Валерия Вербинина

Бриллиант фортуны

Глава первая,

в которой особый агент получает особое задание

Граф Чернышёв нервничал. Это состояние вовсе не свойственно военному министру, известному в свете своей выдержкой, но факт остается фактом: граф был неспокоен. Он ходил взад-вперед по своему кабинету, заложив руки за спину, и то и дело бросал взгляд на большие напольные часы, украшенные множеством затейливых фигурок. Вершковой толщины ковер скрадывал шаги, и монотонное тиканье часов – единственный звук, нарушавший тишину в кабинете. Сам кабинет обставлен с той нарочитой скромностью, которая при императоре Николае Павловиче стала считаться хорошим тоном. Массивный стол с множеством ящиков, несколько стульев с гнутыми ножками, пузатый приземистый шкапчик в углу да уже упомянутые часы – вот, пожалуй, и все. На противоположной от окна стене висел парадный портрет государя в мундире, ботфортах выше колен и белых лосинах. На руках – белые перчатки с крагами, слева на боку – сабля в ножнах. Голова слегка повернута вправо. Левая рука придерживает лежащий на столике шлем с двуглавым орлом. Поглядев на портрет, Чернышёв неожиданно обнаружил, что выпуклые глаза императора из-под высокого лба пристально следят за ним. Граф даже поежился, но тут часы заворковали нежную мелодию, которая означала, что настало десять. В то же мгновение растворилась входная дверь. Граф живо обернулся.

– Вызванный по вашему распоряжению господин Каверин прибыл, ваше превосходительство, – доложил вошедший адъютант.

Его превосходительство нетерпеливо махнул рукой.

– Немедленно пропустить!

Адъютант почтительно испарился, а его место занял загорелый, поджарый блондин в партикулярном платье, которое не слишком вязалось с его явно военной выправкой. Не предлагая своему посетителю сесть, Чернышёв молча изучал его. Лицо смелое, энергичное, ярко блестят серо-зеленые глаза. Нос тонкий, прямой, рот четко очерченный, а подбородок, пожалуй, таит излишнее упрямство. Несмотря на это, граф остался вполне доволен результатами осмотра. Он искренне считал себя неплохим физиогномистом и, наверное, не на шутку удивился бы, если бы ему заметили, что он упустил из виду самое главное качество вошедшего. А именно: Алексей Каверин был чертовски хорош собой, и любая женщина от Мадрида до Владивостока, не владея искусством чтения лиц, в первую очередь заметила бы именно это. Однако опытному царедворцу не было дела до подобных мелочей. Люди интересовали его только как орудия, подчиняющиеся или не подчиняющиеся его воле, и на своего посетителя он смотрел как на одно из таких орудий.

– Я рад, что вы вернулись с Родоса целым и невредимым, – сказал он. – Присаживайтесь, прошу вас.

Алексей сел. Он был готов к тому, что сейчас его начнут расспрашивать о последней миссии, которая оказалась на редкость опасной и в то же время на редкость скучной, как и подавляющее большинство секретных миссий. Граф Чернышёв тоже почувствовал, что надо поддержать беседу – хотя, по правде говоря, то, ради чего его подчиненный ездил на Родос, теперь волновало его меньше всего. Он даже хорошенько не помнил причину, по которой Каверин там оказался, – что-то связанное с турецко-греческими делами, но что именно, напрочь вылетело у министра из головы. Тем не менее Чернышёв любезно улыбнулся и спросил первое, что пришло ему на ум:

– Как прошло ваше путешествие?

– Прекрасно, – ответил особый агент Алексей Каверин, почти не покривив душой. В самом деле, за время, которое он провел на острове, его пытались убить всего пять раз.

– А сам Родос? Какого вы о нем мнения?

Алексей оживился. Он ожидал, что ему предстоит скучный разговор о политике, о том, как турки, которым тогда принадлежал остров, притесняют бедных греков, исконных обитателей, но граф, казалось, интересовался вовсе не этим.

– Смешенье всех эпох и стилей, ваше превосходительство, – промолвил Каверин, блестя глазами. – Рыцарские крепости, и тут же рядом – мечети, руины католических соборов и православные церкви. А какая там природа! Вроде то же, что и у нас, но совсем другое! Если уж ромашки, то по пояс, и цвет у них иной. Розы величиной с арбуз, иголки у елок в ладонь длиной, а уж чертополох… – Алексей заулыбался при одном воспоминании. Он как раз собирался рассказать министру, как напоролся на чертополох, лазая по родосским горам, и так как это был добротный греческий чертополох с иголками в два дюйма величиной, то он искренне обрадовался встрече с Кавериным и сквозь одежду вцепился в его ногу, точь-в-точь как собака.

Однако, как оказалось, военный министр не был расположен слушать повесть о чертополохе.

– Что ж, великолепно, великолепно, – промолвил граф. – Итак, вы вернулись и снова поступаете в наше распоряжение. Надеюсь, вы хорошо отдохнули? – добавил он с любезностью, за которой могло скрываться что угодно.

– Наслаждаюсь уже третий день, – ответил Каверин спокойно. – Благодарю вас, ваше превосходительство.

Он с любопытством ждал продолжения, и оно не замедлило последовать.

– Это хорошо, – сказал Чернышёв. Он наконец вернулся за свой стол, сел и сложил руки. Кончики пальцев соприкоснулись. – Однако на государевой службе долго отдыхать не приходится, знаете ли.

Произнесено это было таким тоном, что Алексей сразу же понял: его свобода кончилась, так толком и не начавшись. Он насупился. Император с портрета сурово смотрел на него, призывая к порядку.

– Должен ли я понимать слова вашего превосходительства в том смысле, что… – начал Каверин.

– Именно так, Алексей Константинович, – с готовностью отвечал военный министр. – У нас имеется для вас совершенно особое поручение.

Яркий летний свет вливался в окно, и Каверин видел, как пляшут в нем невесомые золотые пылинки.

Куда же его пошлют на этот раз? В Персию? В Японию?

– Кажется, вы бывали во Франции? – спросил Чернышёв.

Алексей поднял голову.

– Так точно, ваше превосходительство. Два года назад.

– Вот и прекрасно, – закивал Чернышёв. – Тогда для вас не составит труда снова туда прокатиться.

Каверин воспринял слова его превосходительства как шутку, и притом довольно скверную. В эпоху, когда не было самолетов, а строительство железных дорог только-только начиналось, путешествия были вовсе не такими уж приятными, как мы привыкли воображать. Тряские экипажи, скверные дороги, а сколько проблем с одними лошадьми, не говоря уже о гостиницах, многие из которых отнюдь не являлись образцом чистоты и уюта! И хорошо, если на дороге не встретятся грабители, если в чистом поле вас не застигнет гроза, если кучер попадется покладистый и знающий свое дело, если… Но тут император на портрете нахмурился столь грозно, что Алексей понял: ничего не поделаешь. Ехать так ехать, как сказал попугай, которого кошка вытащила из клетки.

– Дело в том, – промолвил граф, как бы извиняясь, – что все ваши товарищи сейчас на заданиях, и так получилось, что только вы оказались свободны.

"Ну что мне стоило задержаться на три-четыре дня в Одессе», – мелькнуло в голове у Каверина, но вслух он, разумеется, сказал совсем иное:

– Располагайте мною, как сочтете нужным, ваше превосходительство.

Чернышёв одобрительно кивнул.

– Вот и прекрасно. Теперь, гм, относительно задания. Должен предупредить вас, сударь, дело весьма деликатное.

Каверин почувствовал кислый привкус во рту. Когда военный министр говорит особому агенту, что тот должен заняться чем-то деликатным, это не сулит решительно ничего хорошего. А Чернышёв меж тем продолжал, словно задавшись целью оправдать худшие ожидания подчиненного:

– Да, деликатное… и щекотливое… и совершенно особенное… Впрочем, об этом я, кажется, уже говорил.

Он умолк и строго поглядел на Алексея.

– Да, ваше превосходительство, – ответил тот. Надо же, в самом деле, что-нибудь сказать.

– Да, – успокоился Чернышёв. – И, разумеется, все должно храниться в совершенной тайне. Недопустимо, чтобы еще кто-нибудь прознал об этом.

Против воли Каверин почувствовал некоторый интерес. Что происходит, в самом деле? Что за поручение такое, которое граф никак не может высказать прямо, а только предостерегает да ходит вокруг да около?

– Я думаю, вы можете всецело на меня положиться, ваше превосходительство, – сказал Алексей.

Николай смотрел на него тяжелым взглядом, будто хотел сказать: да-с, сударь, знаю я, что вы прохвост, иначе вы бы нипочем здесь не оказались. Но делать нечего, придется-таки посвятить вас в суть, потому как остальные – еще большие прохвосты, чем вы.

– Мы с вами, милостивый государь, знакомы не первый день, – продолжал Чернышёв, – и я знаю, что вы умеете держать язык за зубами. Тем не менее должен напомнить: все сказанное мною должно остаться строго между нами. На этом я особо настаиваю.

– Я понимаю, ваше превосходительство.

– Иначе последствия могут оказаться совершенно непредсказуемыми для вас. Не забывайте об этом, Алексей Константинович!

Алексей терпеть не мог, когда ему угрожали, и даже когда угрожали военные министры державы, которая в данный момент играла одну из первых ролей в мире. Он считал, что за два года в особой службе зарекомендовал себя достаточно, чтобы ему не докучали напоминаниями, что хороший агент – в первую очередь тот, который умеет хранить тайны.

– Я бы все-таки желал, ваше превосходительство, – промолвил он, подпустив в голос вкрадчивости, – узнать, в чем состоит поручение, и, по возможности, поподробнее. Ведь мне как-никак придется его выполнять, – добавил он, мило улыбнувшись.

Граф передернул плечами. Он и сам был не рад, что пришлось затеять этот разговор, но дело совершенно очевидно не терпело отлагательства.

– Итак, Алексей Константинович, слушайте и запоминайте. Вы поедете во Францию с пашпортом на свое имя. На юге Франции, в Ницце, находится вилла «Ла Вервен». На этой вилле…

Глава вторая,

в которой Алексей разговаривает с портретом и получает от него на орехи

Кнут со свистом рассек воздух. Лошади тронулись, экипаж загромыхал по петербургской мостовой.

– Н-но, родимые!

Каверин прислонился затылком к спинке сиденья и закрыл глаза. Стояло раннее утро 11 июня 1838 года. Вчера после разговора с министром он вернулся к себе и сразу же велел денщику Гришке укладывать вещи. Готовый пашпорт и подорожную принесли уже через несколько часов.

– До Одессы… А из Одессы – на корабле до Марселя…

Убаюканный покачиванием экипажа, Алексей дремал. Во сне перед ним проносились обрывки вчерашнего разговора с военным министром.

– На этой вилле живет одна высокая особа… Она поправляет там здоровье… Воздух юга Франции, как вам известно, весьма целебен для тех, кто болен легкими…

Особа… Особое поручение…

– Этой зимой ее высочество нехорошо себя почувствовали, и доктора, посоветовавшись, решили отправить ее в Ниццу. Его императорское величество не имел возражений…

– Не имел, – голосом Николая отозвался портрет на стене. Император шевельнулся, погладил лысину и подкрутил усы, после чего грозно прищурился на остолбеневших собеседников. – Ее мать меня уговорила, дескать, осталась единственная дочь, двое остальных умерли от чахотки… И я ее отпустил, а не следовало бы. Всем известно, что получается, ежели молодой девице восемнадцати лет от роду волю дать. Ничего хорошего, да-с! И вообще никому нельзя давать воли, потому что от этого начинаются все бедствия…

"Это сон, – во сне догадался Алексей и улыбнулся. – Конечно же, сон».

В реальности, однако, ему пришлось немало помучиться, прежде чем он сумел наконец выведать у графа Чернышёва имя «высокой особы».

– Как, разве вы не поняли, о ком я говорю? Александра Михайловна… Великая княжна, племянница императора… В январе следующего года должна состояться ее свадьба с принцем Кассельским. Этот брак призван укрепить наши дружественные отношения с Кассельским герцогством, и ничто не должно ему помешать. К несчастью, княжна повела себя легкомысленно…

Ага, сообразил Каверин. Наконец-то мы добрались до сути, хоть и с превеликим трудом.

– Как я уже упоминал, княжна выехала во Францию для поправки здоровья. Там она познакомилась с одним господином довольно туманного происхождения. Похоже даже, – Чернышёв опасливо покосился на портрет, – что она позволила себе… гм… увлечься им, и более, чем дозволяют ее высокое положение и здравый смысл.

Та-ак… Знаем, знаем. Любви неведомы сословные предрассудки и так далее…

– Но для его императорского величества и для всего русского двора такое положение вещей совершенно недопустимо. К счастью, к великой княжне была приставлена некая ловкая особа, которая немедля известила нас обо всем. Как вы видите, дело и впрямь деликатное… и весьма щекотливое. Тут некоторым образом затронута честь самого императора, ведь наш союз с Касселем… оказался под угрозой из-за недостойной, скажем прямо, прихоти ее высочества.

В глубине души Алексей уже давно скучал. Стало быть, великая тайна, за разглашение которой ему всего каких-нибудь пять минут назад недвусмысленно пригрозили крепостью, заключается в том, что молодая девушка, племянница императора Николая, имела несчастье полюбить человека, который не является принцем Кассельским. Но, черт подери, ей ведь всего восемнадцать… Если в этом возрасте нельзя любить того, кто тебе по сердцу, то когда же можно, в конце концов?

А Чернышёв все говорил и говорил, беспрестанно возвращаясь к тому, что уже было сказано, так что Алексей начал чувствовать себя словно заключенным в заколдованный круг повторяющихся слов. Если принц Кассельский узнает… (Даже во сне Каверин прекрасно понимал, что эта новость вряд ли обрадует принца, однако Чернышёв потратил на доказательство этой очевидной истины чуть ли не четверть часа.) Важность союза с Кассельским герцогством… Император недоволен… По его просьбе мать написала княжне, чтобы та не задерживалась во Франции, однако ответ дочери ее обескуражил. Неужели, писала она, ее родители хотят, чтобы она умерла, как прежде Ольга и Мари? К письму были приложены заключения трех докторов, настаивавших на том, что княжна должна провести в Ницце все лето и обязательно вернуться сюда на следующий год, иначе они ни за что не ручаются. Может быть, разглагольствовал Чернышёв далее, это обычная уловка… А может, и нет… Ведь у княжны и в самом деле слабые легкие. Но самая большая проблема – это все-таки не ее здоровье, а Эльстон.

– Я вам говорил, что ее… гм… поклонника зовут Эльстон?

Нет, Каверин слышит об этом впервые.

– Понимаете ли, Алексей Константинович… Тут есть еще один щекотливый момент. Все наши предположения основаны на сообщениях одной-единственной особы, проверить которые здесь, в Петербурге, у нас нет решительно никакой возможности. Предположим, что данная особа права и между Эльстоном и ее высочеством и впрямь что-то есть; ну а если все это вздор и выдумки? Отец девушки, великий князь Михаил, так прямо и заявил. Конечно, его дочь склонна к мечтательности, но все же не могла она забыться настолько, чтобы унизиться до… до какого-то шалопая.

Каверину было что возразить на последние слова министра, но он благоразумно промолчал.

– Так что поневоле придется вам, голубчик, поехать в Ниццу и на месте проверить, что да как.

"И только-то?» – едва не вырвалось у Алексея.

– Разумеется, вы не можете просто так взять и нагрянуть, поэтому мы кое-что придумали. Вы представитесь племянником фрейлины Голиковой, Варвары Федотовны. Мы уже известили ее о том, что к ней скоро для поправки здоровья прибудет племянник, так что с этой стороны все должно сойти гладко.

– А фрейлина Голикова… – начал Каверин.

– Она находится во Франции вместе с великой княжной.

"И заодно пишет на нее доносы», – про себя добавил Алексей. А вслух сказал:

– Но я даже не знаю госпожу Голикову в лицо. Как же…

– Очень просто. – У Чернышёва вырвался сухой смешок. – Как только увидите уродливую старуху с тремя бородавками на лице, смело можете заключать ее в объятья и восклицать: «Вот и я приехал, chère tante![1]«А дальше уж ваше дело, как поступать. Я бы порекомендовал вам приглядеться к окружению княжны, особенно к ее личной прислуге. Слуги всегда все знают, и если между Александрой Михайловной и Эльстоном что-то есть, горничные наверняка должны знать.

– Пожалуй, я так и сделаю, – сказал Каверин, мгновение подумав. – Итак, мое поручение заключается в том, чтобы я установил, отвечают ли полученные вами сведения действительности. Я правильно понял, ваше превосходительство?

Граф Чернышёв прищурился. В его глазах неожиданно появилось какое-то новое, хищное выражение, и, заметив его, Алексей невольно насторожился.

– Нет, милостивый государь. Это еще не все. Вернее сказать, далеко не все. Видите ли, – военный министр сухо улыбнулся, – мы, собственно говоря, вызвали вас не потому, что вы понадобились нам как espion[2]. Насколько я знаю, в полку вы были одним из лучших фехтовальщиков.

– Не одним из, а лучшим, – тихо поправил министра Алексей.

Чернышёв желчно усмехнулся.

– Вот-вот. Поручение ваше, Алексей Константинович, заключается в следующем. Вы прибудете во Францию и устроитесь на вилле «Ла Вервен» под видом племянника Варвары Федотовны. Затем вы постараетесь выяснить, насколько далеко зашли отношения великой княжны и этого Эльстона. Если вам покажется, что они хоть на йоту перешагнули границу приличия, – повторяю, если даже вам покажется, а доказательств тому вы иметь не будете, – вы должны не колеблясь, под любым предлогом вызвать мсье Эльстона на дуэль и убить его.

Хотя Алексей за свою жизнь привык ко всякому, тем не менее он был ошеломлен столь неожиданным поворотом.

– То есть, если я…

– Полно, Алексей Константинович, – оборвал его граф. – Вы же все прекрасно понимаете. Честь императора – это и честь его семьи, и любое посягательство на нее должно быть немедленно наказано. Я ничего не знаю о мсье Эльстоне. Весьма возможно, что это вполне достойный человек, но если он и впрямь завлек княжну, то скандалу необходимо положить конец. Да, и если существуют какие-то доказательства их… кхм, симпатии, то вы обязаны разыскать их и доставить нашему послу в Париже, барону М. Я имею в виду письма, записки и подобные мелочи, которые чуть позже имеют обыкновение оказываться в самых неожиданных руках. Словом, вы обязаны сделать все возможное, чтобы до назначенной свадьбы, а желательно и после нее, на княжну не легло даже тени подозрения. Полагаю, вам ясно.

– Да, ваше превосходительство, – ответил Алексей.

У него было четкое ощущение, что в разыгравшейся любовной драме ему отведена самая мерзкая роль, но он не мог отказаться от данного поручения. Никто из особых агентов никогда не имел права говорить «нет». От них ждали только «да».

– Вот и славно, – проскрежетал со стены портрет. – Будешь хорошо себя вести, дам тебе пряник, а нет – получишь на орехи.

Алексей очнулся и в недоумении огляделся. Экипаж остановился на постоялом дворе, денщик Гришка возился с багажом. Рядом с их каретой оказалась другая, из которой как раз выходили двое пассажиров: толстощекая купчиха в капоре, с лентами, завязанными под подбородком, и ее дочка, прехорошенькая девочка с капризно надутыми губами.

– Вот непослушная, – укоризненно говорила мать. – Будешь хорошо себя вести, получишь пряник, а не будешь – отниму куклу. Не ребенок, а наказание божье, честное слово!

Наверное, девочку куда больше поразили последние слова, чем угроза. Так или иначе, но она тихо заплакала, размазывая слезы по щекам. Испытывая крайне тягостное ощущение, как всякий раз, когда хотелось вмешаться, но не было возможности, Каверин отвернулся. Спать ему больше не хотелось.

Глава третья,

в которой Алексей узнает от горничной все нужные ему сведения, а также встречается со своей тетушкой

6 июля 1838 года под крики чаек корабль «Дельфин» вошел в марсельский порт. На его борту находился человек с серо-зелеными глазами, которого сопровождал верный слуга. Оба имели все основания гордиться собой – ведь на путешествие ушло немногим более трех недель, что по тем временам являлось рекордом скорости.

На дорогу от Марселя до Ниццы – что-то около ста пятидесяти верст, или километров, – Алексей с Гришкой потратили еще три дня. Девятого июля Каверин с большим облегчением выбрался из дилижанса, который уже успел порядком ему осточертеть, велел денщику забрать вещи, которые умещались в одном маленьком чемоданчике, и зашагал по обсаженной пальмами пыльной дороге, в конце которой должна была находиться вилла «Ла Вервен».

Солнце светило так ярко, что слепило глаза. Ароматы тысяч цветов и трав сливались в единую упоительную симфонию запахов, и, вдыхая всей грудью воздух юга, Алексей думал, что в нем и вправду есть нечто целебное. Во всяком случае, сам он чувствовал себя превосходно.

Жужжали толстые мохнатые шмели, щебетали птицы, то и дело с цветов поднимались пестрые бабочки и, разбившись на пары, влюбленно кружили друг возле друга. Через сотню шагов Алексей обнаружил, что мир вполне приемлем, через две – что если где-то на земле есть рай, то лично он угодил прямиком в его сердцевину. В груди волновались полузабытые чувства – восторг, умиление, счастье, которое охватывает человека, стоит ему попасть в приятное глазу место, где его на время отпускают обыденные житейские заботы, эти палачи наших будней. Каверин шагал вперед, почти позабыв о том, зачем приехал сюда, и сразу же за поворотом увидел дом. Тогда он сразу же вспомнил все.

Насупясь, Алексей глядел на виллу «Ла Вервен», как на врага. Обыкновенный желтый дом в два этажа, весь увитый плющом и фиолетовым вьюнком. Вокруг раскинулся обширный сад, который тоже не понравился Каверину. Сад, в котором росло множество самых разнообразных роз, был ухоженным, опрятным и… слишком искусственным, чтобы казаться частью рая. Слева между двумя деревьями, апельсиновым и гранатовым, были прилажены качели.

Потоптавшись на месте, Алексей двинулся вперед. Калитка была открыта, и душу агента сразу же кольнули нехорошие подозрения. Неспроста, ой неспроста она отворена для первого встречного. Интересно, а неведомый господин Эльстон часто ходит этим путем?

В саду никого не было, лишь монотонно трещали кузнечики, а один из них нахально скакнул через дорожку прямо перед Кавериным. Качели тоже пусты.

Алексей остановился, поглядел вправо, влево, и в этот миг из-за дома показалась хорошенькая горничная в простом белом платье и без туфелек, так что она шла босиком прямо по траве, минуя дорожки. Правой рукой горничная прижимала к груди охапку сиреневых колокольчиков и улыбалась той нежной, задумчивой улыбкой, которая бывает только у очень счастливых и очень чистых душой людей. Завидев незнакомца, за которым следовал его слуга, девушка замерла на месте, и улыбку тотчас сменило иное, настороженное выражение.

– Bonjour, mademoiselle[3], – сказал Алексей по-французски.

– Bonjour, monsieur[4], – ответила девушка, учтиво приседая. – Что вам угодно?

– Это вилла «Ла Вервен"? – спросил Каверин. – Я ищу свою тетушку, мадам Голикову.

Девушка чуть склонила голову набок, изучая его.

– Вы ее племянник? Ах да, я помню, она говорила, что вы, может быть, к ней приедете.

Положительно, подумалось Алексею, Чернышёв прав. Нет на свете такой вещи, которую не знали бы горничные.

– Так она здесь? – спросил молодой человек. – Я был бы счастлив с ней встретиться. Мы с моей тетушкой давно не виделись, – добавил он, как будто извиняясь.

– Да, она здесь, – сказала девушка. – Я так думаю.

Она улыбнулась и посмотрела в лицо Каверину прямым, открытым взглядом. На вид горничная совсем юная – лет семнадцати или около того. Настоящая маленькая южаночка: темноволосая, светлоглазая, с вздернутым носиком, пухлым ртом и чуть оттопыренными ушками, отсвечивающими розовым. Заметив, что Алексей на них смотрит, она покраснела и стала накручивать на палец прядку, выбившуюся из прически.

– Может быть, – сказал Алексей, – вы ей доложите обо мне, мадемуазель?

– Доложу? Я? – поразилась девушка.

– Ну да, – ответил Каверин, пожимая плечами, – а что тут такого?

– Действительно, – пробормотала девушка, глядя на него во все глаза. – Как вас зовут, мсье?

– Алексей Каверин.

– Алексей Каверин, – повторила она. – Хорошо, я запомню.

В следующее мгновение кузнечики замолчали, по земле побежали тени, солнце скрылось за облаком. Потому что в саду показалось новое лицо.

Этим новым лицом (которое с трудом могло сойти за таковое) была дама, давно распрощавшаяся и со второй молодостью, и со средним возрастом. На ней было громоздкое бело-желтое полосатое платье на жестком корсете, который трещал при каждом ее шаге. Волосы дамы причесаны и напудрены а-ля Мария-Антуанетта, грудь возбужденно вздымалась, длинный бугристый нос торчал угрожающе, как гусарская сабля, а на щеке, на лбу и на подбородке примостились три огромные коричневые бородавки.

– О, ваше высочество, – кричала дама на бегу, – как вы могли уйти и оставить меня одну! Я так волновалась!

Визгливый высокий голос напоминал тот отвратительный звук, который раздается, если по стеклу с силой провести пальцем. Девушка побледнела и отступила назад.

– Не стоило так волноваться, Варвара Федотовна, – холодно промолвила она на чистейшем русском языке. – Кстати, я только что познакомилась с вашим племянником.

Варвара Федотовна застыла на месте, открыв рот.

– Моим племянником? Каким еще племянником?

– Вот этот мсье, – отозвалась девушка, кивая на Каверина. – Разве вы не узнали его?

– Ах, ну конечно же! – залепетало чудовище, молитвенно складывая свои маленькие скрюченные ручки. – Дорогой племянник!

– Алексей Каверин, – быстро сказал Алексей.

– Разумеется, Алексей! Как же я тебя ждала! Мой дорогой мальчик, как же ты вырос! Поцелуй же свою старую тетушку!

С большой неохотой Алексей взял маленькую ручку, напоминавшую клешню краба.

– Ах, ну что за церемонии, мы же родственники! – жеманно вскричала Варвара Федотовна и, обхватив его лицо ладонями, расцеловала в обе щеки.

– Простите, ваше высочество! Ко мне так редко наведываются родственники! – Она приняла строгий вид. – Это ее высочество великая княжна Александра Михайловна, – громким шепотом сообщила она Алексею, – но вы, конечно же, прекрасно это знаете!

Алексей и так уже готов был провалиться под землю, но ему захотелось провалиться еще глубже, когда он услышал спокойный голос великой княжны:

– Мы уже знакомы, Варвара Федотовна. Должна сказать вам, что ваш родственник, – светлые глаза с негодованием смерили Алексея с головы до ног, – принял меня за служанку!

На уродливом лице Варвары Федотовны отразился самый настоящий ужас, отчего оно сделалось еще гаже (хоть это и казалось решительно невозможным).

– О боже! Ваше высочество! Ах! Но вы так добры, ваше высочество, вы ведь простите бедного юношу? Это с ним бывает, с тех пор как его ранили в голову на Кавказе. Сами знаете, как опасны подобные ранения! Умоляю, ваше высочество, не сердитесь на него! – плаксиво говорила фрейлина. – Он больше не допустит подобной оплошности, я сама, лично прослежу!

Мало того, что Алексея определили в племянники к столь омерзительному созданию, так в довершение всего «тетушка» объявила его чуть ли не умалишенным. Алексей стиснул челюсти, желваки запрыгали на его скулах.

Должно быть, он и впрямь выглядел довольно жалко, потому что княжна только поглядела на него и, не сказав ни слова, двинулась в дом.

Фрейлина посмотрела ей вслед, затем перевела взгляд на Алексея и укоризненно покачала головой.

– И опять где-то бродила босиком, – проговорила она вполголоса. – Ни к чему хорошему это не приведет, помяните мое слово.

Каверин не знал, что можно ответить, поэтому просто промолчал.

– Значит, вас прислал Чернышёв? – осведомилась старуха. – Ну что ж, спасибо, что подыскал мне такого привлекательного племянника. – Она тронула Каверина за рукав. – Идемте.

– Я думаю, – пробормотал Алексей, охваченный непривычным для него смущением, – после того, что случилось, княжне будет неприятно видеть меня в доме…

Голикова улыбнулась.

– Пустяки. Я давно предупредила ее, что вы, когда приедете, проживете какое-то время у нас, так что она привыкла к этой мысли. Иногда, не скрою, с ней бывает довольно трудно, но перечить мне она не смеет. Решено: вы остановитесь здесь. И кроме того, вам ведь нужно изучить обстановку, не так ли?

Ее глаза пытливо, по-женски оценивающе изучали Алексея, и он на мгновение почувствовал себя не в своей тарелке. Дело вовсе не во внешнем уродстве Голиковой и не в ее почтенном возрасте. Эта женщина обладала талантом внушать неприязнь к себе, но он никак не был связан с ее наружностью. Мысленно Каверин все же подыскал точное определение: старая змея и хамелеон в одном флаконе. Алексей достаточно знал жизнь, чтобы понимать, что такие женщины – едва ли не самые опасные. Тем не менее он заставил себя улыбнуться «дорогой тетушке».

– Наверное, вы правы, – сказал он вслух. – Ведите меня, Варвара Федотовна, я следую за вами. Гришка! Ну что стоишь? Неси вещи!

После ухода фрейлины из сада кузнечики вновь возобновили трескотню, цветы заблагоухали сильнее, а солнце выглянуло из-за туч. Впрочем, читатели вольны считать все это чистейшим совпадением.

Глава четвертая,

в которой Алексей знакомится с подколодной змеей и убеждается, что мир еще более тесен, чем считается

Стараниями Голиковой Алексею отвели просторную комнату на первом этаже, где он смог переодеться с дороги, умыться и привести себя в порядок. Денщика Гришку поселили в боковом крыле, где проживали остальные слуги.

– Обед будет в четыре часа, – предупредила Алексея фрейлина. – Хотя я пыталась заставить княжну следовать этикету, но едят тут без всяких церемоний, а за стол приглашают кого попало. – Голикова поджала губы. – И еще эта вторая фрейлина, которая дурно влияет на ее высочество…

– Вторая фрейлина?

– О да, с виду такая милая особа, а на самом деле – подколодная змея. – Голикова поежилась. – Будьте с ней осторожнее, мне кажется, она подослана Эльстоном, чтобы окончательно скомпрометировать ее высочество.

– Если так, – хмуро заметил Алексей, которому происходящее нравилось все меньше и меньше, – вы обязаны были доложить кому следует и добиться устранения сообщницы.

– А вы думаете, я не писала в Петербург? – вскинулась старая дама. Бородавки на ее лице воинственно затрепетали. – Я извела уйму бумаги и в конце концов получила от графа ответ, что вторая фрейлина нравится ее высочеству, а никаких доказательств того, что она заодно с Эльстоном, у меня нет. Но моя интуиция говорит мне, что эта особа здесь не просто так! Она явно ведет какую-то свою игру! И она совершенно непозволительным образом влияет на ее высочество. Вы видели, в каком виде Александра Михайловна разгуливает по саду? Это все влияние второй фрейлины! В Петербурге великая княжна никогда, ни за что не позволила бы себе ничего подобного! А этикет? Во что превратился этикет? Княжна недопустимо им пренебрегает! Недавно к нам приезжал английский консул, так княжна велела ему передать, что нездорова и принять его не может. А в то же самое время они со второй фрейлиной гадали по картам на будущее и… и хохотали так, что было слышно даже в саду! Смеялись как… как какие-нибудь простолюдинки! Воспитанные люди не должны громко смеяться! Я уж не говорю о том, что…

И она пустилась излагать длинный перечень грехов второй фрейлины, которая мало того что змея, читает вольнодумные стихи и романы, не подобающими для чтения девицами, но также злоумышляет на жизнь Голиковой и даже однажды подложила ей в постель живую мышь.

– Вдруг вижу, что простыня шевелится! И из-под нее показывается… серая голова с усами! И с розовым носом!

Алексей попытался представить себе реакцию Варвары Федотовны, когда та увидела мышь, но тут его воображение с позором выкинуло белый флаг и капитулировало.

– Скажите, дорогая тетушка, – промолвил он, прерывая негодующие излияния Голиковой, – какого вы мнения об этом Эльстоне?

– Проходимец, каких свет не видел, – ни мгновения не колеблясь, ответила почтенная дама. – Впрочем, вы сами легко сможете составить о нем свое мнение. Он собирался навестить княжну сегодня, – добавила она многозначительно.

– Очень хорошо, – сказал Алексей. – А на будущее, если вам понадобится управа на эту вторую фрейлину, можете смело обращаться ко мне.

– О дорогой племянник! Я всегда знала, что могу на вас положиться!

Однако, когда Голикова наконец скрылась за дверью, Алексей, бог весть отчего, почувствовал облегчение.

Настоящая горничная, русоволосая француженка Жанна, принесла цветы и поставила их в вазу, смахнула пыль со стоявших в углу фарфоровых безделушек и, повернувшись к monsieur l'officier[5], кокетливо спросила его, не может ли чем-нибудь еще быть ему полезной.

– Нет, мадемуазель, – ответил Алексей и вручил ей монету за труды. Девушка присела, стрельнула на прощанье глазами и исчезла.

В половине четвертого Алексей уже находился в гостиной. За минуту до того к дому подкатило щегольское тильбюри, и Каверину не терпелось увидеть лицо человека, которого ему, может быть, предстояло вскоре убить.

Подходя, он услышал два голоса. Один Алексей узнал сразу же – звонкий голосок великой княжны, которая говорила по-французски. Вторым был голос, показавшийся Каверину смутно знакомым. Молодой человек помедлил мгновение и широко растворил дверь.

Княжна Александра, в розовом платье и с белой розой в волосах, сидела на диване, а напротив нее, возле окна, стояла молодая особа с незабудковыми глазами, вертя в руках только что купленную шляпку и разглядывая ее со всех сторон.

– И я была без шляпы, – смеясь, закончила княжна, – представь себе! Без шляпы, как какая-нибудь крестьянка!

– Да, в Париже нам этого не простят, – вздохнула особа с незабудковыми глазами, поправляя ленточку на головном уборе. – И в Лондоне тоже. Что такое, княжна Александра ходит без шляпы? Какой афронт! Я уж молчу о том, какое волнение это произведет в Петербурге…

– О, пощади! – театральным тоном простонала княжна, молитвенно складывая руки. Судя по всему, девушки привыкли дурачиться от всего сердца.

– А Кассель наверняка потребует объяснений! – напирала девушка со шляпкой. – Как знать, может быть, они даже объявят нам войну? В конце концов, хоть какое-нибудь развлечение!

Ее смеющиеся глаза заметили застывшего в дверях Каверина, и на мгновение их выражение изменилось – но только на мгновение. В следующее мгновение в глазах этих уже не было ничего, кроме беззаботного веселья и живости, свойственной упоительной юности.

– Словом, неудивительно, что мсье принял меня за горничную, – сказала княжна, кивая на Алексея. – Вы ведь еще не знакомы? Мсье Алексей Каверин. Мадемуазель Полина Серова, моя, – она хотела сказать «фрейлина», но внезапно решилась и с некоторым вызовом в голосе проговорила: – Подруга.

Мадемуазель Полина Серова протянула лилейную ручку мсье Каверину, который поцеловал ее, неловко поклонившись. Вообще в облике особого агента в эти минуты произошла разительная перемена: он вдруг сделался неуклюж, застенчив и даже самую малость одеревенел, словно встретил кого-то, кого вовсе не ожидал.

– Мы не встречались с вами прежде, сударь? – светским тоном осведомилась вторая фрейлина, она же подколодная змея и зловредная особа, подбрасывавшая мышей в постель почтенной госпоже Голиковой.

– Не думаю, сударыня, – сухо отозвался Алексей. – Иначе я бы непременно запомнил столь очаровательную даму, как вы.

Однако стоило княжне для чего-то отлучиться из комнаты, как он тотчас повернулся к Полине и прошептал:

– Что вы тут делаете, Полина Степановна?

Полина Степановна в ответ выгнула бровь и многозначительно улыбнулась.

– А вы? – вопросом на вопрос ответила она.

– Я по службе! – сердито ответил Каверин.

– Я тоже, сударь, – хладнокровно ответила Полина, надевая шляпку и вертясь перед зеркалом.

– Но граф Чернышёв мне ни слова о вас не сказал!

– Мне о вас он тоже ничего не сообщал, кстати сказать, – парировала собеседница. – У особой службы потрясающий талант хранить секреты даже от своих собственных людей, вы не находите?

И особые агенты нумер один (Алексей) и нумер два (Полина) уставились друг на друга, как две рассерженные кошки, столкнувшиеся на территории, которую каждая из них считала своей.

– Вы здесь из-за Эльстона? – напрямик спросил Алексей.

– Нет, – безмятежно ответила Полина, – меня попросили составить компанию великой княжне, чтобы ей не было скучно, и писать независимые отчеты о ее здоровье для отца и дяди. Вы же знаете, какое значение имеет наш союз с Касселем, так что было бы огорчительно, если бы с невестой накануне свадьбы случилось что-нибудь серьезное.

– И ради этого вы так раздразнили первую фрейлину, что она слала в Петербург депешу за депешей, чтобы вас убрали?

– Меня определили к княжне Александре накануне ее отъезда, – спокойно отозвалась Полина. – Вполне естественно, что княжна мне не доверяла – она меня совсем не знала. Но, по-моему, я сумела хорошо себя зарекомендовать. – Незабудковые глаза засияли.

– У вас могут быть неприятности, Полина Степановна, – сказал после паузы Алексей. – Вы использовали… э… не вполне дозволенные методы.

– Если бы я целыми днями слонялась с кислым лицом и читала княжне нотации, как мадемуазель Голикова, то я бы никогда не смогла стать для ее высочества своим человеком. Зато теперь я знаю о ней все, и она ничего от меня не скрывает.

– А Эльстон?

– Что Эльстон?

– Между ними есть что-нибудь?

– Вы задаете пошлые вопросы, милостивый государь, – холодно промолвила Полина. – Если речь идет о том, потеряла ли княжна из-за него голову, то я отвечу – нет. Она общается с ним, и его общество ей нравится. Это все, что она себе позволяет, и не надо устраивать трагедию.

Алексей вздохнул и потер рукой лоб. В прошлом они с Полиной работали вместе, и его так и подмывало сказать, что вся эта история вполне может окончиться трагедией – для Эльстона. Только инстинкт особого агента – не говорить лишнего ни при каких обстоятельствах – удержал его.

– Боюсь, Полина Степановна, вы не совсем представляете себе важность происходящего, – проговорил он наконец.

– Боюсь, Алексей Константинович, вы изволите говорить сущую чепуху. – Незабудковые глаза сверкнули так, что собеседник Полины даже малость опешил. – Когда она приехала сюда, она кашляла кровью и думала только об одном: о смерти. Все ее близкие были далеко и не могли ей помочь, но потом доктора и местный климат сделали свое дело, и она пошла на поправку. Теперь ей просто хочется пожить для себя, немного подышать полной грудью, хоть чуть-чуть отдохнуть от двора, обязанностей и лицемерия. Я сумела показать ей, что мир не похож на казарму, ограниченную этикетом, как этого хотелось бы Варваре Федотовне. Эльстон показал ей, что, кроме жениха, которого она только раз видела в детстве, существуют и другие мужчины. Это не значит, что она забыла правила этикета или предала интересы семьи. Не знаю, зачем вы сюда приехали, Алексей Константинович, и, по правде говоря, не хочу знать, но лучшее, что вы можете сделать, – это оставить ее в покое.

Алексей помрачнел. В глубине души он не мог не признать: Полина, как всегда, права с чисто человеческой точки зрения. Однако граф Чернышёв тоже по-своему прав, пусть даже только с точки зрения государственной. В планах российской державы княжне Александре Михайловне отведена совершенно определенная роль, и никакие отступления не допускались.

– Но если этот мсье Эльстон ее компрометирует…

– С чего вы взяли, что он ее компрометирует? – поморщилась Полина. – С того, что он иногда наведывается на виллу? Ну так не он один сюда приглашен. Сегодня за обедом, к примеру, будут еще знаменитый ботаник Антонен Сорель и доктор, и это не считая нас с вами. Я уж молчу, – добавила она, усмехаясь, – что стараниями Варвары Федотовны княжна и Эльстон никогда не остаются одни.

Алексей заколебался. Уверенность, с которой говорила Полина, заронила в его душу сомнение. В конце концов, княжна прекрасно воспитана, и, будь она хоть сто раз молодой девушкой, которая недавно перенесла тяжелую болезнь, не может быть, чтобы она так забылась. Кроме того, она называла Полину своей подругой, а уж кому, как не подруге, знать о ней все?

Так что же, его миссия – выяснить, есть ли что-то между княжной и Эльстоном, и в случае необходимости уничтожить последнего – является только следствием неумеренной фантазии госпожи Голиковой? Может быть, старая дама вообще придумала всю эту историю только для того, чтобы избавиться от второй фрейлины, не подозревая, что та подослана особой службой?

И Алексей дал себе слово во всем как следует разобраться, прежде чем предпринимать какие бы то ни было действия.

«Впрочем, – сказал он себе, – скоро я увижу мсье Эльстона. Вот тогда и смогу составить представление, кто именно говорит мне правду, а кто лжет».

И, успокоив себя этим соображением, особый агент нумер один предложил Полине руку, чтобы вести ее на обед.

Глава пятая,

в которой Полина швыряется вазами и выводит кое-кого на чистую воду

Стол поставили прямо на террасе, с которой открывался великолепный вид на море. Всего за трапезой оказалось семь человек: великая княжна Александра Михайловна, знаменитый ботаник мсье Сорель, Варвара Голикова, ее «племянник» Каверин, Полина, доктор Лабрюни, наблюдавший за здоровьем княжны, и, наконец, мсье Родольф Эльстон, чрезвычайно привлекательный молодой человек с обворожительными манерами и приятным смехом.

Алексею представили тех, кого он еще не знал, – маленького вертлявого доктора, Эльстона и ботаника, который оказался совершенно седым горбатым человечком в очках. Знаменитый ученый поселился неподалеку от виллы «Ла Вервен», собираясь изучить местные разновидности камелий, и счел своим долгом отдать визит вежливости соседям.

– Счастлив познакомиться с вами, мсье Сорель, – сказал Алексей, кланяясь. Он не питал иллюзий относительно человеческого рода, но ученые все же представлялись ему людьми совершенно особенного склада.

– О, я-то счастлив вдвойне, – ответил Сорель добродушно.

За столом говорили в основном Эльстон, Полина, доктор и княжна. Варвара Федотовна и ученый лишь изредка вставляли реплики, а Алексей и вовсе молчал. Он наблюдал, сопоставлял и делал выводы. От него не укрывалось внимание, с каким Александра Михайловна слушала самые незначительные реплики Эльстона, и то, как оживленность на ее лице неизменно сменялась чопорностью, стоило кому-нибудь другому – даже Полине – вмешаться в разговор. Самого Алексея княжна избегала даже касаться взглядом.

«Ну конечно же, – думал он, – я невольно оскорбил ее, задел ее гордость, и теперь она меня видеть не желает. Если бы она знала, зачем меня прислали сюда, возненавидела бы меня еще больше».

Что касается Эльстона, то Каверин быстро составил о нем определенное мнение. Этот элегантный черноволосый господин с маленькими щегольскими усиками – приторный учтивый фат, настоящий продукт парижских салонов, человек безусловно светский и, скорее всего, не мыслящий себя вне большого света. Он явно видел, что княжна им увлечена, и это, по-видимому, ему льстило. О последствиях он вряд ли задумывался.

Беседа меж тем текла своим чередом, и в ней причудливо перемешались местные новости, погода, великолепные розы в саду, которыми Сорель искренне восхищался, анекдоты остряка доктора и последние литературные новинки. То и дело в разговоре всплывали имена Ламартина, Готье, Жорж Санд и Альфреда де Виньи.

– А вы, мсье, какие стихи предпочитаете? – вдруг обратилась княжна к Алексею.

Вопрос прозвучал неожиданно, но тем не менее Каверин ответил:

– Господина Пушкина.

Эльстон слегка приподнял брови, услышав незнакомое имя.

– Неужели «Сказку о рыбаке и рыбке»? – притворно ужаснулась княжна.

– Нет, – ответил Алексей, сделав вид, что не заметил колкости, – о царевне Лебеди.

Ему показалось, что княжна немного смутилась, но тут весьма кстати вмешалась Полина.

– Вы к нам надолго? – спросил Эльстон у Каверина, когда принесли десерт.

Особого агента так и подмывало ответить: «Ненадолго, только прикончу тебя и вернусь», но он, разумеется, благоразумно удержался.

– Еще не знаю. Я, собственно, прибыл, чтобы поправить здоровье.

– Застарелое ранение? – осведомился Эльстон с видом знатока.

– В некотором роде.

– Мой племянник воевал на Кавказе, – вмешалась Варвара Федотовна, хотя ее никто об этом не просил.

– Я слышал, там русским войскам приходится несладко, – заметил Эльстон.

– А у вас есть награды? – спросила княжна.

Алексей улыбнулся. Разговор начал его забавлять.

– Нет, ваше высочество.

– Племянник, ты слишком скромен, – заметила Варвара Федотовна. – Я точно помню, что государь отметил твои подвиги в особом приказе.

– Не думаю, что княжне это так интересно, – ответил Алексей.

– Я, собственно, тоже прибыл сюда для поправки здоровья, – сказал Эльстон. – Ницца – прелестный городок, хотя летом он слишком… сонный.

Произнося эти слова, он улыбнулся княжне, и она ответила ему улыбкой, красноречиво говорящей: да, сонный-то сонный, но нам с вами это совершенно безразлично.

«Нет, Полина неправа, между ними определенно что-то есть, – угрюмо думал Алексей. – Чувствую я, придется мне все-таки выполнить неприятное поручение… и отправить мсье Эльстона на небеса. Ох, до чего же все скверно, в самом деле».

– Развлечений у нас немного, – меж тем продолжал Эльстон. – Изредка – балы, вечера, у полковника Вадье играют в карты. Вы играете в карты?

– Иногда.

– Если хотите, я познакомлю вас с полковником. Завтра вечером вас устроит?

– Сочту за честь, – ответил Алексей.

– Только не ставьте помногу, сударь, – вмешалась Полина. – Полковник – весьма опытный игрок.

Алексей молча поклонился, показывая, что принял предостережение к сведению.

– В вашем саду великолепные розы, – снова, в который раз, заметил Сорель. – Лично я придерживаюсь мнения, что лучшего цветка на свете нет.

– Что касается меня, то лично я вижу кое-что куда лучше роз, – объявил Эльстон, улыбаясь.

– Вы разумеете вид на море, сударь? – с обманчиво простодушным видом осведомилась Полина.

Княжна порозовела и опустила глаза.

– Не только, – отозвался Эльстон.

– От шума моря у меня болит голова, – пожаловалась Варвара Федотовна. – И вообще я предпочитаю спокойную воду, озеро например.

Доктор тотчас рассказал подходящий к случаю анекдот, над которым все ужасно смеялись, пока он звучал, и из которого впоследствии не могли вспомнить почти ничего, как ни старались. Кажется, присутствовал некий больной, озеро и то ли русалка, которая кому-то померещилась, то ли просто рыба… Но было смешно, и было хорошо, и всем сделалось жаль, когда настало время подниматься из-за стола.

В коридоре Алексею повстречалась Жанна. Она улыбнулась Каверину, но он, занятый своими мыслями, даже не заметил ее. Душу жгла невольная обида.

«Читаете Пушкина? «Сказку о рыбаке и рыбке»?»

«Конечно, ей можно безнаказанно измываться над людьми. Как будто у меня в жизни только и дел, что читать приятные книжечки».

Он сознавал, что это смешно – дуться на шпильку юной девушки, но ничего не мог с собой поделать. Поэтому он не спустился в сад, где собрались хозяйка и гости, а остался в гостиной, разглядывая картины на стенах, и даже не обернулся, когда за дверью раздались легкие шаги. В комнату заглянула Полина.

Алексей насторожился – ему показалось, что она хочет что-то сказать, но не решается.

– В этом доме, – промолвила она рассеянно, рассматривая пестрые розы в большой аляповатой вазе, – решительно творятся странные дела.

– Вы об Эльстоне? – быстро спросил молодой человек.

– А? Нет, я вовсе не о нем.

В следующее мгновение она схватила вазу и что было сил запустила ею в почтенного мсье Сореля, который только что показался на пороге гостиной.

Признаться, Алексей ожидал от своей знакомой – довольно-таки непредсказуемой особы, по правде говоря, – чего угодно, но только не этого. Молодой человек опешил, остолбенел, оторопел и попросту растерялся. Однако почтенного ученого дикая выходка Полины, казалось, отнюдь не застигла врасплох. Так или иначе, он проявил изумительную быстроту реакции: отскочил, распрямился, на мгновение словно став выше ростом, и на лету перехватил пущенную вазу. Вода с громким хлюпаньем перелилась через край и выплеснулась на ковер.

– Полина Степановна! – возмутился Алексей. Однако она не обратила на его негодование ни малейшего внимания.

– Мсье Видок, – притворно сладким голосом осведомилась Полина, уперев в бок кулачок и сверкая в сторону седовласого горбуна незабудковыми очами, – могу ли я спросить, что вы делаете в этом доме?

Алексей вытаращил глаза. Молчание, наступившее в комнате, можно было с полным основанием сравнить с затишьем, которое наступает перед бурей.

– Видок? – пролепетал Каверин. – Как? Что? Где?

– Вдвойне счастлив познакомиться с вами! – объявил знаменитый ботаник Сорель обычным хрипловатым голосом Видока, ухмыляясь во весь рот. После чего отвесил ошарашенным агентам преувеличенно низкий поклон и осторожно поставил вазу на стол.

– Я был совершенно уверен, – сокрушенно продолжал он, поворачиваясь к Полине, – что вы меня не раскусите. На этот чертов грим я убил уйму времени, продумал все до мелочей! Даже он, – Видок подбородком указал на ошеломленного Алексея, – не признал меня, когда столкнулся со мною нос к носу! Нет, вы можете мне объяснить, мадемуазель, что меня выдало?

– Я уже говорила вам, сударь, что не запоминаю лица, – заявила торжествующая Полина. – Я смотрю только на глаза, а еще – на руки. Вот они способны рассказать о человеке все, что угодно.

– Мсье Видок, – Алексей повысил голос, – что вы здесь делаете?

Ботаник Сорель, он же Эжен-Франсуа Видок, бывший каторжник, бывший грабитель, бывший начальник французской полиции, а также человек, ставший прототипом множества любопытных персонажей французской литературы – от Вотрена в книгах Оноре де Бальзака до Вальжана и Жавера в «Отверженных» Виктора Гюго – только укоризненно нахмурился.

– Потише, прошу вас, потише, – произнес он скучным голосом. – Мое имя, как и имя господа, не стоит лишний раз произносить всуе.

– Знаете, сударь, – не удержалась Полина, – что мне всегда в вас нравилось, так это ваша поразительная скромность.

– Таков уж я, – просто ответил Видок. – Но что же вы стоите? Садитесь, прошу вас.

Рассудив, что стоять и в самом деле нет смысла, агенты сели. Впрочем, Видок опустился в кресло еще прежде них.

– Прекрасная погода, – заметил он тоном светского завсегдатая. – Именно то, что надо, для некоторых видов роз, особенно…

– Мсье Видок, – прервал его Алексей, – я никогда не поверю, что вы находитесь здесь только потому, что вам взбрело в голову полюбоваться на местные розы.

– А вы? – в тон ему ответил Видок. – Что вы тут делаете?

Вопрос застал Каверина врасплох.

– Это вас не касается, – ответила за него Полина.

– А почему вы думаете, что вас касается то, чем занят я? – осведомился Видок спокойно.

Агенты обменялись быстрым взглядом.

– Я приехал навестить свою тетушку, – выдавил из себя Алексей, надеясь, что его щеки не покраснеют, когда он произнесет эту ложь.

Видок заинтересованно прищурился.

– Позвольте, это кого же? Мадам Барбара Голикофф? И вы всерьез хотите меня уверить, что она ваша тетка?

– А почему бы и нет?

– Ну, тогда, наверное, ваш дядюшка – крокодил из королевского зоопарка. Эта версия ничуть не хуже, чем мадам Барбара в качестве тетушки, и если уж выбирать между ней и крокодилом, то последний куда приятней на вид.

И, сразив противников наповал этим убийственным доводом, Видок широко ухмыльнулся.

– Знаете, мсье Видок… – сердито начала Полина.

– Мсье Сорель, пожалуйста.

– Хорошо, мсье Сорель. Я вполне могу допустить, что вам не нравится госпожа Голикова, но у вас нет никаких оснований…

– Гм, – сказал Видок, пристально изучая лепнину в углах потолка. – Помнится, когда мы встречались с вами в прошлый раз, ваш друг как-то обмолвился, что он круглый сирота и у него отродясь не было ни дядюшек, ни тетушек. Что, положение с тех пор переменилось?

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, – быстро ответил Алексей.

– Значит, все-таки не переменилось, – сделал вывод Видок. – Кстати, насчет меня вы тоже оказались правы. Любовь к цветам – это так, предлог, чтобы беспрепятственно приходить на виллу.

– Мы и не сомневались, – заметила Полина, пытливо глядя на бывшего каторжника.

– Строго между нами, – доверительно промолвил Видок, понизив голос. – Я ненавижу цветы и все, что лезет из земли. Когда я представляю, как буду лежать в могиле, а из меня будет расти всякая дрянь, мне становится не по себе.

– По-моему, у вас просто слишком живое воображение, мсье… Сорель.

– Да? А все мои знакомые писатели в один голос твердили мне, что воображения у меня как раз и не хватает. Спасибо, мадемуазель, что вы думаете иначе, чем они. – Видок слегка переместился в кресле. – Надеюсь, вы по старой дружбе не выдадите меня, потому что, признаюсь, это здорово усложнило бы мне жизнь.

– Если это дело связано с великой княжной… – начала Полина.

– С princesse Alexandra[6]? Ничуть. Нет, меня куда больше интересует ее горничная.

– Жанна? – удивился Алексей.

– Именно. Жанна Лагранж. Мне надо порасспросить ее кое о чем, но никак не представится удобного случая.

– И о чем же именно вы хотите ее расспросить?

Видок улыбнулся.

– Уж, конечно, не о том, какие фасоны платьев предпочитает ее хозяйка. Нет, меня интересует дед Жанны. Его звали Симон Брюле.

– Зачем же он вам понадобился? – спросила Полина, буравя его недоверчивым взглядом.

– Помните, я рассказывал вам, для чего меня нанял король Луи-Филипп?

– Помню. Он хотел, чтобы вы нашли сокровища Бурбонов, которые пропали во время революции много лет назад.

– Да. Кража произошла 17 августа 1792 года. Большинство драгоценных камней с тех пор переменили названия и хозяев. «Большой синий алмаз» купил банкир Хоуп, «Санси» неведомо как оказался у вашего соотечественника Демидова. Однако некоторые камни не разысканы до сих пор, и король пожелал, чтобы я попытался вернуть в сокровищницу хотя бы их. Ведь это были совершенно уникальные, неповторимые драгоценности, равных которым нет в мире.

– Понятно. А каким образом дед Жанны оказался связан с этой кражей? – поинтересовался Алексей.

– Самым непосредственным, – ухмыльнулся Видок. – Он был одним из грабителей.

– Ах вот оно что, – протянул молодой человек. – Но, если там были такие уникальные драгоценности, как получилось, что его внучка служит простой горничной? Ведь если дед сорвал такой куш…

– Сорвать – это одно, – ответил Видок, – а удержать – совсем другое, не забывайте об этом.

– Полагаю, вы правы, – заметила Полина. – А почему вы не попробуете расспросить самого Симона Брюле? Почему вам понадобилась именно его внучка?

Видок искоса поглядел на нее.

– Боюсь, мне не удастся, – промолвил он. – По той простой причине, что Симона Брюле убили в 1822 году. После той знаменательной кражи он залег на дно и даже сменил фамилию на Лагранж, но тем не менее кто-то сумел его найти. Может быть, это связано с драгоценностями, а может, и нет. Чтобы узнать это наверняка, мне необходимо разговорить Жанну, а Жанна, должен вам сказать, отчего-то на дух меня не выносит. Я попробовал подступиться к ней и так, и этак, даже напросился сегодня в гости к хозяйке, но горничная все равно знать меня не желает. В сущности, это вполне понятно. Кто я для нее, в конце концов? Скучный старик, который только и знает, что твердить о цветах. Вот если бы вы согласились помочь мне…

Алексей уже догадался, что речь Видока рано или поздно закончится именно этим предложением, поэтому ему даже не надо было времени, чтобы раздумывать. Он решительно покачал головой.

– Нет, мсье, – сказал он. – Боюсь, это совершенно невозможно.

– Неужели? – сердито спросил Видок. – Но в этом нет ничего особенного. Если бы вы согласились…

– Нет, мсье Видок, я не пойду на это. Прошу меня извинить, но то, чем вы занимаетесь, это ваше дело, и оно меня не касается. Я не стану помогать вам.

Видок пристально поглядел на него и, поняв, что настаивать бесполезно, повернулся к молодой женщине.

– Мадемуазель Полина! – жалобно простонал старый плут, вмиг преображаясь в пресмыкающееся, умоляющее, хнычущее существо, способное растопить любое сердце. – Раз уж вы живете в этом доме… может быть, хоть вы согласитесь помочь бедному, несчастному, старому человеку… тем более что вы только что швырнули в меня вазой, а это нехорошо, ей-богу, жестоко с вашей стороны!

– Мсье Видок, вы были с нами откровенны, и я буду откровенна с вами, – сказала Полина, поднимаясь с места. – Послушайтесь доброго совета, забудьте о Жанне Лагранж и об этом доме.

Видок нахмурился, на его лбу прорезались широкие продольные морщины.

– Вы мне не верите? – спросил бывший каторжник. И, хотя он изо всех сил пытался не обнаружить свои истинные чувства, Алексей понял, что он не на шутку задет.

– Полагаю, мы достаточно знаем друг друга, чтобы не ставить вопрос о доверии, сударь, – сухо сказала Полина. – Иначе вы рискуете услышать положительный ответ.

– Вы, сударь, человек изобретательный, – добавил Алексей, – и мы вряд ли сумеем проверить, говорите ли вы нам правду или то, что скрывает ваши истинные намерения. А так как в этом доме живет родственница его императорского величества, я полагаю, вам действительно лучше держаться от него подальше.

Видок вздохнул и пожал широкими плечами.

– Что ж… В сущности, я вряд ли мог ожидать от вас иного.

Он поднялся с кресла, отвесил глубокий поклон и, вновь превратившись в мирного ученого Сореля (при этом Полина воочию увидела, как их собеседник словно стал меньше ростом и у#же в плечах), шаркающей походкой скрылся за дверью.

Глава шестая,

в которой тетушка открывает глаза племяннику на истинное положение вещей

Вечером того же дня Алексей Каверин лежал в своей комнате, закинув руки за голову, и размышлял. Размышлял он о многих вещах – о том, есть ли что-то между великой княжной и Эльстоном, о Полине и ее новой роли фрейлины, о неожиданном появлении Видока и о том, что тот предпримет теперь, получив отказ помочь ему. Кто-то еле слышно поскребся в дверь.

– Entrez![7] – крикнул Алексей.

Он думал, что это будет миловидная русоволосая Жанна, та самая, кого Видоку будто бы до зарезу нужно было разговорить, но вместо горничной вошла рассыпчатая фрейлина, приставленная надзирать за там, чтобы Александра Михайловна вела себя благонравно и не выходила за рамки приличий.

– Вы лежите? Ничего, ничего, не вставайте…

Алексей сумрачно поглядел на нее. Варвара Федотовна улыбалась какой-то хитренькой, неприятной, заискивающей улыбкой, отчего ее лицо казалось еще более отталкивающим, чем обычно. «Что там Видок говорил про крокодила?» – смутно подумалось Каверину. Тем не менее он сел на диване и быстро пригладил растрепавшиеся волосы.

– Простите, Варвара Федотовна, я устал, и потом эта дорога…

– Я все понимаю. – Она села на стул возле него и легонько дотронулась своей клешней до его руки. – Не стоит извиняться.

– Этот… – внезапно спросил Алексей, – ботаник уже ушел?

– Мсье Сорель? Да. Занятный человек, не правда ли? Жаль только, что он ни в чем не разбирается, кроме своих цветов.

«Ну в этом, положим, вы совершенно заблуждаетесь», – подумал молодой человек.

– Я думала, вам будет интересно узнать, – после небольшой паузы сообщила Голикова, – что мсье Эльстон и ее высочество уехали кататься на лошадях.

– Одни? – быстро спросил Алексей.

– Нет. С ними эта… вторая фрейлина и Жермен, один из наших слуг. – Судя по тону Голиковой, она скорее удавилась бы, чем назвала Полину по имени.

– Понятно. – Каверин потер лоб, думая, какой бы еще вопрос задать. – Простите меня за откровенность, Варвара Федотовна, но… Ее высочество часто бывает одна?

– Никогда, – убежденно ответила фрейлина. – Я, вторая фрейлина или кто-то из слуг всегда находится поблизости.

«То ж самое мне говорила и Полина. Но тогда… Тогда и поводов для беспокойства нет», – подумал Алексей.

– Однако ее высочество подозрительно часто выезжает с этим Эльстоном, – продолжала Варвара Федотовна. – Могут пойти толки…

– Разумеется, – поспешно сказал Каверин. – Ну а сам Эльстон? Что вы можете о нем сообщить? Из какой он семьи, кто его родные?

Голикова недовольно повела плечами.

– В том-то и дело, сударь, что здесь решительно ничего не понятно. По его собственным словам, мсье Эльстон происходит из Австрии. Но, – многозначительным шепотом прибавила фрейлина, – когда я заговорила с ним по-немецки, он не понял ни слова, а потом заявил, что у меня ужасное произношение.

– Австрийская империя весьма обширна, – заметил Алексей. – Может быть, он чех, или венгр, или ломбардец?

И Чехия, и Венгрия, и Северная Италия с городом Миланом в ту пору принадлежали Австрии.

– Итальянец с фамилией Эльстон? – фыркнула Голикова. – Не смешите меня, сударь!

Алексей еще немного подумал.

– В городе о нем говорят что-нибудь?

– Ничего такого, что было бы нам интересно. Он явно обеспечен, живет на отдельной вилле по соседству с «Ла Вервен», но держит одного слугу, который ухлестывает за Жанной и то и дело носит ей записочки.

– Жанна – горничная ее высочества?

– Именно так, Алексей Константинович.

Положительно, едва ли не все в этом доме вертелось вокруг горничной.

– Хотел бы я взглянуть на эти записочки, – пробормотал Алексей с улыбкой.

Он произнес эти слова без всякой задней мысли, но Варвара Федотовна повела себя очень странно. Она сказала «гм», поднялась с места, выглянула за дверь, после чего тщательно закрыла ее и обернулась к Каверину, который не без удивления наблюдал за всеми этими приготовлениями.

– Теперь я вижу, что в Петербурге не ошиблись, послав вас сюда, – сказала омерзительная старуха, распялив рот в самой сладкой улыбке. – Держите.

И она извлекла из складок своей юбки небольшой сверток, который протянула Алексею.

– Что это? – спросил молодой человек в удивлении.

– Письма Эльстона княжне, – с готовностью отвечала фрейлина. – Которые она посылает через горничную, изображающую любовь к слуге Эльстона. Вы ведь сразу об этом догадались, да?

И она торжествующе поглядела на него.

– Но Полина… я хочу сказать, вторая фрейлина… – Алексей не мог опомниться от изумления. – Она уверяла меня, что между княжной и Эльстоном ничего нет!

– Вторая фрейлина знает ее высочество всего несколько месяцев, – заявила Голикова. – А я – с самого детства. Это всегда был скрытный, упрямый, своевольный ребенок. Вторая фрейлина уверена, что у ее высочества от нее нет тайн, только потому, что она понятия не имеет об истинном характере Александры Михайловны.

Алексей молча переводил взгляд с Голиковой на сверток и обратно.

– Могу ли я поинтересоваться, где вы достали эти письма? – даже не пытаясь скрыть резкость, спросил он.

– В бюро ее высочества, – с готовностью ответила старуха. – Она хранит их в особом ящичке, о котором вторая фрейлина понятия не имеет.

Алексей хотел было сказать, что это подло – читать письма постороннего человека, отправленные другому постороннему человеку, – но вспомнил, кто он сам, с кем разговаривает, для чего его прислали в этот мирный французский городок, и промолчал.

Нет, ему явно не к лицу было читать проповеди.

– А ее высочество… Я хочу сказать, разве она не заметит…

– Нет, – коротко ответила Голикова. – Ее высочество вернется с прогулки не ранее семи. До семи вы успеете их просмотреть?

Алексей ответил сквозь зубы: «Несомненно» – и протянул руку за письмами. Маленький сверток, пахнущий фиалковыми лепестками (наверное, они хранились в том же ящике), лег в его руку.

– Я бы хотел сам просмотреть их, – проговорил Алексей, не глядя на фрейлину. – Это дело… оно очень щекотливое и совершенно особенное.

Он и сам не заметил, как перешел на язык незабвенного графа Чернышёва.

– Я вас оставляю, – учтиво промолвила Голикова, приседая. – Так до семи, cher neveu[8].

Она сделала еще один реверанс и скрылась за дверью.

Алексею хотелось выругаться, и он выругался. Но письма были у него, и другого выхода, кроме как ознакомиться с ними, у него не имелось.

Посмотрев на изящные бронзовые часы с херувимами, стоявшие на камине, офицер убедился, что у него в запасе час и десять минут. Преодолев себя, Алексей сел за стол, взял верхнее письмо и вытянул из конверта маленький белый листок.

Почерк Эльстона – грубый и при этом с множеством вычурных завитушек – ему не понравился, но стиль не понравился еще сильнее. Пышные, жеманные фразы следовали одна за другой, придаточные предложения наступали друг другу на пятки, и уловить истинный смысл написанного было весьма и весьма нелегко.

«Ваша ангельская доброта»… «Ваше отзывчивое сердце»…

Наконец Алексей понял, что речь шла о собаке Эльстона, которая невзначай забралась в соседний сад, принадлежавший княжне, и наделала там переполоху. С этого и началось знакомство Александры Михайловны и мнимого австрийца.

Каверин развернул следующее письмо. Стало быть, снова они встретились у мадам де Сен-Люк на вечере, где представляли живые картины.

«Вы столь же добры, сколь и прекрасны…»

Глупец, в бессильной злобе подумал Алексей, какой глупец! Вот из-за этих вежливых и, в сущности, ничего не значащих фраз мне и придется убить тебя, как куропатку!

Третье письмо. «Я рад, что мой подарок пришелся вам по душе…» Подарком была шкатулка из слоновой кости.

Четвертое письмо. «Ваши глаза сияют, как звезды, во мраке моего существования…» Пятое: «Вы – принцесса моих грез. Я знаю, что надеяться мне не на что, но все же надеюсь…» Шестое: «Я понимаю, что нам суждено быть только друзьями». Седьмое: «Из всех дам, присутствовавших в театре, вы были самой прекрасной, вы затмили их, как солнце затмевает бледные светила…"

Н-да-с. Ну, раз уж дело дошло до солнца, придется мне, милый мой, и вправду тебя убить, тут уж ничего не попишешь.

Алексей просмотрел оставшиеся письма. В сущности, все они были повторениями предыдущих. Каверину они показались претенциозными и неискренними, но он знал, что на молодую, легко возбудимую натуру они оказали бы совсем иное действие. Ведь княжна бережно хранила их в потайном ящичке своего бюро, о котором таки пронюхала пронырливая Варвара Федотовна, и писала на них ответы.

Без десяти семь фрейлина заглянула к своему «племяннику», и тот молча вручил ей письма, сложенные в том же порядке, в котором он их получил.

– Вы прочли? – не удержалась старая доносчица. Ее глаза горели любопытством.

– От первого до последнего слова, – холодно ответил Каверин, не желая вдаваться в подробности.

– И каково же ваше мнение обо всем этом?

Алексей усмехнулся, и, заметив эту усмешку, Варвара Федотовна невольно насторожилась. Точно так же усмехался ее отчим, который бил ее мать смертным боем во все время их недолгой женитьбы.

– Я полагаю, вы поступили совершенно правильно, сударыня, отписав обо всем куда следует. Теперь этим делом займусь я, а господин Эльстон очень скоро пожалеет, что затеял все это.

– Я на вас рассчитываю, сударь, – серьезно сказала Голикова.

– Я счастлив это слышать, Варвара Федотовна. Всегда к вашим услугам, дорогая… тетя.

Фрейлина вышла. Алексей вздохнул, потянулся, лег на кровать и поудобнее устроился.

«Так, с этим делом все ясно: Полина оказалась неправа. Интересно все-таки, что тут делает Видок? Правду он сказал нам о своем расследовании или нет? Неужели он всерьез думает, что можно найти хоть что-то, да еще спустя почти полвека?»

Когда Жанна через полчаса заглянула к Алексею, чтобы узнать, не нужно ли ему чего-нибудь, он уже крепко спал.

Во сне ему привиделся Видок, который бегал по Парижу с огромным пистолетом в руках. За ним в свою очередь гонялись преступники, но он ловко хватал их за шиворот и засовывал в шкатулку из слоновой кости, которую извлекал из кармана. Потом он выстрелил в Каверина, достал шкатулку и открыл ее. Внутри лежала груда бриллиантов. Видок разразился демоническим хохотом, проглотил их и удрал в подземный ход. Фалды его фрака летели за ним по ветру, как два воздушных змея.

* * *

Великая княжна Александра Михайловна села за фортепьяно и откинула крышку. Мгновение – и из-под ее пальцев потекла восхитительная соната, рекой божественных звуков растекаясь по комнате, всей вилле и прилегающему саду.

Фрейлина Голикова тихо застонала. Все утро у нее болела голова, а от музыки боль стала еще сильнее. Наверняка противная девчонка села играть нарочно, чтобы досадить ей, Голиковой. Так оно, в сущности, и было. Посреди труднейших пассажей княжна нет-нет да и поглядывала на фрейлину: что, проняло тебя, старая чертовка?

У княжны были свои основания злиться на Варвару Федотовну. Вернувшись с прогулки, княжна заглянула в бюро и заметила, что письма Эльстона лежат в ящике не так, как обычно. Она сразу же догадалась, кто рылся в ее вещах, и теперь наслаждалась маленькой домашней местью. Аллегро, аллегро! Ах, у Варвары от огорчения даже нос стал красным! Ну-ка, еще громче, еще выразительнее!

– Ах, ваше высочество! – простонала Варвара Федотовна, изнемогая. – Как вы дивно… восхитительно играете!

Княжна в ответ только лукаво улыбнулась. Несчастная фрейлина тихо сползла с банкетки и поспешила к дверям. У нее возникло впечатление, что голова вот-вот разлетится на миллион кусков.

Княжна закончила сонату и начала играть ноктюрн Шопена.

– Жанна! – неожиданно позвала она.

Горничная, протиравшая пыль в соседней комнате и через полуоткрытую дверь слушавшая игру молодой хозяйки, немедленно явилась на зов.

– Да, ваше высочество?

– Мадемуазель Полина еще не вернулась? Она обещала привезти от мадам Лантелин шелк для вышивания.

– Нет, ваше высочество, ее еще нет.

– А как там наш гость? – осведомилась княжна безразличным тоном.

– Молодой офицер? – уточнила Жанна. Она подумала и сказала: – По-моему, он всем доволен.

– Жанна, я не об этом, – сказала Александра. – Какое впечатление он на тебя произвел?

– Он гораздо приятнее своей тетки, – решительно сказала Жанна, настрадавшаяся в свое время от придирок Варвары Федотовны. – Но у него грустные глаза.

– Правда? – заинтересовалась княжна. – А я и не заметила. Что он сегодня делал, ты не знаешь?

– Утром гулял немного, потом был на конюшне, смотрел лошадей. Ему понравился Сомерсет, тот, который в яблоках.

– Сомерсет совсем дикий, – недовольно заметила княжна. – И вообще плохо объезжен.

– Не знаю, – беспечно сказала Жанна, – но с офицером был как шелковый. Даже конюх удивился.

Ноктюрн меж тем уже успел сбиться на какой-то невнятный прелюд. Княжна заметила это и рассердилась на себя.

– Можешь идти, – сказала она горничной.

– Да, ваше высочество, – ответила Жанна, приседая.

«Мало ей мсье Эльстона, – подумала она, выходя из комнаты, – так теперь еще офицера подавай! Какая вы кокетка, ваше высочество!»

В своей комнате Алексей достал шпагу и повертел рукой так и эдак, прилаживаясь к эфесу. Издалека до него доносилась мелодия – кто-то играл на фортепьяно. Каверин опустил руку и заслушался. Он догадался, кто сидит за инструментом. Закончив ноктюрн, княжна неожиданно принялась за бравурную мелодию польки.

«Жаль ее, жаль, – думал охваченный смятением Алексей. – Первая влюбленность, юг, ощущение свободы вдали от родителей, от постылого двора… Даже босиком можно ходить, когда старая фрейлина не видит. (Он улыбнулся, вспомнив, в каком виде встретил вчера княжну.) А я должен убить его. Это разобьет ей сердце, бедняжке… Но – приказ есть приказ, тут уж ничего не поделаешь».

Он вложил шпагу в ножны и убрал ее с глаз долой. Теперь он почти жалел, что больше не находится на Родосе, где его на каждом шагу могли подстеречь и зарезать. Там игра велась хотя бы честно. Он был с опасной миссией в опасной стране, он выполнял свой долг, и если бы выполнил его плохо, ему пришлось бы пенять на себя. А здесь ему не приходилось, в сущности, ничем рисковать. Все предельно просто. Приехать, разобраться на месте и при малейшем подозрении – уничтожить. Сегодня вечером они встречаются за картами, и сегодняшний вечер решит судьбу Эльстона, – хотя сам Эльстон еще не подозревает об этом. Да, сегодня вечером…

Глава седьмая,

в которой двое воспитанных людей договариваются, как им уладить разногласия

– Вы, кажется, незнакомы, господа… Полковник Вадье. Господин Каверин, русский офицер.

– Рад познакомиться с вами, мсье… Поправляете здоровье?

– Некоторым образом.

У полковника, пожилого плешивого мужчины с мясистым лицом, украшенным седой щеткой усов, оказалось на редкость крепкое рукопожатие.

– Милости просим в нашу компанию… Это Лабрюни, доктор.

– С доктором мы уже знакомы, – заметил Алексей, отвечая на поклон вертлявого человечка.

– Мсье Майель… Граф де Сен-Люк… Господин Мертелли из Венеции…

Алексей кивал, улыбался, жал руки. Все эти лица были для него лишь скучной декорацией к основному сюжету драмы, который вел черноволосый самодовольный Эльстон, стоявший в нескольких шагах от него.

Были здесь и дамы – провинциальные сильно подержанные кокетки, как их определил про себя Каверин, пара перезрелых девиц на выданье, две-три болтливые старухи в чепцах по моде Ancien Régime[9], а то и Louis Quatorze[10]. Девицы поглядывали на Алексея с интересом, кокетки – с еще большим интересом, но ему не было дела ни до тех, ни до других.

«За картами часто вспыхивают ссоры… Придраться к пустяку, а потом… На позицию, господа! Шпаги. Секунданты. Доктор – тот же Лабрюни, например. Нет, Лабрюни не годится, еще разболтает. Шаг в сторону, финт и точный удар. Мгновенная смерть. Мучиться он не будет. Да, письма… Письма, которые княжна писала Эльстону и которые Чернышёв приказал изъять и доставить в Париж, барону М. Ничего, выкупим у слуги Эльстона, вряд ли тот будет возражать. Вот только собаку Эльстона жалко. Останется, бедная, без хозяина, кто ее к себе возьмет? Умрет, наверное, с горя. С преданными собаками такое часто бывает…»

Одна перезрелая девица села за фортепьяно, другая затянула дурную пародию на арию. Алексей слушал, нацепив на лицо маску вежливого восхищения. Та, что за фортепьяно, старалась изо всех сил, инструмент кряхтел и стонал, но все же – как далеко было им обеим до искрометного исполнения великой княжны этим утром, как далеко! Дистанция огромного размера…

Аплодисменты. Престарелая дама роняет слезу. Другая, ее подружка, безмятежно храпит, склонив голову в чепце набок. Родос, Родос, хочу на Родос, где горы, и развалины рыцарских замков, и ослики с кроткими глазами, и небо сине#е сапфира.

– Вам понравилось, мсье? – спрашивает Эльстон.

– Я восхищен, – отвечает Алексей не моргнув глазом.

Хозяин дома потирает руки. Эге! Похоже, скоро сядем за карты.

– Не перекинуться ли нам в карты, господа? – спрашивает полковник Вадье. – Вы играете, господин офицер?

– Почту за честь составить вам компанию, – отвечает Алексей, кланяясь.

Доктор Лабрюни оживляется, едва заслышав о том, что будут играть. По повадкам Каверин чует в нем заядлого картежника.

– Я с вами, господа, – восклицает доктор, – я с вами!

И маленькая компания, возглавляемая полковником Вадье, удаляется в гостиную на втором этаже. Вместе с Вадье уходят доктор, Эльстон, Каверин, мсье Майель, пузатое недоразумение в человеческом облике, и еще двое гостей.

"Прекрасно, – думает Алексей, – чем больше свидетелей, тем лучше».

Лакей приносит в уютную гостиную большие подсвечники, и на стенах оживают гротескно-устрашающие тени присутствующих. Каверину на мгновение чудится, что он разглядел среди теней силуэт странного существа в балахоне и с косой в руке, но он одергивает себя, понимая, что это лишь его разыгравшаяся фантазия. «Видок сказал бы, что у меня чересчур много воображения… Ну и пусть».

– Играем, господа! – торжественно провозглашает полковник Вадье.

Его лысина отсвечивает розовым в трепетном пламени свечей. Этот совершенно заурядный с виду человек неожиданно становится большим и важным, как какой-нибудь индийский будда. В его лице появляется неизвестно откуда взявшаяся властность, движения становятся скупыми и значительными.

– Ваши ставки, господа…

Карты розданы. Золотые монеты с глухим стуком ложатся на покрытый сукном стол. «Интересно, почему я так спокоен?» – размышляет Алексей. Ему приходилось в своей жизни видеть достаточно людей азартных, да и сам он, пожалуй, был человеком с горячей кровью. Однако карты не будоражили его, не будили волнения, – скорее даже наоборот: при виде их он становился сосредоточенным и собранным. Никакой комбинации – ни той, что сулила полное поражение, ни той, что гарантировала верное богатство, – не удавалось вынудить его пульс биться хоть чуточку быстрее. Каверин был для них недосягаем, и все тут.

Он сделал ход – вполне обычный, вполне благоразумный при пришедшей к нему сдаче – и поглядел на доктора. Тот мучительно обдумывал, какой картой пожертвовать, и даже мелкие бусинки пота выступили на его покатом, морщинистом лбу. Нет, этого Алексей решительно не понимал. Он отвел глаза и поймал взгляд Эльстона, который исподтишка следил за ним. Это маленькое открытие неприятно поразило Каверина. «Уж не подозревает ли Эльстон чего-нибудь? – спросил он себя, а потом: – Но откуда он может знать?»

– Ну так как же, господин доктор? – спросил Вадье, деликатно покашливая.

Лабрюни наконец решился. С видом мученика он метнул на стол червонную даму. Игра продолжалась.

Алексей проиграл, потом выиграл. В половине шестого выбыл первый игрок, за ним, сославшись на неотложные дела, поднялся с места и мсье Майель. За игральным столом оставалось пять человек. Пару раз заходила полковница, госпожа Вадье, и тактично удалялась. Каверин решился на рискованный ход. К счастью, его никто вовремя не раскусил, и молодой человек сорвал банк.

– Однако, – сказал обескураженный полковник, – это было сильно!

– Да вы везунчик, мсье! – заметил доктор Лабрюни. Судя по его разгоряченному, покрасневшему лицу, он отдал бы в это мгновение всех своих пациентов, свой университетский диплом и все клистиры, которые он когда-то ставил знаменитой герцогине Б., только чтобы оказаться на месте Алексея.

– Говорят, везет в картах – не везет в любви, – с улыбкой заметил Эльстон, и это оказалось большой ошибкой с его стороны.

Всю игру Эльстон молчал, раскрывая рот лишь для того, чтобы объявить очередной ход, и Каверин уже отчаялся найти какой-нибудь повод, чтобы прицепиться к чертовому фату и, раздув ссору, вызвать его на дуэль. Но тот вел себя в высшей степени благоразумно, а игра его тоже оказалась безупречной. Если бы он плутовал, передергивал или использовал хоть какие-нибудь трюки из богатейшего арсенала шулеров, Алексей мигом раскусил бы их и раздул бы неслыханный скандал; но тут ему не повезло. Эльстон казался на редкость честным, спокойным и положительным молодым человеком, с которым и поссориться-то толком не из-за чего. Поэтому, услышав совершенно общую фразу, которую, однако, можно было истолковать по своему усмотрению, Каверин воспринял ее как дар свыше и незамедлительно вцепился в нее.

– Прошу прощения? – спросил он учтиво-холодным тоном, который в свете означает, что собеседник сморозил немыслимую глупость. Таким же тоном, наверное, реагировал бы Онегин на сообщение, что Татьяна все-таки решила бросить мужа и переехать к нему.

Эльстон перестал улыбаться и с удивлением взглянул на него.

– Это такая пословица, мсье, разве вы не знаете?

– Я не об этом, – еще холоднее промолвил Алексей. – Извольте объясниться, на что вы только что намекали, мсье.

Полковник Вадье нахмурился. Уже одно слово «намекали» порождало в его душе нехорошие предчувствия, – а в XIX веке это слово значило отнюдь не то же, что теперь.

– Господа, – попробовал было вмешаться доктор, – может быть, нам лучше выпить? Мускату, например…

– Я ни на что не намекал, – бросил Эльстон Каверину. – Я просто сказал то, что пришло мне в голову. Вот и все.

– В самом деле? – вкрадчиво осведомился Алексей. – Интересно, почему вам пришло в голову именно это?

Эльстон покраснел.

– Странный вопрос! – вспыхнул он.

– Не менее странный, чем ваше замечание, мсье, – парировал Каверин. Он чувствовал себя в ударе. Похоже, он наконец на верном пути.

– Я не обязан давать вам отчет в моих словах, сударь, – осадил его Эльстон.

– А я не обязан терпеть ваши оскорбления, – тут же нашелся Алексей.

– Но у меня и в мыслях не было вас оскорбить! – защищался Эльстон.

«Ага, пошел на попятную. Испугался», – сообразил Каверин.

– Однако же вы это сделали, – наседал он, – и поэтому я требую извинений.

Эльстон вспылил.

– Не вижу причин, почему я должен извиняться перед… перед… – он искал подходящие слова и не находил.

– Господа, – мягко вмешался полковник, – простите меня, но вы, по-моему, ступаете на очень зыбкую почву. Мсье Эльстон и в мыслях не имел вас обидеть, господин офицер.

– Мсье Эльстон, – повернулся к полковнику Алексей, – позволил себе нелицеприятный намек, который слышали все присутствующие. Поэтому я не уйду отсюда, пока не услышу от него извинений.

– А по-моему, вы просто не в своем уме, – бросил Эльстон высокомерно.

Доктор Лабрюни испуганно замер. Каверин, осознавая всю важность момента, очень медленно поднялся с места.

– А вот это, – сладко пропел он, сузив глаза, – уже серьезно, мсье.

– В самом деле, – решительно сказал полковник. – Такие слова людям чести не говорят.

Сам бывший военный, он мгновенно встал на сторону Каверина. «Отличный секундант», – мелькнуло в голове у офицера. Доктор Лабрюни только вздохнул и укоризненно покачал головой.

– Будьте уверены, – промолвил Эльстон, очень бледный, – я сумею ответить за свои слова.

– Вот и прекрасно, – процедил Алексей. – Полковник, вы свидетель, что мне было нанесено оскорбление. Мне очень жаль, что это должно было произойти именно под крышей вашего дома, но ни вы, ни я ничего не можем с этим поделать.

Эльстон помрачнел.

– Как оскорбленная сторона, вы вправе выбирать оружие, – напомнил полковник.

– Шпаги, – ответил Каверин. – Встречаемся завтра утром, в семь часов. Кроме того, поскольку я посторонний в этом городе, я никого не знаю здесь… я прошу вас оказать мне честь быть моим секундантом и проследить, чтобы все происходило по правилам.

Полковник Вадье чопорно поклонился.

– Можете положиться на меня, мсье.

Он выпрямился и подкрутил усы.

– Мсье Эльстон? – спросил он.

– Это какое-то ужасное недоразумение, – устало промолвил тот. – Хорошо. Я попрошу дю Трамбле быть моим секундантом.

– Прекрасно, – одобрил полковник. – А как насчет доктора?

Все взоры невольно обратились к Лабрюни. Тот заметно смешался.

– Право же, господа… У меня нет необходимого опыта…

– Бросьте, Лабрюни, – добродушно промолвил полковник. – Лично я живу в этом городке уже двадцать лет и могу с чистой совестью засвидетельствовать, что вы являетесь лучшим лекарем на сто лье в округе. Составите нам завтра компанию? Я мог бы попросить Гужона, но он такой сухарь… С вами мне будет спокойнее.

– Ну что ж, – нехотя промолвил Лабрюни, – раз вы так считаете… Хорошо.

Вадье обернулся к пятому игроку, фамилию которого Алексей не запомнил. Это был рябой, невзрачный человек с крупно вырезанными ноздрями. Сидевший на нем сюртук был ему явно великоват.

– Мсье дю Плантье, мы рассчитываем на вашу скромность. В делах такого рода вовсе не обязательно, чтобы все вокруг знали о том, что готовится. Лишние толки совершенно ни к чему.

– Будьте спокойны, мсье, – сипло отвечал рябой дю Плантье. – Я не скажу ни слова ни одной живой душе.

Полковник Вадье важно кивнул.

– Вот то-то же. Сегодня я встречусь с дю Трамбле и обо всем условлюсь. А господам перед встречей я рекомендовал бы хорошенько выспаться.

Алексей молча кивнул и стал собирать свой выигрыш. Самая тягомотная часть его работы осталась позади. Теперь надо только филигранно завершить дело, и можно возвращаться домой.

– До свидания, господин полковник, и спасибо за чудесный вечер, – сказал он. – До скорого свидания, мсье Эльстон, – многозначительно добавил он.

Эльстон метнул на него хмурый взгляд и отвернулся. Каверин и доктор удалились. Им было по дороге, и, кроме того, Алексей хотел попросить Лабрюни ничего не говорить великой княжне. Но Лабрюни не стал даже заходить на виллу, а просто попрощался с офицером и зашагал своей дорогой.

Примерно в то же самое время рябой человек, одетый в дурно сидевший на нем сюртук, сел в простую карету без гербов на дверцах. Внутри было довольно темно, и оттого дю Плантье не видел лица того, кто сидел в карете.

– Ну что? – осведомился его собеседник глухим низким голосом.

– Все, как вы и думали, патрон, – доложил дю Плантье почтительно. – Он поссорился с Альфредом за картами и вызвал его на дуэль.

– Когда встреча? – проворчал невидимый.

– Завтра утром в семь часов.

– Пфу! Больше ничего?

– Нет, патрон. То есть да. Я проиграл шестнадцать луидоров.

– Наверняка не шестнадцать, а шесть. Хорошо, Жако. Ступай.

– А как же дуэль, патрон? Что с ней делать?

– Ничего. Да и смотреть там будет не на что. Мсье Эльстон быстро перенесется на небеса, вот и все… Ты пробовал подкатиться к служанке?

– Жанне? Пробовал.

– Ну и как?

– Без успеха, патрон. Похоже, что у меня внешность не очень…

– Не только внешность… Ладно, это я так. Иди.

– С Жанной продолжать работу?

– Конечно. За что я тебе плачу?

Рябой кивнул и вышел из кареты.

– Трогай, – приказал кучеру глухой голос.

Лошади застучали подковами по мостовой. Человек в карете поставил свою трость вертикально и положил обе руки на набалдашник, после чего уперся в них подбородком. Мимо неспешно протекали дома Ниццы.

– Да, – промолвил человек наконец, – это будет нелегко.

Глава восьмая,

в которой поет соловей, а Алексея одолевают сомнения

Алексей поднялся в шесть часов утра. Накануне он предупредил Григория, что ему придется встать рано, и вскоре слуга внес к нему завтрак на подносе. Молодой человек немного поел, – самую малость, чтобы не чувствовать голода. Набивать желудок перед дуэлью – последнее дело, потому что сытый человек движется тяжелее, следовательно, у него больше шансов больше никогда не завтракать, не обедать и не ужинать.

– За мной должен заехать полковник Вадье, – сказал Алексей. – Предупреди меня, когда он появится.

– Как прикажете, Алексей Константинович, – сказал слуга. – Вы с полковником собираетесь на охоту?

Алексей рассеянно улыбнулся.

– На охоту? Что ж, можно сказать и так…

В доме было непривычно тихо. Обычно Варвара Федотовна металась по комнатам, хлопала дверями, отдавала приказания, а теперь царила сонная, ленивая тишина.

– Никто еще не встал? – спросил Каверин.

– Только ее высочество.

– А, – только и сказал Алексей.

Интересно, с чего бы ее изнеженному высочеству вставать ни свет ни заря? Уж не подложил ли ему любезник Эльстон какую-нибудь свинью?

Встревожившись, Алексей вызвал Жанну и спросил у нее, чем занимается ее хозяйка и почему она уже на ногах.

– Ее высочество часто так делает, – пояснила Жанна, кокетливо глядя на статного молодого человека. – Они и мадам Барбара не очень ладят. Поэтому ее высочество рада любой возможности побыть в одиночестве.

– А как же вторая фрейлина, мадемуазель Полина? – поинтересовался Алексей. – Я думал, ее высочество считает ее подругой.

Жанна тщательно разгладила складку на платье.

– Конечно, сударь, – сказала горничная, – но дружба тех, кто друг другу не равен, всегда имеет пределы.

Так, ваше превосходительство, спасибо за ценный совет. Действительно, нет ничего такого, что бы о нас не знали наши слуги.

– Можете идти, Жанна, – сказал Алексей.

Он отпустил и Григория и, посмотрев на часы, от нечего делать прошелся по комнате, заложив руки за спину. В саду запел соловей.

"Может быть, – подумал охваченный смятением Алексей, – это последний раз, когда я слышу пение соловья в своей жизни… Ведь я не навел справок об Эльстоне. Вдруг он бретер, каких поискать, и владеет шпагой не хуже меня… Но почему же он тогда пытался уклониться от поединка?».

Он заслушался и не заметил, как приехала карета.

– Господин полковник прибыл, – доложил Гришка.

Чувствуя в душе щемящее сожаление, Каверин отошел от окна. Соловей все пел, когда он вышел в сад. Листья и чашечки цветов были тяжелыми от росы, которая сказочно переливалась на солнце.

Из-за поворота аллеи вышла Александра Михайловна в голубом платье, с небрежно заколотыми волосами. В руках ее трепетал большой букет.

Княжна и Алексей едва не столкнулись. Она заметно смутилась. Он – тоже, хотя и по другой причине.

– Доброе утро, ваше высочество, – промолвил Алексей, учтиво поклонившись.

– Доброе утро, – нервно повторила она по-французски.

Вблизи она показалась ему еще более хорошенькой, чем всегда. Но, непонятно почему, ему стало бесконечно жаль ее, и он не смог заставить себя проговорить ни одну из требуемых этикетом малозначительных любезностей. Вместо этого он сказал:

– Я и не знал, что у вас в саду живет соловей.

– Правда? – обрадовалась она. – Вы слышали? А мы уж решили, что он улетел. Он так давно не пел!

Ее глаза заблестели, в голосе звучал искренний восторг. Было видно, что она не притворяется и что маленькая певчая птичка и в самом деле многое для нее значит. У Алексея сжалось сердце. А что же для нее значит тогда этот приторный парижский бездельник? Уж наверное, куда больше, чем соловей.

– Я прошу ваше высочество извинить меня, – нервно проговорил Каверин. – Меня… мне надо идти. Меня ждут. До свидания.

– До свидания, сударь, – сказала княжна.

Она смотрела, как он идет по дорожке к калитке, и Алексей спиной чувствовал ее взгляд. Он был рад, когда наконец смог сесть в карету.

– Доброе утро, полковник, – сказал он. – Все улажено, я надеюсь?

Вадье важно наклонил свою плешивую голову.

– Да, мсье. Нас ждут.

* * *

Это была большая светлая поляна. Позже Алексей вспомнил, что неподалеку росли кипарисы и, кажется, платаны, но за последние он не смог бы поручиться.

Полковник и Каверин прибыли первыми. Через несколько минут явился доктор, а за ним – дю Трамбле и Эльстон, который, как показалось офицеру, нервничал куда больше обычного. Дю Трамбле было лет сорок пять. Этот флегматичный, бородатый, невысокий человек представился Алексею и спросил, не хотят ли противники помириться.

– Нет, – сказал Каверин, не двинув бровью.

– Нет, – как эхо, откликнулся Эльстон.

Вадье принес шпаги. Алексей с его помощью снял фрак и жилет, которые в предстоящей схватке ему бы только помешали. Настроение у молодого человека было ровное и, пожалуй, самую чуточку бесшабашное. Он взял шпагу и повертел рукой так и эдак, чтобы привыкнуть к эфесу.

– Хорошее оружие, – сказал он Вадье. Тот, польщенный, кивнул.

Доктор сел на пень, сорвал травинку и стал ее покусывать. Было заметно, что он встревожен больше всех, исключая, пожалуй, Эльстона, который только что освободился от фрака и жилета и взял оставшуюся шпагу. Каверин, с вызовом глядя на этого трясущегося жалкого фата, несколько раз со свистом рассек лезвием воздух.

– Поздравляю вас, сударь, – неожиданно сказал Эльстон. – Я в восхищении.

– Неужели? – спросил Алексей, даже не давая себе труда скрыть сквозившую в голосе иронию.

– Вы нашли прекрасный повод для дуэли, – продолжал Эльстон. – Не сомневаюсь, начальство будет вами весьма довольно.

– Не понимаю, о чем вы, – бросил Каверин, нахмурившись.

– Вы ведь не просто так вчера затеяли со мной ссору, – бесстрашно продолжал Эльстон. Теперь он в упор глядел на Алексея, и тому не оставалось ничего другого, как опустить глаза. – Все поверили в это, но не я. Вам приказали вызвать меня на дуэль под любым предлогом и убить. Не так ли, милостивый государь?

Тон его сделался почти вызывающим.

– Вы бредите, – проговорил Алексей, призвав на помощь все свое самообладание.

– Кто, я? – возразил Эльстон. – Ничуть. Я знаю, кто я, и знаю, кто вы. Я – человек, посмевший полюбить девушку, которая для него не предназначена. А вы… – Он усмехнулся и смерил Каверина презрительным взглядом. – Вы называете себя русским офицером. Да разве вы офицер? Вы обыкновенный наемный убийца, которого подослал могущественный деспот, чтобы…

– Замолчите! – прошипел Алексей. – Я не желаю… Я запрещаю вам говорить со мной в таком тоне!

Эльстон смело вскинул голову.

– А я плевать хотел на ваши запрещения, – отозвался он. – Слышите? Два раза вы все равно меня не убьете. Но, даже если вы убьете меня, вам все равно ничего не поделать с моей любовью. Вы знаете, о ком я говорю. Так вот: даже ради спасения своей души я не смог бы от нее отречься. Вам этого, конечно, не понять, – прибавил он с презрением. – У вас есть приказ, а приказы надо исполнять. Только не думайте, что вам удалось обмануть меня, что я глуп и поверил в вашу жалкую уловку. Я знал, что этим рано или поздно кончится, но я не боюсь вас. Слышите? Не боюсь! Потому что за все в этом мире приходится платить, и жизнь – слишком ничтожная плата за такую любовь. Так делайте свое черное дело, вы, презренный человек, и радуйтесь, что вас для него избрали!

– Господа, – недовольно вмешался бородатый дю Трамбле, – что за разговоры между противниками?

– Так, пустяки, – процедил Эльстон и отсалютовал шпагой Алексею, после чего отошел назад. Каверин застыл на месте, сжимая в руке клинок. Бесстрашие Эльстона, его непоколебимость и то, как легко он разгадал его, Алексея, – все вместе произвело на молодого человека самое странное впечатление. Душа его разрывалась напополам.

– Начнем? – спросил полковник Вадье, поглядывая на часы, прикрепленные цепочкой к жилету.

– Да, пожалуй, – согласился дю Трамбле. – На позицию!

Противники вышли на середину поляны. На душе у Алексея было тяжело как никогда, Эльстон же шагал с решимостью отчаявшегося человека.

– Шпаги! Начинайте!

Алексей напал, но не слишком стремительно. Эльстон парировал. «Неплохо владеет шпагой, – мелькнуло в голове у Каверина. – Но я все равно сильнее».

Он перешел в наступление и отогнал Эльстона назад, дважды задев его кончиком шпаги. Пролилась кровь, но, по счастью, это были лишь пустячные царапины.

– Хорошо фехтует, – одобрительно промолвил полковник.

– Недурно, – сдержанно согласился дю Трамбле.

Доктор Лабрюни заерзал на пне. В глубине души он до конца надеялся, что эта дуэль окончится ничем. Противники принесут друг другу извинения, пожмут руки и мирно разойдутся. Но о «мирно разойдутся» теперь не могло быть и речи.

– Надеюсь, вам хорошо заплатят за вашу работу, – сказал Эльстон, чудом ускользнув от смертельного удара. – Мне было бы весьма огорчительно, если бы мою голову дешево оценили.

Алексей промахнулся, и Эльстон, воспользовавшись этим, полоснул его по плечу.

– Я думаю, вас даже повысят в звании, – продолжал Эльстон как ни в чем не бывало. – Вы достойный противник, мсье, и вполне этого заслуживаете. Хоть и наемный убийца.

– Я не… – начал Алексей в ярости. Он провел серию коротких стремительных приемов, заставивших Эльстона уйти в глухую защиту.

– Я знаю, знаю, – проговорил Эльстон. – Вы честный человек, и вам не в чем себя упрекнуть. Полно, сударь, вы принимаете меня за кого-то, кем я не являюсь.

– Вы сами виноваты в том, что произошло, – ответил Алексей. – И больше ничьей вины тут нет.

Он снова промахнулся. Эльстон легко парировал и бросился в нападение, но длилось это недолго – до очередного ранения, на этот раз серьезного. Кровь полилась ручьем.

– Ого! – беззаботно воскликнул Эльстон, как будто ранен не он, а кто-то другой. – Становится занятно, вы не находите, сударь?

– Сдавайтесь, – сквозь зубы промолвил Алексей, – и я сохраню вам жизнь.

– Мне – сдаться? – насмешливо спросил Эльстон. – Вы плохо меня знаете, сударь.

Он остановился, тяжело дыша, и переложил шпагу в левую руку. Каверин ему не препятствовал.

– Ну и что теперь? – спросил Эльстон. Правый бок у него был весь в крови. Эльстон дотронулся до него рукой и, поморщившись, взглянул на покрасневшую ладонь. – Хороший удар, мсье, – сказал он просто.

– Сдавайтесь, – настойчиво повторил Алексей. – Вы не можете больше драться.

– Благодаря вам, – ответил Эльстон с иронией.

Доктор Лабрюни подошел к секундантам. Его лицо было искажено самым неподдельным страданием.

– Господа, – проговорил он умоляюще, – надо что-то делать. Мсье Эльстон еле держится на ногах. Он ранен…

Доктор Лабрюни по натуре был добряк. Стыдно признаться, но он не выносил вида крови, а чья-то боль заставляла его мучиться ничуть не меньше, чем собственная. Может быть, именно поэтому он и сделался первоклассным врачом.

– Ого, – промолвил Эльстон. – А доктор-то не на шутку встревожен.

Алексей непроизвольно повернул голову в сторону. В следующее мгновение у его груди словно мелькнула стальная змея, и он почувствовал резкую боль. Потом кипарисы зашатались и поплыли вверх, а небо опрокинулось вниз. Больше Алексей Каверин ничего не видел и не слышал.

Глава девятая,

в которой Алексей бредит, а облако жасмина не на шутку сердится

Первое, что он увидел, открыв глаза, был какой-то причудливый предмет, посередине которого красовался белый круг. В круге плясали две черточки, и, когда бы он ни посмотрел на них, они неизменно занимали новое положение. Иногда, правда, они притворялись, будто угомонились, но стоило ему на мгновение отвлечься, как они опять начинали проказничать. Алексей пытался втолковать им, что так поступать не стоит, но они, похоже, вовсе не собирались слушаться. Это упрямое своеволие не на шутку огорчало его, – куда больше, чем незваные голоса, то и дело встревавшие между ним и мятежным кругом. У голосов были лица, но все какие-то плоские и невыразительные, как лепешки. Были у голосов и руки, иногда очень приятные, прохладные, которые ложились ему на лоб и приносили с собой какое-то странное облегчение. А еще голоса пахли. Один голос, мужской и низкий, – табаком, другой, женский и сострадающий, – жасмином, третий, нежный и полудетский, – фиалкой, а четвертый, визгливый и неприятный, – пылью. Жасминовый голос приходил довольно часто, и однажды Алексей ощущал его возле себя целый день. Фиалковый почти все время находился где-то рядом, а табачный то приходил, то уходил, и вообще, странный это был голос, ничуть не менее удивительный, чем белый круг с бегущими черточками. Последний голос, визгливый, пару раз прожужжал где-то в вышине да исчез. Алексей был этому рад. Он уже понял, что не любит этот голос, совершенно лишний в его мире, где владычествовали прохладные ладони и фиалка с жасмином. Главное теперь было – призвать к порядку черные черточки, но они дразнились, и прыгали, и совсем не считались с Алексеем. Но в один прекрасный день он очнулся.

Он лежал на кровати, так туго забинтованный, что было трудно дышать. Тихо тикали бронзовые часы с фигурками амурчиков по сторонам круглого белого циферблата, но Алексей уже не помнил, сколько хлопот ему доставляли непослушные стрелки. Его кровать была как корабль, плывущий по морю изумительного покоя и одиночества, не требовавшего собеседника. Алексей не знал, что это море – часть его души, которая, постранствовав между миром мертвых и миром живых, все-таки решила вернуться в тело, но ему было очень хорошо. Он закрыл глаза – и погрузился в сон.

Ему приснилось, что он должен ехать на какой-то чрезвычайно важный полковой смотр, на котором обещал присутствовать государь. Алексей сел на коня в яблоках, как две капли воды похожего на Сомерсета из конюшни княжны, но, к его ужасу, тот расправил крылья и взлетел в небо. Внизу, на плацу, царила ужасная суматоха, и молодой человек не осмеливался даже поглядеть туда, а только пригнул голову да крепче вцепился в поводья. Он знал, что за ним гнались, но его конь летел так быстро, что преследователи скоро отстали. Из облака вышел портрет императора и погрозил ему пальцем, но, присмотревшись, Каверин понял, что это вовсе не портрет, а Эльстон.

– Бедный племянник! – сказал он противным плачущим голосом, до странности напоминающим голос Варвары Федотовны Голиковой.

– Какой я вам племянник! – с досадой сказал ему Алексей. – Вы украли принцессу грез, немедленно верните ее!

И тут Каверин понял, что это уже не Эльстон, а притихшая, печальная великая княжна. Ему показалось, что ее глаза занимают пол-лица, а под ними лежат голубоватые тени. Она серьезно смотрела на Алексея, не произнося ни слова.

– Отчего вы такая? – спросил он удивленно.

Фрейлина Голикова из-за плеча Александры Михайловны сделала страшные глаза. Каверин сморгнул, надеясь, что проклятая старуха рассеется, как дым, но не тут-то было. Крылатый конь в яблоках и небеса, по которым было так удобно скакать, исчезли, но и княжна, и фрейлина, и часы с амурчиками остались. Не сразу Алексей сообразил, что это уже не сон, а явь.

– Он пришел в себя, – сказала княжна, оборачиваясь к Варваре Федотовне.

– Но он бредит! – ужаснулась та. – Надо позвать доктора!

Княжна с укором посмотрела на нее и повернулась к Алексею.

– Как вы себя чувствуете сегодня, сударь?

Каверин сделал попытку сесть в постели, но у него так закололо в груди, что он вынужден был отказаться от этой идеи.

– Не очень хорошо, – со смешком ответил он. – Благодарю вас.

От сиреневого платья княжны пахло фиалкой. Странно, – прежде Алексей терпеть не мог этот запах, а теперь он почти ему нравился.

– Скажите, – несмело спросил Каверин, – я долго лежал?

Женщины переглянулись.

– Достаточно, – ответила княжна.

– Вы едва не погибли! – вскричала Варвара Федотовна. – Доктор сказал, это чудо, что вы не умерли после такого удара.

При этих словах Алексей окончательно вспомнил происшедшее, и это не замедлило отразиться на его лице. Губы молодого человека сжались, в глазах мелькнули нехорошие огоньки.

– А… мсье Эльстон? – сухо спросил он.

Княжна вскинула голову. Вдоль ее левого виска спадала тонкая развившаяся прядь.

– Он тоже был ранен, но не так серьезно, как вы. Мсье Лабрюни утверждает, что ему больше ничего не грозит.

"Ну, это пока я не встану на ноги», – мелькнуло в голове у Алексея. Он отличался крайней злопамятностью и никогда ничего не забывал – ни хорошего, ни дурного.

Должно быть, напоминание о поклоннике оказалось слишком неприятно для Александры Михайловны, потому что она поднялась с кресла и сказала светски-безразличным тоном:

– Прошу извинить, но меня ждут. Варвара Федотовна, можете немного побеседовать с племянником, но, прошу вас, недолго: ему пока вредно много говорить. Я пришлю Жанну, она пока побудет вашей сиделкой. Полина отдыхает, она и так сидела возле вас всю ночь.

Она хотела удалиться, но Алексей неожиданно схватил ее за руку. Княжна удивленно взглянула на него, но он лишь поднес к губам тонкие прохладные пальцы и быстро отпустил их.

– Благодарю вас, – проговорил он горячим шепотом, – вы очень добры.

Княжна слегка пожала плечами и вышла. «Тетушка» и «племянник» остались одни.

– Ах, сударь! – сказала Варвара Федотовна скорбно, качая головой. – Поверьте, мне очень жаль, что все так обернулось!

– Мне тоже, – совершенно искренне ответил Алексей. Чувство юмора не покидало его даже в самых безвыходных ситуациях.

– Мы все были просто убиты горем! – пожаловалась Варвара Федотовна тоном капризной девочки, получившей клубничное мороженое вместо обещанного шоколадного. – А каким это было потрясением для ее высочества!

Каверин сжал губы и ничего не ответил.

– Но ее высочество – настоящий ангел! Представьте, она сама вызвалась ухаживать за вами, хотя доктор и предупредил ее, что это может быть тяжело для неподготовленного человека. Она и вторая фрейлина дежурили возле вас по очереди.

«Только тебя почему-то не было», – подумал Алексей.

– Порой, дорогой племянник, – кокетливо прощебетала «тетушка», – вы были так плохи, что мы уж думали о том, чтобы звать священника. К счастью, самого худшего все-таки не произошло. – Она придвинулась поближе к молодому человеку и зашептала: – Но мне-то, мне вы все-таки можете рассказать, что там у вас случилось? Почему вы не смогли убить Эльстона?

Алексей кисло улыбнулся.

– Очевидно, потому, дражайшая Варвара Федотовна, что сам Эльстон не пожелал мне в этом помочь.

– О! – сказала Варвара Федотовна обиженно и отодвинулась.

– Именно так. Кстати, вы не в курсе, сколько еще мне придется лежать в постели?

– Не меньше двух недель, – сказала Варвара Федотовна уверенно. – Так сказал доктор Лабрюни.

– Будем надеяться, что доктор окажется неправ. Что слышно об Эльстоне? Он по-прежнему в Ницце?

В глазах фрейлины мелькнул огонек понимания.

– Насколько мне известно, мсье Эльстон пока не собирается покидать свою виллу.

– Понятно. А великая княжна? Часто он с ней видится?

– За то время, что вы лежали в постели, – заметила Варвара Федотовна, улыбнувшись краями поблекших губ, – всего два раза.

Постучав, на пороге показалась Жанна. Она заметно обрадовалась, увидев, что Алексей пришел в себя.

– О! Кажется, мсье скоро пойдет на поправку.

– Ну, до скорого, дорогой племянник, – многозначительно промолвила Варвара Федотовна. – Помните: я на вас рассчитываю.

Она наклонилась и поцеловала Каверина в лоб, после чего, шурша юбками, удалилась. Алексей поморщился. У него было такое впечатление, словно его облобызала устрица. Он перевел взгляд на Жанну.

– Почему окна завешены? – спросил Алексей, кивая на спущенные до пола портьеры.

– Мсье доктор не велел открывать.

– Откройте, – приказал Каверин.

В комнату ворвался свет южного летнего дня – такой яркий, что в первое мгновение Алексей даже зажмурился. Жанна с тревогой обернулась к нему, но он уже разлепил веки и широко улыбнулся.

– Как хорошо…

Жанна с участием поглядела на него. От его улыбки у нее сжалось сердце. Он был такой бледный, такой изможденный, такой несчастный. И такой красивый… Не то что тот противный горбатый старик, любитель цветов, который постоянно норовил подстеречь ее в коридоре, когда приезжал в «Ла Вервен»; и уж, конечно, совсем не то, что рябой малый, которого она несколько раз видела в церкви и который вздумал за ней ухаживать. Вот если бы за ней стал ухаживать господин офицер, она бы, пожалуй, еще подумала. А так…

«Что же теперь будет? – думал Алексей, блаженно щурясь на солнечный свет, который мягкими волнами заливал постель. В воздухе кружились бесчисленные золотые пылинки. – Задание я провалил… Голикова уже наверняка написала обо всем отчет… Чернышёв в Петербурге рвет и мечет… Не загреметь бы мне в крепость, черт подери. Хотя – с меня взятки гладки: ну попался дуэлист получше, чем я… (Алексей скрипнул зубами, вспомнив, каким образом противнику удалось одержать над ним верх.) Выкручусь, не впервой. Но она… Почему она ухаживала за мной, зачем сидела у моей постели? Ведь я чуть не убил ее милого, даже ранил его…»

Жанна кашлянула.

– Вам ничего не надо, мсье?

– Нет, благодарю вас.

Тут в комнату вплыло облако жасминового аромата, и у облака этого были незабудковые глаза и лицо Полины Степановны Серовой. Она тотчас же нашла предлог, чтобы услать Жанну, поправила на Алексее одеяло и, страдальчески морщась, села у изголовья раненого.

– Полина Степановна, – сказал Алексей, легонько дотрагиваясь до ее руки, – я виноват.

Полина исподлобья покосилась на него.

– Ваша скрытность, сударь, – сердито сказала она, – не делает вам чести. Ну что мешало вам все мне рассказать? Зачем вы набросились на беднягу?

– Боюсь, вы многого не знаете, – вздохнул Алексей и поведал ей о тайной переписке через Жанну и о том, что Эльстон, похоже, был для великой княжны не простым увлечением.

– Замечательно, – еще более сердито промолвила Полина. – А теперь смотрите, что получилось в итоге. Вы затеяли историю, Алексей Константинович, и сами же в нее влипли. Вы живете в доме княжны, вы устроили дуэль под совершенно нелепым предлогом… и еще ваше счастье, что сейчас не сезон и в Ницце почти нет иностранцев, не то поднялся бы такой скандал, что его не замял бы и русский консул. Я понимаю, что у вас инструкции, которым вы обязаны следовать, но все же надо взвесить ситуацию, прежде чем вызывать этого Эльстона на дуэль! А прежде всего, – обидчиво добавила она, – рассказать мне!

Алексей не мог удержаться от улыбки.

– И что бы вы сделали?

– Я переключила бы внимание этого Эльстона на себя, – заявила Полина, – а потом сделала бы так, чтобы княжна об этом узнала. Конечно, я потеряла бы ее доверие, но Эльстон бы тоже его потерял!

– Ну допустим, – нехотя признал Алексей. – А что делать с письмами?

– Тоже мне задача, – фыркнула неподражаемая вторая фрейлина. – Выкрасть и уничтожить.

Алексей задумчиво посмотрел на нее.

– Не обижайтесь, Полина Степановна, но сейчас вы рассуждаете точь-в-точь как наш общий знакомый. Он бы тоже наверняка присоветовал что-нибудь… эдакое.

– Мсье Видок? – Полина улыбнулась. – Вы тоже не обижайтесь, Алексей Константинович, но вы не мыслитель. Действовать у вас получается хорошо, но когда вами не руководят, получается бог знает что такое.

– А вы, значит, мастерица руководить, – поддразнил ее Алексей.

– Можно подумать, в прошлом у вас не было повода убедиться, – парировала Полина. – Прошу вас, когда вам в следующий раз захочется кого-нибудь убить, сначала спросите моего совета, потому что ваши методы, увы, оставляют желать лучшего. Я уж молчу о том, что вы едва не погибли, а ваша миссия сорвалась, и неизвестно, удастся ли нам исправить положение.

Это «нам» обещало многое, даже очень многое, и все же Алексей тихо вздохнул. Он бесконечно уважал Полину Степановну, но, когда она начинала говорить назидательным тоном, ему становилось не по себе. Как и большинство людей, Алексей не любил, когда его поучали.

– Скажите, а Александра Михайловна… – Он запнулся. – Она не сердится на меня за то, что я…

– Нет, – коротко ответила Полина. – Она была просто изумлена всем случившимся.

– Вы не расскажете мне, что произошло, пока я лежал без памяти? – попросил Алексей. – Я хотел бы понять, как теперь себя вести.

Полина начала рассказывать.

Когда полковник Вадье и доктор Лабрюни доставили в карете истекающего кровью молодого человека, княжна находилась в голубой гостиной, той самой, где стоял рояль. Ей сообщили о случившемся, и она не на шутку взволновалась.

– Боже мой… Боже мой… Но что же произошло? Зачем эта дуэль?

Полковник Вадье значительно кашлянул.

– Вчера, когда у меня сидели за картами, мсье Эльстон позволил себе неосторожные слова. Господин офицер счел себя оскорбленным и вызвал его на дуэль.

– Мсье Эльстон?.. – Княжна стиснула руки. – И что же это были за слова?

Полковник напустил на себя важный вид.

– Не имею права говорить, ваше высочество. Но характер сказанного был таков, что, гм, господин офицер не мог не потребовать удовлетворения.

– Говорят, он поймал Эльстона на плутовстве, – с удовольствием доложила несколькими часами позже неисправимая старая сплетница, графиня де Сен-Люк.

– И ничего подобного! Это его Эльстон поймал на плутовстве и даже велел нести канделябры, – возразила другая сплетница, мадам Парни.

(По старинному обычаю, канделябрами по физиономии били попавшихся на плутовстве шулеров.)

– А по-моему, игра тут ни при чем, – высказал свою точку зрения мсье Лаборд, который сладко проспал весь знаменательный вечер в гостиной. – Просто мсье Эльстон позволил себе неуместные слова о русском императоре.

– Нет, мсье Эльстон предложил тост за Бонапарта, а офицер обиделся, – уточнило еще одно информированное лицо.

– И вовсе неправда! Дело в том…

Наконец Варвара Федотовна Голикова, которую не меньше прочих интересовало, какой же предлог изобрел ее «племянник», чтобы вызвать на дуэль зарвавшегося авантюриста, догадалась навести справки у лакея четы Вадье, который в тот вечер зажигал свечи, и получила исчерпывающую информацию.

– Мсье Эльстон позволил себе компрометирующий намек на… на одну особу… И мой бедный племянник не смог этого вынести, – доложила она, всхлипывая и утирая платочком близко поставленные глазки цвета мышиной шкурки.

Княжна была слишком горда, чтобы спрашивать, на какую такую особу мог намекать мсье Эльстон. Она уже знала, что начало ссоре положила фраза «Кому везет в картах, тому не везет в любви». Стало быть, ее поклонник недвусмысленно давал понять, что именно ему, а не кому-нибудь другому, везет в любви. В первой половине XIX века это и впрямь было весьма оскорбительное заявление. От него за версту несло слухами, сплетнями, уроном для репутации женщины, о которой шла речь, и прочими неприятностями. Именно поэтому, когда Эльстон наконец немного оправился и смог прибыть в «Ла Вервен», ему был оказан не совсем тот прием, на который он рассчитывал. Из нежного влюбленного, сочиняющего восхитительные письма, он вдруг превратился в обременительного болтуна, зато неприятный молодой офицер с пристальным взглядом на поверку оказался настоящим рыцарем, который не колеблясь вступился за честь дамы, едва ему показалось, что кто-то хочет ее задеть. Кроме того – чего не следует забывать, – племянник Варвары Федотовны пострадал куда серьезней пылкого поклонника, да что там – он попросту мог умереть, и даже милейший доктор Лабрюни не мог ручаться, что его пациент останется в живых. А Александра Михайловна была всего лишь женщиной, и то, что кто-то едва не погиб из-за нее, казалось ей ужасно романтичным. Она добровольно вызвалась помогать Полине ухаживать за раненым и решительно отказалась от услуг Варвары Федотовны, которая только и знала, что причитать над Алексеем да ломать руки, после чего преспокойно отправлялась в к себе и с неизменно превосходным аппетитом поедала дюжину-другую пирожных.

– От этих волнений, – объясняла Варвара Федотовна, облизывая пальцы, – я просто самая не своя!

Жанна, которой тоже приходилось дежурить у постели раненого, возмущалась ее черствостью. Великая княжна почти перестала разговаривать со старой фрейлиной, но Варваре Федотовне все было хоть бы хны. Повздыхав о бедном племяннике, она запиралась у себя и на листках голубой бумаги каллиграфическим почерком выводила очередное донесение в Петербург. Она ни на мгновение не забывала, что ее попечению вверена не кто-нибудь, а августейшая особа, племянница самого российского самодержца. Если бы кто-нибудь сказал Варваре Федотовне, что она всего-навсего мелкая старая пакостница, она бы сильно удивилась. Ибо для себя самой она была Исполнительницей Великой Миссии, от успеха которой зависело благополучие России, да что там России – всей Европы, не меньше. Может быть, именно поэтому Чернышёв при одном виде конверта из Ниццы, подписанного знакомым почерком, чувствовал приближающееся разлитие желчи. Но, разумеется, в этом Варвара Федотовна никоим образом не была виновата.

Глава десятая,

в которой Видок срывает маски, а заодно учит Алексея уму-разуму

Несколько дней спустя Алексей лежал в постели, когда Жанна доложила, что к нему пришел посетитель.

– Он заходил и раньше, – объяснила девушка, – но я отвечала ему, что доктор не велел беспокоить вас понапрасну. А сегодня он пришел снова.

Алексей был почти уверен, что знает, кем бы мог быть этот таинственный некто, и он просто спросил:

– Это случайно не тот старик, который так любит цветы?

– Он, – подтвердила Жанна, с любопытством глядя на молодого человека. – А вы что, знаете его?

– Мы встречались, – уклончиво отозвался Алексей, чем ничуть не погрешил против истины.

– Так впустить?

– Да.

Через минуту Видок-Сорель бочком проскользнул в комнату. Он всегда входил так в незнакомые помещения, но только сегодня Каверин заметил эту манеру.

– Благодарю вас, – сказал Алексей Жанне. – Можете идти.

Горничная вышла. Видок проводил ее взглядом, каким, наверное, тоскующий удав смотрит на юркую белую мышку, оказавшуюся вне пределов его досягаемости.

– Рад вас видеть, мсье… Сорель, – сказал Алексей, протягивая руку бывшему каторжнику. Тот схватил ее и энергично пожал.

– Я тоже рад видеть вас, мой мальчик, хотя положение, в котором вы оказались, совсем меня не радует. Что, этот Эльстон оказался крепким орешком?

– Эльстон? – небрежным тоном переспросил Каверин. – Нет, я бы не сказал.

– Я был уверен, что вы запросто разделаетесь с ним, – признался Видок, усаживаясь в кресло. – Честное слово, вы здорово меня огорчили. Когда я услышал о том, что произошло, то просто ушам своим не поверил! Мыслимое ли дело, сказал я себе, чтобы мой старый знакомый, такой замечательный фехтовальщик…

– Вы мне льстите, мсье, – отозвался Алексей.

– Ничуть, – живо ответил его собеседник. – Я же помню ваш филигранный удар на той дуэли в Булонском лесу[11]. Что ж вы на этот раз его не применили? Мсье Эльстон даже не успел бы опомниться, как оказался бы у райских врат – или в преисподней, где ему, ха-ха, самое место!

Алексей поморщился. Всякое напоминание о былой неудаче болезненно задевало его самолюбие, а оно у молодого человека было отнюдь не маленьким.

– На этой дуэли были другие обстоятельства, – проговорил он, не глядя на Видока.

– Да? – заинтересовался тот. – Какие же именно?

– Тогда я был в своем праве. Теперь – нет.

– Минуточку, минуточку, – возразил Видок. – Простите меня, мсье, но каждый, кто выходит на дуэль, вправе убить своего противника, и ничего зазорного тут нет. Поединок с оружием в руках – это не увеселительная прогулка. Ведь мсье Эльстон оскорбил вас, верно? Так почему же вы не смогли его убить?

– Если бы мсье Эльстон и впрямь оскорбил меня, – медленно проговорил Алексей, – он бы уже давно был мертв.

– Тогда в чем же дело?

Алексей усмехнулся и посмотрел в окно. Почему-то ему не хотелось созерцать лицо Видока.

– В том, что мсье Эльстон имел несчастье оскорбить человека куда более могущественного, чем я. Больше я ничего не могу вам сказать.

Глаза Видока вспыхнули торжеством – но тут же погасли.

– И не надо, – сказал он. – Вы же знаете, я по природе совсем не любопытен. В конце концов, – вкрадчиво добавил он, – если кто-то затевает шашни с племянницей царя, он ведь должен представлять себе последствия, верно?

Каверин в изумлении уставился на собоседника. Видок, прищурясь, глядел на молодого человека. Рот его кривился в иронической усмешке.

– Это очень смелая догадка, – сказал Алексей, вновь обретая спокойствие. – Но, боюсь, не слишком удачная.

– Ой ли? – уронил Видок. – Так почему вы все-таки не убили его?

– Потому что не смог, – досадуя на себя, ответил Алексей.

– Да, но почему?

– Какая разница, в конце концов? – Алексей начал злиться.

– Он фехтует куда хуже, чем вы. Значит, вы нарочно поддались?

– Что за дикая мысль! С чего бы?

– Не знаю, но я же видел вас в деле. Вы легко могли заколоть его с первого же удара. Так что же там произошло, а?

– Мне не повезло. Не вижу смысла продолжать этот разговор.

– Значит, вы все-таки поддались ему? Да или нет?

– Нет, черт вас дери, нет!

– Тогда почему вы, а не он, чуть не отправились к праотцам? Ведь он ударил вас исподтишка, я знаю. Никак иначе он не смог бы вас одолеть. Зачем вы позволили ему ранить себя? Почему не убили сразу же? Чего ждали?

– Я не хотел…

– Ага! Вы не хотели его убивать! Интересно, почему, а? Он посулил вам денег? Обещал сдаться? А? А?

– Да подите вы к черту! – не владея больше собой, крикнул Алексей. – Да, я пощадил его, потому что… потому что мне стало жаль его! И ничего он мне не обещал! За свою любовь он дрался до последнего, как мужчина, понимаете? Но он обречен, потому что я фехтую лучше. Черт! – Алексей в сердцах ударил по подушке кулаком. – До чего же я все это ненавижу!

– Погодите минуточку, – подозрительно проговорил Видок. – Так за что там дрался мсье Эльстон? За свою любовь?

– Да, – немного успокоившись, ответил Алексей. – Он раскусил меня точно так же, как только что вы. Но он не стал предавать свою… ту, кого он любил.

Наступило молчание. Неожиданно губы Видока раздвинулись, глаза утонули в сеточке мелких морщин, – и, нимало не стесняясь, он залился громким, кудахчущим, веселым смехом.

– Господи! – простонал он. – Бедный мальчик! Мой бедный мальчик! Что же вы наделали! Господи, вот умора!

Алексей, пораженный до глубины души, смотрел на него, ничего не понимая. Смех прямо-таки распирал Видока. Наконец он захохотал во все горло и откинулся на спинку кресла.

– Боже мой, – простонал он между приступами хохота, – до чего же это забавно! На спину упал и нос себе сломал! Умереть можно, честное слово!

– Рад, что мои слова кажутся вам такими смешными, – сердито сказал Алексей, на самом деле глубоко уязвленный.

Но тут Видок захохотал так дико, что едва не свалился с кресла. Он изо всех сил пробовал сдержаться, но, едва его взгляд падал на молодого человека, как начинался новый приступ. По щекам бывшего полицейского текли слезы, он силился что-то выговорить, но не мог и только показывал на лежащего пальцем.

– Ей-богу… вот умора! Ой, не могу, не могу, не могу!

Он поперхнулся слюной и закашлялся. Алексей насупился.

– Простите, – кротко проговорил Видок, утирая слезящиеся глаза большим платком, – но я не смог сдержаться. – Он спрятал платок и покачал головой. – Нет, это просто поразительно. Теперь я вижу, что Фредó Болтун вполне заслуживает свою репутацию, если он сумел убедить даже вас.

– Фредо кто? – переспросил Алексей, холодея.

– Да этот ваш Эльстон, – охотно объяснил Видок. – Его настоящее имя Альфред, а фамилий наберется, я думаю, десятка полтора, не меньше. Друзья дали ему кличку Болтун, потому что он великий мастер заговаривать зубы. Раньше он промышлял в основном в провинции, так что мы с ним не встречались, но я мошенника за версту чую. У всякой пташки свои замашки, знаете ли. Навел о нем справки среди знакомых – и вот, пожалуйста. Но как он сумел провести вас – для меня загадка.

– Так, значит, – медленно, чтобы унять бешено бьющееся сердце, проговорил Алексей, – все, что он мне сказал, неправда?

– Разумеется, – ответил Видок. – И про пылкую любовь к княжне Александре – тоже. Все дело в том, что у принца Кассельского, свадьба с которым у княжны назначена, если не ошибаюсь, на зиму, – так вот, у принца Кассельского есть одна ловкая любовница, актрисулька. Она вовсе не горит желанием отдавать своего любовника даже самой прекрасной женщине на свете. Поэтому она наняла Эльстона, чтобы он поселился здесь и скомпрометировал княжну, разыграв несуществующую страсть. Авось тогда и свадьбе не бывать. Опять же, приличные принцы на дороге не валяются, так что дамочку вполне можно понять.

Видок сидел в кресле с видом победителя, закинув ногу за ногу, покачивал носком ботинка и поигрывал тросточкой. Его глаза насмешливо следили за Алексеем, которому в этот момент больше всего хотелось выкинуть своего старого знакомого в окно.

– Надо же, как вы побледнели, – тоном притворного участия заметил Видок. – Уверен, в вашем состоянии вредно так волноваться.

Алексей начал закипать.

– Так вы знали все это? И об Эльстоне, и о княжне, и об актрисе…

– Разумеется, мой мальчик.

– Но почему же вы мне ничего не сказали? Почему…

Видок прищурился. Взгляд его стал колючим и холодным.

– Помнится, не так давно я попросил вас о совершенно пустячной услуге. Не о том, чтобы кого-то прикончить, а всего лишь о том, чтобы разговорить малютку горничную, чьи сведения мне до зарезу нужны. Помните, что вы мне ответили? Что это не ваше дело. Так вот, мсье Эльстон – не мое дело. Как говорится, услуга за услугу, так что мы с вами совершенно квиты.

– То есть вы решили меня проучить, – угрюмо бросил Алексей.

– Именно так, – с готовностью отвечал Видок. – Но замечу, что вы сами напросились. Если бы вы вели себя по-другому, я бы, глядишь, и подсказал, как с наименьшими потерями выбраться из ситуации. А теперь, – Видок иронически улыбнулся, – лежите и жалейте о том, какая у вас была превосходная возможность укокошить Альфреда и как вы из-за своей собственной глупости ее упустили.

– Знаете, мсье, – беспомощно признался Алексей, – встречал я негодяев, но по сравнению с вами…

Видок поднялся.

– По-моему, больной начал заговариваться, – уронил он в пространство. – Если уж на то пошло, то да, я негодяй, но ведь и вы не образец честности. Я могу украсть, могу предать, но я не подряжаюсь в убийцы.

Алексей замолчал. В сущности, ему было нечего возразить. Но то, что уже второй человек за последние несколько дней дал ему понять, что он наемный убийца, определенно являлось скверным признаком.

Видок подошел к двери и взялся за ручку, но остановился и обернулся к Каверину.

– А на будущее запомните. Прежде чем верить прекрасным словам, наведите справки о человеке, который их произносит. Не забывайте, что слова придуманы, чтобы облегчить людям ложь. И еще. Чтобы расположить к себе кого-то, сначала посулите ему деньги, и если уж они не помогут, тогда можете браться за оружие. Вы зря начали с того, что вызвали Альфреда на дуэль. Надо было просто заплатить ему за то, чтобы он отдал вам письма княжны и уехал восвояси. Эта актриса, любовница принца Кассельского, ведет свою игру, но Альфред в ней кровно не заинтересован. Если вы предложите ему хорошую сумму, он с легкой душой продаст вам и княжну, и русского царя, и папу с мамой в придачу. Всего доброго.

И, приподняв свой цилиндр, Видок скрылся за дверью, оставив Каверина наедине с его мыслями.

Глава одиннадцатая,

в которой кое-кто познает власть денег и их влияние на неокрепшие, а также закосневшие души

– Фредо Болтун! – укоризненно промолвила Полина.

– Ну да, – сокрушенно подтвердил Алексей.

Барышня Серова недовольно покрутила головой.

– Вы ему не верите? – задал Алексей вопрос, который жег ему губы. – Вы думаете, Видок мог солгать?

– Я думаю, – проговорила Полина с расстановкой, – что мы поторопились, ответив отказом на просьбу мсье Видока. Как бы нам не нажить в его лице врага… а это, с какой стороны ни погляди, куда хуже сотни Эльстонов, вместе взятых.

– Мне кажется, вы преувеличиваете, Полина Степановна, – возразил Алексей. – Видок давно в отставке, пишет мемуары, и вообще он уже не так опасен.

– Об этом Эльстоне, – сердито сказала Полина, – я наводила справки везде, где только могла, и никто из наших людей не смог сказать мне ничего определенного. А Видоку, судя по всему, достаточно на него взглянуть, чтобы признать, кто это. – Она поморщилась. – И вообще раньше я была куда проницательней, а с тех пор как заделалась фрейлиной, похоже, поглупела. Сначала княжна обвела меня вокруг пальца, потом Эльстон, теперь вы… И все вы что-то от меня утаивали! – с обидой прибавила она.

Алексей примирительно улыбнулся.

– Полина Степановна…

– Нет, я не спорю, Александра Михайловна очень добра ко мне, – вздохнула Полина. – Но это существование в замкнутом мирке, мелкие стычки с Варварой Федотовной… вы знаете, кстати, что она вчера обнаружила у себя в спальне ужа? – Алексей вытаращил глаза. – Теперь она везде уверяет, что я подложила ей гадюку. Честное слово, это невыносимо!

– Полина Степановна, – серьезно промолвил Алексей, – мы на службе. Мы не можем выбирать, чем нам заниматься.

– О, я-то давно хотела уйти, – вздохнула Полина. – Но граф Чернышёв дал мне понять, что бывших агентов не бывает.

Точь-в-точь то же самое услышал от министра и Алексей, когда ему захотелось более мирной и спокойной жизни. Каверин с сочувствием поглядел на Полину.

– Так что мы будем делать с мсье Эльстоном? – спросила она.

– А что тут можно сделать? – Алексей пожал плечами. – Когда я встану с постели, то нанесу ему визит.

Полина хмуро покосилась на него.

– Я догадываюсь, зачем вы хотите с ним встретиться, – промолвила она после небольшой паузы. – Честно говоря, я могла бы и сама к нему пойти.

– Нет, – тотчас же ответил Алексей. – Он знает, что я нахожусь на задании, но о вас ему ничего не известно, и не стоит раньше времени открывать ему наши карты. Прошу вас, присматривайте за Александрой Михайловной, а с Эльстоном я сам разберусь.

– Что ж, – вздохнула Полина Степановна, – только постарайтесь, чтобы вы разобрались с ним, а не он с вами, как в прошлый раз. – И, чтобы смягчить колкость, она заботливо подоткнула раненому одеяло.

Едва доктор Лабрюни объявил, что Алексей вне опасности и может наносить визиты, как молодой человек отправился в гости к Эльстону. Сделать это было нетрудно, ибо, как помнит читатель, Фредо Болтун жил по соседству с «Ла Вервен».

У калитки Алексея встретил красавец пес – белоснежный далматинский дог в коричневых пятнышках, – и, помахивая хвостом, проводил гостя до дома. Слуга – подвижный коротышка с физиономией пройдохи – доложил о приходе молодого человека, и Каверин переступил через порог.

Он оказался в красивой, несколько запущенной комнате с картинами на стенах и большим, облицованным мрамором камином. Резная мебель изо всех сил делала вид, что ее изготовили из настоящего красного дерева, – так престарелая кокетка притворяется, что ее лучшие годы еще впереди, – но, точь-в-точь как кокетке, шкафам и стульям не удавалось никого обмануть. «Поддельная роскошь, поддельное благородство», – мрачно подумал Алексей, кланяясь хозяину, который поднялся с кресла ему навстречу. На румяном лице Эльстона играла самая что ни на есть приятная улыбка, и за одну эту улыбку у молодого человека руки чесались его убить.

– Ах, мсье Каверин, – проговорил Эльстон непринужденно, – как же я счастлив вас видеть в добром здравии! У меня прямо сердце болело при мысли о том, в каком положении вы оказались по моей вине. – И он театральным жестом приложил руку к груди.

– Искренне сожалею, что доставил вам столько хлопот, – в тон ему отозвался Алексей.

Эльстон предложил ему сесть, и молодой человек с удобством устроился на невысоком диванчике напротив камина, на котором важно тикали старинные высокие часы. Бросив взгляд на мраморную облицовку, Каверин убедился в том, что она тоже поддельная, и поневоле ему стало смешно.

– Должен сказать вам, мсье Эльстон, я пришел к вам с поручением, – сказал Алексей. – Или, может быть, правильнее будет назвать вас Фредо?

От него не ускользнуло мелькнувшее в лице Эльстона секундное замешательство.

– Прошу прощения? – быстро спросил тот.

– Ну, мсье Альфред, – промолвил Каверин, зорко наблюдая за ним, – я полагаю, нам нет больше смысла играть в эти игры. Вы ведь знаете, кто я, а мне прекрасно известно, кто вы. Не так ли?

Некоторое время Эльстон молчал и хмурился, словно обдумывая, как ему вести себя. Наконец его черты разгладились, он сел поудобнее и закинул ногу за ногу.

– Допустим, вы правы, – с некоторым вызовом в голосе проговорил он. – И что с того?

– У меня к вам небольшое предложение, – ответил Алексей. – Думаю, его имеет смысл обсудить.

– Это зависит от характера предложения, – не моргнув глазом ответил его собеседник.

– Тогда слушайте. Я знаю все о вас. Я знаю, кто вас нанял и зачем. Согласен, идея довольно… занятная, но теперь все стало слишком серьезно. Я предлагаю вам выйти из игры. Учтите, что я не один и за мной стоят очень серьезные люди. Со мной вы, может быть, сумеете договориться, а с ними – вряд ли.

Эльстон задумчиво рассматривал свои ногти. Обращаясь к часам, он равнодушно произнес:

– Я еще не слышал никакого предложения.

Алексей усмехнулся.

– По-моему, оно и так понятно. Вы отдаете мне письма великой княжны и покидаете Ниццу. Взамен я согласен уплатить вам разумную сумму денег.

– Наконец-то, – с явным облегчением промолвил Эльстон. – Дорогой мой, с этого и надо было начать!

Этот переход от светской любезности к неприкрытому цинизму оказался настолько неожиданным, что даже видавший виды Каверин растерялся.

– Не понимаю, – проговорил он, стиснув зубы.

– Да бросьте, – махнул рукой Эльстон. – Вы все прекрасно понимаете. Когда вы в тот вечер накинулись на меня, как бешеный, я сразу же понял, кто вас подослал и зачем. Могли бы и не утруждать себя, честное слово. Мы бы с вами прекрасно договорились и без драматических сцен.

– Так вы согласны? – спросил Алексей мрачно. Ему стало не по себе от мысли, что старый, прожженный циник Видок в который раз оказался прав.

Эльстон равнодушно пожал плечами.

– А почему бы и нет? Сколько ваше правительство готово мне предложить?

Алексей заколебался. Он уже успел отправить письмо в Париж, русскому послу барону М., и запросил у него содействия. Разумеется, всей правды Каверин в письме не сказал, а лишь намекнул, что Эльстон оказался подготовлен к его появлению и поэтому он, Каверин, очутился в таком плачевном положении. Далее молодой человек повторил предложение Видока: откупиться от Эльстона деньгами. В ответном письме барон М. одобрил его действия и дал совершенно конкретные указания относительно суммы, но Алексею не хотелось называть ее сразу.

– Тысячу луидоров, – наконец промолвил он.

Эльстон в изумлении поглядел на него, затем откинулся на спинку кресла и беззастенчиво расхохотался.

– Тысячу луидоров – за великую княжну? Право же, сударь, вы недооцениваете своих аристократов. – Тон его изменился, лицо стало жестким. – Десять тысяч.

– Сколько? – изумился в свой черед Каверин.

– Десять тысяч – за письма, и еще десять – за то, чтобы я оставил ее, – деловитым тоном перечислил Эльстон. – Итого двадцать. По рукам?

От такой наглости у Алексея захватило дух.

– Я могу дать вам четыре тысячи за все, и это мое последнее слово.

– Боже мой, – патетически воскликнул Эльстон, – так дешево ценить племянницу русского императора! А еще говорят, что русские – щедрые люди! Положительно, я не узнаю вас… Но меньше чем за восемнадцать тысяч мне сердце не велит от нее отступиться.

– Пять тысяч, – упрямо сказал Каверин. Желваки на его скулах ходили ходуном. Будь его воля, он бы уже давно выкинул Эльстона в окно.

– Да пропадите вы пропадом!.. Ну хорошо, пятнадцать. На меньшее я не согласен.

– Шесть.

– Нет. Четырнадцать с половиной. Если уж разбивать нежное девичье сердце, то только за такую сумму.

"Надо было тебя прикончить, – мелькнуло в голове у Алексея. – Видок был совершенно прав».

Торг меж тем продолжался. Эльстон яростно сражался за каждую тысячу. В итоге противники сошлись на двенадцати.

– За эти деньги я отдам вам все письма и оставлю Ниццу навсегда. Ручаюсь, вы больше никогда обо мне не услышите.

– Хорошо, – сказал Каверин, поднявшись с места.

По правде говоря, после разговора с гнусным авантюристом он чувствовал себя совершенно разбитым.

– Значит, по рукам? – спросил Эльстон.

– По рукам.

Самодовольный вид Эльстона был совершенно невыносим: Алексею хотелось сейчас же, немедленно выйти на свежий воздух, но собеседник задержал его.

– Так когда же произойдет знаменательная сделка?

Алексей остановился, раздумывая. К письму барона М. был приложен вексель на пятнадцать тысяч, выписанный на банк братьев Фуке. Каверину хотелось как можно скорее покончить с проклятым делом, и он рассудил, что до завтра вполне успеет переписать бумаги.

– Давайте встретимся у вас завтра в полдень. Я принесу с собой деньги.

– Смотрите не опоздайте, – сказал Эльстон, провожая его до двери. – Только, ради бога, никаких глупых фокусов. У меня надежный слуга, и он чертовски хорошо стреляет.

Алексей улыбнулся одними губами. Глаза его смотрели холодно и зло.

– Можете не волноваться, мсье, – ответил он и удалился под стрекотание одуревших от июльской жары кузнечиков.

Оставшись один, Эльстон долго смотрел ему вслед, потом засмеялся, оживленно потер руки и бросился в дом, где велел слуге Мартену откупорить бутылку шампанского.

– Вы думаете, он не обманет вас? – спросил Мартен, который околачивался поблизости и слышал весь разговор.

– Нет, не обманет, – ответил Эльстон. – Не такой он человек. Двенадцать тысяч луидоров, черт меня дери, двенадцать тысяч! Нет, ты мог представить себе такое?

– Сначала их надо еще получить, – рассудительно ответил Мартен.

Как показали последующие события, он оказался совершенно прав.

Глава двенадцатая,

в которой Фредо Болтун терпит поражение, однако Алексей Каверин тоже остается внакладе

На следующий день, ровно в полдень, Алексей стоял в той же комнате.

Штатный соблазнитель встретил его в дверях виллы. По случаю своего грядущего богатства Эльстон приоделся и побрызгал на себя туалетной водой, которая в те времена стоила целое состояние. По величавым манерам и скромно-торжествующей улыбке Эльстона можно было запросто принять за наследного принца, к которому явился гонец с известием, что королевский трон наконец-то стал вакантным.

По пятам за Кавериным шагал слуга Мартен, пыхтя от осознания важности своей миссии. Фредо Болтун таки поручил ему присматривать, чтобы гость ненароком не учудил чего-нибудь.

– Надеюсь, деньги у вас? – спросил Эльстон, нервно потирая руки.

Алексей молча достал вексель на предъявителя, из которого следовало, что банк братьев Фуке обязуется по первому требованию отсчитать подателю сего двенадцать тысяч золотых в звонкой монете. Лицо Эльстона при виде документа слегка омрачилось.

– Честно говоря, – промолвил он, деликатно кашлянув, – я предпочел бы наличные.

Мартен за спиной Каверина облизнул губы.

– Нет ничего проще, – спокойно отвечал Алексей. – Как только я получу письма, мы прокатимся в банк, и вы получите свои деньги. Не волнуйтесь, – добавил он почти презрительно, – вексель настоящий.

Эльстон нервно потер усы. Зрелище бумажки, в которой заключалось целое состояние, и завораживало, и манило его, но, как и всякий мошенник, больше всего на свете он боялся быть обманутым.

– Можно взглянуть? – спросил он наконец, протягивая руку.

Получив драгоценную бумагу, он отнес ее к столу и стал изучать подписи и печати. Мартен подошел к нему и, сопя, тоже рассматривал заветный лист. Алексей, которому надоело стоять, сел в кресло. Часы на камине показывали уже четверть первого.

– Похоже, все в порядке, – промолвил Эльстон, подняв голову.

Он хотел спрятать бумагу в карман, но Каверин быстро положил ладонь на вексель.

– Не так скоро, мсье Эльстон, – промолвил он, и глаза его колюче сверкнули. – Мне нужна расписка. И письма княжны, разумеется.

На лице Эльстона отразилось изумление.

– Какая расписка? – с неудовольствием спросил он.

– Как доказательство того, что я не присвоил эти деньги. Просто пара строк о том, что мсье Эльстоном получена от господина Каверина такая-то сумма за известные услуги и что господа больше ничего друг другу не должны. Далее число и подпись. Как видите, ничего особенного… Но сначала я хотел бы взглянуть на письма.

Эльстон и его слуга переглянулись.

– Некоторые люди, – заметил мошенник в пространство, – бывают до ужаса недоверчивы… Ну хорошо.

Он широко улыбнулся, жестом фокусника достал из внутреннего кармана миниатюрный ключик, подошел к портрету дамы на стене и нажал на какую-то деталь. Портрет мягко откинулся в сторону, а за ним обнаружилась стальная дверца несгораемого шкафа.

– Незаменимая вещь, – заметил Эльстон.

Он вставил ключик в скважину и открыл дверцу.

– Вот, – довольно сказал Эльстон, поворачиваясь к Каверину. Тот непонимающе смотрел на него.

– Что – вот? – с удивлением спросил молодой человек.

Эльстон обернулся к несгораемому шкафу. С губ мошенника сорвалось изумленное восклицание. Он сунул руку в шкаф, пошарил на полке, на другой… Бесполезно.

Шкаф был пуст.

* * *

– Но я ничего не понимаю… – бормотал пораженный Эльстон. – Они же были здесь!

Алексей медленно поднялся с места. Его тело напряглось, как струна.

– Вы что же это, сударь, решили подшутить надо мной? – Голос его обдавал арктическим холодом.

Эльстон побагровел. Внезапно его озарило. Ну конечно же! Разве может быть иначе?

– Это вы! Вы сами украли их!

Он в бешенстве топнул ногой. Лицо его полыхало багровыми пятнами.

По правде говоря, Алексею было присуще одно странное качество: чем сильнее накалялась обстановка, тем спокойнее становился он сам. Яростная вспышка не произвела на него никакого впечатления.

– И когда же я мог сделать это, мсье? – язвительно осведомился он. – Может быть, пока валялся в беспамятстве?

Эльстон закусил губу. Неожиданно его взгляд упал на Мартена, жавшегося в уголке. Как пантера, Альфред кинулся на слугу и схватил его за горло.

– Отвечай, мерзавец! Это ты? Ты спер их? Отвечай! Больше никто не мог этого сделать!

– Да вы что, с ума сошли! – прохрипел Мартен. – На кой мне сдались ваши письма, мсье! Да если бы я даже спер их, – что я, ненормальный, чтобы тут остаться после этого?

Эльстон нехотя разжал руки, и Мартен поспешно отскочил назад, растирая шею.

– Письма точно были здесь? – спросил Алексей у Эльстона. Тот кивнул.

– Тогда, – сказал молодой человек, – они не могли улететь сами. Когда вы в последний раз видели их в несгораемом шкафу?

– Четыре дня назад, – нехотя буркнул Эльстон.

– Кто побывал в доме за эти четыре дня? Вспоминайте, Мартен!

Слуга робко покосился на него.

– Вы, мсье.

– Он не в счет, – ответил Эльстон за Каверина. – Я все время был с ним, когда он находился в комнате. Кто еще?

Мартен нерешительно почесал за ухом. И тут Алексея озарило.

Кто предлагал при нем выкрасть письма? Ну конечно же, Полина Степановна!

Так что же, это ее рук дело?

Вполне может быть, сказал себе Каверин. Видя, что бывший напарник провалил свою миссию, она вполне могла взяться за дело сама.

И не сказать ему ни слова? А почему бы и нет? Чтобы сюрприз оказался полнее…

Неожиданно Алексей услышал голос Мартена.

– Позавчера приходил часовщик. Но…

– Что за часовщик? – быстро спросил Алексей.

– К нам раз в неделю приходит часовщик, – объяснил Эльстон, – который следит за часами. Нет, это все не то.

– Да, мсье, – почтительно сказал Мартен. – Но дело в том, что этот часовщик был незнакомый.

Каверин живо обернулся.

– Что?

– Да, мсье. Прежде я его не видел. Он сказал, что мсье Тоннер заболел и прислал его вместо себя.

Эльстон застонал и поднес к вискам сжатые кулаки.

– Вот оно что! Как он выглядел?

– Хромой старик со шрамом на щеке. Все болтал без умолку, пока работал. Я…

– Ты оставлял его одного в гостиной? – крикнул Эльстон. – Да или нет?

– Нет, мсье, – оправдывался побледневший Мартен. – То есть да… всего на минуточку… Мне надо было отлучиться кое-куда, а он мне к тому же до смерти надоел со своей болтовней…

– Хромой старик со шрамом, – уронил Алексей в пространство. – Все ясно.

– Но меня не было всего минуты две, может, три! – жалобно промолвил Мартен. – Когда я пришел, он как раз возился с этими часами… – Он кивнул на большие часы на камине. – За такое время он бы не смог открыть сейф!

– Смог, если он профессионал, – мрачно сказал Каверин, – и если его подослала ваша знакомая, – он метнул колючий взгляд на Эльстона. – Сдается мне, сударь, вы кому-то разболтали, что хотите выйти из игры… или же ваша подруга просто перестала вам доверять. Так или иначе, писем больше нет.

Эльстон молчал. Ему было нечего возразить.

Каверин забрал вексель, спрятал его в карман и подошел к двери.

– Вы меня очень разочаровали, мсье Альфред, – сухо промолвил он. – Не знаю, правду ли вы мне сказали насчет того часовщика или нет, но я настоятельно порекомендовал бы вам быть поосторожнее, не то с вами может произойти какой-нибудь несчастный случай. Дуэль – отнюдь не единственное средство избавиться от человека навсегда, помните это.

Произнося эти слова, Алексей с удовольствием отметил, что собеседник побледнел и сжался. Вообще-то молодой человек просто блефовал, но ему было приятно видеть, что его угрозы не на шутку напугали мошенника.

– Поэтому я бы не советовал вам лишний раз появляться в «Ла Вервен», – добил он Фредо Болтуна. – Почему-то я думаю, что ваши похороны вряд ли будут так же приятны вам, как мне. Всего хорошего, господа.

Мартен вздохнул и уныло повесил голову. Эльстон молчал, крепко стиснув челюсти. Алексей коротко поклонился и вышел.

Все тот же далматинский дог встретил его в саду и ткнулся носом в ладонь, но молодой человек лишь мимоходом потрепал собаку по голове. Сегодня ему надо было уладить еще одно срочное дело.

Глава тринадцатая,

в которой речь идет о бриллиантах, бриллиантах и еще раз бриллиантах

Мсье Сорель, куда более известный под именем Эжен-Франсуа Видок, сидел за столом и читал утреннюю газету. Настроение у него было превосходное, он блаженно жмурился, как старый кот, и время от времени принимался что-то мурлыкать себе под нос.

Вошел садовник, неся большой букет великолепных роз. Садовник был чрезвычайно горд, что новый владелец виллы оказался признанным в свете любителем цветов, и поэтому он каждый день старался угодить своему хозяину.

– Я поставлю их на стол, мсье? – спросил он.

– Что? – промычал Сорель, уткнувшись в газету. – Да-да, любезный, очень хорошо.

Садовник поставил цветы в вазу с водой, дал краткий отчет о том, как продвигается работа в саду, и удалился на цыпочках, не смея больше докучать именитому ученому.

После его ухода Видок какое-то время мурлыкал, разглядывая газетные карикатуры, но потом внезапным рывком поднялся с места, схватил розы, уколов себе при этом пальцы, чертыхнулся и вышвырнул их в окно. После этого он преспокойно вернулся на место и погрузился в чтение.

Внезапно где-то в глубине дома грохнула дверь, послышались возбужденные голоса. Видок навострил уши, весело ухмыльнулся и раскрыл газетный лист. Со стороны можно подумать, что ничто, кроме статьи на развороте, не занимает его в эту минуту.

Дверь распахнулась, и Алексей Каверин, злой как тысяча чертей, ворвался в комнату. За ним по пятам следовали возмущенные слуги.

– Но мсье не принимает! Как вы не понимаете!

В глубоко посаженных ореховых глазах Видока мелькнули смешинки. Он опустил газету и сделал слугам знак удалиться.

– Все в порядке… Рад вас видеть, мсье. Присаживайтесь.

Слуги переглянулись и нехотя вышли, оставив неучтивого гостя наедине с хозяином.

– Послушайте, – взорвался Алексей, – это уже переходит всякие границы!

Видок откинулся на спинку кресла, шевельнул кустистыми бровями и сцепил на брюхе свои толстые короткие пальцы.

– У вас какие-то проблемы? – с подозрительной вежливостью осведомился он.

– Как будто вы не знаете!

– А что я должен знать? – совершенно искренним тоном удивился Видок.

– Вы, старый мерзавец, – как вы смели выкрасть письма, которые вам не принадлежат? Как вы могли…

– Молодой человек, – еще вежливее промолвил Видок. – Я никому не позволяю оскорблять себя в собственном доме, запомните это. Или вы успокоитесь и объясните, в чем суть дела, или я велю вышвырнуть вас за дверь. Вам ясно?

Алексей смирился. Видок милостиво кивнул ему, предлагая сесть, и молодой человек с грохотом придвинул к себе стул и опустился на него. На щеках у него пылали красные пятна.

– Это вы украли письма из сейфа? – спросил он, не глядя на Видока.

– Я, – просто ответил Видок, как будто речь шла о самой обыденной вещи в мире.

– Зачем? – беспомощно спросил Каверин.

– Потому что мне так захотелось, – ответил Видок, пожав плечами. – Боюсь, я при всем желании не способен придумать более убедительной причины.

И он с интересом уставился на Алексея, ожидая, как тот отреагирует на столь вызывающее заявление.

Алексей и в самом деле был способен наговорить тысячу – и даже больше – глупостей своему старому знакомому, но тут до его слуха донеслось легкое покашливание. Видок мгновенно развернулся, словно его подбросило пружиной.

В дверях, противоположных тем, через которые минуту назад вошел Каверин, стояло воздушное создание с охапкой роз. Создание было одето в нежно-голубое платье, поразительно оттенявшее его незабудковые глаза. Стоит особо отметить, что у глаз этих было такое выражение, что даже видавший виды Алексей невольно затрепетал.

– Мадемуазель Полина! – вскричал Видок.

– Да, сударь, это я, – ответила с достоинством молодая женщина. – Должна признаться, вы с лихвой со мною поквитались!

– Я? – вытаращил глаза Видок.

– За то, что я запустила в вас вазой, – пояснила вторая фрейлина. – Было очень учтиво с вашей стороны швырнуть в меня этими колючими… – она понюхала розы, – да, да, чрезвычайно колючими цветами.

– Я же вам говорил, что терпеть не могу цветы, – заметил старый сыщик. – Я просто… гхм… выбросил их в окно. Кроме того, я понятия не имел, что вы находились в моем саду!

– О, просто попросила у ваших слуг позволения осмотреть сад, – безмятежно объяснила Полина. – Но запретила им беспокоить из-за моего появления такого выдающегося ученого, как вы.

Она поставила розы обратно в вазу и села, грациозно расправив юбку.

– Полина Степановна… – начал Алексей, испытывая мучительную неловкость.

– Я сразу же заподозрила неладное, когда он перестал появляться на вилле, – безмятежно объяснила Полина. – Такая бездеятельность чрезвычайно нетипична для столь ловкого человека, каким, без сомнения, является наш друг.

Видок галантно поклонился.

– Он украл письма? – спросила Полина по-русски у Алексея. – Да или нет?

Молодой человек молча кивнул.

– Так я и знала, – пожала плечами Полина. – Могу ли я полюбопытствовать, – обратилась она к Видоку, – зачем вы это сделали?

– У меня есть друзья в одном капустном листке, и я подумал, что это было бы им интересно.

– Капустном листке? – переспросил Алексей, не понимая.

– Ну, бульварной газетенке, если вам угодно.

– Вы подлец, – горько сказал Каверин.

– Негодяй, каких мало, – поддержала его Полина. Ноздри ее воинственно затрепетали.

– Ага, – спокойно согласился Видок. – Зато теперь у вас есть выбор. Либо вы помогаете мне в моем деле, либо я немедленно передаю письма княжны куда следует, и назавтра вся Европа будет смеяться над русским царем и его племянницей. Ну так как?

– И вы называете это выбором? – возмутилась Полина.

– А в письмах такие огнедышащие пассажи, – мечтательно продолжал Видок, ухмыляясь во весь рот. – Просто загляденье. Жаль будет, если все это пропадет. Все-таки, что ни говори, хорошей литературы год от года становится все меньше.

Особые агенты обменялись растерянным взглядом.

– Пропади вы пропадом, – устало сказал Алексей. – Хорошо. Я… мы поможем вам. Только княжну не надо впутывать. Она тут ни при чем.

– Наконец-то вы заговорили по-человечески, – проворчал Видок. – Ладно, уговорились. Вы помогаете мне, а я в конце отдаю вам письма.

– Послушайте, – вмешалась Полина. – Я все-таки не понимаю. Зачем мы вам нужны? Ведь вы же могущественный человек, и вам ничего не стоит взять в помощники куда более подходящих людей, чем я и Алексей.

– Ну, полно, полно, – отозвался Видок. – Во-первых, вы нужны мне, чтобы разговорить эту чертовку Жанну, из-за которой я торчу здесь уже месяц. А во-вторых – и это гораздо важнее, – вы мне нужны, потому что вы детки белой курицы.

– Что вы имеете в виду? – поморщился Алексей, который никак не мог привыкнуть к жаргонной манере выражения их знакомого.

– По-французски это значит счастливчики, – объяснил Видок. – Вам чертовски везет, вот в чем дело. Разве вы не помните, кого мы с вами нашли в прошлый раз? И что, вы думаете, в одиночку, без вас, я бы вышел на него? Да ничего подобного.

«Узнаю твою манеру, – мелькнуло в голове у Алексея. – Сначала приставить нож к горлу, а потом осыпать похвалами. Старый пройдоха».

«Ага, стало быть, он ничего не забыл, – думала меж тем Полина Степановна. – Интересно, он и вправду ищет драгоценности? А они красивые? Наверняка да, раз принадлежали французским королям. Очень бы хотелось взглянуть хоть одним глазком!»

– Может быть, все-таки поговорим о деле? – предложила она. – О нашем деле? – Она сделала ударение на слове «нашем». – Как мы поняли, вы ищете украденные сокровища Бурбонов?

– Не совсем так, – скромно ответил Видок. – Вообще-то я ищу «Принцессу грез».

– Кого? – болезненно вскрикнул Алексей. Он отлично помнил, что принцессой грез называл в письмах княжну Александру проходимец Эльстон.

Видок бросил на молодого человека укоризненный взгляд.

– «Принцесса грез» – это так называемый зеленый бриллиант короны. Надо вам сказать, дети мои, что зеленые бриллианты, да еще большого размера, в природе встречаются крайне редко. В Дрездене, насколько я помню, есть «Зеленый дрезденский бриллиант», но «Принцесса грез» превосходила и его, – пока вместе с остальными сокровищами королей ее не украли 17 августа 1792 года.

– Помнится, два года назад вы уже рассказывали об этом, – заметила Полина.

– И тем не менее я напомню вам детали. Итак, бесследно исчезли уникальные драгоценности. Среди них был «Санси», прозрачный бриллиант, который, по легенде, принадлежал еще бургундскому герцогу Карлу Смелому. В 1828 году камень неожиданно всплыл у вашего соотечественника мсье Демидова[12]. «Большой синий алмаз», другая гордость короны, объявился в Англии в 1830-м. Его приобрел банкир Хоуп[13]. С третьим бриллиантом, который называется «Регент»[14], вышла совсем забавная история. Воры вернули его на место. – Видок хитро прищурился. – Как по-вашему, почему они это сделали?

Алексей вытаращил глаза.

– «Регент» – очень большой бриллиант, – заметила Полина. – В нем сто пятьдесят каратов…

– Сто сорок, – поправил Видок. – И что же?

Алексей пожал плечами.

– Ну, наверное, воры не знали, что делать с такой крупной ценностью…

– Как – что делать? – удивился Видок. – Продать – целиком или разрезав на части. Неужели не ясно?

– Тогда я не знаю, – призналась Полина. – Но, наверное, всплыли какие-то особые обстоятельства.

Видок удовлетворенно кивнул.

– Ладно, мы еще вернемся к этому. В общем, два камня сменили владельцев, третий непонятно почему оказался на прежнем месте, а четвертый, «Принцесса грез», бесследно исчез. Вообще-то там была еще куча всяких драгоценностей, но о них пока речи не идет. Меня интересует только «Принцесса грез».

– А почему она так называется? – с любопытством спросил Алексей.

– О, это целая история, – оживился Видок. – Камень был куплен Генрихом Четвертым в подарок его любимой, Габриэль д'Эстре.

– Однако он любил не только ее, – вставила Полина, которая прекрасно помнила сердечные дела чуть ли не всех властелинов Европы. Собственно говоря, это было одной из причин того, почему она так любила читать о свершениях минувших дней. Вообще в истории ее интересовали только люди и их страсти, а вовсе не скучные перечни дат и бесконечные войны.

– Да, – вздохнул Видок в ответ на ее слова, – потому что бедняжку Габриэль отравили. В ее честь этот камень и был назван «Принцесса грез». При Людовике XIV его огранили, придав ему совершенную форму. Правда, при этом камень потерял часть веса – он весил шестьдесят каратов, а стал весить только сорок два. Зато по блеску и игре никакой другой не мог с ним сравниться. А цвет! Знаете, зеленый цвет – один из самых моих любимых. Кстати, у моей первой девушки глаза тоже были зеленые, и я считаю, что это хорошее предзнаменование.

– Вы точно уверены, что она была первой? – не удержался от колкости Алексей. – Ведь столько лет прошло…

Видок подозрительно покосился на него, но ничего не сказал и только покачал головой. Полина старательно разглядывала потолок, хотя на нем не наблюдалось ровным счетом ничего интересного.

– Ну, раз вы в состоянии язвить, значит, дело у нас наладится, – заметил Видок. – На чем я остановился?

– На том, что ни один алмаз не мог сравниться с «Принцессой грез», – подсказала Полина.

– Да. Но вот пришла революция, и шайка из семерых ловких человечков решила прибрать к рукам сокровища короны, благо никто как следует за ними не приглядывал. Во главе ее стоял Жорж Понселе, он и разработал план. В подручных у него оказались Луи Прель, бывший мясник, Луи Мобюз, с которым Понселе вместе сидел в тюрьме, Жак Одрие, Жан Тербийон – два ловких вора, Люсьен Конт – бывший ученик ювелира, который когда-то ограбил своего хозяина, и, наконец, Симон Брюле, бывший монах.

– Дед Жанны, – вставил Алексей. – Верно?

– Верно, – согласился Видок. – Все прошло как по маслу, и сокровища вскоре были у них. Тут-то и началось самое интересное. Жорж Понселе был известен своим крутым характером, и подельники не слишком ему доверяли. Они подозревали, что он может захапать… пардон, мадемуазель, заграбастать всю добычу и смыться. Он уже договорился с одним ювелиром о продаже, но вот договориться с собственными товарищами оказалось куда труднее. Кажется, Луи Прель первым поднял вопрос о разделе добычи. Каждый берет свою долю, и все разбегаются, а если кого сцапают – никто никого не знает. Так он предложил, и все остальные его поддержали. Жорж Понселе был в ярости, но он остался в меньшинстве и ему пришлось как смириться. В общем, он согласился на раздел.

– А дальше? – с любопытством спросила Полина.

– Дальше самое интересное. – Видок заметно оживился. – Представьте себе грязную берлогу, в которой на единственном колченогом столе свалена груда сокровищ. Семеро жуликов, сгрудившиеся вокруг стола, орут до хрипоты. Каждый хочет захватить себе долю побольше, и каждый преувеличивает свои заслуги. Этот вопит: «Я стоял на стреме», а тот – «Я придумал весь план, без меня вы бы до сих пор сидели в дерьме», и так далее. Наверняка там было на что посмотреть, да жаль, меня там не оказалось.

– И чем же все кончилось? – подал голос Алексей.

– Да ничем. Мелкие камни поделили очень быстро, потом пошел черед более серьезных вещей, и тут-то и началась потеха. Воров было семеро, а больших бриллиантов – всего четыре. Ясное дело, никто не хотел уступать, и дело дошло до того, что кое-кто едва не взялся за нож. Тогда Жорж Понселе и предложил поделить камни по жребию. Семь палочек зажимают в пальцах, и кто вытащит самую короткую, тому и достанется камень. Тому, кто держит, достается последняя палочка. Ясное дело, никто не хотел держать эти чертовы палочки, но пришлось это делать Люсьену Конту, потому что он был моложе всех и потому, что главарь ему недвусмысленно сказал: или делай, что говорят, или можешь катиться к черту. Ну, Люсьен и струхнул.

– А потом что было? – Полина затаила дыхание, ожидая ответа.

Видок шевельнул кустистыми бровями.

– Дальше? А вот слушайте. Первым, стало быть, разыгрывали «Санси». Люсьен весь вспотел, когда держал палочки, но самую короткую вытянул Жорж Понселе. Вторым стали разыгрывать «Большой синий алмаз». И что же вы думаете – опять Понселе вытащил самую короткую. Луи Прель, тот, что мясник, выругался и сплюнул сквозь зубы. Остальные закричали, что с Жоржа хватит двух камней, пусть он даст другим возможность выиграть. Понселе не стал спорить, а если стал бы, то очень возможно, что ему распороли бы брюхо. Он отошел в сторону, а оставшиеся шесть подельников стали разыгрывать «Принцессу грез». Симон Брюле, тот, что был монахом, то и дело крестился и бормотал молитвы, и, может, это и сыграло свою роль. Короче, заветную палочку вытащил он.

– Ах вот оно что! – воскликнул Алексей. – Вот почему вам так понадобилась его внучка!

– Поняли, да? Но это еще не все – ведь из четырех камней парни не поделили еще «Регент». Он лежал на столе и сверкал, как кусочек солнца. Ошеломляющее зрелище! А Люсьену Конту опять пришлось держать чертовы палочки. Он зажмурился и стал про себя молиться, точь-в-точь как Симон Брюле, о том, чтобы камушек достался ему. Он напомнил господу, на всякий случай, если тот вдруг запамятовал, что ему, Люсьену, из всей груды добра досталась самая скверная добыча. Всего-то пара ожерелий, да пяток колец с брошками – барахло, словом, если сравнить с тем, что перепало другим. Должно быть, господь в тот момент находился в хорошем расположении духа, потому что Луи Прель вытянул длинную палочку, и Луи Мобюз тоже, и Симону Брюле ничего не досталось, и Жак Одрие тоже вытащил пустышку. В руке у Люсьена осталось всего две палочки, и одна из них сулила обладание «Регентом», а другая ровным счетом ничего. По спине у Люсьена тек пот, и рубаха на нем вся взмокла. Последним тянул свою палочку Жан Тербийон. У него были такие пронзительные черные глаза, и Люсьен боялся даже посмотреть в них. А Тербийон все медлил, все выжидал, все примеривался… Наконец он протянул руку к короткой палочке, и Люсьен с каким-то даже облегчением подумал, что так и должно быть, что алмаз достанется Тербийону, а он, Конт, простофиля – его все так звали – и совершенно зря он на что-то рассчитывал. Только Тербийон впился ему в лицо своими глазами и схватил другую палочку, длинную. Ведь он совсем иначе истолковал себе выражение лица нашего парня.

– Ничего себе! – вырвалось у Полины. – Так что же, «Регент» оказался у Люсьена?

– Ага, – кивнул Видок. – На Тербийона, говорят, было даже страшно смотреть, а Прель-мясник присвистнул и сказал: «Вот вам и простофиля!» Но, в общем, никто не пытался оспорить жеребьевку, и только Тербийон ходил черный, как туча. Именно поэтому Люсьен для себя решил, что он распрощается с приятелями, заляжет на дно и будет сидеть тихо. Он очень хорошо представлял себе, что можно сделать с человеком за такой камень.

В общем, каждый взял свою часть добычи, и воры разошлись кто куда. У Конта, хотя ему сравнялось всего двадцать лет, уже была жена и двое детей, но он о них не распространялся. Он загнал одно из колечек, снял новую квартиру и быстренько переехал туда вместе с семьей. Через некоторое время он узнал, что его мать умерла – угорела до смерти. Одного из детей раздавила карета, другой упал в реку и утонул. Жена, не в силах вынести такое горе, слегла и, похоже, серьезно заболела…

– А, – протянул Алексей. – Мне кажется, я понимаю, куда вы клоните.

– Вот-вот, – подтвердил Видок. – Словом, с тех пор как Люсьен выиграл свой алмаз при дележе, удача отвернулась от него. По крайней мере, сам он поверил в это, потому что люди угорают, и дети тонут, и ничего из ряда вон выходящего тут вроде как нет, – но Конт был убежден, что именно алмаз принес ему несчастье. И тогда, чтобы умилостивить небеса, он решился на отчаянный шаг.

– Он вернул «Регент» на место? – изумилась Полина.

– Ага, – весело сказал старый плут. – Вот так все и произошло. Кстати, хотите верьте, хотите нет, но вскоре после того, как он подкинул алмаз обратно, жена Люсьена выздоровела. Он был вне себя от радости, потому что этот мошенник был очень к ней привязан. Но Симон Брюле, когда узнал о происшедшем, обозвал Люсьена простофилей.

– Я думал, члены шайки решили больше не встречаться, – заметил Алексей. – Разве не так?

– Случайная встреча, – хмыкнул Видок – В те дни только и говорили, что о таинственном возвращении алмаза, и, когда Люсьен сидел в каком-то кабачке, к нему неожиданно подошел Симон Брюле. Он спросил, правда ли, что Люсьен сам, по собственному желанию вернул алмаз. Люсьен ответил, что да, и Симон в сердцах плюнул и сказал, что свет не видел второго такого идиота.

– А что стало с остальными членами шайки, не знаете? – спросила Полина.

– Конечно, знаю, – ответил Видок, усмехаясь. – Жорж Понселе, главарь, у которого оказались аж два ценнейших бриллианта, отправился прямиком к своему знакомому ювелиру, который обещал купить у него все камни. Пока ювелир разглядывал на свет «Большой синий алмаз», он предложил своему другу выпить чего-нибудь. Тот согласился, не зная, что в вино подмешан быстродействующий яд. Через несколько секунд Понселе умер, а ювелир избавился от необходимости платить.

– Значит, Понселе убит? А…

– Терпение, мадемуазель, терпение. Луи Прель, тот, что был прежде мясником, оказался никчемным торговцем бриллиантами. Он продал свою долю за бесценок и запил, то ли по глупости, то ли поняв, что его надули. Он умер в больнице для бедных. Луи Мобюз подался в Вандею[15], где жили его родные, но по дороге его схватили синие[16] и гильотинировали. Симон Брюле уехал в Тулузу и там женился. Его убили в 1822 году, а за что, нам еще предстоит узнать, и тут я рассчитываю на вас. Одрие исчез бесследно, как и Жан Тербийон, но они нас пока не интересуют. Ведь «Принцесса грез» была у Симона, а Симон Брюле был не из тех людей, что легко выпускают из рук свое добро. По крайней мере, именно так о нем отозвался Люсьен Конт.

– Ну, а с Люсьеном Контом что произошло? – спросил Алексей. – Он тоже умер?

– Ничего подобного, – ответил Видок. – Люсьен Конт много лет назад угодил под карету и после этого несчастного случая остался без ног. Его жена до сих пор живет с ним, и именно у него я узнал подробности, которые только что рассказал вам.

Глава четырнадцатая,

в которой Видок показывает себя отъявленным циником, а Полина Степановна дуется на весь свет

– Значит, ищем «Принцессу грез"? – спросила Полина.

– Именно так, мадемуазель.

– Признаться, – вмешался Алексей, – эта затея кажется мне лишенной смысла.

– Это почему же? – желчно осведомился Видок.

– Потому, что большинство остальных камней уже перекочевало в другие руки, и с «Принцессой» наверняка произошло то же самое.

– Дорогой мсье, – сказал Видок скучающим тоном. – Я, кажется, уже упоминал, что зеленые бриллианты чрезвычайно редки. Если бы «Принцесса грез» где-то всплыла, даже и в разрезанном виде, я наверняка узнал бы об этом. Но ничего такого не произошло, и я думаю – даже уверен – что «Принцесса грез» где-то спрятана и до сих пор мирно ждет своего часа.

– Думаете, ее спрятал Симон Брюле? – с любопытством спросила Полина.

– Я не исключаю такой возможности. Но не забывайте, что Симона Брюле убили, и это обстоятельство меня здорово настораживает. Кто его убил и почему? Я навел справки у разных людей и выяснил, что Брюле перед отъездом из Парижа продал свою долю по сходной цене, но зеленого бриллианта у него никто не видел. Потом Симон неожиданно исчез, и мне потребовалось черт знает сколько времени и усилий, чтобы определить, что Симон Брюле и некий Симон Лагранж, которого в 1822 году пришили в Тулузе, одно и то же лицо. Почему он сменил фамилию? Может, боялся? Кого? Своих бывших подельников, знавших, что бриллиант у него? Или кого-то другого? Но я могу только строить предположения, а мне нужны факты. Факты же известны только Жанне Лагранж, потому что единственный сын Симона умер от чахотки еще при жизни отца, а жена Симона – через два года после похорон мужа.

– А жена сына? – быстро спросил Алексей.

Видок иронически покосился на него.

– Умерла в родах, милый мой, при рождении Жанны. Вы что, всерьез думаете, что я мог ее пропустить? Нет, Жанна – это наша единственная нить.

– Да ведь ей было лет пять, когда убили ее деда, – напомнила Полина. – Почему вы думаете, что она непременно должна что-то знать?

Видок поднял палец.

– Во-первых, не пять, а семь. А во-вторых, ее нашли плачущей неподалеку от тела Симона. Значит, она что-то видела. Возможно, даже видела, как он погиб. И вот еще что. Старика и девочку обнаружили в заброшенной церкви, но кроме Симона там был еще один труп. Опознать его не удалось, потому что пуля угодила в лицо. Я бы многое отдал, – задумчиво прибавил Видок, – чтобы узнать, кто это был.

* * *

Алексей возвращался домой со смешанным чувством. С одной стороны, он был доволен, что проходимцу Эльстону не удалось извлечь никакой выгоды из писем, которые он выманил у доверчивой молодой девушки. С другой стороны, Каверина тревожило, что он сам вместе с Полиной попал в кабалу к Видоку, и, возможно, надолго. С третьей стороны… с третьей стороны у них не было выхода, кроме как согласиться на условия бывшего каторжника. Алексей хорошо знал Видока и понимал, что в случае отказа тот не замедлит привести угрозу в исполнение. Поэтому молодой человек обратился мыслями к хорошенькой кокетливой Жанне Лагранж, которую ему, по образному выражению Видока, предстояло «разговорить».

– Разумеется, – сказала Полина, – надо будет как-то попытаться выведать у нее, что ей известно. Вопрос только в том, как.

Видок кашлянул, и в глазах его мелькнули и погасли иронические искорки.

– Умоляю вас, мадемуазель, не забивайте себе голову такими пустяками, – скрипучим голосом промолвил старый сыщик. – Разговорить Жанну – дело мсье Каверина, ему оно должно удаться как нельзя лучше.

– И как вы себе это представляете? – насмешливо поинтересовался Алексей у Видока. – Я просто подойду к ней в коридоре и небрежным тоном справлюсь: «Скажите, милая, вы не помните, случаем, кто пристукнул вашего дедушку в 1822 году?»

Видок хищно осклабился.

– Ну зачем же так грубо, мой мальчик! Уверяю вас, вам будет куда проще выпытать нужные нам сведения, если вы будете ее допрашивать, хм, между простыней и одеялом.

Реакция присутствующих не обманула его ожиданий. Алексей застыл на месте, а Полина Степановна покраснела как маков цвет, приоткрыла рот и издала придушенный протестующий звук:

– Ах так!

Она была не на шутку задета: вместо того чтобы предложить тонкое решение вопроса, Видок предлагал пойти столь прозаическим, банальным и – будем откровенны – совершенно вульгарным путем.

– Знаете, – сказал Алексей с чувством, – много я видал разных… разных типов, но такого, как вы, – никогда!

– Именно! – поддержала его Полина, оскорбленная до глубины души.

Видок переменил тон.

– Лично мне, мой мальчик, совершенно наплевать, как вы добудете нужные сведения. Даю вам три дня. Больше я ждать не смогу – я и так потерял в Ницце чертову уйму времени.

– Три дня? – воскликнул пораженный Алексей. – Вы серьезно?

– Абсолютно, мой мальчик.

– Но это невозможно!

– Дорогой мой, – наставительно сказал Видок, – впредь обращайтесь со словами осторожнее. Когда вы говорите: «Это невозможно», вы тем самым делаете это невозможным. Скажите себе: «Возможно» – и увидите: у вас все получится. Все ведь зависит от настроя, а если вы заранее готовы к неудаче, то ясно, что у вас ни черта не выйдет. Конечно, неудачу тоже надо учитывать, но только как один из вариантов, не более. Умный человек всегда стремится выиграть, а не проиграть. Тот, кто покорно ждет проигрыша, – просто кретин… До свидания. Жду через три дня. Вас, мадемуазель, я счастлив видеть в любое время дня и ночи… особенно ночи, – добавил он с ухмылкой.

– Даже и не рассчитывайте! – возмутилась Полина. – Вы… вы прожженный негодяй, вот вы кто!

Видок в ответ только низко поклонился.

«Правильно она сказала ему в лицо, кто он такой», – помыслил Алексей Каверин.

– А вы, сударь, ничуть не лучше! – набросилась на него Полина. После чего с достоинством подобрала юбки и вышла, не попрощавшись.

«Что я-то сделал?» – изумился Алексей. Но тут Видок захохотал так, что едва не свалился с кресла.

– Не вижу ничего смешного, – проворчал задетый за живое Алексей.

– Женщины! – хохотал Видок. – Ох уж эти женщины! – Он вытер слезы, которые от смеха выступили у него на глазах, и покачал головой. – Боже мой, как было бы без них скверно на свете! С ними, конечно, не соскучишься, но без них вообще никуда.

«Вот старый мерзавец! – в сердцах размышлял Алексей, возвращаясь домой. – Что он, что Эльстон – одного поля ягоды. И почему он так уверен, что отыщет чертов бриллиант?»

Молодой человек вошел в ворота «Ла Вервен», поклонился княжне, которая покраснела при его приближении, и поднялся к себе.

Днем его навестил доктор Лабрюни.

– У вас просто поразительный организм, мсье! – объявил он. – Другой бы на вашем месте еще лежал бы в постели, а вы уже, как я слышал, вовсю гуляете по окрестностям.

«Опять эта старая доносчица Варвара постаралась, – сердито подумал Алексей. – Чтоб тебе провалиться, старая жаба!»

Обед был подан, как обычно, в красной гостиной. За столом, кроме Каверина, сидели великая княжна, «дорогая тетушка», вторая фрейлина и доктор. Полина дулась, Алексей молчал, хмурился и думал, как бы улучить момент и выудить из Жанны нужные сведения. Великая княжна робко пыталась поддержать разговор, но молодой человек не обращал на ее попытки ровным счетом никакого внимания. По счастью, доктор трещал без умолку, а Варвара Федотовна, приклеившая сегодня на лицо пару мушек в память о временах своей молодости – надо полагать, для гармонии с бородавками, – охотно подавала ему реплики.

После обеда все разошлись. Алексей в своей комнате написал краткий отчет о происшедшем для барона М. Он дал понять, что письма у Видока и что последний отдаст их в обмен на некоторые услуги. После того как Каверин закончил писать письмо, его надо было зашифровать, на что ушло несколько часов. Шифрованное донесение Алексей запечатал в конверт, а черновик и промокательную бумагу сжег. Завтра должен явиться курьер из Парижа, который привозил Александре Михайловне письма от родных, а заодно забирал послания Варвары Федотовны и письма особых агентов.

Меж тем великая княжна ушла пережидать послеполуденную жару в голубую гостиную, в которой стоял рояль. В хорошенькой головке Александры Михайловны теснилось множество вопросов. Ей хотелось знать, почему красивый офицер был за обедом так мрачен, почему он ни разу не поднял на нее глаз и даже не разговаривал со своей тетушкой, которая казалась немало обиженной.

«Все-таки он странный, – думала Александра Михайловна, заводя за ушко непокорную прядь волос. – Вызвал на дуэль Эльстона, потому что ему показалось, что тот сказал обо мне нечто неподобающее, и руку мне поцеловал, а сегодня даже смотреть на меня не хочет».

– Полина, – окликнула она фрейлину, – вы не посмотрите, что там делает наш гость?

Полина вскоре вернулась.

– Он пишет письмо, ваше высочество.

«Интересно, кому? Родных у него нет, кроме Варвары Михайловны. Может, своей невесте?»

Это открытие, бог весть отчего, не на шутку уязвило княжну.

Наступил вечер. Каверин, одетый, лежал на кровати и думал. Ему стоило только протянуть руку и дернуть за шнурок звонка, чтобы вызвать Жанну, а там бы, пожалуй, он воспользовался той тактикой, которую ему предложил Видок. Но Алексей считал себя честным человеком, и ему претило поступать таким образом.

Княжна играла на рояле что-то печальное, щемящее, нежное… Алексей и сам не заметил, как закрыл глаза и уснул.

Посреди ночи он неожиданно проснулся оттого, что заныла нанесенная Эльстоном рана. Каверин, морщась, поднялся.

Он подождал, пока рана перестанет болеть, и вышел в сад. В полумраке – ночи на юге никогда не бывают темными – смутно белели качели, и Алексей присел на них. Его внимание привлек слабый свет в одном из окон второго этажа.

Молодой человек невольно насторожился. Оставлять зажженную свечу на ночь было в те времена более чем небезопасно: пожар мог начаться от легкого ветерка. Он решительно зашагал к дому.

На втором этаже располагались покои княжны, но свет шел не оттуда, а из маленькой комнатки по соседству. Алексей осторожно постучал и, не получив ответа, приоткрыл дверь.

На столе и в самом деле горела большая свеча, но, когда Каверин толкнул створку, пламя закачалось от сквозняка и погасло. Из угла донесся сдавленный всхлип.

– Кто здесь? – шепотом спросил Алексей. – Жанна, вы?

Глава пятнадцатая,

в которой проясняются дела давно минувших дней

Мсье Сорель повязал накрахмаленную салфетку, крякнул и взял в руку вилку. Посреди стола опять красовалась большая ваза со свежими розами, и мсье Сорель кинул на нее непередаваемо злобный взгляд.

Знаменитый ботаник, точнее, сыщик, действующий в его обличье, как раз собирался приняться за свой завтрак, но тут дверь растворилась, и вошел Алексей Каверин. Одного взгляда на его лицо, полное удовлетворения, хватило Видоку, чтобы вмиг забыть и о завтраке, и о розах. Он скомкал салфетку и бросил ее на стол.

– Доброе утро, мсье, – сказал Алексей и сел, не дожидаясь приглашения.

– Марсель! – зычным голосом распорядился Видок. – Пока мсье тут, последите, пожалуйста, чтобы нас не беспокоили.

– Слушаюсь, мсье!

– Ну? – спросил Видок нетерпеливо. – Вы что-нибудь узнали?

– Все, что вам надо, – весело отвечал Каверин, блестя глазами.

– Я же говорил – вы везунчик, – промолвил старый сыщик. – Рассказывайте.

– Вчера ночью, – начал Алексей, – я вышел в сад, но увидел свет в окне. Я поднялся, чтобы узнать, в чем дело. Свет шел из комнаты Жанны.

– И?

– Оказывается, она панически боится темноты. С тех пор, как в сентябре 1822 года ночью за ней пришли и похитили ее, она не может оставаться ночью без света. Ей все время кажется, что к ней кто-то заберется, зажмет ей рот, как было в тот раз, и унесет с собой.

…Жанна плакала и цеплялась за руки молодого человека. Он уже не знал, что ей сказать, чтобы успокоить.

– Что вы, Жанна… Прошу вас… не надо так плакать. Расскажите мне, что с вами тогда случилось, и я, может быть, сумею вам помочь.

Жанна вытерла слезы и начала рассказывать. Ей было семь лет, и она жила в Тулузе вместе с дедом и бабушкой. Ее отец умер, когда она была совсем маленькой, а мать скончалась в родах. Несмотря на это, Жанна росла счастливым ребенком. Бабушка обожала ее, а дедушка и вовсе не чаял в ней души. Он был большой, важный и чем-то походил на монаха. Семья усердно посещала церковь, а дедушка никогда не расставался с деревянными четками.

Именно в церкви и произошла та самая, первая встреча, после которой все и началось. После окончания службы Симон вел внучку за ручку по проходу. Бабушка на этот раз хворала и не пошла с ними. Неожиданно к Симону подлетел юркий человечек с седыми волосами. Жанна запомнила, что на левой руке у него было четыре пальца. Он постоянно улыбался и…

– Постойте, – перебил Алексея Видок, нахмурившись. – Четыре пальца… четыре пальца… – Он хлопнул себя по колену. – Ну конечно, Жан Тербийон!

– Член шайки? Черноглазый?

– Вот именно!

Впрочем, цвет его глаз Жанна не запомнила.

– Привет, Симон, – сказал седой. – Тебе привет от Жака Одрие. Помнишь его?

– Я не знаю никакого Одрие, – ответил Симон, нахмурившись.

– Да брось, – беззаботно сказал человечек. – Будто не ты своими собственными руками перерезал ему глотку в Париже. То-то ты все в церковь ходишь – грехи замаливаешь, да?

– Вы не в своем уме, – ответил Симон. В лице его не дрогнул ни один мускул.

– Я же знаю, зачем Одрие тогда пришел к тебе, – наседал человечек. – Он хотел отнять у тебя «Принцессу грез», верно? Так что мне его ни капли не жаль. Не знаю, что там у вас произошло, но ты оказался проворнее. Ты пришил его, а потом испугался. Ведь мокрых дел за тобой прежде не водилось. Поэтому ты и удрал в Тулузу и даже фамилию сменил. – Он улыбнулся Жанне. – Надо же, какая милая крошка. Внучка твоя, да?

– Дотронешься до нее, – сиплым, страшным шепотом сказал Симон, – я тебе мозги вышибу.

– Да ладно тебе, Симон, – беззаботно отвечал человечек. – Ты же меня знаешь. Я не такой, как Жак, – ему жадность глаза застила, вот он и отправился ужинать с ангелами. Со мной ты всегда сможешь договориться.

Лицо Симона снова сделалось спокойным.

– Нам не о чем договариваться, любезный, – ответил он. – Так и знайте.

– Да знаю я, знаю, – отвечал Тербийон. – Только я знаю кое-что еще. Ведь она все еще у тебя, ты не продал ее. Бережешь, да? Хранишь на черный день, а, Симон? Я же знаю тебя, ты всегда был запасливый.

– Убирайся, – коротко ответил Симон. – Идем, Жанна, девочка.

– Зря ты так со мной, Симон, – сказал Тербийон, качая головой. – Я ведь не один знаю, где ты находишься. Отдай камень по-хорошему, избежишь больших неприятностей. Это я тебе говорю.

– Пойдем, Жанна, – сказал Симон, – позовем полицию. Видишь, человеку совсем плохо, он заговаривается. Эй, мсье Армори! Заберите этого бродягу, а то он мне проходу не дает.

Но, прежде чем мсье Армори успел что-то сделать, Жан Тербийон бесследно растворился в толпе.

На следующую ночь Жанну похитили.

Ее привезли в какой-то дом, где по полу шныряли мыши и царила ужасающая грязь и запустение. В доме жили трое: толстая крикливая баба, ругавшаяся через слово, ее сын, мальчик чуть старше Жанны, с холодными глазами и остреньким личиком, и господин, похожий на важного сеньора. Было похоже, что этот красивый вальяжный мужчина – глава семьи. Четвертым в доме был Жан Тербийон – человек, который, собственно, и украл Жанну.

– Вот, принес, – доложил он гордо.

Жанна зарыдала. Ей было холодно в ночной рубашонке, и она хотела обратно домой. Толстая баба дала ей оплеуху, но тут вмешался важный господин.

– Ну, Мари, разве так можно обращаться с ребенком… – Он взял со стола румяное яблоко и протянул его Жанне. – Держи, крошка.

Жанна проглотила слезы и нерешительно протянула руку за яблоком. Важный господин со смехом отвел руку, но потом все же отдал ей яблоко.

– Бедняжке холодно, – сказал господин участливо. – Надо бы ее во что-нибудь одеть.

– Сам и одевай! – взвизгнула баба. – У меня тут не приют!

– Возьми что-нибудь из одежды Огюстена, – распорядился господин. – Они примерно одного сложения, пусть она пока поносит его вещи.

Толстая баба разинула рот. Она была так ошеломлена, что даже забыла выругаться.

– Чтоб я отдавала какой-то соплячке одежду моего сына… – начала она в негодовании.

– Ну, Мари, – сказал господин мягко, – будь же умницей… Ведь этот ребенок стоит целое состояние. Мы же не хотим, чтобы он случайно умер от воспаления легких? Так что давай, делай то, что тебе говорят, старая корова!

Последние слова прозвучали совершенно неожиданно, и Жанна даже заморгала от удивления. Она и не предполагала, что красивый и воспитанный господин, похожий на тулузского кюре, может быть таким грубым. Но толстая Мари проглотила все замечания, которые, очевидно, так и просились ей на язык, и принесла одежду. Девочка переоделась и почувствовала себя немного увереннее.

– А теперь, – сказал глава семьи, – пора сочинить старику письмо.

– То-то Симон удивится! – сказал Тербийон, помирая со смеху.

– Можете мне не говорить, что было в письме, – перебил Видок Каверина. – Его извещали, что его внучка украдена и что они согласны вернуть ее в обмен на зеленый бриллиант. – Он поморщился. – Куда больше меня интересуют сообщники Тербийона. Жанна что-нибудь запомнила?

– Почти ничего. Кажется, главу семьи звали Франсуа, но в этом она не уверена. Надо сказать, что взрослые почти сразу же забыли о ней, поручив маленькому Огюстену стеречь ее и никуда не выпускать. Впрочем, тогда Жанна почти не сознавала, что ее стерегут. Она подружилась со своим тюремщиком, и они много играли вместе. У Огюстена была ручная мышь, и он кормил ее сахаром, а девочке это ужасно нравилось. Еще он показывал ей всякие фокусы, например вынимал золотую монету у нее из волос.

– Ах, фокусы, – пробормотал Видок. – Ладно. Что еще удалось запомнить мадемуазель Лагранж?

– В том доме она пробыла недолго, два или три дня. Кормили ее плохо, но, в общем, обращались с ней довольно сносно. Однажды ночью ее разбудили и сказали, что дедушка приехал за ней.

Это было не совсем правдой. Таинственный Франсуа, одетый еще более изысканно, чем обычно, помог Жанне сесть в карету, Тербийон сел на козлы, и они поехали.

– Куда мы едем? – жалобно спросила Жанна. Но никто ей не ответил.

Карета остановилась, и все тот же Франсуа, подняв девочку, помог ей сойти. Оглядевшись, Жанна узнала это место, и у нее заныло сердце. Это были развалины церкви Святой Елизаветы, о которых в городе ходила дурная слава.

– Ну, идем, – бодро сказал Франсуа и, взяв Жанну за ручку, зашагал вперед. – Мы пошли, Жан. А ты смотри, следи в оба!

– Само собой, – пообещал тот.

Они вошли в церковь, Часть крыши давно обрушилась, и над головами у них с гулкими уханьем проносились совы. Неожиданно из-за колонны показался силуэт мужчины. Франсуа притянул к себе Жанну, и внезапно она почувствовала, что он приставил к ее голове какой-то холодный металлический предмет.

– Только без глупостей, Симон, – предупредил Франсуа.

Симон Брюле сделал несколько шагов вперед. Жанна с ужасом заметила, как он постарел и осунулся за эти дни.

– Девочка моя, Жанна, – твердил он с каким-то всхлипом в голосе, – ты цела? Они ничего с тобой не сделали?

– Перестаньте, Симон, – вмешался мужчина. – Не такой уж я злодей, в конце концов… Отдайте нам бриллиант, и можете забирать ребенка.

– Да-да, – поспешно сказал Симон. – Сейчас…

– Как вы думаете, где он хранил «Принцессу грез"? – спросил Алексей у Видока, прервав свой рассказ.

Видок холодно взглянул на него.

– Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы угадать это, – буркнул он. – Симон Брюле – бывший монах. Разумеется, тайник был в четках, с которыми он никогда не расставался… вы же сами сказали, что он везде с ними ходил.

Алексей с невольным уважением посмотрел на него и повел свой рассказ дальше.

…Симон Брюле разъял самую большую бусину и ловко извлек из нее какой-то камень, тускло блеснувший в лунном свете. Жанна как зачарованная смотрела на него.

– Вот, – хрипло сказал Симон. – Забирайте!

Мужчина двинулся к Симону, ведя за собой Жанну. В правой руке незнакомец по-прежнему сжимал пистолет.

Внезапно что-то грохнуло два раза, и Жанна с ужасом увидела, как изо рта деда потекла струйка крови. Он покачнулся и рухнул на землю. Зеленый бриллиант упал в песок. Незнакомец отпустил Жанну, упал на колени и потянулся к сверкающему камню. Не помня себя, девочка бросилась бежать.

Она забралась в какую-то нишу и затаила дыхание. Чья-то тень, как змея, скользнула по проходу, и Жанна вжала голову в плечи.

– Ну вот, – произнес удовлетворенный голос Тербийона.

Любопытство оказалось сильнее страха, и, выглянув наружу, Жанна увидела силуэт седовласого. В руке он сжимал дымящийся пистолет. Симон Брюле лежал неподвижно, а неподалеку от него на земле корчилось другое тело. Тут только Жанна заметила, что незнакомец тоже ранен. Очевидно, Тербийон подстерег момент и выстрелил в Симона, а затем в своего подельника, чтобы ни с кем не делиться добычей.

Красивый господин умирал. Из последних сил он пытался дотянуться до камня, но Тербийон легко опередил его и подобрал драгоценность.

– Ах, Франсуа, Франсуа, – издевательски промолвил Тербийон, качая головой. – Как мне жаль, что нам приходится расставаться таким образом!

– Ты будешь гореть в аду! – прохрипел Франсуа.

Вслед за этим он нашарил рукой свой пистолет и выстрелил в Тербийона.

Тот закричал, как раненое животное, и его крик отразился в углах полуразрушенной церкви гулким эхом. Франсуа хотел выстрелить еще раз, но Тербийон опередил его. Пуля попала красивому господину прямо в лицо, и он больше ничего не мог сделать.

Держась за живот, Тербийон со стоном нашарил на земле драгоценный камень, который выпустил из рук. Девочка, спрятавшаяся в нише, дрожала всем телом, но убийца, похоже, совершенно забыл о ней. Он спрятал бриллиант во внутренний карман и, спотыкаясь, бормоча ругательства, побрел к выходу. Несколько раз он налетел на стены, по пути, кажется, выронил пистолет, но все же кое-как выбрался наружу.

Когда он исчез, Жанна еще долго сидела в своем укрытии. Ноги у нее затекли, но она боялась даже пошевельнуться – из страха, что Тербийон остался где-то поблизости и непременно вернется, чтобы разделаться с ней. Где-то загорланили петухи, взошло солнце, и в церкви стало светлее. Набравшись храбрости, Жанна вылезла из своего убежища. Дед лежал на боку, и глаза его были широко открыты. Возле него валялась нитка с четками.

– Дедушка! – жалобно позвала Жанна. – Дедушка, пойдем домой!

Симон не отвечал. Жанна взяла его за руку – она была тяжелая и почти холодная. Жанна звала его и трясла, но он не отзывался. Тогда она села возле него на пол и заплакала.

Через несколько часов пришли люди. Кто-то слышал ночью выстрелы, и мэр прислал людей – проверить, не случилось ли чего. Когда Жанна увидела, что к ней кто-то идет, с ней приключился самый настоящий нервный припадок. Ее привезли домой и уложили в постель, а бабушке, госпоже Лагранж, дали знать о случившемся. Потом прибыл следователь, но ему немногое удалось выудить у Жанны, потому что при одном напоминании о событиях жуткой ночи с девочкой начиналась истерика. Жители Тулузы уже решили, что Жанну похитили с целью выкупа, потому что господин Лагранж слыл довольно состоятельным человеком; впрочем, после его смерти быстро выяснилось, что из-за неудачных вложений его дела пришли в расстройство и он был куда менее богат, чем казался. Тем не менее Жанну все жалели, а господину д'Обинье, следователю, удалось-таки после кропотливых поисков найти дом, где ее держали заложницей. Соседи, однако, показали, что уже несколько дней назад занимавшая дом женщина и ее сын уехали неизвестно куда, а приходившие в дом мужчины больше в нем не появлялись. Полиция некоторое время пыталась найти уехавших, но довольно вяло, и через некоторое время господин д'Обинье закрыл дело – надо думать, за отсутствием обвиняемых. Жанна выросла, получила небольшое наследство, но оставаться в Тулузе ей показалось слишком тяжело, и она уехала – сначала в Авиньон, потом в Ниццу, где легко найти место служанки. Никто не искал ее, и никто не напоминал ей о происшедшем – до прошлой ночи, когда она сама решила обо всем рассказать Алексею, случайно оказавшемуся в ее комнате.

Глава шестнадцатая,

в которой канарейка свистит наполеоновский марш

– Это все? – спросил Видок. – Вы ничего не забыли, ничего не упустили?

– Я передал вам все, что мне рассказала Жанна, – обиделся Алексей. – Какой смысл лгать?

По правде говоря, это было не совсем все. Когда уже под утро Каверин выходил из комнаты горничной, расположенная напротив дверь приотворилась, и в щелку выглянула неописуемо уродливая женская физиономия, украшенная тремя бородавками.

– Ага, дорогой племянник, – удовлетворенно пробормотала себе под длинный нос Варвара Федотовна, – вот у кого ты проводишь ночи!

Но так как Алексей не заметил проныру Голикову, то вполне естественно, что и Видоку он ничего не смог о ней сообщить. Видок задумчиво почесал правую щеку.

– Любопытно, очень любопытно, – промолвил он. – Стало быть, в свое время Жак Одрие, член шайки, знавший, что бриллиант у Симона, попытался отнять его, но Симон убил Одрие и удрал в Тулузу. Он думал, что там-то его никто не отыщет, однако Тербийон и его неизвестный сообщник через много лет вышли-таки на Брюле, который к тому времени уже стал Лагранжем. Они похитили его внучку, Симону предложили обменять ее на камень, а тем временем Тербийон решил захапать все себе. Когда девочка видела его в последний раз, он уходил, унося с собой камень. – Видок решительно поднялся с места. – Ну, дорогой мсье, у вас есть два часа на сборы. Я приеду за вами.

– На сборы? – удивился Алексей.

– Именно. Мы едем в Тулузу.

– Позвольте, – начал заводиться Каверин, – но я только оправился от раны, а до Тулузы путь неблизкий. И потом, зачем я вам нужен?

– Э, мой мальчик, – отмахнулся Видок, – вы мне нужны всегда. Во-первых, вы отменно владеете оружием, пока вам не взбредает в голову всякая блажь, во-вторых – вы чертовски везучий малый, и в-третьих – я попросту так хочу. Никаких разговоров. Вы едете со мной.

– Но…

– Никаких «но», не то я вспомню про капустный листок. Не забывайте, письма княжны до сих пор у меня.

Проклиная в глубине души Видока, российского царя, всех влюбчивых девиц на свете и свою несчастливую звезду, Алексей вернулся на «Ла Вервен» и стал готовиться к отъезду. Поскольку его спутник – сам Видок, то прежде всего следовало позаботиться об оружии. Молодой человек тщательно зарядил пистолеты, вычистил шпагу и спрятал в потайной карман узкий стальной стилет, который уже не раз оказывал ему неоценимые услуги. Как раз когда Алексей размышлял, не забыл ли он чего в спешке, в дверь постучали, и вскоре в комнату вошла Полина Степановна.

– Так, – молвила она тяжелым голосом, увидев разложенные для отъезда вещи. – Могу ли я полюбопытствовать, что все это значит?

Алексей посмотрел на ее негодующее лицо, на всякий случай немного отодвинулся (так, самую малость) и вкратце пересказал своей сообщнице, что именно ему удалось узнать от Жанны Лагранж.

– Значит, Видок действительно ищет зеленый бриллиант? – вырвалось у Полины.

– Судя по всему, он сказал нам правду, – кивнул Алексей.

Откровенно говоря, он до последнего не доверял старому проныре, зная, что по части изворотливости и умения утаивать свои истинные цели тому воистину нет равных.

– И вы едете с ним в Тулузу? – настойчиво продолжала Полина.

– Он так захотел, – ответил Алексей.

Тут он с некоторым удивлением увидел, как Полина изменилась в лице. Теперь в нем было уже не негодование, а обида, причем самого детского свойства.

– Предположим, а как же я? Он что, забыл обо мне? Что мне делать? Я что, теперь лишняя? Я вам не нужна? Хорошенькое дельце!

– Но, Полина Степановна, – попытался ее урезонить Алексей, – вы же состоите при княжне… Вы не можете отлучаться по своей воле…

Полина надулась. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Он мне мстит, – внезапно объявила она. – Разумеется, мстит! За то, что я узнала его и… и запустила в него вазой! Конечно, это было ребячество с моей стороны, но какое он имел право думать, будто может меня провести? – Она с вызовом посмотрела на Алексея. – А вы, Алексей Константинович, ничуть не лучше него, да-с! Все без проволочек вызнали у Жанны, неделикатный вы человек… а мне ничего не сказали, и не намекнули бы даже, если бы я к вам не зашла!

– Полина Степановна, – Алексей попытался воззвать к ее здравому смыслу, – не забудьте, каждый из нас занимается своим делом, и… Вы состоите при Александре Михайловне, а я…

– А вам достается все самое интересное! – вскинулась Полина. – Видок, Тулуза, зеленый бриллиант… Я в жизни не видела зеленых бриллиантов и в руках не держала! Мне, может, любопытно хотя бы поглядеть… потрогать! А тут вы! – Она топнула ногой. – И нечего на меня так смотреть! Езжайте с Видоком куда хотите, но лично я вовсе не желаю вам удачи, нет, не желаю!

И, закончив на этой чисто женской нотке свое выступление, рассерженная Полина быстрым шагом вышла из комнаты.

"Что это с ней?» – подумал ошарашенный Алексей. Однако на этом его испытания не кончились. Через несколько минут на пороге материализовалась дородная фигура Варвары Федотовны.

– Дорогой племянник! – воскликнула она. – Неужели вы покидаете нас? Глазам не верю!

Алексею совсем не хотелось говорить доносчице правду, и поэтому он попросту солгал.

– Увы, Варвара Федотовна, я получил совершенно точные предписания. Меня не будет всего несколько дней, так что можете не волноваться.

Варвара Федотовна скорбно покачала головой.

– Ах, как это досадно! Ее высочество будет весьма разочарована. Кстати, дорогой племянник, я не знала, что у вас в обычае посещать горничных по ночам! А если бы кто-нибудь узнал? Сами понимаете, такие шалости не проходят незамеченными!

Кровь бросилась Алексею в лицо. Сначала он разозлился не на шутку, но потом ему пришло в голову, что выходить из себя просто смешно. В конце концов, что он такого сделал? И с совершенно ангельской улыбкой он заметил:

– Дорогая тетушка, меня интересуют далеко не все горничные, а только такие, которые молоды и красивы… Вот если бы я ночью заглянул к вам – согласен, это было бы и впрямь странно!

Есть слова, с помощью которых можно расположить в себе любое человеческое сердце; но есть слова, после которых никакая дружба, никакая симпатия уже невозможны. По тому, как сверкнули глаза старухи и как раздулись ее ноздри, Алексей понял, что приобрел себе вечного врага до конца своих дней – но ему это было совершенно безразлично.

– Надеюсь, вы доедете удачно, – прошипела фрейлина. – Желаю вам приятного пути.

Она сделала церемонный реверанс и удалилась, кипя от бешенства. Но так как она была женщиной, то ей непременно надо было на ком-то сорвать свою досаду, а в гостиной как раз сидела Александра Михайловна, с увлечением рисовавшая что-то в маленьком альбоме.

– Ах, ваше высочество, – тоном притворного сочувствия воскликнула Голикова, – мой племянник временно покидает нас! Я пыталась остановить его, но все без толку… Кажется, он едет к своей невесте, а она мне так не нравится! Ужасная, вульгарная вертихвостка! И что он в ней нашел, уму непостижимо.

Варвара Федотовна с удовольствием увидела, что при слове «невеста» великая княжна слегка побледнела. «Ага! Значит, я не ошиблась!» – мстительно подумала зловредная старуха.

Однако Александра Михайловна не зря была воспитана при дворе. Она тотчас овладела собой и обдала фрейлину с головы до ног взглядом, полным самого восхитительного безразличия.

– Право же, дорогая мадам, я рада, что у вашего племянника есть невеста; но какое отношение это имеет ко мне?

– Разумеется, никакого, ваше высочество, – поспешно ответила Голикова, почувствовав, что зашла слишком далеко.

– Можете идти, – сказала княжна тоном, не допускающим возражений.

Голикова удалилась. Княжна некоторое время задумчиво рассматривала портрет Алексея в своем альбоме, потом решительно вырвала листок, поднесла его к горящей свече и держала до тех пор, пока он полностью не превратился в пепел.

– Полина, – сказала она, когда на пороге показалась вторая фрейлина, – тебе что-нибудь известно о невесте Алексея Константиновича? Говорят, он как раз к ней собирается.

– Кто говорит, ваше высочество? – изумилась Полина.

Александра Михайловна выразительно повела бровями.

– Ах, нет, нет, – решительно покачала головой вторая фрейлина. – Боюсь, он попросту морочит свою тетушку! Кажется, он просто едет играть в карты к какому-то знакомому, а невесту придумал для отвода глаз.

– Так он картежник? – изумилась княжна.

На что Полина Степановна не моргнув глазом заявила, что ее бы это не удивило, и вообще, от такого человека, как их гость, можно ждать чего угодно. Но княжна внимательно посмотрела на ее лицо, все еще пылающее досадой, – и не верила.

Сам Алексей в это время был уже в карете, которая уносила его с Видоком в славный город Тулузу.

* * *

Тулуза – прекрасный старинный город на юго-западе Франции, недалеко от Пиренейских гор; она расположена на реке Гаронне и имеет богатую историю – как, впрочем, и большинство французских городов. Когда-то это была столица Тулузского графства и центр альбигойской ереси, против которой церковь собирала настоящие крестовые походы. В конце концов ересь была искоренена, Тулузское графство присоединено к королевским владениям, а сам город с тех пор влачил однообразное провинциальное существование. В кругу искусствоведов он был главным образом знаменит романской базиликой Сен-Сернен, готическим собором и якобинской церковью; впрочем, поскольку Алексей и Видок ехали в Тулузу вовсе не для того, чтобы осматривать достопримечательности, эти подробности их нисколько не интересовали.

– И все-таки, что вы рассчитываете найти? – в сотый или двухсотый раз спросил Каверин у своего спутника.

– Что-нибудь, – ответил Видок в сотый или двухсотый раз.

Они прибыли поздно вечером. Алексей, не раздеваясь, рухнул на кровать и забылся сном – настолько он устал.

Когда он поднялся утром и заглянул в соседний номер, Видока на месте не оказалось. Хозяин гостиницы объяснил, что мсье Сорель отправился в местную библиотеку, и подробно объяснил, как туда добраться.

Видок и впрямь находился в библиотеке. Он уже избавился от грима почтенного ботаника и вернул себе свой прежний вид. Рыжеватые с проседью волосы делали его чем-то похожим на старого льва, но глаза были насмешливые, плутовские и в то же время чрезвычайно проницательные. Видок кинул на Алексея короткий взгляд и кивнул молодому человеку, предлагая сесть. На столе перед старым сыщиком лежала груда пожелтевших от времени газет – такая высокая, что его фигура почти целиком скрывалась за ней. Алексей приблизился и сел.

– Мы ехали за тридевять земель только для того, чтобы почитать старые газеты? – не удержался он от сарказма.

– Старые местные газеты, – поправил его Видок, – которых в Ницце днем с огнем не сыщешь.

Алексей вздохнул.

– Нет, и тут ничего нет, – с разочарованием промолвил Видок и взял очередную кипу. Когда он дунул на нее, в воздух поднялось целое облако пыли, которое приземлилось аккурат на сюртук его спутника.

– Послушайте, – сказал молодой человек с досадой, отряхивая одежду, – может, вы мне все-таки объясните, что вы тут делаете?

Видок ухмыльнулся.

– Ищу труп, – коротко ответил он.

– Чей труп? – поразился Каверин.

– Жана Тербийона. Куда-то ведь он должен был деться.

– Но Жан Тербийон был только ранен!

– В живот, – тихо поправил Видок. – Он был ранен в живот, мой мальчик.

– И все-таки мог остаться в живых.

– Да ну? – Видок прищурился. – Нет, милый мой, он точно умер. С такими ранами долго не живут.

– Тогда где же тело? – с раздражением спросил Алексей. – В церкви нашли только труп Симона и второго, которого звали Франсуа.

– Вот то-то и оно, – отозвался Видок, не переставая просматривать газеты. – Однако вы забываете, что малышку Жанну привезли к церкви в карете, а к тому времени, когда появились люди, никакой кареты там уже не было, потому что Жанна о ней даже не упоминала. Значит, Тербийон сел на место кучера и уехал. Это понятно, потому что идти он мог с трудом. Но куда он мог ехать? Вот в чем вопрос.

Алексей немного подумал.

– Может быть, вы и правы. Думаете, Тербийон умер, и кто-то нашел тело, а при нем – бриллиант?

– Чтобы понять это, я и просматриваю местные газеты.

– И ничего не нашли?

– В 1822 году – ничего подходящего. Но если умело спрятать тело, то его найдут только через несколько лет. Если вообще найдут, – добавил Видок, покосившись на Алексея. – Будем все-таки надеяться, что труп Тербийона где-то объявился, потому что у меня нет времени устраивать в Тулузе, как это говорится… археологические раскопки!

– А если нам не повезет? – спросил Алексей после паузы.

– Кхе, – кашлянул Видок. – Это было бы, признаться, чертовски нежелательно. В таком случае, – он прищурился и потер мочку уха, – нам придется возвращаться за мадемуазель Полиной и просить ее помощи.

– Почему именно за ней? – удивился Алексей.

– Потому, – ответил Видок, – что у нее талант находить то, что нужно, когда известно только то, что ничего толком не известно. Но поскольку она состоит при особе княжны и, разумеется, не может распоряжаться собою, я намерен прибегнуть к ее содействию только в самом крайнем случае.

– Должен вам признаться, мадемуазель Полина считает иначе, – заметил Алексей. – Она уверена, что вы не дали ей никакой роли в расследовании нарочно, чтобы ей досадить.

Видок состроил мученическую гримасу.

– Она так сказала? Поразительные существа эти женщины! Дорого я дал бы, признаться, чтобы увидеть, как она сердится. Очаровательная женщина в гневе очаровательна вдвойне… то же правило действует и для дурнушки, но с точностью до наоборот, потому что дурнушка в гневе вдвойне безобразна. – Он впился глазами в пожелтевший лист. – Эге, а это что такое? Ну-ка, ну-ка!

– Нашли? – заинтересовался Алексей.

– Это уже второй, – заметил Видок, делая отметку в своих бумагах. – Дело продвигается, дорогой мсье, дело продвигается!

Стоит заметить, что через некоторое время к услугам Видока было уже четыре более-менее подходящих трупа. Один были найден в 1823-м, один – в 1830-м, еще один – в 1836-м и последний – всего полгода тому назад при сносе старого дома. Бедняга был замурован в стене погреба.

– А теперь что? – спросил Алексей с любопытством.

– Сначала мы повидаемся с журналистом, который пишет для отдела происшествий, а потом, если журналист не сумеет нам помочь, наведаемся в полицию. Журналисты в своих статьях пишут далеко не все, что им известно, а полицейские вообще ни черта не пишут, так что нам придется попотеть. Прошу вас помнить, что вы ищете своего старого друга, который в 1822 году приехал в Тулузу и исчез бесследно. Скажем, он был вашим дядюшкой и собирался завещать вам деньги. Идет?

– Нет, – сказал Алексей. – Если он пропал так давно, то почему я занялся его поисками только сейчас?

Видок ухмыльнулся.

– Да потому, что в 1822 году вам было четыре года.

– Одиннадцать, – сердито поправил Каверин.

– Какая разница! Главное, молчите и не открывайте рта. Говорить буду я.

И Алексей в сопровождении мсье Сореля, частного сыщика из Парижа, отправился на поиски журналиста. Последним оказался юноша двадцати с небольшим лет от роду, который совсем недавно работал в газете. Он не смог сообщить Видоку ничего путного, ибо и сам ровным счетом ничего не знал. Впрочем, он порекомендовал сыщикам обратиться к мсье Куртенэ, который хоть и старый мерзавец, однако знает решительно все, что творится в городе, и даже то, что еще только затевается.

– Ему семьдесят восемь лет, – добавил юноша. – Если вы сумеете его разговорить, ручаюсь, узнаете все, что вам нужно.

Мсье Куртенэ жил неподалеку от знаменитой базилики. Он обрадовался приходу незнакомцев, как радуется свежему мясу оголодавший тигр.

– Жозефина, смотри, кто к нам пришел! Господа, кхе, кхе, почтили своим присутствием мое скромное жилище!

Жозефиной оказалась маленькая желтая птичка, сидевшая в клетке у окна. Она прощебетала нечто, до странности напоминающее бравурную мелодию.

– Ого, – заметил Видок тоном знатока, – вы научили ее петь императорский марш?

Мсье Куртенэ захихикал и радостно потер свои маленькие ручки. Это был крошечный старичок с пронзительными голубыми глазками. Розовую его голову покрывало нечто, когда-то бывшее волосами, а теперь напоминавшее одуванчиковый пух.

– Именно! Именно! Ибо я, признаюсь без ложной скромности, являюсь поклонником великого императора. Если бы вы знали, сколько я затратил сил, пока наконец эта негодница не перестала фальшивить! – Он с хитрым выражением наклонил набок голову и впился своими глазками в Видока. – А что вы, сударь, думаете о его супруге?

– О какой именно – о первой или о второй?

– О первой, разумеется, о первой! Второй брак был ошибкой, ужасной политической ошибкой!

Видок заявил, что он не вправе осуждать выбор императора, хотя лично ему Жозефина никогда не нравилась. Старичок, по-видимому, был вполне удовлетворен ответом, и последующие полчаса прошли в обсуждении достоинств императора и недостатков его жены.

Наконец, когда тема была исчерпана, Алексей получил возможность направить разговор в интересующее их русло. Он объяснил, что ищет пропавшего родственника, и предоставил слово Видоку. Тот перечислил, что именно им удалось обнаружить в газетах. Мсье Куртенэ нахмурил брови.

– О том, что нашли в двадцать третьем, можете забыть. Это просто бродяга… Следующий… где именно его обнаружили? Ах, в каменоломне? Уверен, это пьяница Жильбер. Конечно, он упал туда не сам, я думаю, жена ему помогла… Тело, разумеется, нашли не сразу, но, уверяю вас, еще в двадцать девятом году он точно был жив. Нет, это наверняка Жильбер… В позапрошлом году… в позапрошлом году… Разве тогда кого-то нашли? Что-то я не помню…

Неожиданно Алексея осенило.

– Прошу прощения, что перебиваю вас, мсье, но я слышал, что у моего дяди был характерный недостаток… У него не хватало одного пальца на левой руке. Может быть…

– Ну так что вы битый час морочите мне голову? – рассердился мсье Куртенэ. – Тогда это тот, которого нашли, когда сносили дом старика Патрюса. Точно он! Местные жители еще ломали голову над тем, кто бы это мог быть… Эй, вы куда?

– Не смеем больше задерживать вас, мсье, – сказал Видок. Он порылся в кармане и достал золотой луидор. – Разрешите сделать небольшое подношение на корм вашей замечательной канарейке. Нам очень понравилось, как она пела.

– В самом деле? – сказал польщенный старик. – Ну что ж, если вам понадобится узнать еще что-нибудь, я к вашим услугам.

Видок приподнял цилиндр и удалился вслед за Кавериным. Уходя, они слышали, как Жозефина свистит им вслед наполеоновский марш.

Глава семнадцатая,

в которой господину кюре приходится два раза рассказывать одну и ту же историю

Это было небольшое ухоженное кладбище возле игрушечной церковки постройки прошлого века. Среди скорбных скульптур и мраморных крестов особенно бросался в глаза небольшой холм, на котором стоял лишь невысокий деревянный крестик с надписью: «Requiescat In Pace»[17].

Видок поглядел на эту надпись и вздохнул.

– Думаете, там, внизу, и находится Тербийон? – начал Алексей.

– Да, похоже, что это его могила. – Видок поморщился. – Надо будет спросить у кюре.

Молодой человек обернулся и заметил маленькую фигурку в сутане, которая неожиданно резвым, каким-то подпрыгивающим шагом приближалась к ним.

– А вот и он, – заметил он.

Священник был уже совсем рядом. Это был молодой, еще безусый человек с грустным лицом и едва заметным нервным тиком, от которого подергивалось его правое веко.

– Что вам угодно, господа?

Голос у него был высокий и казался взволнованным. Алексей с удивлением взглянул на священника.

– Здравствуйте, господин кюре, – сказал Видок почтительно. – Нам с приятелем просто стало любопытно, чья это могила.

– Ах, да, – кюре немного успокоился. – Конечно, вы уже слышали об этом прискорбном случае.

Видок и его спутник быстро переглянулись.

– Только кое-какие слухи, – небрежно промолвил Видок. – Признаться, мы так ничего и не поняли.

– В январе этого года, – начал кюре, – ломали старый дом, тот, что прежде принадлежал старику Патрюсу. Вы, наверное, помните его. Старик был чудовищно жаден и не хотел ни су тратить на ремонт. По комнатам там гуляли жуткие сквозняки, а крысы водились каждая величиной с кошку.

– Какой ужас, – сказал Видок, качая головой.

– Но в конце концов старик умер, а его наследники решили продать дом вместе с землей. Новый владелец захотел дом снести и построить на его месте особняк. И вот, когда ломали стены подвала, к ужасу рабочих, из стены вывалился мужской труп.

– И кто же это оказался? – осведомился Видок.

– В том-то и дело, что полиции не удалось ничего установить. Доктор Роллен сказал, что тело пролежало лет десять, а то и больше. Дело это возбудило всякие толки и домыслы, которые негоже тут пересказывать. – Кюре вытер пот со лба. – Но, так как все-таки это были человеческие останки, решено было похоронить беднягу как подобает. Комитет дам-благотворительниц собрал нужные деньги, и тело наконец укрыла освященная земля. Но этим дело не кончилось. Четвертого мая Жербье – это наш сторож – пришел в церковь, как обычно, и тут ему показалось, что этот угол кладбища выглядит не так, как всегда. – Голос кюре дрогнул. – Представьте себе, какие-то мерзавцы вырыли тело несчастного и открыли гроб. Жербье чуть не умер от ужаса, когда это увидел. Он уже немолодой человек, а тут вдруг такое… Господин архиепископ тоже был чрезвычайно взволнован происшедшим. Потом он произнес суровую речь против тех, кто смеет нарушать покой мертвых. Разумеется, беднягу вновь пришлось закапывать, но в последующие дни на кладбище приходили все кому не лень, чтобы только посмотреть на это место. – Кюре возмущенно передернул плечами. – Представьте себе, тут были даже дамы из… из благородных семей! Потом, конечно, все мало-помалу забыли об этой истории, но я все-таки старался не упускать из виду эту могилу, чтобы не повторилось… словом, на всякий случай. И когда внезапно появились вы…

Что ж, теперь странное поведение священника получило объяснение.

– Можете не волноваться, мсье, – сказал Видок, которого, видимо, сильно позабавило предположение кюре о том, что он может пожелать вновь раскопать могилу. – Скажите мне только вот что. Этот труп – как он выглядел? Я имею в виду, это был скелет или…

– Нет-нет, мсье, – отозвался кюре. – Когда его нашли, оказалось, что он довольно хорошо сохранился, только сильно высох. Вы знаете, говорят, что египетские мумии…

– Понятно, понятно, – поспешно перебил его Видок. – Вы, кажется, упоминали доктора Роллена. Скажите, ему удалось установить, отчего умер этот человек?

– Доктор был совершенно уверен, что от огнестрельной раны в живот. Так он выразился, это его слова.

– Ага! – сказал Видок, бросая на Каверина многозначительный взгляд. – Так-так, интересненько. И еще один момент. – Он придвинулся к кюре. – Вы не помните, когда вы нашли его… ну… словом, когда его вытащили из гроба – он ведь выглядел не так, как до того? Кто-то ведь поковырялся у него в потрохах, верно? Если там, конечно, еще оставались потроха, – добавил Видок со смешком.

Кюре в негодовании распрямился и отступил на шаг назад.

– Да кто вы такой, мсье? Почему, ради бога, вас так интересует этот… этот несчастный? Почему вы не даете ему упокоиться в мире?

– Да или нет? – настойчиво спросил Видок. – Я всего лишь задал вопрос.

Кире отвел глаза.

– Да, – нехотя ответил он.

Видок вежливо приподнял цилиндр.

– Благодарю вас. Вы нам очень помогли. Пойдем, мой мальчик. Сдается мне, что мы узнали все, что хотели узнать.

– И даже больше, – вполголоса заметил Алексей.

Молодой кюре сердито смотрел, как они уходят: высокий рыжий старик и стройный молодой человек, казавшийся немного бледным, словно недавно перенес ранение или тяжелую болезнь. Покачав головой, кюре повернулся и зашагал по дорожке обратно к церкви.

Почему этот несчастный мертвец привлекал такое внимание даже через много лет после своей смерти? Чего все эти люди хотели от него? Зачем, зачем он был им нужен?

В маленькой церкви пахло пылью и ладаном. Где-то пискнула мышь, и кюре недовольно поморщился. Прошлой ночью одна из хвостатых негодяек обгрызла свечи, лежавшие в кладовке, и они пришли в полную негодность.

«Надо будет сказать Жербье, чтобы принес кота», – подумал кюре.

В церкви, кроме него, никого не было. Заутреня кончилась, а следующая служба будет только через несколько часов. Внезапно откуда-то сбоку выскользнул темный силуэт, и кюре услышал, как скрипит отворяемая дверца исповедальни.

«Наверное, старуха Теламон», – мелькнуло в голове у кюре. Она исповедовалась чуть ли не каждый день и своими пространными жалобами вымотала священнику всю душу. Суть ее причитаний всегда была одна и та же. Служанки воровали сахар и строили глазки офицерам, а молодые люди вели себя распущенно и совсем не хотели походить на них, благонравных стариков. Мадам Теламон кричала на служанок, грозила юным родственникам лишить их наследства, после чего неизменно приходила к кюре и каялась в своей невоздержанности. Будь у кюре характер порешительней, он бы давно нашел способ избавиться от старухи; но беда в том, что у него не было совсем никакого характера.

Тяжело вздохнув, кюре шагнул в темноту исповедальни. Он предвидел новую порцию жалоб и причитаний, но ничего подобного не произошло. Где-то поблизости вновь тоненько пискнула мышь, и в следующее мгновение к горлу кюре прижалось холодное лезвие ножа. Крик замер у священника в горле, и он застыл на месте, боясь пошевельнуться.

– А теперь, – пропел в полумраке бархатный вкрадчивый голос, – ты повторишь мне все, что рассказал на кладбище старику.

Глава восемнадцатая,

в которой заходит речь о неожиданном наследстве

Не подозревая об опасности, которой в эти минуты подвергался молодой кюре, Алексей и Видок вернулись в гостиницу «Золотой лев» и с аппетитом пообедали.

– Ну, патрон, – весело спросил молодой человек, когда с обедом было покончено, – что будем делать теперь?

– Думать, – коротко ответил Видок.

– Над чем?

– Над нашими проблемами, а их, как вы заметили, у нас прибавилось. Во-первых, у нас появились конкуренты, которые, похоже, тоже хотят прибрать «Принцессу грез» к рукам.

– Верно, – согласился Алексей. – Они тоже нашли могилу Тербийона и решили, что камень до сих пор при нем.

– Не при нем, а в нем, – желчно ответил Видок. – Вы что, так ничего и не поняли? Они думали, что ему удалось проглотить камень.

– После чего он замуровал себя в стене, – весело закончил его собеседник.

Видок побарабанил пальцами по столу.

– Да, и это вторая проблема. Нет, я уверен, что когда Тербийон умер, камня при нем уже не было. Его забрал тот, кто спрятал труп. Но наши соперники решили на всякий случай проверить и другую возможность.

– Вы знаете, кто они? – прямо спросил Алексей.

– Понятия не имею, – хладнокровно отозвался Видок. – Но что-то мне подсказывает, что эти парни не остановятся ни перед чем, чтобы только заполучить «Принцессу грез». – Он встряхнулся и широко осклабился. – Ну а мы сделаем все, чтобы помешать им, – бодро заключил он.

– И с чего же мы начнем? – бодро осведомился Алексей.

– С того, что посмотрим на дом.

– Тот, в котором нашли тело? Но ведь его уже снесли.

– Это совершенно неважно. Побродим по окрестностям, может, что и удастся разнюхать.

Дом старика Патрюса – вернее, то, что от него осталось, – Видок и Алексей нашли очень быстро. Видок кликнул местного мальчишку, и тот за несколько су указал им место, где нашли «сушеного старика». Теперь там лежала только груда щебня.

– А что, новый дом здесь уже не строят? – спросил Алексей.

Мальчишка радостно мотнул кудрявой головой.

– Не-а. А зачем им… Все равно на них все будут пальцами указывать – мол, те самые, кто построил дом там, где нашли мертвеца.

Видок дал ему монетку, и мальчишка убежал играть в шары.

– Ну и что теперь? – спросил Алексей.

Видок хитро улыбнулся и махнул тростью.

– Этот дом находится почти на окраине города, а рядом проходит дорога. Интересно, куда она ведет?

И двое сыщиков бок о бок зашагали по дороге. Они миновали поворот, и тут перед ними предстала полуразрушенная церковь. Молодой человек остановился как вкопанный.

– Ага, – сказал довольный Видок. – Узнаете? Это и есть церковь Святой Елизаветы, в которой малышку Жанну предполагали обменять на зеленый бриллиант. А теперь давайте думать. У вас есть камень, равных которому нет на свете, и очень скверная рана в животе. Кое-как вы дотащились до города. К кому вы обратитесь?

Он повернулся и не спеша двинулся по дороге обратно в город. Алексей последовал за ним.

– Если у меня есть друг, пойду к нему.

– Забудьте, – отмахнулся Видок. – У воров друзей не бывает. Думайте дальше.

– Ну, тогда… – Алексей в смущении прикусил губу. – Тогда я обращусь к своей женщине.

– Разумно, – согласился Видок, подумав. – У Тербийона была женщина?

– Нам это неизвестно. Вообще-то женщина была у его подельника. У них даже сын имелся, этот… как его… Огюстен.

– Стало быть, пока у Тербийона женщины не наблюдается, – заключил Видок, и глаза его насмешливо блеснули.

– Но она могла быть!

Видок пожал плечами.

– Я и не отрицаю этого, – промолвил он равнодушным тоном. – Каждому лягушонку по жабе, в конце концов. Только вот женщина вряд ли будет замуровывать своего любовника в стену. Это скорее работа для мужчины.

– Может быть, у нее был сообщник? – предположил Алексей.

– Может быть, – согласился Видок, подумав. – Ведь наш Тербийон был далеко не первой молодости, что греха таить.

Алексея неожиданно осенило. Он остановился на месте и посмотрел на Видока.

– Патрон, – сказал он, – какой же я осел!

– Это почему? – проворчал Видок.

– Да потому, что не учел очевидного! Какие друзья, какие женщины? Ведь Тербийон был ранен, понимаете, ранен! Конечно, он первым делом обратился бы к доктору!

– Ну наконец-то до вас дошло, – хмыкнул Видок. – И где, по-вашему, должен был находиться этот доктор?

– Я думаю – да нет, уверен, – что этот доктор жил неподалеку от дома старика Патрюса, вблизи от дороги, по которой проезжал Тербийон.

– А на двери была табличка, как у всех докторов, – закончил Видок. – Тербийон заметил ее и обрадовался. Ведь ему очень хотелось жить – с таким-то богатством… Да, наше предположение не лишено вероятности.

– Осталось только узнать, кто из докторов практиковал в сентябре 1822 года в этом районе, – промолвил Алексей.

– Тогда пошли к бонапартисту, – сказал Видок.

* * *

Судя по всему, когда они пришли, мсье Куртенэ находился в наилучшем настроении. Он сидел в кресле, взмахивая воображаемой палочкой, как это делают оперные дирижеры, а канарейка вовсю свистела «Марсельезу».

Завидев дорогих гостей, мсье Куртенэ вскочил с кресла.

– Заходите, господа, заходите! Рад, что вы снова вспомнили старика!

– Во-первых, мсье, – начал Видок, – разрешите поблагодарить вас за точность предоставленных нам сведений. – На стол легли пять золотых кружков. – И, хотя эти монеты всего лишь королевской чеканки, а не наполеондоры прославленного императора, примите их как скромное подношение от его горячих поклонников.

Пух на голове мсье Куртенэ едва не встал дыбом. Старик порозовел и сложил ручки, как на молитве.

– Да о чем речь, мсье Видок! Поверьте, я рад услужить вам!

Алексей кашлянул. Наступило неловкое молчание.

– Мсье кто? – полюбопытствовал Видок.

Хозяин канарейки закудахтал от восторга.

– Право же, мсье Видок… Я ведь сразу узнал вас! Мне как-то довелось ездить в Париж по делам, и я поселился в гостинице по соседству с вашим домом… Хозяин знал и вас, и ваших людей, и говорил ваши имена, когда кто-нибудь из вас показывался на улице. У него из-за этого много англичан останавливалось… все хотели посмотреть на вас хоть одним глазком… Ведь вы же знаменитость, мсье, чего уж там!

Видок тихо вздохнул. Алексей заметил, что почему-то его тщеславный знакомый был в этот раз вовсе не рад известию о своей славе.

– Видно, мсье, мне остается только признать свое поражение, – сказал Видок, усаживаясь. – Это действительно я.

– Вот видите! – обрадовался мсье Куртенэ. – И я сразу же понял, что вы пришли ко мне не просто так! – Он засуетился. – Луиза! Луиза! Что вам угодно, господа – немного вина, кофе, коньяку?

– Ничего, – коротко ответил Видок.

– Право же, вы обижаете меня, господа!

Наконец сошлись на кофе. Молоденькая служанка в мятом переднике принесла чашки, кофейник и сахарницу.

– Насколько я понимаю, рассказ о пропавшем дядюшке не соответствует действительности? – полюбопытствовал мсье Куртенэ, глядя на Видока своими маленькими, чрезвычайно проницательными глазками.

– Ну, мсье, – важно промолвил Видок, – должен же я был что-то сказать!

– Понятно, понятно, – закивал хозяин. – Так в чем все-таки дело?

Видок посерьезнел.

– К сожалению, мсье, не могу пока сообщить. Если я благополучно доведу дело до конца, вы прочитаете обо всем в газетах.

– Ах так, – сказал мсье Куртенэ с некоторым разочарованием. – Так что вы хотели узнать у меня?

Видок объяснил. Куртенэ задумчиво сдвинул брови.

– Ага, ага… Значит, вас интересует, кто из докторов жил в том районе? Постойте-ка… Старый доктор Матье… нет, он умер в 1817-м… нет, 1818-м… Да, именно так… И его практика перешла к мсье Роллену.

Видок вскинул брови. Алексей смутно вспомнил, что где-то уже слышал это имя. Только вот где?

– Вы имеете в виду того самого мсье Роллена, который осматривал найденный в снесенном доме труп?

– Да-да, – закивал старик. – Это он и есть. Надо вам сказать, что тот район не мог похвастаться богатыми людьми, и когда доктор Роллен получил наследство, он переехал поближе к центру…

– А когда доктор Роллен получил наследство? – тяжелым голосом спросил Видок.

– В тысяча восемьсот… Когда умер император? В 1821-м? Так доктор получил наследство через два года, в 1823 году.

Глава девятнадцатая,

в которой выясняются кое-какие подробности

Видок бушевал. Он вошел в номер, швырнул свой высокий цилиндр, так что тот перелетел через всю комнату, и разразился ругательствами.

– Доктор! Получил наследство! Знаем мы эти наследства! Мерзавец! Продал «Принцессу грез», а дуракам сказал, что получил деньги по завещанию родственника… А, черт подери!

– И какая ирония судьбы, – заметил Алексей. – Ему пришлось осматривать труп того самого человека, которого он же и замуровал…

Видок в сердцах пнул стул и сел. Он подпер щеку рукой и мрачно задумался.

– Может, наведаемся к доктору? – предложил Алексей.

Видок злобно покосился на него.

– И что мы ему скажем? «Милостивый государь, будьте добры, признайтесь, куда вы дели зеленый бриллиант короны?» Так, что ли?

Он явно был не в духе. Алексей помедлил и подошел к двери.

– Куда вы? – окликнул его Видок.

– Я пойду к себе, – ответил молодой человек. – Если я вам понадоблюсь…

Видок в ответ только рукой махнул. И Каверин ушел.

На самом деле, воспользовавшись зарекомендовавшей себя тактикой, Алексей нашел хорошенькую служанку, работавшую в гостинице, и разговорился с ней. Он признался, что недавно был ранен на дуэли, а теперь вынужден путешествовать, да вот рана что-то стала его беспокоить. Не подскажет ли ему мадемуазель Алис, кто в Тулузе самый что ни на есть лучший доктор?

Мадемуазель Алис, польщенная и заинтригованная, без промедления выложила ему подноготную всех тулузских докторов. К доктору А. лучше не обращаться: он стар, да и, что греха таить, закладывает за воротник. Доктор Б. не пьет и дело свое знает, да вот беда – дерет безбожные деньги. Доктор В. лучше всех, только он живет на другом конце города. Доктор Роллен живет ближе, и он ничем не уступает ни доктору А., ни доктору Б., ни доктору В.

– Вы меня уговорили, – сказал Алексей, улыбнувшись самой обаятельной и сердечной из всех своих улыбок. – Решено: еду к доктору Роллену.

Он взял фиакр, совсем не похожий на элегантные парижские фиакры. Этот был почти развалиной, и тащила его лошадь, тоже сильно смахивающая на развалину. Тем не менее через каких-нибудь полчаса тряской езды в неудобном экипаже Алексей очутился у дома мсье Роллена.

Дверь отворила старая служанка. Молодой человек объяснил ей цель своего визита, и она пригласила его войти.

Доктору Роллену было около сорока лет. Он был темноволосый, кареглазый и говорил с сильным южным акцентом.

– Удар шпагой? В грудь? Посмотрим, посмотрим…

И Каверин дал себя осмотреть.

– Вдохните… Здесь не больно? А здесь? Потрясающе! Знаете, мсье, а вы ведь могли не оправиться после такого удара… Просто поразительно!

– Что именно? – осведомился Алексей, которого забавлял энтузиазм доктора. Сам он не видел в своей ране ровным счетом ничего особенного.

– Все вместе, – искренне ответил Роллен. – Я знал только одного человека, которому на дуэли повезло так же, как и вам… Впрочем, лучше бы ему не повезло, – добавил он, нахмурившись.

– О ком вы говорите? – удивился Алексей. – И почему ему не должно было везти?

– Вы ведь не здешний, кажется? – спросил доктор, глядя на Каверина карими пытливыми глазами.

– Нет, я… гм… проездом.

– Вот и прекрасно. Сядьте-ка сюда, я сменю вам перевязку. Надо вам сказать, мсье, что я родился в Тулузе, окончил местный университет и всю свою жизнь провел здесь. В те годы у меня был закадычный друг по фамилии Трибуле. Неплохой парень, да только беда – чересчур горячий. Это его и погубило. Ни в чем он не знал меры. Если он что-то думал, ему надо было обязательно сообщить свои мысли тысяче людей. Сами знаете, некоторым это не очень нравится, и из-за своей откровенности он не раз попадал в дурацкие истории. Однажды, дело было еще в университете, ему пришлось даже драться на дуэли. Ну, тот молодчик, с которым он дрался, шпагой умел не только маргаритки сшибать. Короче, не успели мы ахнуть, как Трибуле очутился на земле. Мы бросились к нему, я посмотрел, куда вошло лезвие… Ну, думаю, все, пропал мой товарищ. А он поднял голову и засмеялся. Вот какой был человек… Потом выяснилось, что шпага скользнула по грудной кости и это смягчило удар. В общем, Трибуле выжил… Так не туго?

– Нет, мсье. А что стало с вашим другом?

Доктор вздохнул.

– К сожалению, кончил он плохо. Его сослали в Новую Каледонию, и я больше не имел от него вестей.

– Сослали? За что?

Роллен нахмурился.

– Дело в том, что мой друг был сторонником императора Наполеона, а в то время, после Реставрации, это было довольно опасно… Не помню, что там Трибуле написал – то ли памфлет на короля, то ли просто похвалу умершему императору… В общем, что бы это ни было, написанного оказалось вполне достаточно, чтобы угодить под суд. Мне кажется, Трибуле сам не ожидал такого поворота дела. В то время у меня была небольшая практика в предместье, а Трибуле еще учился, но частенько подменял меня. Я тогда нередко отлучался – моя тетушка жила в Сен-Лисе и хворала, а она была довольно богата, и, знаете, мне не хотелось, чтобы она забыла вдруг упомянуть меня в своем завещании. Я тогда как раз собирался жениться, – прибавил доктор просто, – и мне деньги были очень нужны.

– Значит, – спросил Алексей, – Трибуле вас подменял?

– Да. Его арестовали в последний день сентября, когда я вернулся из Сен-Лиса. – Роллен вздрогнул. – Я никогда не забуду, какой у него был ужасный взгляд, когда его тащили жандармы… На суде его обвинили чуть ли не в заговоре против короля. Все присутствующие знали, что это чушь, что Трибуле шалопай, но он бы и мухи не обидел… Был там один прокурор, который очень хотел выслужиться, и мой друг получил двадцать лет каторги. Поэтому я и говорю – может, зря он не погиб на той дуэли… Все, мсье, перевязка окончена. Можете одеваться.

– Спасибо, мсье, ваша история оказалась очень интересной, – искренне промолвил Алексей, протягивая врачу деньги. – Значит, Трибуле арестовали в том самом доме, где у вас с ним была практика. Верно?

– Да, мсье… Вы очень щедры, спасибо. Да, для меня это было как гром с ясного неба. Почти весь сентябрь я просидел у изголовья тетки в Сен-Лисе, причем она постоянно жаловалась, что я мечтаю ее уморить и жду ее смерти. Наконец ей стало немного лучше, и я обрадовался, что могу наконец вернуться домой. Приезжаю, а там… – Роллен безнадежно махнул рукой. – Бедный Трибуле, несчастный мой друг! Если бы не этот прокурор, его еще можно было бы спасти. Но тому надо было раздуть несуществующий заговор, чтобы подняться в глазах начальства… Вот так и пропал человек.

– Благодарю вас, мсье, – сказан Алексей, поднимаясь, – за перевязку и любопытный рассказ. Всего доброго.

– Всего доброго, мсье… Антуанетта, проводи пациента.

Каверин вышел из дома, легко, как птица, влетел в фиакр и приказал немедленно доставить себя в «Золотой лев».

– Это просто ужасно, – пожаловался Видок, когда Алексей вошел к нему в комнату. – Я везде наводил справки об этом докторе, черт бы его побрал, но все в один голос твердят, что свое наследство он получил от престарелой тетки…

– Из Сен-Лиса, – быстро закончил молодой человек. – Так и есть.

Видок прищурился и пристально посмотрел на своего помощника. Наступило молчание.

– Ну, – сказал Видок, насупившись, – выкладывайте, что вам удалось разузнать.

– Помните, – проговорил Алексей, – как вы мне объясняли, что, раз «Принцесса грез» до сих пор нигде не объявилась, это значит, что она где-то спрятана и ждет своего часа? Тогда я не поверил вам, а теперь знаю, что вы были совершенно правы.

– Но доктор Роллен… – начал Видок.

Алексей нетерпеливо махнул рукой.

– Доктор Роллен ни при чем. Вот послушайте, что он мне рассказал…

Глава двадцатая,

в которой становится ясно почти все, кроме самого главного, а затем вдруг становится совершенно темно

Все началось 16 сентября 1822 года, когда в дверь с табличкой «Мсье Роллен, доктор» постучал взволнованный человек.

– Доктор, скорее, ради бога! Я умираю…

Стояла глубокая ночь, и студенту Трибуле, который подменял своего уехавшего в Сен-Лис товарища, вовсе не улыбалось вставать с теплой постели. Но стук все продолжался, и Трибуле, потеряв терпение, сошел вниз.

«Может быть, он мне хорошо заплатит… Третьего дня я опять продулся в карты. Черт! Не жизнь, а сплошное невезение…"

Зевая во весь рот, студент открыл дверь.

– Доктор! Меня ранили… В меня стреляли…

Трибуле перевел взгляд на мокрый от крови сюртук незнакомца, стоящего на пороге, и сразу же все понял.

– Входите… Обопритесь на мою руку… Осторожно, тут ступенька… Кто же это на вас напал?

– Разбойники, – захлебывающимся шепотом твердил седой человек с черными глазами, – разбойники, сволочи! А-а!

Он согнулся в три погибели и застонал. Волосы на его лбу слиплись от пота.

– Сейчас, сейчас, – бормотал Трибуле. – Ложитесь сюда…

Человек упал на диван, скрючился и застыл. Трибуле стал снимать с него одежду.

«Эге, как скверно… Пуля в живот… Да что мне с ним делать? Его в больницу надо… Черт! Роллен, как назло, опять у своей тетки… А этот… Он же истечет у меня тут кровью! И что я буду делать? А деньги? Кто мне заплатит?»

Он осторожно снял с раненого сюртук, и тут из кармана выпал какой-то небольшой предмет, который с негромким стуком покатился по полу. Чертыхнувшись, Трибуле поднял его с пола – и застыл на месте.

Он держал в руке зеленый бриллиант, играющий тысячью огней.

«Это… это… что же? Как?»

Мысли сбились в какую-то глупую, бессвязную кучу, и на несколько мгновений Трибуле почти утратил способность что-либо соображать. Только одно, по правде говоря, он знал точно: этот бриллиант он не отдаст никому на свете.

Человек на диване уже не двигался. Наконец Трибуле, пересилив себя, дотронулся до него. Пульса не было.

– Ну, это вы так думаете, – не удержался от замечания Видок в этом месте рассказа Алексея. – А может быть, там имела место ожесточенная борьба… Умирающий вцепился в горло студенту… хотел отнять бриллиант… И в свете единственной свечи драка молодого и здорового со старым и смертельно раненым выглядела особенно омерзительно.

– Да, да, – проворчал Алексей. – Что-нибудь вроде «Свеча роняла свой зловещий свет на эту сцену»… Увольте меня, мсье, от эффектов в духе мсье Дюма.

– Молчу, молчу, – сказал Видок и действительно замолчал.

Итак, продолжал Алексей, бриллиант оказался у Трибуле. Но перед ним на диване лежал труп, по поводу которого у полиции могли возникнуть всякие ненужные расспросы. Да что там полиция… А что, если у умершего есть сообщники? Что, если они тоже знают о бриллианте? Трибуле похолодел. Значит, труп надо спрятать.

Но куда? Закопать? А если найдут? Да и где закапывать? И тут Трибуле вспомнил о доме по соседству, в котором имелся отличный погреб.

– А откуда Трибуле было известно о погребе? – прищурился Видок.

– Он таскал оттуда бутылки, когда в доме не оставалось ничего выпить, – без колебаний ответил Алексей. – Все равно старик Патрюс был так скуп, что ни за что не стал бы ими пользоваться.

– Возможно, – согласился Видок. – По крайней мере, я навел кое-какие справки и узнал вот что. В августе 1822-го одна из стен в погребе частично обрушилась. Экономка Патрюса уговорила его купить кирпич, чтобы укрепить стену, но потом оказалось, что надо нанимать рабочих, которые будут этот кирпич класть, а это – новые расходы. В общем, Патрюс решил ничего не делать, и только когда экономка пригрозила, что от его жадности обрушится весь дом, он испугался и нанял двоих. Работали они медленно и, в общем, не слишком добросовестно. Но старик был доволен, потому что за работу он заплатил им совсем мало.

…Трибуле подхватил труп под мышки и поволок его наружу. У дверей он заметил карету, в которую были запряжены две лошади. Мысленно Трибуле выругался. От кареты тоже придется избавиться. Но сначала мертвец…

Трибуле затащил тело в погреб, и тут ему бросилась в глаза новая стена. Он подошел, поковырял цемент – тот был совсем никуда не годный и даже не успел засохнуть. Тогда Трибуле быстро убрал часть кирпичей, затолкал тело внутрь и снова заложил проем кирпичами. Оглядев стену, потер руки и весело ухмыльнулся. Теперь никто никогда не отыщет его незваного гостя.

– Что он сделал с каретой, я не знаю, – сказал Алексей. – Думаю, выехал за город и бросил экипаж, а сам пешком вернулся домой. Все сошло гладко, никто ни в чем его не заподозрил. Но впереди ждало испытание, о котором Трибуле даже не подозревал. Когда-то он написал развязный памфлет на короля и уже забыл об этом, но власти не забыли. Они выяснили, что автором памфлета был именно Трибуле, и в одно прекрасное утро за ним пришли.

Когда он увидел у дверей жандармов, он, должно быть, сначала решил, что тело все-таки нашли и что теперь его обвинят в убийстве. Но единственная улика против него – бриллиант, а как раз с бриллиантом Трибуле не хотелось расставаться. Он заметался по комнате, выискивая надежный тайник. Наконец тайник был найден, бриллиант спрятан. В следующее мгновение в дверь ворвались жандармы, и Трибуле увели в тюрьму. Только там он узнал, в чем его обвиняют. Роллен говорит, что, когда Трибуле схватили, у него было совершенно ужасное лицо… Еще бы – он был в двух шагах от такого богатства, и вдруг его арестовали!

Суд прошел быстро. Трибуле инкриминировали заговор против властей и приговорили к ссылке в Новую Каледонию. Для него все было кончено. А «Принцесса грез» так и осталась лежать в тайнике в том доме, в котором доктор Роллен держал свою практику. Никто не обнаружил ее, потому что никто и не искал.

– И я думаю, – заключил Алексей, – что она до сих пор там. Надо только понять, куда Трибуле мог ее спрятать.

Видок кивнул и молча взял свою трость, в глубине которой скрывалась шпага. Затем он стал искать свой цилиндр, но тот словно сквозь землю провалился.

– Странно, – пробормотал Видок, сдвинув брови. – Я готов поклясться, что совсем недавно видел его здесь.

– Да какая разница, патрон, – в нетерпении вскричал молодой человек. – Идемте так!

Видок тронул его за плечо и заставил подняться. Сконфуженный Каверин увидел, что все это время он просидел на цилиндре Видока, причем цилиндру такое положение отнюдь не пошло на пользу.

Видок тихо вздохнул, взял свой головной убор и принялся кулаком разминать его, возвращая первоначальный вид.

– Если человек не может отыскать в комнате собственную шляпу, – заметил Видок в пространство, – то грош ему цена как сыщику.

Алексей в нетерпении только рукой махнул.

– Я пока вызову фиакр, – сказал он.

Все тот же рыдван стоял перед гостиницей. Запряженная в него мосластая лошадка, совершенно желтой масти, с белой гривой и хвостом, наклонив голову, пощипывала траву. Повинуясь властному призыву молодого человека, возница подъехал к нему.

– Куда ехать? – спросил он.

– Сейчас подойдет еще один человек, он вам скажет, – ответил Алексей, садясь в экипаж.

Лучше бы он не делал этого. Слишком поздно Каверин заметил, что в экипаже уже кто-то находится. Он сделал движение, чтобы соскочить на мостовую, но не успел. В голове у него словно что-то взорвалось, и он провалился в абсолютно непроницаемую, кромешную тьму.

Глава двадцать первая,

в которой наш герой оказывается в безвыходном положении, а потом все же находит выход

Алексей очнулся оттого, что чьи-то легкие пальцы дотронулись до одежды у него на груди. Он приподнял голову и застонал. Затылок разрывался от боли, и вдобавок молодой человек обнаружил, что лежит в каком-то помещении на голой земле. Каверин попытался вспомнить, как попал сюда, но, хоть убей, никак не мог сосредоточиться.

«Принцесса грез… экипаж… гостиница… Видок! Ах, черт побери…"

Тут он снова ощутил легкое прикосновение чьих-то пальчиков, хотя поблизости ровным счетом никого не было. Алексей скосил глаза и увидел, что на груди у него сидит серенькая мышка с умными глазками-бусинками и длинным хвостом.

«Этого еще не хватало!» – мелькнуло в голове у пораженного молодого человека.

Держась за затылок рукой, он кое-как принял сидячее положение. Мышь протестующе пискнула, быстрее молнии соскочила на пол и убежала.

– Рад снова видеть вас, мсье, – прозвенел в вышине над ним до отвращения знакомый голос.

Алексей медленно поднял голову и увидел в каких-нибудь двух шагах от себя черноволосого, черноглазого мсье Эльстона с напомаженными усиками, под которыми кривилась победная усмешка.

«Та-ак… – бухнуло в голове молодого человека. – Ну ладно, сволочь, я тебе это припомню». Каверин так разозлился, что даже затылок стал меньше болеть.

– Чем обязан… – Слова выходили как склеенные, и произносить их стоило мучительных усилий. Алексей отнял пальцы от затылка и обнаружил на них кровь. – Чем обязан, – повторил он сквозь зубы, – таким вниманием к моей особе? И, – он брезгливо обвел взглядом покрытые плесенью стены, – что это за дыра?

Родольф Эльстон, он же Фредо Болтун с десятком фамилий про запас, задумчиво приставил палец к губам и некоторое время рассматривал своего противника.

– Знаете, мсье Каверин, – вымолвил он наконец, – вы просто поразительный человек. Я отдаю должное остроумному трюку, с помощью которого ваш приятель вскрыл мой сейф и лишил меня бумаг, благодаря которым я рассчитывал немного поправить свое неважное, скажем так, финансовое положение, но, видите ли, мсье…

– Короче, Фредо Болтун, короче, – перебил его Алексей.

В глазках Эльстона молнией мелькнула ненависть. Мелькнула – и погасла.

– Есть на свете вещи, которые нельзя спускать, – проговорил он. – И то, что вы проделали со мной, как раз из этой области.

– О боже, – сказал молодой человек, даже не давая себе труда скрыть насмешку. – Подскажите мне, когда я должен начать трястись от страха, а то я сейчас помру от смеха.

Эльстон потер усы и задумчиво посмотрел на своего противника.

– Боюсь, мсье, если вы и умрете, то точно не от смеха, – ответил он просто. И вслед за этим шагнул вперед и с силой сжал Каверину плечо – как раз то место, куда угодил клинок Эльстона на дуэли.

У Алексея вырвался крик боли. Молодой человек готов был убить Эльстона, но тот уже отпустил его и скользнул назад.

– Поосторожней со словами, мсье, – промолвил Эльстон угрожающе. – И учтите, это было только предупреждение. Сейчас вы в наших руках, и мы в состоянии сделать с вами все, что захотим.

В ответ Алексей обругал его самыми грязными ругательствами, которых нет ни в одном словаре французского языка. Им он в свое время выучился все у того же Видока. Задетый за живое Эльстон рванулся вперед, но внезапно прозвучавший вкрадчивый, не то бархатный, не то замшевый голос заставил его застыть на месте.

– Довольно, Фредо. Уймись. Ты же видишь, мсье из породы людей, которые ни за что не хотят признать свое поражение. Катись за дверь, а я пока сам с ним поговорю.

– Но… – попробовал было протестовать Эльстон.

– Я сказал: за дверь!

И из угла выступила тщедушная, маленькая фигурка на высоких каблуках, больше смахивающая на нескладного подростка, чем на молодого мужчину, каким ее обладатель все-таки являлся. У него было бледное, нездоровое остренькое личико с тусклыми голубоватыми глазами. Жидкие каштановые волосы падали на лоб из-под высокого цилиндра. Одет незнакомец был в довольно приличный черный костюм, а из жилетного кармана свешивалась цепочка для часов. Но вовсе не часы заинтересовали Алексея, а то, что на плече у незнакомца примостилась серая мышка – та самая, что совсем недавно резвилась на груди Каверина, – и незнакомец слегка поглаживал ее тонким указательным пальцем с заостренным ногтем.

– Это Мими, – ответил он на невысказанный вопрос Алексея. – Мими, познакомься с господином офицером.

Мышь встала на задние лапки, передними разгладила усы и что-то пискнула. Пораженный пленник глядел на нее во все глаза. «К кому я вообще попал?» – мелькнуло у него в голове.

– Люблю животных, – продолжал незнакомец своим вкрадчивым, замшевым голосом, от звука которого Алексею почему-то особенно делалось не по себе. – Всех, кроме собак. Гнусные, вонючие, злобные твари. Кошек тоже терпеть не могу, потому что они ловят мышей. А хуже всех животных – люди.

«Ишь ты какой, – вяло подумал Алексей. – Но мышь! Где, когда это было? И почему у меня такое чувство, словно я…"

И внезапно он понял, что именно ему напоминал незнакомец с ручной мышкой.

– Вы – Огюстен? – напрямик спросил Алексей.

Юноша с замшевым голосом улыбнулся. Губы у него были узкие, как две ниточки, и оттого улыбка казалась особенно неприятной. Он пододвинул к себе колченогий стул, стоявший у стены, и опустился на него.

– Как тесен мир, а? – заметил Огюстен. Мышь ловко соскочила с плеча ему на руку. – Кто вам рассказал обо мне – Жанна?

– Да. – Алексей поднялся на ноги и, держась за стену, добрел до стола, у которого устроился Огюстен. Напротив Огюстена оставался еще один стул – даже не стул, а просто табурет – и Каверин рухнул на него. На столе между собеседниками горела чадящая свеча, оплывшая почти до половины. Пламя двоилось в глазах у Алексея. Он потряс головой, и затылок тотчас же напомнил о себе.

– Вы неважно выглядите, – заметил Огюстен без тени сочувствия.

Алексей не знал, что можно ответить, и поэтому он просто промолчал. Судя по покрытым плесенью стенам, они находились в каком-то подвале, из которого вела одна-единственная дверь. За дверью была свобода, – но между Кавериным и ею находились по меньшей мере двое: Огюстен и Эльстон, который только что вышел отсюда. А возможно, не только они.

Огюстен поднял узкую руку и вытащил из воздуха золотой. Он щелкнул пальцами – и золотой исчез. Алексей усмехнулся.

– Кто вы такой? – спросил он.

– Меня зовут Огюстен, – просто ответил его собеседник. – А некоторые еще называют меня Мышиным Королем. Это прозвище, – пояснил он таким тоном, словно разговаривал с несмышленым младенцем, и улыбнулся. Но глаза его, даже когда он улыбался, оставались холодными как лед и зорко следили за пленником.

Каверин напряженно размышлял. Мышиный Король… Эльстон… Их двое, и они заодно? Или Король – главный, и под началом у него еще целая шайка? При этой мысли молодому человеку стало не по себе.

– Хорошо, Огюстен, – промолвил Алексей, устав ломать себе голову над этой загадкой. – Я хотел бы попросить вас об одном одолжении, которое ничего вам не будет стоить.

В блеклых голубоватых глазах зажегся недоверчивый огонек. Судя по выражению лица Мышиного Короля, мало кто осмеливался просить его о чем бы то ни было.

– Передайте мсье Эльстону, – сказал Алексей, перегнувшись к собеседнику через стол, – что в следующий раз, когда он мне попадется, я его непременно убью. Без всяких дуэлей, просто убью – и точка.

Он умолк и пошевелил левой рукой. По счастью, доктор Роллен сделал ему превосходную перевязку, и теперь Каверин был почти уверен, что рана, несмотря на дикую выходку Эльстона, не открылась.

– Мне кажется, мы с вами сможем поладить, – замшевым голосом заметил бледный юноша. Мышь спрыгнула на стол и обнюхивала лежащие на нем крошки. – Я могу отдать вам Фредо Болтуна, если хотите.

Он произнес эти слова самым будничным тоном, словно речь шла о каком-то пустяке, не стоящем внимания. «О чем это он?» – изумился пленник. Он провел рукой по лбу и прислонился головой к стене, словно ему было очень плохо.

– А взамен? – спросил он хрипло.

– А взамен вы отдаете мне «Принцессу грез».

В сущности, этого и следовало ожидать. Глаза Мышиного Короля так и впились в лицо Алексея, словно последний мог нечаянно выдать, что знает, где находится зеленый бриллиант французской короны.

– У меня ее нет, – мрачно сказал Алексей. Почему-то, говоря, он думал о совсем другой принцессе – той, что осталась в Ницце вместе с Полиной Серовой.

– Но вы знаете, где она находится, – мягко заметил юноша.

– Ясно, – выдохнул Алексей. – Это вы раскопали могилу Тербийона?

Он спросил наугад – и по выражению лица Мышиного Короля понял, что попал в точку.

– Я и мои люди.

Стало быть, Каверин прав: этот молодчик имел в подчинении еще целую шайку.

– Я имел полное право, – добавил Огюстен сквозь зубы. – Эта сволочь убила моего отца.

Мышь пискнула. Огюстен нервно улыбнулся и погладил ее по шейке.

– Мать предупреждала отца, чтобы он не доверял Тербийону. Тербийон был готов на все ради денег. А уж ради таких денег – тем более. Но Тербийон был хитер. Он умел прикидываться этаким простачком, который любому готов помочь обвести себя вокруг пальца. И мой отец поверил ему, а не стоило.

– Значит, вы хотите исправить ошибку отца, – сказал Алексей, – и найти «Принцессу грез». – Он пожал плечами. – Только я вам в этом деле не помощник, а Эльстона я убью, когда захочу, и без вашего разрешения.

Глаза Огюстена сузились.

– Не думаю, что вам удастся сделать это, если вы умрете в этом подвале, – очень вежливо промолвил он. – Вы, очевидно, не понимаете, в каком положении оказались. Мне нужна «Принцесса грез». Вы знаете, где она находится, и вы мне скажете.

– А не то? – осведомился Каверин спокойно, хотя сердце так и норовило выпрыгнуть у него из груди.

Огюстен пожал узкими плечиками.

– Стоит мне щелкнуть пальцами, – заметил он бесстрастно, – и мои люди не оставят на вас живого места. Вы хотите видеть, как вас разрезают на части? Я – не очень, и вообще я не сторонник насилия.

– Какое совпадение, я тоже, – в тон ему ответил Алексей.

В следующее мгновение он сорвал со стола свечу и плеснул Огюстену в лицо расплавленным воском, которого накопилось вполне достаточно вокруг горящего фитиля.

Мышиный Король с крысиным визгом отлетел назад. Когда он наконец стряхнул с лица жгучие капли и выхватил пистолет, он увидел, что Каверин спокойно стоит у стены, стиснув в правой руке Мими, которая извивалась в его ладони и судорожно дергала длинным хвостиком.

– Ненавижу мышей, – процедил Алексей сквозь зубы. – Еще одно движение, и я оторву твоей подружке голову.

Лицо Огюстена, и без того бледное, сделалось белее полотна. Он тяжело дышал, возле крыльев носа у него проступила испарина.

– Не смейте… – даже не прохрипел, а проклекотал он. Очевидно, он и в самом деле не на шутку привязан к крошечному животному.

– Пистолет на стол, – велел Каверин. – И поживее.

Огюстен, с ненавистью глядя на него, подчинился. Алексей швырнул ему мышь и схватил пистолет. Мышиный Король еле поймал Мими – так сильно у него тряслись руки.

– Сволочь! – в бешенстве бросил он Каверину. – Ты еще пожалеешь!

Алексей схватил его за шиворот и развернул лицом к двери, а к затылку приставил оружие.

– Шагай, крысеныш, – проговорил он. – Ничего твоей мыши не сделалось. И запомни: одно неудачное движение – и я стреляю. Уяснил?

Огюстен дернул головой в знак согласия и зашагал к двери.

Когда они вышли из подвала на лестницу, Эльстон сделал движение навстречу, но резко остановился. За его спиной Каверин увидел физиономии четырех или пяти оборванцев.

– Спокойно, господа, – сказал он. – Мы с мсье Огюстеном совершаем маленькую прогулку.

– Не двигайтесь, – прохрипел Огюстен, – не то он прострелит мне голову!

Члены шайки молча потеснились к стене. Кто-то сплюнул, кто-то смачно выругался. Алексей поднялся по ступенькам и вышел на улицу, по-прежнему таща Огюстена, который прижимал к себе до смерти испуганную ручную мышь.

Эта часть города была молодому человеку совершенно незнакома, но он поискал глазами силуэт базилики Сен-Сернен и сообразил, в какой примерно части города находится.

– Прощай, оборванец, – сказал он Огюстену, после чего дал Мышиному Королю хорошего пинка. Тот кубарем скатился по ступенькам и упал прямо на своих сообщников.

Не слушая грязных ругательств, которыми его осыпал бледный предводитель головорезов, Алексей что было духу бросился бежать по направлению к церкви.

Глава двадцать вторая,

в которой двух сыщиков ждут разочарование и новое открытие

Видок сидел на большом сундуке, подперев подбородок ладонью. Комната, в которой он находился, когда-то знавала лучшие времена, но, похоже, давно уже забыла о них. В углах висела паутина, мебель – круглый стол на одной ножке, пара продавленных стульев да жалкая кровать – годилась разве что на растопку.

Внезапно дверь без стука распахнулась, и Видок, насторожившись, быстро сунул руку за отворот сюртука. Вошел Алексей Каверин. Он тяжело дышал и был гораздо бледнее, чем днем, после перевязки у доктора.

– Вы ее нашли? – без обиняков спросил он.

– Кого? – угрюмо спросил Видок.

– «Принцессу грез», конечно!

Видок желчно сощурился.

– Я полагал, что вы не стали меня ждать, примчались сюда и забрали бриллиант. Разве не так?

На мгновение Алексей опешил, но тут же взял себя в руки.

– Так вот оно что… Нет, патрон, все совсем не так, как вы думаете.

И, сев на ветхий стул, отозвавшийся таким протестующим скрипом, словно на него взгромоздился не стройный молодой человек, а по меньшей мере какой-нибудь носорог, Алексей рассказал, что с ним произошло.

– Когда я вырвался от них, я подумал, что найду вас здесь, в бывшем жилище Роллена и Трибуле… Поэтому я сразу же отправился сюда.

Видок протянул руку.

– Покажите пистолет, – потребовал он.

– Что? – удивился Каверин.

– Пистолет, который вы отобрали у Огюстена. Ну?

Алексей молча достал оружие и протянул его Видоку.

– Значит, вы все-таки мне не верите, – с горечью промолвил он.

– В нашем деле верить – себе вредить, – загадочно ответил Видок. – Зато теперь я вам верю.

И он преспокойно убрал пистолет в карман.

– Вообще-то, – начал удивленный Каверин, – я его отнял.

– Вообще-то, – хладнокровно парировал Видок, – это мой пистолет. Как он оказался у Огюстена, я рассказывать не буду, слишком долгая история. Оставлю ее для пятого тома моих мемуаров.

И он совершенно неожиданно подмигнул своему собеседнику.

– То есть вы знаете Огюстена, – сказал молодой человек. Голова у него уже шла кругом.

Видок выпятил губы и ухмыльнулся.

– Ну, скажем, я узнал его еще по описанию Жанны. Как и его родителей, кстати.

– А мне ничего не сказали, – рассердился Алексей.

– А я и не обязан вам что-либо сообщать, – не моргнув глазом ответил Видок. – Отец Огюстена был самым заурядным вором, из тех, что всю жизнь крадут по мелочовке, в глубине души мечтая сорвать большой куш. Мать – тоже воровка, промышляла в основном по гостиницам. Но сам Огюстен, конечно, уже совсем другой породы. Он проворачивает такие дела, какие его родителям и не снились. Члены шайки боготворят его и боятся до смерти, как это всегда бывает у мошенников. Вы не слышали о Роже Бартелеми? Нет? Ну, вы не много потеряли. Бартелеми – убийца, из тех, кому нравится убивать ради самого процесса. Раз он забрался в дом, где и добычи-то особенной не было, только семья из девяти человек. Дети, старики и взрослые. Бартелеми их всех перерезал. Просто так, ни за что. Не боялся он ни бога, ни полицейских. Один раз я поймал его, да он сбежал – подкупил стражу, наверное. А прикончил его Огюстен, которому тогда и семнадцати не было. Главное, за что? Бартелеми поймал живую мышь и стал топить ее в стакане с красным вином. Очень ему было смешно, как она пищит и вырывается. А Огюстен так спокойненько подошел к нему и сунул перо в бок. Потом взял мышь, вытер ее, отпустил и вернулся на место. Бартелеми валялся на полу, подыхал, скулил, а Огюстен даже бровью не повел. Вот с тех пор он и стал знаменит, а что из него получилось – вы уже знаете. Я бы на вашем месте был поосторожнее, потому что Огюстен – малый злопамятный, и за то, что вы покушались на жизнь его мышки, он вполне может пожелать отправить вас отдыхать на небеса.

– Я понял, понял, – нетерпеливо сказал Алексей. – Давайте лучше искать бриллиант. Мы и так потеряли много времени.

Видок только ухмыльнулся.

– Это вы его потеряли, а папаша Видок, к вашему сведению, работал в поте лица. Тайник я нашел, но бриллианта в нем нет.

– Как нет? – остолбенел молодой человек. – Но он должен там быть!

Видок пожал плечами.

– Можете проверить сами.

Следуя его указаниям, Каверин залез под кровать, отодвинул одну паркетину и обнаружил под ней укромное местечко, нечто вроде небольшого ящичка. Но внутри и в самом деле ничего не оказалось.

– Кто-то нас опередил, – сказал Алексей, выбравшись из-под кровати. – Но кто? Не Огюстен, это точно. А кто жил в этой комнате после Трибуле? Может, это он случайно обнаружил тайник?

Видок ухмыльнулся.

– Дело в том, что эта хибара была куплена Ролленом и Трибуле в складчину, – пояснил он. – Роллен съехал отсюда после женитьбы, а Трибуле – после суда. Потом Роллен хотел продать дом, но выяснилось, что без согласия Трибуле это невозможно сделать. А добиваться его согласия – надо ехать слишком далеко.

– Короче, – подытожил Алексей, оглядываясь, – здесь уже много лет никто не живет.

– Кроме мышей, – ухмыльнулся Видок. – Но я сильно сомневаюсь, что какая-нибудь мышь в состоянии сожрать драгоценный камень величиной с перепелиное яйцо.

– Значит, тупик? – мрачно спросил молодой человек.

– Еще какой, – без улыбки ответил Видок.

В комнате наступило напряженное молчание.

– А что, если это не настоящий тайник? – неожиданно спросил Каверин. – Я имею в виду: что, если Трибуле положил камень в какой-то другой тайник, более надежный?

Видок раздраженно чихнул.

– И где же этот тайник мог находиться? Не забывайте, я тут все обыскал.

– И на втором этаже тоже? И в передней, и под лестницей?

– На лестнице я простукал каждую ступеньку, – отозвался Видок, – а в чулане такая пыль, что я чуть не отдал богу душу, и все же… Эй! Куда вы?

Но Каверин уже выскочил из комнаты. Через минуту до Видока долетел его вопль:

– Патрон!

С неожиданной резвостью Видок соскочил с сундука и в мгновение ока очутился возле чуланчика, где Алексей рассматривал что-то на полу.

– Ну? – в нетерпении спросил Видок. – Что вы нашли?

Каверин молча указал вниз.

– Здесь на пыли остался чей-то след. Смотрите!

Видок оскорбленно распрямился.

– Ну конечно, дорогой мсье! Это мой след. Я же сказал: я тут все обыскал.

– Да нет, – сказал Алексей. – Ваши следы отпечатались рядом, вот они… А это…

– Ну-ка, дайте посмотреть, – перебил его Видок и, бесцеремонно оттеснив своего сообщника, наклонился над следом. – Гм… да… Это не мои ботинки. И не ваши… Ну и лапища у этого типа! И, однако… однако, этот след совсем свежий…

Внезапно в голове у Алексея забрезжила догадка.

– Патрон… В доме осталась какая-нибудь обувь Трибуле?

И молодой человек со старым сыщиком безмолвно уставились друг на друга.

– Там в сундуке лежат совершенно жуткие сапоги, – наконец ответил Видок.

– Тащите их сюда!

– Сейчас.

Сапоги – вернее, их бренные останки – были торжественно принесены. Алексей поставил тот, что выглядел целее, рядом со следом и убедился, что размер незнакомца в точности совпадал с размером Трибуле. Видок, стоя рядом с молодым человеком, сопел ему в затылок.

– Он вернулся, – подытожил Каверин. – Вернулся и забрал бриллиант.

Видок, хмуря брови, начал загибать пальцы, что-то соображая.

– Его взяли в 1822-м… Предположим, что осудили тогда же… Двадцать лет… – Он поморщился. – Какого черта!

– Он бежал? – спросил Алексей с любопытством.

– Да нет, – раздраженно ответил Видок, – это король Луи-Филипп объявил очередную амнистию… Быть сторонником Наполеона уже не является преступлением, тем более что король сам чтит его память.

Каверин задумчиво почесал висок.

– Интересно, куда Трибуле мог поехать с таким бриллиантом?

– Скорее всего, в Париж… Ясное дело, в Тулузе такой камень не продашь.

– Париж – это не город, а вселенная, – заметил Алексей. – Мы можем сто лет искать его там и все-таки не найти… Скверно еще и то, что не мы одни его ищем.

– К кому он мог заглянуть в Тулузе? – задумчиво спросил Видок. – После стольких лет отсутствия он наверняка должен был кого-нибудь навестить! – Он яростно чихнул, подняв фонтан пыли. – А, черт подери! Идем отсюда, мой мальчик. Все равно здесь нам больше нечего делать.

Глава двадцать третья,

в которой Алексея Каверина принимают за нищего, а Видок учит его жизни

– Если бы я вернулся после каторги, – размышлял Алексей, – кого бы я захотел увидеть в родном городе? – Он обернулся к Видоку. – Невесту?

Старый сыщик захохотал.

– Ну, вы даете, мой мальчик… Она наверняка уже давно замужем за другим.

– А если нет?

– Если нет, значит, вы имеете дело не с жизнью, а с романом. И точка!

Они шли по бульвару, обсаженному высокими платанами. Видок помахивал тросточкой, молодой человек сосредоточенно размышлял.

– Думаю, я бы навестил родителей. Если они живы…

– Нет, они умерли, – отмахнулся Видок. – Я уже успел навести о них справки, пока вы шатались черт знает где.

– Вы так говорите, – обиделся Алексей, – будто я виноват.

Видок остановился и, прищурившись, колюче взглянул на него.

– Давайте условимся раз и навсегда, мой мальчик. Человек виноват во всем, что происходит с ним в жизни. Да, я знаю, нынче модно все валить на судьбу, мироздание, провидение, господа бога, но на самом-то деле все гораздо проще! Если вы на ходу сочиняете стихи и с мостовой ступаете под мчащуюся карету, так вам и надо. Вы сами виноваты, нечего разевать рот, когда не следует. Если вы заходите в темную подворотню и там вас грабят, опять-таки вы сами в этом виноваты. Нечего шляться по местам, которые притягивают жуликов. Если вы женились на шлюхе, которая изменяет вам с кем ни попадя, опять же: вам некого винить, кроме себя самого. Нечего было жениться, шлюхи созданы не для семейной жизни, а для совсем других целей. И вообще, когда вы принимаете любое решение, вы тем самым отвечаете за все его последствия, даже за те, которые в данный момент не приходят вам в голову.

В данный момент Алексей как раз поднял глаза и заметил на противоположной стороне бульвара щуплую фигурку в черном с мышью на плече. Несколько мгновений он и Огюстен не отрываясь смотрели друг на друга. Видок обернулся и тоже увидел Мышиного Короля. Оскалившись, Видок приподнял цилиндр, после чего отвернул борт сюртука и кивнул на свой пистолет. Огюстен недобро усмехнулся, и тут между ним и двумя сыщиками вклинилась медленно ехавшая карета с пышным гербом на дверцах. Лошади мотали головами, кучер скользнул по гуляющим безразличным взглядом. Когда карета наконец проехала, Огюстен исчез.

– Черт бы его побрал, – вырвалось у Алексея. Он никого не боялся, но отчего-то этот смертельно бледный молодчик наводил на него оторопь. – Все-таки вы должны согласиться, что только благодаря мне мы узнали, что за камнем охотится еще и этот мерзавец. Если бы не моя встреча с ним, в которой, как вы изволите выражаться, виноват только я один…

– Собственно говоря, – спокойно ответил Видок, – как только Жанна упомянула о мальчишке с мышью, которого звали Огюстеном, я сразу же понял, с кем нам придется иметь дело. Так что в вашем подвальном тет-а-тет не было ровным счетом никакой нужды.

И он победно воззрился на своего спутника.

Алексей перевел дыхание. По правде говоря, он был порядком раздражен.

– Мсье Видок, могу ли я осведомиться…

– Не можете, – оборвал бывший каторжник едва начатую язвительную тираду. – Вы, конечно, собираетесь спросить, почему я ничего не сказал вам, не предупредил и так далее. Отвечаю: таков уж я. Вас устраивает объяснение?

– Нет! – сердито выпалил Алексей.

– Тогда нечего задавать лишние вопросы, – заметил Видок. Чем больше Алексей выходил из себя, тем безмятежнее становился его спутник. – Давайте-ка лучше думать, к кому еще мог заглянуть наш Трибуле. Уверяю вас, от этого будет куда больше пользы.

Алексею очень хотелось сказать невозмутимому старому сыщику что-нибудь этакое, после чего их дальнейшее общение сделалось бы невозможным, и удалиться с гордым видом, но Видок, который, очевидно, читал его мысли как свои, выразительно покачал головой. Каверин тотчас вспомнил о пропавших письмах, о возможности международного скандала и сдержался, хотя только одни небеса ведают, чего ему это стоило.

– Вы просто невозможны, – пожаловался он. – По-вашему, вы можете рассчитывать на мою откровенность после того, как признались, что утаиваете от меня важные сведения?

– Вовсе нет, я не настолько наивен, – добродушно ответил Видок. – Признаться, я рассчитываю исключительно на вашу заинтересованность в том, чтобы я как можно скорее нашел бриллиант и вернул вам письма. Как видите, – ухмыльнулся он, – я открыл свои карты. Так что там с Трибуле?

Алексей покачал головой. Даже себе он не мог признаться в том, что вся его злость куда-то улетучилась. Он и хотел бы дальше сердиться на старого плута, но не мог.

– К Роллену Трибуле точно не заходил, потому что доктор еще сегодня считал его погибшим, – начал Каверин. Неожиданно он стал на месте как вкопанный. – Куртенэ! И он, и Трибуле – бонапартисты. Может быть…

– К Куртенэ я не пойду, – решительно сказал Видок. – И вам тоже не советую.

– Но почему? – удивился Алексей.

– Да потому, что он узнал меня и пронюхал, что мы занимается каким-то нешуточным делом. Если вы начнете его расспрашивать о Трибуле, он сразу же учует, куда ветер дует. Он поймет, что мы ищем его, и солжет, чтобы защитить Трибуле, а еще больше – чтобы показаться умным самому себе: дескать, неизвестный никому старик, а обманул самого Видока. Нет, к Куртенэ ходить бесполезно.

– У него была служанка, – внезапно вспомнил Алексей. – Такая молодая, неопрятная… Ее зовут Луиза, и она…

Видок сжал ему локоть.

– Действуйте!

– Вы в своем уме? – возмутился молодой человек. – Как мне выведать у нее то, что нам нужно?

– Точно не знаю, – хмыкнул его неподражаемый спутник, – но примерно так же, как вы разговорили Жанну Лагранж.

И он совершенно беззастенчиво расхохотался, в то время как Каверин, исподлобья косясь на него, боролся с сильнейшим желанием свернуть Видоку шею.

– Мне кажется, – беспомощно проговорил молодой человек, – что вы принимаете меня за… за кого-то, кем я не являюсь.

– Зато я не советую вам принимать за кого-то другого меня, – парировал Видок колюче, и его глаза сверкнули. – На самом деле мне все равно, как именно вы сумеете разговорить Луизу. Можете хоть прясть с ней за компанию, чтобы втереться к ней в доверие, но я должен точно знать, был Трибуле у Куртенэ или нет, и если был, то куда после этого делся.

Автор этого совершенно правдивого рассказа должен смиренно сознаться, что ему неведомо, пришлось ли доблестному Алексею Каверину прясть вместе с Луизой или же он последовал совету старшего товарища и выбрал более короткий путь. Ясно одно: уже на следующее утро Алексей и Видок смогли оставить Тулузу и отбыть в Париж.

– Во вторник, – доложил Видоку Каверин, – к Куртенэ и впрямь зашел какой-то незнакомый человек, заросший бородой и на вид какой-то дикий. Луиза даже испугалась, но он велел доложить Куртенэ, что его друг вернулся издалека и хотел бы проститься с ним.

Куртенэ не сразу узнал Трибуле, а когда узнал, даже расплакался. Они немного выпили, а потом старик отослал служанку и запер дверь.

Разумеется, это только подстегнуло любопытство Луизы, и она стала вертеться поблизости. К счастью, у Трибуле довольно громкий голос, и она смогла без помех расслышать большую часть разговора. Трибуле кричал, что все его предали, что он всех презирает и они еще пожалеют, что обошлись с ним таким образом. Потом он всхлипнул и стал жаловаться на жизнь, а Куртенэ достал из шкафа несколько золотых монет и вручил ему. Трибуле говорил, что хочет перебраться в Париж и начать новую жизнь. Он твердил, что ему совестно оставаться в Тулузе: здесь все давит на него. Тогда Куртенэ дал ему рекомендательное письмо.

– К кому? – живо спросил Видок.

– Луиза не слышала имени, но потом отыскала промокательную бумажку, и на ней довольно четко отпечаталась фамилия человека.

– Сама отыскала или вы подали ей эту мысль? – ехидно спросил сыщик. Алексей насупился и вместо ответа вручил ему искомый листок.

– Жюль Латуретт, – пробормотал Видок, сдвинув брови. – Приличный человек, должно быть, раз я его не знаю… – Алексей не мог удержаться от улыбки. – Ладно, там увидим.

По приезде в Париж Видок немедленно отправился в уже знакомый Алексею особнячок, в котором располагалось что-то вроде штаб-квартиры бывшего начальника полиции. Старый сыщик созвал своих людей, большинство из которых не внушило бы доверия даже акуле-людоедке, и дал им задание: отыскать неведомого Латуретта.

Оказалось, что Латуретт – всего лишь мелкий журналист, известный своими бонапартистскими взглядами. Позавчера к нему приходил чисто выбритый, загорелый человек лет сорока или около того. Незнакомец принес мсье Латуретту рекомендательное письмо от его знакомого. Журналист принял незнакомца весьма радушно, повел его к своему портному – ибо одежда провинциала выглядела просто ужасно – и помог ему снять комнату. Узнав об этом, Видок потер руки.

– Милый мой, дело в шляпе! Мы его нашли!

Однако радоваться было еще рано, ибо оказалось, что Трибуле провел на новой квартире всего одну ночь и исчез в неизвестном направлении.

– Его что-то спугнуло, – твердил Видок, бегая по комнате. – Но что?

– Я думаю, он заметил слежку, – предположил Алексей. – Не исключено, что кто-то из шайки Огюстена вышел на него.

– Типун вам на язык! – в сердцах ответил Видок. И тут же дал задание своим помощникам во что бы то ни стало отыскать в Париже желтоволосого, сероглазого человека среднего роста, который говорит с южным акцентом и, скорее всего, не очень хорошо ориентируется в городе.

Сам Видок вместе с Алексеем тоже приняли самое деятельное участие в поисках. Но единственным, кого они нашли, оказался вовсе не бывший каторжник Трибуле. Как-то, проходя по набережной Сены, Каверин услышал заливистый смех и в удивлении поднял глаза. Смеялась великая княжна, высунув свою темную головку из окна экипажа.

– А! Господин офицер! И мсье Сорель с вами! Но, боже мой, почему вы в таком виде?

Весь день Каверин и Видок лазали по трущобам, выискивая как сквозь землю провалившегося Трибуле, отчего им пришлось подобрать для себя соответствующие наряды. Алексей в драном фраке с короткими рукавами должен был сойти за бедного студента, а Видок нацепил на себя кошмарный плащ, дырявые ботинки, очки с зелеными стеклами и горб. Теперь, впрочем, он изображал старьевщика и всюду таскал за собой наполненную всяким сором тележку.

Полина тоже выглянула из экипажа, увидела наших искателей приключений и состроила уморительную гримаску. Однако глаза ее при этом метали молнии.

– Вероятно, наш храбрый офицер решил опробовать новую армейскую форму! – предположила она со смехом. – А мсье Сорель как раз решил найти в парижских широтах новый вид лиан!

– Мадемуазель! – простонал Видок, молитвенно складывая руки. – Пощадите!

Осознав, как нелепо они выглядят со стороны, Алексей был готов провалиться сквозь землю от стыда, но его спутник сразу же нашелся, что сказать.

– По правде говоря, – добавил он, играя бровями, – я счастлив, что вы, сударыни, оценили наши маскарадные костюмы! Это для бала у маркиза Ларошжаклена, – пояснил он, подходя ближе.

– Я и не знала, что вы так близко знакомы с господином Кавериным, – заметила Александра Михайловна, смеясь.

– О, мсье Сорель – человек известный! – весьма двусмысленно заметила Полина. – Не сомневаюсь, что такая выдающаяся личность быстро сумела найти с Алексеем Константиновичем общий язык.

И, произнеся эти слова, она послала Каверину такой взгляд, который призван был испепелить на месте. Однако старый плут даже ухом не повел, в отличие от Алексея, который чувствовал себя совершенно не в своей тарелке.

– Так, значит, вы тоже будете на маскараде? – с улыбкой спросила княжна у Алексей. – Я очень рада!

– Мы будем еще больше рады, – вмешалась Полина, – если господин офицер соблаговолит нас навестить. Мы сейчас живем в особняке герцога Лормона на Шоссе д'Антэн.

– Да, конечно, – оживилась княжна, – мы будем счастливы вас видеть! До скорого, господин офицер… и вы, мсье Сорель!

Видок кашлянул, низко поклонился и поправил сползшие с переносицы очки.

– До свидания, ваше высочество, – ответил Каверин, кланяясь, и экипаж княжны покатил дальше.

Однако оказалось, что разговор двух оборванцев с дамами в богатой карете привлек излишнее внимание, потому что в следующее мгновение возле наших искателей приключений материализовался полицейский.

– Здесь запрещено просить милостыню, молодой человек, – сурово сказал он, неодобрительно косясь на кошмарный фрак Алексея.

– Пошел к черту, Жорж, – ответил за Каверина Видок.

Полицейский отшатнулся и ахнул.

– Мсье Видок! Простите, ради бога!

– Ничего, все в порядке, Жорж. Ступай.

Полицейский потоптался на месте и удалился.

– Не вздыхайте, как больная корова, – раздраженно сказал Видок. – Добуду я вам приглашение на этот чертов бал. Можете не беспокоиться.

– При чем тут бал? – сердито спросил Алексей.

– Разумеется, ни при чем, – согласился Видок. – Я предложил это, потому что у меня доброе сердце.

– По-моему, мы с вами собирались осмотреть еще два тупика, – сказал Алексей. – Вот и давайте пока займемся этим.

Глава двадцать четвертая,

в которой Полина делает свои выводы, а княжна приходит к совершенно другим

– И, разумеется, вы никого не нашли, – заметила Полина.

После той встречи на набережной Алексей поторопился нанести визит на Шоссе д'Антэн, чтобы рассказать второй фрейлине о своих приключениях и о том, как далеко зашли их поиски. Полина сначала устроила ему целую бурю за то, что он держал ее в неведении и не прислал даже весточки, затем забросала вопросами, а под конец погрузилась в раздумья. На ее переносице пролегли две тоненькие морщинки, придававшие ей необыкновенно ученый и важный вид.

– Завтра мы продолжим наши поиски, – сказал Алексей. Вторая фрейлина недовольно покачала головой.

– А если вы вообще никого не найдете? Если люди этого, как его… Огюстена вас опередили? Что тогда будет с письмами княжны?

– Я уже говорил об этом с Видоком, – терпеливо ответил Алексей. – Он сказал, что если признает дальнейшие поиски бесполезными, письма к нам вернутся.

– Нам с самого начала не стоило идти у него на поводу, – решительно промолвила Полина. – Надо было просто-напросто выкрасть письма, а затем самим заняться поисками бриллианта.

– Полина Степановна!

– Уверяю вас, я управилась бы ничуть не хуже Видока. – Она воинственно стукнула ножкой по полу. – Вот поэтому он меня и не взял! Со мной ему пришлось бы обращаться как с равной, а вами он может командовать, как ему заблагорассудится!

– Полина Степановна…

– Что Полина Степановна, – капризно вскричала вторая фрейлина, – я уже девятнадцать лет Полина Степановна! – Алексей прикинул кое-что в уме, подсчитал, что на самом деле его собеседница чуть старше, но благоразумно решил не встревать со своими мелочными уточнениями. – Ну хорошо, двадцать… с половиной! – Молодой человек поспешил сделать невинное лицо, но его самолюбию было все же задето тем, что Полина так легко сумела угадать его мысли. – И я никак не могу отделаться от ощущения, что моя жизнь проходит мимо меня, что я делаю непонятно что… сначала в этой унылой Ницце, потом здесь…

– По теории мсье Видока, – поспешно вставил Алексей, – человек не вправе пенять на судьбу, потому что сам является причиной всего, что с ним происходит. Я хочу сказать…

– Вот, пожалуйста, – фыркнула Полина, пожимая плечами. – Вы что, не догадались, что он говорил это вовсе не всерьез? Боюсь, вы совсем его не понимаете, Алексей Константинович! Он просто-напросто хотел пристыдить вас за то, что вы так глупо попались, и тут же, не сходя с места, сочинил целую теорию, чтобы вы в следующий раз внимательнее смотрели по сторонам.

– Но, – попробовал было возразить Алексей, – мне показалось, что он был совершенно серьезен…

– Конечно, – отозвалась Полина, – он всегда серьезен, когда хочет вас провести, иначе вы просто ему не поверите. Но уж вы-то должны хоть немного его знать!

И она так мило надулась, что у Алексея возникло непреодолимое желание погладить ее по голове, как маленькую девочку, и посулить, что все будет хорошо, а гадкий Видок непременно раскается, что не пригласил ее принять участие в расследовании. Но тут Алексей весьма кстати решил откланяться и таким образом одержал верх над своим неуместным желанием, которое Полина могла истолковать самым неожиданным образом.

– Горничная сказала, к нам заходил Алексей Константинович, – были первые слова княжны Александры, когда она вернулась от своего врача. – Он еще здесь?

Полина сидела за фортепьяно и делала вид, что разучивает ноты. На ее щеках еще пылали пятна досады.

– Увы, ваше высочество, господин Каверин уже ушел, – бойко ответила она. – Он чрезвычайно сожалел, что не застал вас. Я бы даже сказала, был в отчаянии!

По правде говоря, Алексей очень хотел поговорить с Полиной о княжне, но не успел, так что слова второй фрейлины были не так уж далеки от истины.

– Неужели? – рассеянно промолвила Александра, нюхая розы, которые стояли на круглом столике возле фортепьяно.

Сама она в это мгновение думала о том, действительно ли Алексей был в отчаянии и что бы это отчаяние могло значить; но Полина уловила только нотку сомнения в ее голосе и без колебаний прибегла ко лжи.

– Мы проговорили о вашем высочестве все время, – объявила вторая фрейлина.

– В самом деле?

«Положительно, – подумала растроганная Александра Михайловна, – этот молодой офицер очень мил, да, да… мне не зря показалось тогда, в Ницце…"

– И о чем же именно вы говорили? – спросила княжна с улыбкой.

Стоит с сожалением признать, что общение с придворными научило Полину лгать без запинки, потому что она ответила, что Алексей очень, очень хотел знать, в каком наряде будет княжна на маскараде, но Полина ни слова ему не сказала.

– И была совершенно права, – ответила княжна и в приподнятом настроении отправилась к себе.

– Наверняка вторая фрейлина солгала вам, ваше высочество, – объявила Варвара Федотовна, едва узнав, о чем говорила с Полиной ее подопечная. – Я спрашивала прислугу, и мне сказали, что эта особа о чем-то шепталась с господином… с моим племянником, и гораздо дольше, нежели допускают приличия. Не иначе, она назначала ему свидание! Меня бы, во всяком случае, это не удивило! Он чрезвычайно видный молодой человек, а вторая фрейлина такая вертихвостка…

– Ах вот оно что! – медленно проговорила княжна.

И когда Полина Степановна спустилась к ужину, она невольно удивилась, заметив, что Александра Михайловна, прежде обращавшаяся с ней приветливо и ровно, на сей раз едва удостаивает ее словом.

Однако Полина была слишком умна, чтобы доверять перепадам настроения приближенных к престолу особ. Не успел ужин кончиться, как княжна уже растаяла, побежденная тонкими шутками и непосредственностью своей второй фрейлины. Но, смеясь, Александра Михайловна не переставала ломать себе голову над вопросом, есть ли что-нибудь между статным офицером и девушкой с незабудковыми глазами. И этот вопрос занимал ее настолько, что в ту ночь она едва смогла заснуть.

* * *

– Мсье Николя с пятого этажа, – сказал Алексей. – Почему вы думаете, что это может быть он?

– Потому что Трибуле зовут Николя, – ответил неутомимый Видок. – И потому что мсье Николя въехал на этой неделе, тогда же, когда некий мсье Трибоде – отметьте, насколько похожи фамилии, – покинул комнату на улице Четырех Ветров.

Был вечер, Париж окутали душистые летние сумерки, и Каверин, которому осточертела их одиссея, еле передвигал ноги. Старый сыщик, напротив, был бодр и свеж как никогда.

– Да, мой мальчик, да, – назидательно промолвил Видок. – Вы думаете, что работа сыщика – приятное дело? Как бы не так! Это тяжелый труд, который требует от человека массы усилий, как умственных, так и физических.

– Быть преступником легче? – не удержался от искушения поддразнить его Алексей. Видок сердито взглянул на него. – Скажите, ведь вам довелось побывать в обеих этих ипостасях!

– Я бы сказал, – ответил старый плут с усмешкой, от которой все его лицо утонуло в сеточке мелких морщин, – что легко быть плохим преступником и плохим сыщиком, но если вы захотите сделаться мастером своего дела – а заниматься чем бы то ни было стоит только ради того, чтобы стать лучшим, – так вот, стать мастером очень и очень нелегко. Чертовски!

Алексей заколебался. Он уже давно хотел задать Видоку еще один вопрос – и наконец решился.

– Скажите, а вы никогда не жалели, что… ну, скажем так, предали своих и переметнулись на другую сторону?

– Предал? – поднял брови Видок. – Друг мой, можно предать родину, любовь, близкого человека, что-то бесконечно важное, но нельзя предать отребье, которое когда-то занималось с тобой одним ремеслом. И вообще, если, к примеру, шляпный мастер бросил шить шляпы и принялся торговать табаком, вы же не станете кричать, что он предал всех шляпных мастеров, верно? Каждый имеет право заниматься тем, к чему у него лежит душа, – если, разумеется, это не ущемляет интересы его ближних.

– А все-таки? – настаивал Алексей. – Вы никогда не жалели, ни разу? Ни единого мгновения в своей жизни?

– И о чем же я мог пожалеть? – с усмешкой спросил Видок. Молодой человек нерешительно пожал плечами.

– Ну, не знаю. О свободе, к примеру.

– Любопытная свобода, – заметил Видок, ухмыляясь, – когда в любой момент можно надолго загреметь в тюрьму или на каторгу. Вы не находите?

– Я не это имел в виду, а… Свободу от всех условностей, свободу жить, как хочется, свободу от общества…

– Боже мой, – развеселился Видок, – да вы романтик, милый мой! Не обижайтесь, но по вашему виду не скажешь… Словом, вы хотите знать, не тоскую ли я об утраченной свободе преступника, который живет какой-то особенной жизнью, свободной от всех условностей. – Он произнес эту длинную фразу, вкусно, по-актерски подчеркивая голосом каждое слово. Алексей не отрываясь смотрел на него. – Ну так вот, зарубите себе на носу: я ни о чем не жалею. Можно родиться в сточной канаве, можно жить в сточной канаве, но если в жизни вы видели хоть что-то, кроме сточной канавы, вы никогда не сможете ее любить и быть к ней привязанным. Я ясно выражаюсь? Дно есть дно, как бы его ни расписывали господа сочинители и какие бы невообразимые добродетели там ни находили. Кроме того, неправда, что на дне можно быть свободным от условностей, – напротив, там столько же ограничений, сколько и в обычном обществе, и даже скажу больше: эти ограничения, как кривое зеркало, повторяют ограничения и условности верхнего, нормального общества. А впрочем, – Видок резко переменил тон, – мы уже пришли! Следуйте за мной и внимательно смотрите под ноги, тут столько мусора навалено, что немудрено свернуть себе шею.

Они вошли в унылый, замызганный дом и стали подниматься по лестнице. Где-то надрывно плакал ребенок, где-то мать с воплями и угрозами лупила дочь, которая выла, как собачонка. Алексей весь похолодел и дернулся, услышав этот вой.

– Даже не вздумайте, – просипел Видок, уловив его движение. – Мы идем на пятый этаж, и точка.

– Как можно так истязать ребенка? – сердито спросил молодой человек.

– Лучше утешьтесь мыслью о том, как ребенок отыграется, когда вырастет, – хладнокровно ответил старый сыщик. – Потому что все родители, которые бьют детей, однажды становятся старыми и слабыми, а их дети – взрослыми и сильными.

– Все-таки Полина права, вы ради требований момента готовы придумать любую теорию, – не удержался Алексей. – А вы не думаете, что дети не только захотят отомстить своим родителям, но и воспримут от них модель отношений в семье и точно так же будут бить своих детей, которые ни в чем не виноваты?

– Согласен, – тотчас же ответил Видок. – Жизнь ужасна и полна отвратительной несправедливости. Так было всегда, и так всегда будет, пока стоит мир. Вы хотели услышать от меня эту прописную истину? Вы ее услышали. Вы думаете, что сейчас пойдете, пристыдите мамашу, может, даже пригрозите ей, заставите отпустить ребенка, и все наладится? Ничего подобного: как только вы уйдете, она примется избивать дочь с удвоенной яростью, а она возненавидит вас еще больше, чем ее.

– И из этого следует вывод, что ни во что не стоит вмешиваться, раз жизнь все равно несправедлива, – съязвил Алексей в запальчивости.

– Нет, – холодно ответил Видок. – Ответьте-ка мне прямо сейчас, не сходя с места: вы готовы забрать этого ребенка себе, кормить его, растить и учить, чтобы избавить его от тирании матери? Вы готовы взять на себя ответственность за него, ответственность на всю жизнь, а не на две минуты, во время которых вы погрозите пальчиком мамаше и скажете что-нибудь о христианской любви к ближнему и о том, что детей бить нельзя? Готовы или нет? Ну так как? Что же вы молчите, мсье? Честное слово, я не узнаю вас!

– Да подите вы к черту! – вырвалось у его собеседника.

– Ага! Стало быть, единственное разумное решение ситуации вас не устраивает, но вашу щепетильную совесть царапает мыслишка о том, что ребенок ревет, и делает это чертовски громко. Плакал бы себе тихо, вы бы ни о чем не узнали и были бы счастливы, не так ли? Вас бы не мучили лишние мысли, вы бы не чувствовали себя таким слабаком и…

Алексей остановился и обернулся к своему спутнику.

– Еще одно слово, – сказал молодой человек сквозь зубы, – и я столкну вас с лестницы.

Но Видок, к его удивлению, только ухмыльнулся и кивнул с явным удовлетворением.

– А теперь послушайте, что я вам скажу. Родители бьют и истязают своих детей, но дети все равно вырастают, и многие – даже приличными людьми. Другие родители балуют и всячески облизывают своих детей, которые потом становятся редкими сволочами… а могут опять-таки вырасти хорошими, ясно? И вообще в жизни много ужасного, скверного и омерзительного: болезни, голод, смерть близких, природные катастрофы, войны и черт знает что… перечислять можно долго, дольше, чем длится эта чертова лестница! – Видок прислонился к стене и перевел дух. – А человек все равно хочет жить и быть счастливым, и пройдет время, он бежит покупать леденцы и игрушку, если это ребенок, или на свидание, если это молодой человек, или просто в парк, посидеть на скамеечке, посмотреть на лица проходящих мимо девушек и порадоваться, что погода стоит хорошая. Жизнь все равно берет свое, понимаете? Несмотря на грязь, на мерзость окружающего и на жестокость других людей. Потому что, к счастью, мы так устроены, что можем забывать и отсекать от себя все плохое, что с нами было. Если бы я только намекнул – не рассказал бы, а только намекнул, – что творили со мной и через что мне пришлось пройти, вы пришли бы в ужас и забыли о той несчастной идиотке, которая колотит ребенка, потому что ее собственная жизнь не удалась. Но я поступаю как все: просто пожимаю плечами и отпускаю свое прошлое, которое все равно не могу изменить. И вам советую не терзать себя попусту и отпускать людей, которым вы все равно ничем не можете помочь, – добавил он, проницательно поглядев на лицо Алексея.

Тот не нашелся что ответить, и они продолжали молча взбираться по высоким крутым ступенькам, пока не достигли пятого этажа. В общий коридор выходило три двери.

– Которая? – шепотом спросил молодой человек.

Видок махнул рукой.

– А, да какая разница… – Он постучал в ближайшую дверь и рявкнул: – Покупаю тряпье!

– Убирайтесь к черту! – гавкнул в ответ мужской голос, и что-то тяжелое ударилось в дверь с той стороны.

Алексей и Видок переглянулись. Внезапно средняя дверь приотворилась, и на пороге показалось юное создание лет пятнадцати в рваном ситцевом платье. Взгляд, которым она смерила Каверина, куда больше подходил бы опытной женщине, нежели обыкновенному подростку.

– А чё вам надо? – спросила она и почесала босую ступню об икру другой ноги.

Видок хлюпнул носом и разразился потоком жалоб. Он бедный старик, который за весь этот день не заработал даже себе на ужин. Никто не хочет сдавать тряпье, от сына-бездельника (тут Алексей получил подзатыльник и распрямился, весь красный от бешенства) толку никакого, и вообще все ужасно, хоть вешайся.

– У нас ничего нет, – сказала девочка, которая по-прежнему во все глаза смотрела на молодого человека. – Мы все тряпье уже отдали Жоливе.

– А может, у соседей чего найдется, а? – просюсюкал Видок. Даже голос у него в эти мгновения стал другой – униженный и старческий.

– У Луи – вряд ли, – с сомнением ответило юное создание. – Разве что бутылки, потому что он пьет без просыпу. А у этого, – она кивнула на третью дверь, в которую Видок и его спутник еще не стучали, – не знаю. Он только недавно тут появился.

– Может, он тоже пьяница? – высказал предположение Видок.

– Он-то? Да нет, он тихий. Приехал откуда-то с юга и в Париже первый раз. Такой смешной! Мы его как-то видели у ювелирной лавки, он все тянул шею, разглядывал витрину. Как будто у него есть деньги на такие вещи. Провинция, сразу же видно, – со знанием дела заключила говорящая.

– Спасибо, – ответил Видок и улыбнулся так сладко, словно его только что объявили наследником французской короны. Девочка шагнула обратно за дверь, но остановилась и вполголоса сказала Алексею:

– Я тут это, у церкви по вечерам работаю. Захочется повеселиться, спроси Сюзетту. Идет?

– А… э… – начал ошеломленный Алексей, но тут Видок пихнул его локтем в бок, и молодой человек поспешно сказал: – Обязательно.

– Буду ждать, – весело сказала она и прикрыла за собой дверь.

Как только любительница повеселиться исчезла, улыбку с лица Видока словно ветром сдуло.

– Ну ладно, – сказал он, расправил плечи и, встав сбоку от двери предполагаемого обладателя зеленого бриллианта, негромко постучал в нее.

– Чего? – спросил изнутри сонный голос.

– Покупаем тряпье, – пропел Видок, делая глазами знаки Алексею. Тот кивнул и стал по другую сторону дверного проема.

– У меня кое-что есть, – произнес голос изнутри после недолгого молчания. – Но задешево не отдам.

Видок, повернув голову, напряженно вслушивался в интонации невидимого голоса.

– Южанин, – шепнул он Алексею одними губами. И потом, громко: – Покажите, что у вас есть, тогда и о цене сговоримся!

Дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло чисто выбритое лицо человека средних лет с выгоревшими на солнце желтоватыми волосами. В то же мгновение сыщики навалились на створку, да так лихо, что чуть не снесли ее с петель. Алексей первым ворвался в комнату, а за ним по пятам уже следовал Видок, на ходу доставая пистолет. Однако даже вид огнестрельного оружия не испугал Трибуле. Он отшвырнул Каверина с дороги, как надоевшего котенка, бросился на Видока и схватил его за горло. Трибуле был очень силен физически, а страх потерять то, чем он так дорожил, по-видимому, удесятерил его силы. Видок, выронивший пистолет, боролся с Трибуле, но было ясно, что сил старого сыщика надолго не хватит. Алексей, сильно ударившийся при падении, все же нашел в себе силы подняться. Он подобрал пистолет и ударил Трибуле рукояткой по голове. Тот повалился, и Видок наконец сбросил его руки со своего горла.

– Черт! – простонал Видок. – Ну и силища у вас, Трибуле!

– Я не Трибуле, – прохрипел сидящий на полу человек. – Не понимаю, о чем вы говорите.

Он сделал попытку встать, но Алексей угрожающе качнул дулом пистолета в его сторону. Видок медленно поднялся на ноги, держась за стену.

– Да нет, вы Трибуле. Николя-Валантен Трибуле, двадцать лет каторги за шутку, которая казалась вам такой забавной, когда вы ее сочиняли!

– Ну и что? – сердито возразил Трибуле. – Меня амнистировали, и я получил право вернуться во Францию.

– Ага, – спокойно промолвил Видок. – Где бриллиант, Трибуле?

Глаза его собеседника забегали.

– Какой бриллиант, о чем вы?

– Зеленый бриллиант французской короны. Он ведь не ваш, Трибуле, он попал к вам случайно, от человека, раненного в живот, который искал доктора в дождливый вечер 16 сентября 1822 года. Так где бриллиант?

– Пропадите вы пропадом! – взвизгнул Трибуле. – Нет у меня никакого бриллианта!

Видок наклонился к нему. Алексей тяжело дышал, по его лицу струйкой стекала кровь. Борясь с Трибуле, он рассек себе висок.

– Учтите, Трибуле, я все знаю. Вы прятали бриллиант в тайнике под кроватью, и там он прождал вас целых шестнадцать лет.

– Не понимаю, о чем вы…

– Когда вас амнистировали, вы первым делом вернулись в дом, который принадлежал вам с доктором Ролленом, и достали бриллиант. А потом уехали в Париж, потому что в Тулузе сбыть такую драгоценность невозможно.

– Да полно вам! Что вы плетете, в конце концов!

– Послушайте, Трибуле, – терпеливо сказал Видок. – Я не грабитель, я занимаюсь этим делом по поручению короля.

– Ага, короля! – язвительно вскричал бывший каторжник. – Кого вы хотите обмануть? Поглядите на себя!

– Повежливей, мсье, повежливей, – вмешался Алексей. – Вы же не знаете, с кем говорите. Это мсье Видок.

– Ах вот как! – воскликнул Трибуле. – Признаться, мсье, на каторге я кое-что слышал о вас. От ваших старых товарищей, которые вашими трудами туда угодили! Да вы просто предатель, жулик и вор! Нет у меня никакого бриллианта, а если бы и был, я бы никогда не отдал его такому, как вы!

Видок тихо вздохнул.

– Ладно. Черт с вами. Вы хотите деньги, Трибуле? Много денег?

– За что?

– За «Принцессу грез».

– Чего-чего?

– Вот видите, какой вы дурак, Трибуле, – мягко сказал Видок. – Вы даже не знаете, как называется ценная вещь, которую вы захапали. Ну признайтесь, зачем вам она? Вы же не успеете сделать с ней двух шагов, как вас зарежут. А может, вас уже пытались зарезать? А? Почему вы так быстро покинули улицу Четырех Ветров?

Трибуле отвел глаза.

– Если вы вернете эту вещь французской короне, я добьюсь, чтобы вам назначили приличную ренту. Заметьте, словом не обмолвлюсь о том, что вы пытались присвоить бриллиант себе.

– Отвяжитесь, – буркнул Трибуле, но уже не так злобно, как раньше. Видок почувствовал это.

– Вы ведь не сможете все время скрываться. Другие тоже вас ищут, и считайте, вам повезло, что вас нашли не они, а я. Я-то играю на стороне закона, а они – нет. За такой камушек они убьют вас не задумываясь.

– О боже, как интересно, – пророкотал чей-то ленивый голос. – Папаша Видок в роли проповедника! Умереть можно!

Алексей вскинул пистолет, но было уже поздно. Сразу десяток дул нацелился ему в голову и грудь, а во главе этого великолепного отряда стоял не кто иной, как мсье Родольф Эльстон собственной персоной.

Глава двадцать пятая,

в которой появляется зеленый камень, а кое-кто испытывает потрясение

– Большое спасибо, мсье Видок, что привели нас прямиком к мсье Трибуле, а то мы уже с ног сбились, разыскивая его, – сказал Эльстон с легкой издевкой. – Огюстен наверняка вас отблагодарит… Нет, мсье Каверин, бросьте, пожалуйста, пистолет на пол. Вот так. Мсье Видок, держите руки так, чтобы я их видел. Жаль, мне велели доставить вас живьем, не то бы я… ну да ладно. Теперь выходите. Да-да, и вы тоже, мсье Трибуле. Кстати, если вы еще не в курсе, меня зовут Альфред, и я сердечно рад познакомиться с вами.

Угрюмый Алексей, Видок и Трибуле под конвоем спустились по лестнице и пересекли двор. Почему-то в голове у Каверина вертелось только известное русское выражение «влипли».

Во дворе пленников усадили в карету. Кучер хлестнул лошадей, и экипаж покатил по улице, а оборванцы бежали по бокам и улюлюкали, пугая редких припозднившихся прохожих. Эльстон сидел в карете и держал пленников на мушке.

– Приехали, – сказал он минут через двадцать. – Вылезайте.

Кошка с мяуканьем бросилась Видоку под ноги, он отшатнулся и едва не упал. Пленники поднялись по ступенькам какого-то бедного, кособокого домика и оказались в большой и довольно опрятной комнате. У стола сидел Огюстен и лениво поглаживал свою мышь. Свет лампы отбрасывал на его бледное лицо желтоватый отблеск, и от этого оно казалось еще более неприятным, чем обычно.

– Нашли? – спросил Огюстен, даже не поднимая головы.

– Да, Огюстен, – ответил за всех Эльстон.

Огюстен вздохнул, поднялся с места и подошел к пленникам. Тусклые голубоватые глазки скользнули по лицу Видока, потом по молодому человеку (который от этого взгляда ощутил легкое беспокойство) и наконец переключились на Трибуле.

– Где бриллиант? – спросил Огюстен совершенно равнодушным тоном.

Трибуле облизал губы.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – сказал он. – И вообще…

Алексей заметил, как помрачнело лицо Видока, но молодой человек даже не мог себе представить, что произойдет в следующее мгновение. Огюстен сделал едва различимое движение рукой, в воздухе мелькнула сталь, и Трибуле сдавленно охнул. Изо рта его побежала кровь, колени надломились. Он упал на пол, корчась в агонии.

Огюстен мотнул рукой (очевидно, закрывая нож), повернулся на каблуках и двинулся к своему столу.

– Не люблю врунов, – презрительно бросил он через плечо. – Толстяк, обыщи его.

Стоявший за спиной Алексея Толстяк шмыгнул носом, убрал пистолет, подошел к Трибуле, опустился на колени и стал обыскивать тело.

– Ничего нет, – доложил он через минуту.

Лицо Огюстена помрачнело.

– Нет, погоди! – воскликнул Толстяк. – У него на шее цепочка, а на ней какой-то мешочек…

– Давай его сюда.

Цепочка была сорвана с шеи еще дышавшего Трибуле. Огюстен снял с нее мешочек и осторожно развернул его.

Алексей подавил готовый вырваться у него вздох. На столе перед Огюстеном лежал необычайной красоты зеленый камень. По форме он напоминал каплю, а размером был примерно с грецкий орех. Внутри камня словно жило подвижное живое пламя, которое давало о себе знать всякий раз, как камень менял свое положение. Кто-то из бандитов ахнул, другие, забыв про пленников, стремились протиснуться поближе, чтобы воочию увидеть знаменитую «Принцессу грез». Огюстен медленно поворачивал зеленый бриллиант, и тот отбрасывал на его лицо все новые и новые зеленоватые блики. Трибуле на полу сдавленно захрипел. Огюстен дернул головой, словно отбиваясь от назойливой мухи.

– Этому – камень на шею, и в воду, – приказал он ровным голосом, не повышая тона.

– Да, камень за камень, – сострил Толстяк и довольно заржал.

Две пары рук ухватили Трибуле за ноги и куда-то поволокли. Алексей опустил глаза. Он ненавидел себя в этот момент.

– Ну, что скажете, господа? – спросил Огюстен весело, обращаясь к шайке. – Недурно, правда?

Бандиты одобрительно загудели.

– Интересно, сколько на самом деле может стоить этот камушек, – задумчиво промолвил Огюстен. – Эй, Коко! Коко Ювелир! Зацени-ка игрушечку!

Явился Коко Ювелир. Это был маленький человечек с потешной рожицей старого эльфа и пухлыми щечками. Голова его была совершенно лысой, если не считать небольшой седой бахромы над ушами да нескольких волосков, протянутых там и сям поперек плеши, чтобы хоть как-то замаскировать ее размеры.

– Посмотрим, посмотрим, что тут у нас, – проговорил он нараспев, садясь за стол и вставляя в глаз монокль со специальным стеклом.

На лице Видока была написана самая настоящая мука. Похоже, больше всего он переживал не из-за того, что они с Алексеем оказались в чертовски опасном положении и их обоих могли без лишних разговоров убить в любую минуту, – нет, наибольшее страдание доставляла ему мысль, что заветный камень так близко, совсем близко, и вот теперь он, Видок, навсегда упустил его… Должно быть, Огюстен тоже заметил это, потому что он добродушно сказал своим вкрадчивым замшевым голосом:

– Переживаете, мсье Видок? Ничего. Обещаю, я дам вам немного подержать его перед смертью. – Огюстен растянул губы в улыбке. – Совсем недолго.

Видок метнул на него тяжелый взгляд, полный неподдельной ненависти, и быстро отвел глаза.

– Ну так что там, Коко? – благодушно осведомился Огюстен, поглаживая примостившуюся на плече Мими.

– Очень интересно, – растерянно пробормотал Коко. – Огюстен, это… это не бриллиант!

Рука Мышиного Короля замерла в воздухе.

– Ты спятил, Коко? – осведомился он, овладев собой. Бандиты, пораженные до глубины души, только недоуменно переглядывались.

– Да нет, Огюстен, – горячо возразил Коко. – Это не бриллиант, говорю тебе! Это прекрасная подделка, которая играет почти как настоящий бриллиант, но…

– Докажи, – жестко проговорил Огюстен. Глаза его сузились, губы сжались в одну тоненькую ниточку.

– Пожалуйста. – Коко пожал плечами и сунул руку в карман. – Где же она? А, вот. – Он вытащил из кармана руку с зажатой в ней булавкой. – Смотри сюда. Тебе известно, что алмаз – самый твердый среди драгоценных камней?

– Какой дурак этого не знает, – отозвался Огюстен. – Ну так что?

– А вот что. – Коко провел острием булавки по камню, и на нем появилась едва заметная царапина. – Видишь? Никакой не бриллиант. Туфта, лажа, подделка!

Огюстен вытер лоб. На его лице возле губ выступили мелкие бисерины пота.

– Может, это изумруд? – спросил он хрипло. Голос его звучал почти умоляюще.

Коко нагнулся, пристально разглядывая царапину на камне. Потом распрямился и с сожалением покачал головой.

– Да нет, Огюстен. Это не изумруд. Для изумруда он слишком мягкий. Я ведь только чуть-чуть царапнул его.

– Тогда что это такое? – выкрикнул Огюстен тонким, пронзительным голосом. – Что?

– Турмалин либо гранат, судя по всему, – ответил Коко Ювелир. – Сейчас посмотрим. – Он взял камень, потер его о свой залатанный куцый сюртук и покачал головой. – Нет, не турмалин. Тот сильно электризуется при трении о ткань. Значит, я с самого начала оказался прав. Это гранат, среди них есть такая разновидность, которая очень схожа с алмазом по блеску и сильной дисперсии. Именно поэтому этот булыжник так выигрышно смотрится в бриллиантовой огранке. – Он повертел камень, приглядываясь к нему. – Да, теперь я совершенно уверен. Это изумрудно-зеленый андрадит, самый мягких из гранатов. Кажется, ты хотел знать, сколько он может стоить? Пару луи, не больше. Если окажется, что он родом с Урала, его цена возрастет, но ненамного.

Наступило мертвое молчание. Все глаза были прикованы к Коко Ювелиру, но он только развел руками и улыбнулся. Алексей затаил дыхание, но тут неожиданно тишину разорвал сиплый смех. Это смеялся Видок. Молодой человек предостерегающе толкнул его локтем в бок, но даже это не оказало должного воздействия. Видок смеялся все громче и громче, и от смеха даже слезы выступили у него на глазах.

– Извини, Огюстен, – проговорил он, буквально корчась на месте от хохота, – но это было так смешно! Ха-ха-ха! Бедная «Принцесса грез», сколько же за ней гонялись, и вдруг… ха-ха-ха… такой облом! Стоило видеть ваши рожи, когда вы это услышали! Гранат! Дисперсия! О боже мой!

Он скалил зубы, он веселился вовсю, и вот уже все глаза бандитов, в которых читалась отчетливая злоба, обратились на него. Огюстен в бешенстве выхватил у Коко лже-"Принцессу» и с силой швырнул ее в Видока. Тот увернулся, и камень упал на пол. Пламя, трепетавшее в фальшивом бриллианте, угасло.

– Ну и что вы будете делать теперь, а? – спросил Видок с издевкой. – Жалкие неудачники! Может, достанете Трибуле со дна реки и спросите у него, куда он дел настоящий алмаз, а?

– Нет, – сказал Огюстен. Он слегка повел кистью руки в воздухе, и в ней тотчас же возник длинный нож с еще не засохшей кровью на лезвии. – Для начала мы выпотрошим тебя и твоего приятеля. Почему-то мне сдается, что вы должны знать, где находится настоящий камушек.

– Вот это правильно, – одобрил до того молчавший Эльстон и улыбнулся в усы.

В следующее мгновение он отлетел к стене, а Видок что было сил рванулся к окну. Но его схватили прежде, чем он успел выброситься наружу.

– Держите его крепче, – приказал Огюстен спокойным голосом. – Довольно эта сволочь ходила по земле, пера его прикончить!

Он сделал шаг по направлению к Видоку, который, несмотря на то что его держало не меньше десятка цепких рук, все еще пытался сопротивляться, но тут где-то поблизости раздалась заливистая трель полицейского свистка. Эльстон, утиравший кровь, которая лилась из рассеченной губы, недоверчиво повернул голову.

– Облава! – ахнул кто-то. Вслед за тем стало слышно, как ломают внизу входные двери.

– Бежим! – выкрикнул один из тех, кто держал Видока, и разжал руки. – За мной, ребята!

Бандиты бросились к лестнице, но Огюстен, однако, не торопился последовать за ними. Видок, шатаясь, стоял посреди комнаты. Ему крепко досталось после того, как он попытался выпрыгнуть в окно, и он тряс большой растрепанной головой, чтобы прийти в себя. Огюстен недобро усмехнулся и покрепче сжал в ладони нож.

– Берегитесь! – крикнул Алексей и, бросившись к Видоку, смел его с ног. Нож просвистел в воздухе и вонзился в плечо молодому человеку.

– А, черт! – вырвалось у Огюстена. Эльстон схватил его за руку.

– Ты сошел с ума, Огюстен! Бежим! Через минуту тут будет полно фараонов!

– Ладно, – бросил Огюстен и двинулся за ним следом, но не удержался и напоследок все-таки бросил Видоку: – Мы еще увидимся, папаша!

– На твоих похоронах, – отозвался Видок, поднимаясь с пола.

Каверин, стиснув зубы, вырвал нож из раны. Кровь хлынула струей, молодой человек не удержался на ногах и едва не упал, но Видок подхватил его.

– Тихо, тихо. Сядьте-ка сюда. Вот так. Очень больно?

– Нет, пустяки, – отозвался Алексей. На самом деле у него начала кружиться голова, что было не самым лучшим признаком, но он предпочел промолчать об этом. – Хорошо, что вы предупредили полицейских, иначе бы нам пришлось плохо.

Видок, который отрывал кусок ткани от своего плаща, удивленно выпрямился.

– Предупредил? Я?

Снизу доносился топот ног и голос полицейского офицера, отдающего приказания. Очевидно, дверь уже сломали.

– Ну да, – промолвил Алексей в недоумении.

Видок покачал головой и ловко перетянул ему рану.

– Я им ни о чем не говорил, – ответил он, – и вас прошу о том же. О наших поисках – молчок. Хорошо?

И вслед за этими словами он нагнулся и резво подобрал с пола покрытый пылью зеленый камушек, который все уже были готовы принять за вожделенную «Принцессу грез». Едва тот исчез в кармане плаща Видока, как в комнату ворвались полицейские.

Глава двадцать шестая,

в которой Видок и Алексей узнают, кому именно они обязаны своим спасением

Все объяснилось достаточно скоро. Мсье Бошан, командовавший отрядом, оказался одним из старых знакомых Видока, и, едва он понял, кто перед ним, он дал самый обстоятельный отчет. Несколько минут назад в полицейский участок явилась молодая женщина и заявила, что только что стала свидетельницей убийства. Оказалось, что она видела, как из этого дома вышли двое, таща за собой третьего, и как несчастного бросили в реку, привязав к нему большой камень. Женщина слышала, как человек стонал, и была уверена, что он еще жив, когда над ним сомкнулись воды Сены. Она потребовала от полицейских немедленно принять меры, и, так как оказалось, что она служит у весьма значительного лица, мсье Бошан собрал своих людей и отправился прямиком туда, куда было указано. По правде говоря, он не рассчитывал, что в доме еще кто-то остался, но тем не менее…

– Вы были молодцом, – заявил Видок, похлопав его но плечу. – Я прослежу, чтобы ваше служебное рвение не осталось без награды. – Он понизил голос и спросил: – Кстати, ту женщину, которая заявила в полицию, зовут случайно не мадемуазель Полина?

Брови мсье Бошана поползли вверх.

– Да, но… Откуда вам это известно, мсье Видок?

– Да так, – туманно ответил бывший начальник полиции. – Я просто предположил.

Он услышал, что двое членов шайки Огюстена были убиты при попытке к бегству, но что остальные, в том числе и главарь, сумели уйти через какой-то потайной ход. Если бы товарищи Огюстена начали болтать в полиции о зеленом камне, оказавшемся на поверку обычным гранатом, бог знает, что бы могло выйти из этой истории.

– Мой помощник ранен, – сказал Видок, указывая на Алексея, которой сидел, привалившись затылком к стене и закрыв глаза. – Эта мадемуазель Полина, она ведь еще не уехала?

– Да, она ждет на улице в карете.

– Вот и прекрасно. Она отвезет его домой и окажет ему необходимую помощь.

Видок дотронулся до плеча Алексея и, когда раненый приоткрыл глаза, объяснил ему вкратце, что произошло.

– Мадемуазель Полина вас ждет, – закончил он.

– Ох, – вздохнул Алексей, – ну и влетит мне от нее! Она была очень сердита, что мы не посвятили ее в наше расследование.

– Может быть, влетит, а может быть, и нет, – рассеянно ответил Видок. – Думаю, в ваших силах вполне ее разжалобить и, гм, заставить умерить свой гнев.

Алексей вытаращил глаза и поперхнулся.

– Мсье Видок!.. Я глубоко уважаю мадемуазель Серову и не хотел бы, чтобы мое отношение к ней подвергалось сомнению или…

– Не понимаю причин вашего негодования, – парировал старый плут с самым невинным видом. – Я лишь имел в виду, что ваш теперешний вид способен растопить лед. Почему бы не воспользоваться этим, в конце концов?

Последние слова он произнес адски двусмысленным тоном, что рассердило Алексея. Он оттолкнул руку Видока и без посторонней помощи поднялся с места.

– Как вам будет угодно, – промолвил Видок иронически. – Там на лестнице довольно крутые ступеньки, смотрите не сломайте себе шею.

И он повернулся к Бошану, которому принялся рассказывать выдуманную на ходу историю о деле, которое он, Видок, сейчас расследует, и о том, каким образом ему удалось выйти на шайку Мышиного Короля. Бошан слушал его, почтительно кивал и мотал на ус.

Цепляясь за перила, Алексей кое-как спустился по лестнице, но от свежего воздуха у него опять закружилась голова, и он замер на месте. От темной кареты, стоявшей в конце переулка, отделилась неясная женская тень и поспешно подбежала к нему.

– О боже мой, вы ранены? Какой ужас! Обопритесь на мою руку, я немедленно доставлю вас к доктору.

Алексей, которому от потери крови сделалось совсем нехорошо, покорно позволил увлечь себя в карету. Все плыло перед ним, как в тумане. Полина села рядом с ним, и он, забывшись, уронил голову ей на плечо. Теплая рука обхватила его за плечи.

– Кучер, трогай! Боже мой, но вам совсем плохо…

Алексей не отвечал. На какое-то время он провалился в бессознательное состояние, а когда очнулся, то понял, что едет куда-то в карете и что рядом с ним, в полумраке, женщина. От нее пахло тонкими духами. Аромат щекотал Каверину ноздри. Он пошевельнулся и сразу же почувствовал резкую боль в груди. У Алексея вырвался стон.

– Что с вами, вы живы? – донесся до него испуганный женский голос.

Хотя молодому человеку было очень плохо, он тем не менее не мог не улыбнуться наивному вопросу. Ах, женщины, вечно они такие… такие непостижимые… такие чудесные…

– Жив, – сказал он, – благодаря вам. Спасибо, Полина.

Он притянул девушку к себе и крепко поцеловал ее. Сначала она попробовала вырваться, но потом уступила.

Карета перевалила через мост, на котором ярко горели газовые фонари. Свет их скользнул по лицам сидящих в карете, и Алексей невольно отодвинулся. Он перевел взгляд на сидящую рядом с ним женщину и увидел ее лицо.

Это была великая княжна Александра Михайловна.

Сначала Алексею показалось, что он спит и видит сон, потом осознал, что никакого сна нет и в помине и что он действительно катит через ночной Париж в карете с племянницей российского императора, которую он только что, презрев этикет, а также законы приличия и неприличия, самым вульгарном образом облобызал, как простую фрейлину.

Но все-таки – почему она здесь? И почему выдала себя за Полину Серову? Эта мысль не давала Алексею покоя.

Теперь карета ехала но набережной, на которой фонари горели уже не так ярко. Княжна отодвинулась в угол кареты, и Алексею даже показалось в полумраке, что она поднесла руку к губам, чтобы вытереть их.

– Боюсь, теперь вы будете обо мне довольно низкого мнения, – промолвила она. Голос ее отдавал арктическим холодом.

Нельзя винить нашего героя за то, что он счел, что в подобной ситуации никакие оправдания не помогут. Поэтому он храбро перешел в наступление и снова поцеловал княжну.

Некоторое время в карете была слышна только приглушенная возня, но наконец стихла и она.

– И все-таки вы меня не уважаете, – промолвила княжна, когда Алексей оторвался от нее и она получила возможность говорить.

– Я обожаю вас, – совершенно искренне промолвил молодой человек и в доказательство поцеловал ее в третий раз. Бог весть почему, но этот поцелуй вышел куда продолжительней, чем предыдущие.

К великому несчастью для императорской короны, Алексею было не восемьдесят лет, и он не был ни плешив, ни пузат, ни кривоног, а вернее совсем наоборот. Возможно, именно поэтому он не получил должного отпора.

– Вы правда меня любите? – спросила княжна, по-детски доверчиво глядя на Алексея.

– Александра, – начал он, – я…

– Зовите меня Адини, – перебила она его. – Дома меня все зовут Адини.

– Хорошо, Адини, – согласился Алексей. – Я не мог себе даже представить, что… Я думаю, вы самая храбрая девушка за свете, – закончил он. – Вы спасли меня и еще… еще одного человека. Обещаю вам, я никогда этого не забуду.

Княжна покачала головой.

– Я ужасная, – сокрушенно промолвила она. – Просто ужасная. Когда ваша тетушка сказала мне, что вы встречаетесь с… я имела в виду, что у вас кто-то есть, я просто голову потеряла от ревности. А когда я опять увидела вас сегодня с мсье Сорелем… в этих маскарадных костюмах… Вы выглядели так странно! И я стала следить за вами. Издали, чтобы вы меня не заметили. Мне было ужасно стыдно, но я… – Она стиснула руки. – Я ничего не могла с собой поделать. Как же я испугалась, когда увидела, что они схватили вас! Но у меня достало сообразительности вызвать полицию, а полицейским я назвалась именем своей фрейлины. Слава богу, что они ничего не заподозрили… – Алексей молчал. Невольно забеспокоившись, она легонько дотронулась до его руки. – Вы ведь не сердитесь на меня, верно? Мне бы так не хотелось этого, – помедлив, добавила она.

Алексей улыбнулся в темноте.

– Как я могу на вас сердиться, Александра?

– Адини.

– Конечно, Адини. – Он поймал ее маленькую ручку и сжал в своих ладонях. – Но я чувствую себя ужасно из-за того, что втянул вас во все это. Я… – Он поколебался, но потом все же решился. – Дело в том, что человек, которого вы знаете как Сореля, вовсе не Сорель. Его имя Эжен-Франсуа Видок.

Княжна сдавленно ахнула.

– Тот самый!

– Да, тот самый Видок. Я не могу объяснить вам всего, но… У него в руках оказались важные бумаги, компрометирующие бумаги… Компрометирующие барона М., – быстро прибавил молодой человек. – И я должен помогать Видоку в его деле, иначе он может предать эти бумаги огласке, и тогда пострадает престиж нашей империи. Я совсем не хотел связываться с этим человеком, – прибавил Алексей, и это было чистейшей правдой. – Но у меня не было другого выбора.

Он умолк. Княжна Александра молчала.

– Я думаю, – наконец проговорила она, – что требуется большое мужество, чтобы пересилить себя и делать… делать то, чего не хочешь. И… я вас понимаю. Я вас очень хорошо понимаю.

Алексей почувствовал, что на глазах у него выступили слезы. Он проклинал себя в это мгновение. Проклинал свою подлость, свою никчемную ложь, свое бессилие. Ведь он был всего лишь рабом чужой воли, исполнителем чужих замыслов. Ему говорили: «Езжай-ка, любезный, туда-то и прикончи того-то», и он отправлялся туда, куда ему велели, и делал то, что от него требовалось. Но в этом деле… В этом деле все с самого начала пошло наперекосяк. Сначала он обманулся в Эльстоне, который оказался самым заурядным мерзавцем, затем – в этой юной девушке, которая была куда лучше, чем он мог себе вообразить. Он поднес к губам ее руку, но не осмелился поцеловать ее. Ведь он был недостоин ее, он это ясно видел.

– Куда мы едем? – спросил он, не поднимая глаз.

– Не знаю, – ответил голос княжны из темноты. – А куда вы хотите?

– Я живу на улице Аркебузиров, – сказал Алексей. – Просто я подумал… Я не могу сейчас ехать к вам. Если тетушка увидит, что я ранен, она меня убьет.

Ему показалось, что княжна улыбнулась этой незамысловатой шутке.

– Хорошо, – проговорила она. – Кучер! На улицу Аркебузиров, пожалуйста.

Алексей внезапно забеспокоился.

– А госпожа Голикова… она… Я хочу сказать, она не будет вас искать? Это ведь крайне настырная особа, прошу прощения за выражение. Мне бы не хотелось, чтобы у вас из-за меня начались неприятности.

– Можете не волноваться о вашей тетушке, – успокоила его княжна. В глубине души она была чрезвычайно довольна, что ее спутник и словом не упомянул о другой фрейлине, которую Александра опасалась куда больше. – Варвара Федотовна уверена, что я отправилась в театр, смотреть новую оперу. – Она дотронулась до щеки Каверина. – У нас еще есть время, а вам ведь нужно перевязать раны, верно?

– Да, Адини, – ответил Алексей.

Она наклонилась и прижалась горячими губами к его губам.

Глава двадцать седьмая,

о том, какие страдания выпадают на долю дверей, которые решительно ни в чем не замешаны

На следующее утро, ближе к полудню, мсье Эжен-Франсуа Видок сидел за столом в своей конторе и, подперев щеку рукой, смотрел на лежащий перед ним зеленый камень, игравший в лучах солнца, которые падали из окна. Выражение лица знаменитого сыщика, а ныне по совместительству и искателя сокровищ, нельзя было назвать иначе, чем кислым, а поперек скулы к тому же протянулась свежая царапина.

Заслышав хлопанье двери где-то внизу, Видок ловко убрал со стола «Принцессу грез». Вошел один из его подручных, Жантиль.

– Патрон, – доложил он, – к вам тот русский.

– Пусть войдет, – распорядился Видок.

Жантиль удалился, и через несколько мгновений Алексей переступил порог знакомой комнаты. Видок метнул на него хмурый взгляд, однако камень на стол все же вернул.

– Дивлюсь я вам, – заметил Видок в пространство. – С такой раной, как у вас, надо лежать в кровати, а вы опять на ногах, как ни в чем не бывало.

Алексей осторожно опустился в большое кресло.

– Мне надо с вами посоветоваться, – начал он.

Видок шевельнул бровями.

– О ком? О великой княжне Александре?

И, прищурившись, он победно поглядел на опешившего молодого человека.

– Но откуда… – начал Алексей, как только обрел дар речи. – Ведь вы даже не видели ее вчера!

– Не видел, – согласился Видок самодовольно, – но, когда Бошан описал при мне ее внешность, все стало ясно. Черные волосы, голубые глаза, одета по последней моде… Если вы пришли просить, чтобы ее не вызывали для дачи показаний, то я уже позаботился об этом. Я намекнул Бошану, что хозяйка фрейлины – очень высокое лицо, и девушке может повредить, если ее начнут таскать в полицию. Бошан согласился с моими доводами, так что на сей счет можете не волноваться.

– Я вам очень благодарен, – пробормотал Алексей. – Но, если говорить по правде, я пришел к вам не только за этим. Мне нужен совет. Я… – он помедлил, – я запутался и не знаю, что мне делать.

Виден, откинувшись на спинку стула, задумчиво глядел на него. Правой рукой он поглаживал короткую бакенбарду.

– Так я и думал, – сказал наконец старый сыщик. – Что, вы спали с ней?

Алексей подскочил на месте как ужаленный.

– Бог мой! Что за слова вы употребляете!

– По-моему, они верно отражают суть дела, – сухо заметил Видок. – Так вы спали с княжной или нет?

– Ну конечно, нет!

«Значит, это еще впереди», – хотел сказать Видок, но заметил напряженное выражение на лице собеседника и решил переменить тон.

– Допустим, но ведь между вами что-то было?

Алексей знал, что Видоку нельзя доверять, что ему не стоит вообще говорить ни слова – ни о нем, ни о великой княжне, ни о том, что произошло прошлой ночью, но все это были доводы рассудка, а интуитивно молодой человек понимал, что, пожалуй, кроме Видока, ему совершенно некому открыться. Только старый каторжник его поймет и, может быть, что-нибудь присоветует. Поэтому Алексей, помявшись, начал рассказывать, как княжна привезла его домой, своими руками сделала ему перевязку и заставила его лечь.

Потом она говорила о себе – что больше всего она любит цветы и привольную жизнь, когда можно бродить по траве босиком, с распущенными волосами. Что ее тяготит этикет дядиного двора, где все делается по принуждению. Что она должна была покинуть Ниццу и приехать в Париж, потому что ее жених, принц Кассельский, выразил желание с ней познакомиться, и они должны как бы невзначай встретиться на балу у маркиза Ларошжаклена… Она говорила, а Алексей смотрел на ее милый профиль и думал, что ради такой девушки он бы не колеблясь отдал жизнь.

Он спросил ее – правда, не напрямик – об Эльстоне, и княжна призналась, что стала переписываться с ним только от скуки, а так он никогда не был ей интересен. Но он умело льстил ей, и она не хотела быть с ним невежливой. Наконец Александра умолкла и поднялась.

– Уже поздно, – сказала она. – Опера давно кончилась. Лежите смирно, а завтра я передам вам письмо через Варвару Федотовну.

Одна мысль об этом повергла Алексея в отчаяние, ведь мало того что гнусная проныра наверняка найдет возможность прочесть письмо, она еще и изыщет способ вставить его текст в свое очередное донесение.

– Я не очень доверяю Варваре Федотовне, – сказал Алексей неловко. – Она из тех людей, которые… которые способны на все. Я бы не стал доверять ей важные письма.

Княжна, приложив пальчик к губам, с улыбкой смотрела на него.

– Уверяю вас, все будет совершенно прилично, – ответила она. – Я давно знаю, что она шпионит за мной, поэтому придумала маленький секрет, как писать то, что мне хочется, чтобы она не могла этого понять. Когда вы получите мое письмо, читайте только подчеркнутые буквы. Остальное совершенно неважно.

– Неглупо, – согласился Видок, выслушав молодого человека. – И что, сегодня вы уже получили от нее письмо?

Алексей замялся, но потом все же извлек из кармана маленький конверт и протянул ему. Письмо, написанное по-французски на надушенном листке, и впрямь казалось донельзя банальным, – если, конечно, не читать отдельно там и сям подчеркнутые буквы. Они образовывали фразу «Je vous aime»[18].

– Ну и что вы от меня хотите? – проворчал Видок, возвращая письмо Алексею. – Совета, как вам быть? Да если я его дам, то буду последней свиньей.

– Вы полагаете… – начал Алексей.

Видок вздохнул.

– Что я полагаю, совершенно неважно, – ответил он. – Дело в том, мой мальчик, – и вы, конечно же, отлично это знаете, – что бывают обстоятельства, а бывают непреодолимые обстоятельства. Быть племянницей императора Николая – это и есть непреодолимое обстоятельство, и с этим вы ничего поделать не можете.

Алексей опустил глаза.

– Так что я не советовал бы вам играть с огнем, – добавил Видок. – В конце концов, не забывайте, для чего вас направили во Францию. Один неверный шаг с вашей стороны – и кого-нибудь такого же подневольного, как вы, может, даже вашего лучшего приятеля, пошлют сюда с заданием прикончить вас. Конечно, девушка ни о чем подобном не подозревает. Вы показались ей этаким рыцарем без страха и упрека, и она в вас влюбилась. Но помните, что ей ее привязанность не будет стоить ничего, а вам – вам она может обойтись очень дорого, и это отнюдь не пустые слова.

– Обо всем этом я уже думал, – признался Алексей. – Но дело в том, что…

Он запнулся. Теперь он уже сожалел о том, что ему пришло в голову откровенничать с Видоком. Может быть, лучше уж Полина Степановна… Однако Алексей считал, что знает женщин достаточно хорошо, и поэтому остерегался обсуждать с одной женщиной свои отношения с другой.

– Вы в нее тоже влюбились? – промолвил Видок скорее утвердительно, чем вопросительно. – Понимаю. Что может быть лучше красивой благородной девушки с добрым сердцем? – Он почесал бровь. – И все-таки я посоветовал бы вам быть поосторожнее.

Алексей молчал. Видок не сказал ему ничего нового, – и вообще, когда сердце не в согласии с рассудком, любые доводы становятся бессильны.

– Наверное, мне не стоит этого делать, – буркнул Видок, но все же залез в стол, достал большой конверт, украшенный золочеными гербами, и протянул его Алексею. – Держите. Я ведь вам обещал приглашение на костюмированный бал к маркизу Ларошжаклену? Так берите его, пока я не передумал.

Молодой человек взял конверт, но слова благодарности не шли у него с языка. Видок вздохнул, дернул шеей, словно его давил узкий галстук, и уставился на лежащий на столе фальшивый бриллиант.

– А как продвигается наше дело? – спросил Алексей, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– А как оно может продвигаться? – ответил Видок с раздражением. – Утром я отнес эту подделку к лучшему в Париже ювелиру, но он после самого тщательного осмотра не смог сообщить мне ничего, что бы прежде уже не сказал Коко. Гранат, очень искусно ограненный. Вот и все. Ночью, когда вас увезли, я отправился в конуру, которую снимал Трибуле, и перевернул там все вверх дном, но настоящего бриллианта не обнаружил. Сам Трибуле мертв, так что допросить его мне не удастся до Страшного суда. И вот я сижу и думаю, – злобно закончил Видок, нагибаясь и снимая с ноги башмак, – какой паршивой твари, какой чертовой скотине взбрело в голову подсунуть подделку вместо настоящего бриллианта… А, черт!

Он размахнулся и яростно швырнул башмаком в мышь, которая только что вылезла из норки и обнюхивала ковер возле книжного шкафа. Коротко пискнув, та опрометью бросилась обратно, в укрытие.

– Ненавижу мышей, – признался Видок Алексею. – Хотя прежде ничего против них не имел. Но теперь, как подумаю о них, все вспоминаю того мерзавца.

– Вы его не нашли? – спросил Алексей.

Видок свирепо покрутил головой. Он подобрал башмак и снова надел его.

– А на кой черт он мне дался? Я ищу не жулика какого-нибудь, а бриллиант короны. А вместо этого… – Он кивнул головой на фальшивую «Принцессу грез».

Алексей молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя.

– Ну? – капризно проговорил Видок. – Выкладывайте, что у вас там.

– Мне кажется, – начал молодой человек, – Трибуле был уверен, что это настоящий бриллиант. Подделки не станут носить на шее и в кожаном мешочке.

– Ну, допустим, – буркнул Видок. – И что с того?

– Значит, к Трибуле попала уже подделка.

– «Значит, значит"! – передразнил Алексея Видок. Он явно был не в духе. – Тогда это значит, что у Жана Тербийона в руках тоже была подделка, и что Симон Брюле принес ее, хотя и знал, что, если его обман раскусят, его внучке не жить. Так что же – Симон Брюле изготовил подделку? А где тогда настоящий камень? И как, скажите на милость, мог Симон так искусно огранить камушек, когда он был монахом, а никаким не ювелиром?

– Может быть, у Симона имелись друзья? – неуверенно предположил Алексей.

– Э! – злобно ответил Видок. – Видите, что получается? Ведь разгадка была совсем близко, мы проделали громадную работу, а теперь что? Сиди и ломай себе голову: а что, если камень каким-то образом подменили сразу же после кражи, когда шайка Понселе делила сокровища; или это случилось еще до кражи, когда какая-то ушлая мразь решила прибрать зеленый бриллиант к рукам; или Симон Брюле оказался слишком жаден и каким-то образом изготовил подделку, а настоящий камень, к примеру, спрятал в тех же четках, но в другой бусине. Или, когда Трибуле заначил свое богатство и отправился на двадцать лет сажать перец в Новую Каледонию, кто-то обнаружил тайник и совершил подмену. Видите, сколько возможностей сразу же всплывает? И как их проверить, совершенно непонятно!

– И тем не менее мы кое-что знаем, – заметил Алексей.

Видок скептически посмотрел на него.

– Да? И что же именно?

– Мы знаем, что подделку изготовил искусный ювелир, – начал молодой человек. – Об этом говорил и Коко, и тот человек, которого вы сегодня видели. Далее: такую подделку за пять минут не изготовишь, стало быть, времени было достаточно. Кроме того, он должен знать, как выглядит бриллиант, иначе его трюк не сработал бы. Теперь подумаем. Камень вполне могли подменить до кражи, тем более в революционной неразберихе. Тут вы правы, но вот во время дележа его уже подменить не могли – ведь воры видели все эти сокровища первый раз в жизни. У Симона Брюле была возможность подменить камень. Надо узнать, имел ли он в Тулузе друзей-ювелиров, потому что сам он с такой задачей не справился бы. Далее, Жан Тербийон камень подменить никак бы не смог – он владел им всего каких-то несколько часов. Потом камень перешел к Трибуле, студенту-медику. Вряд ли он сумел бы изготовить подделку, и не только потому, что был доктором, а не ювелиром, но и потому, что у него просто не было причины, чтобы изготавливать фальшивый камень. А вот за время его отсутствия кто-то вполне мог набрести на тайник, но тут возникает один простой вопрос: к чему производить замену, когда можно без лишнего шума просто украсть и исчезнуть? Так что реально подделка была уже изготовлена либо до самой кражи, либо ее сделал Симон Брюле, в котором заговорила жадность.

– Как он мне все разъяснил, а? – проворчал Видок в пространство. – Как по нотам!

– Но вы же сами говорили, что я счастливчик, – заметил Алексей. – Разве вам не интересно, что думает обо всем этом, как вы выразились, сынок белой курицы? Кстати, я хотел у вас спросить. Когда вы вернете мне письма?

– Какие еще письма? – буркнул Видок.

Алексей сжал губы.

– Письма великой княжны Фредо Болтуну. В конце концов, вы не можете отрицать, что свою часть работы я выполнил. Мы нашли камень, и не моя вина, что он оказался не таким, как надо.

– Вот когда найдем такой камень, – сварливо ответил Видок, – тогда и получите обратно письма своей любезной.

– Э, нет, мсье, так дело не пойдет, – возразил Алексей. – Мне очень интересно пребывать в вашем обществе, но позвольте вам напомнить, что я нахожусь на службе и не могу всю жизнь искать какой-то никчемный булыжник. Кроме того, из-за вас я рисковал жизнью. Вчера я спас вас, хотя сегодня вы старательно делаете вид, что ничего особенного не произошло. Ведь это в вас Мышиный Король хотел метнуть свой замечательный ножик.

Видок молча буравил Алексея взором, затем рывком поднялся с места, подошёл к секретеру, стоящему в углу, отомкнул его ключом и стал в нем рыться.

– А с какой стати я должен вас благодарить? – желчно промолвил он. – Вы ведь сами только что признались, что сделали это отнюдь не по доброй воле. – Он повернулся и швырнул Алексею на колени довольно объемистую пачку. – Забирайте! И убирайтесь к дьяволу.

– Здесь все, я надеюсь? – осведомился молодой человек спокойно. – Вы ни одного от меня не утаили?

Видок засунул руки глубоко в карманы. Странным образом именно в этом, казалось бы, незначительном жесте и проявилась вся натура бывшего каторжника.

– Может, вам будет проще спросить об этом у своей любезной? – с вызовом осведомился он. – А что? Предъявите ей всю пачку и задайте вопрос. Заодно и расскажите ей о своей миссии, я уверен, она с удовольствием послушает.

Алексей, побелев, медленно поднялся с места. Его взгляд сделался жестким.

– Вы… – начал он.

– Да бросьте, ради бога, – отмахнулся Видок, – я все равно умею ругаться лучше вас. – Он кивнул на дверь. – Выход вон там. Только не надо сильно хлопать дверью, она ни в чем не виновата, – прибавил он с насмешкой.

К чести Алексея следует сказать, что он покинул дом Видока без излишнего шума. Хотя у него так и чесались руки – грохнуть дверью так, чтобы она разлетелась на миллион мелких кусков.

Глава двадцать восьмая,

в которой описываются мучения наследных принцев, а также происходят разные другие события

Принц Вильгельм-Людвиг Кассельский пребывал в изрядном волнении, или, как выразился бы цинический мсье Видок, грыз удила и бил копытом. Впрочем, волнение принца вполне можно понять: ведь не каждый день выпадает случай познакомиться со своей будущей женой, которая по совместительству является племянницей русского императора.

Все началось с того, что примерно восемь месяцев тому назад принца вызвал к себе его отец, великий герцог Кассельский. Они немного побеседовали о погоде, об охоте и о последних сплетнях кассельского двора, после чего батюшка с видимым смущением промолвил:

– Ах да, сын мой, я совсем забыл вам сказать. На январь следующего года намечена ваша свадьба. Вы всегда были хорошим сыном, и я надеюсь, что у вас не будет никаких возражений. В конце концов, так угодно небу, – зачем-то добавил он.

Принцу Кассельскому как раз сравнялось двадцать два года, и он чувствовал себя вполне уютно в холостом состоянии. У него была постоянная подружка-актриса, кроме нее около полудюжины менее постоянных, а также, в зависимости от обстоятельств, несколько дюжин совсем непостоянных. Но против воли неба не поспоришь.

– Вы сами знаете, как для нас важны хорошие отношения с русским двором, и поэтому я от всей души благословляю ваш союз, – продолжил великий герцог.

Поскольку принц Кассельский никогда прежде в глаза не видел своей невесты (а если и видел, то забыл), он поинтересовался, что она собой представляет, и получил исчерпывающий ответ.

– Если правда то, что мне пишет наш посланник из Петербурга, принцесса хорошо воспитана, прекрасно образованна и к тому же очень хороша собой. Словом, я не мог бы пожелать для вас лучшей партии, – закончил отец.

Если принц Кассельский несколько приуныл после таких радужных заверений, то это следует отнести исключительно на счет его кузена Пауля-Георга, который недавно женился и про супругу которого тоже было из самых надежных источников известно, что она превосходно воспитана, говорит на пяти иностранных языках и чудо как хороша собой. На самом деле довольно быстро выяснилось, что супруга кузена ругается как возчик, скаредна как сто чертей, из пяти иностранных языков лучше всего владеет матерным, а что касается красоты, то на конкурсе кривобоких карлиц ей бы точно досталось одно из первых мест.

– Кстати, – добавил отец, – у меня есть портрет твоей будущей жены. Его прислали нам из Петербурга.

На портрете была изображена манерная особа в голубом платье, сжимающая в руках стилизованную розу. У нее были черные волосы, букли, закрывающие уши, короткий в профиль нос и маленькие губки, так что не стоит удивляться тому, что принц Кассельский невзлюбил свою будущую жену с первого взгляда. Он попрощался с отцом и пошел искать утешения в объятиях одной из многочисленных горничных большого и холодного Кассельского дворца.

Еще через несколько месяцев состоялся второй знаменательный разговор отца с сыном.

– Должен вам сказать, – говорил великий князь, – что отец принцессы находит не вполне удобным, чтобы вы с его дочерью познакомились только накануне свадьбы. Императору, конечно, нет дела до таких пустяков, но с мнением grand-duc Michel[19] все-таки лучше считаться. Я предлагаю вам поехать во Францию, где в настоящее время находится ваша невеста, и представиться ей должным образом.

При одной мысли о том, что ему придется зачем-то ехать к этой манерной кукле, принц Кассельский почувствовал острое недомогание. На следующий день он лег в постель и не вылезал из нее целый месяц. Герцогу лейб-медик доложил, что молодого принца терзает жестокая лихорадка. Впрочем, болезнь отнюдь не мешала плутовке Аннет, служившей во дворце, время от времени навещать принца по ночам, да и очаровательная актриса Элен тоже о нем не забывала.

Через месяц Вильгельм-Людвиг наконец поднялся с постели. Первое, что сказал ему отец, увидев его, было:

– Ах, как хорошо, мой дорогой сын, что вы наконец оправились. Наконец вы сможете поехать к своей невесте и засвидетельствовать ей свое почтение.

Принц понял, что от судьбы не уйти, и смирился. Еще несколько месяцев продолжалась таинственная переписка между петербургским и кассельским дворами, пока наконец не было решено, что встреча произойдет как бы случайно в Париже, на балу у пэра Франции маркиза Ларошжаклена.

Узнав о том, что предстоит ехать в Париж, принц несколько воспрянул духом. Он был давно наслышан о пленительной красоте парижанок и мечтал познакомиться хотя бы с одной из них. Что же касается женитьбы на надутой кукле с портрета, то принц утешал себя мыслью, что рано или поздно это все равно придется сделать.

Он прибыл в Париж вместе со своим адъютантом Бурхардом, которому было поручено надзирать за поведением принца и следить, чтобы он не вляпался в какую-нибудь скверную историю. Но все прошло прекрасно. Принц представился при дворе короля Луи-Филиппа, побывал в очень благонамеренном салоне графини де Лоншан, точный возраст которой могли назвать только египетские пирамиды, и наконец отправился в коляске на прогулку по набережным. Каждая встречная женщина казалась ему еще красивее предыдущей, но самой хорошенькой оказалась молодая особа, которая, высунув очаровательную головку из окна кареты, смеялась заливистым смехом и о чем-то говорила с голодранцем-студентом и смешным стариком в зеленых очках.

– Какая красавица! – вскричал в экстазе принц, хватая своего спутника Бурхарда за рукав. – Положительно, француженки – самые прелестные женщины в мире! Интересно, кто она такая?

Бурхард всмотрелся в герб на дверцах кареты и растерянно сморгнул.

– Э-э… Ваше высочество… – промямлил он наконец. – Мне кажется, я могу ошибиться, но… По-моему, это ваша будущая жена.

Сердце бедного Вильгельма-Людвига сделало такой бешеный скачок, что чуть не выпрыгнуло из груди не мостовую.

– Как! – вскричал он. – Но… это непостижимо, Бурхард! Немыслимо!

Меж тем красавица закончила свой разговор, и карета покатила прочь.

– Нет, – медленно промолвил принц, приходя в себя, – это невозможно. Наверное, это была одна из ее фрейлин.

– В экипаже великого князя Михаила? – иронически осведомился Бурхард. – И почему вы не хотите верить, что это была именно она?

Принц мотнул головой.

– Нет, – промолвил он удрученно, – это было бы слишком чудесно!

Он еще раз сравнил хорошенькое оживленное личико, которое он только что видел, с манерной куклой на портрете. Положительно, никакого сходства, если не считать черных волос. И все-таки, несмотря на это, принц готовился к балу-маскараду с замиранием сердца.

"А вдруг это все-таки она? А вдруг… Нет, невозможно!»

Для себя он выбрал костюм черта, а Бурхард нарядился палачом, и в таком виде они прибыли на бал, где мадам Голикофф, фрейлина княжны, чем-то неуловимо напоминавшая сводню, должна была улучить минутку и подвести принца к его невесте. Обо всем, как видим, уже было условлено заранее.

– Моя госпожа, – сказала Варвара Федотовна многозначительным шепотом, – будет одета в платье восемнадцатого века а-ля Помпадур… Так что смотрите, сударь, не теряйтесь!

Принц слушал и кивал. От волнения у него даже ладони вспотели. Он хотел спросить у фрейлины, действительно ли ее хозяйка такая красавица, как ему давеча привиделось на набережной, но он посмотрел на бородавки Варвары Федотовны и отказался от этой мысли. Несмотря на свой юный возраст, принц был уже неплохим дипломатом.

«В конце концов, сам все увижу», – рассудил он.

Он опоздал к началу бала всего на сорок пять минут, но ведь никто не ожидал от человека его положения, чтобы он был пунктуален, как какой-нибудь цирюльник. Веселье было в самом разгаре. Принца тотчас окружили другие черти, домино, парочка привидений и смерть с косой в руке. В суматохе он потерял адъютанта и хвост от своего костюма, который уволокла какая-то коломбина.

Бедный принц совершенно растерялся. Гости смеялись, болтали, танцевали, осыпали друг друга конфетти и серпантином, а на него никто не обращал внимания. В толпе принц заметил пять или шесть дам в костюмах восемнадцатого века, но ни одна из них даже отдаленно не напоминала его невесту. Принц в досаде сорвал с себя маску. Он задыхался, его мучила обида на весь свет, который самым коварным образом наслаждался вовсю, забыв о нем. Кто-то хлопнул принца по плечу веером, и он, подскочив на месте, обернулся. Перед ним стояла раздраженная Варвара Федотовна в напудренном парике и старинном платье с таким умопомрачительным декольте, что туда свободно мог бы нырнуть дельфин.

– Где вы пропадали, ваше высочество? – сердито сказала она принцу. – Я уже с ног сбилась, разыскивая вас!

Вильгельм-Людвиг начал оправдываться, но из его бормотания Голикова поняла только «адъютант, хвост, неприличное веселье», и ее настроение разом ухудшилось. Она решила, что принц напился, а ведь было прекрасно известно, что великая княжна на дух не переносит пьяных.

– Ну хорошо, идемте! – оборвала она излияния принца и, цепко ухватив его за руку, потащила за собой. У бедного принца возникло такое чувство, будто его волочет за собой четверка взбесившихся коней, но протестовать он не осмелился. Варвара Федотовна подвела его к колонне, возле которой стояла молодая дама в высоком парике в виде кораблика, с мушкой на щеке и веером в руках. На ней было бирюзового цвета платье с сиреневым корсажем, расшитое букетами цветов, и черная бархатная полумаска. Смеясь, она говорила о чем-то с франтоватым красивым блондином, одетым по моде времен Карла I. Принц поглядел ей в лицо и закоченел. Это была та самая девушка с набережной Сены.

– Ваше высочество! – промолвила Голикова вполголоса.

Но ее высочество поступила довольно странно. Она сказала: «Потом, Варвара, потом», обернулась к блондину и сказала:

– Кажется, уже начали играть. Этот танец – ваш.

Блондин взял ее за кончики пальцев и повел в круг. Проходя мимо, он скользнул по лицу принца таким взглядом, будто перед ним был не будущий властитель Кассельского герцогства, а какое-то докучное насекомое.

– Ну вот, – сказала Голикова недовольно. – Теперь придется ждать, пока вальс окончится и принцесса вернется.

Вильгельм-Людвиг поглядел на свою невесту, которая скользила по паркету с таким самозабвенным упоением, будто в прошлой жизни была бабочкой. Они с блондином были самой красивой парой среди танцующих, и принц неожиданно ощутил жгучий укол ревности.

– А кто это с ней? – спросил он внезапно.

Голикова махнула веером.

– Да так, никто, – сухо ответила она.

Полина Серова прибыла на бал позже всех – так получилось, что княжна Александра нашла для нее какое-то поручение, которое надо было выполнить немедленно, и поэтому фрейлина опоздала к началу праздника. Полина сразу же заметила Голикову, которая холодно покосилась на нее и отвернулась, долговязого малого, как две капли воды похожего на портрет Вильгельма-Людвига, жениха княжны, и саму княжну, которая танцевала с Алексеем. Вот это уже странно, потому что танцевать Александра Михайловна должна была с принцем Кассельским, и Полина озадаченно нахмурилась. Она сразу же вспомнила кое-какие мелочи, сбивчивый рассказ княжны о посещении оперы, упорство, с каким Александра Михайловна находила ей занятия, не оставляя свободного времени для того, чтобы встретиться с Алексеем, и невольно насторожилась. Неужели особый агент Каверин забылся до такой степени, что…

Да нет, нет, не может быть!

Еще как может, поняла Полина, поглядев на счастливое лицо княжны и ее смеющиеся губы. А глаза? Она все время смотрела на Алексея, а ведь всем известно, что постоянно хочется смотреть только на того, к кому неравнодушен…

– Кажется, ваша тетушка вне себя, – заметила княжна Алексею, поглядев в сторону Голиковой.

– Ну и пусть, – ответил он, сам удивляясь своей беспечности. Ему было хорошо на этом балу как никогда.

Рядом со старой фрейлиной все еще торчал долговязый рыжеватый малый с унылым лицом и бесцветными бровями. Взгляд, каким он смотрел на Алексея, никак нельзя было назвать приязненным.

– Интересно, кто это? – спросил молодой человек. – Варвара Федотовна так хотела, чтобы вы с ним познакомились…

Ему показалось, что на прелестное личико княжны набежало облачко.

– Это мой жених, – ответила она.

И неожиданно ощущение сказки, которое не покидало его с самого начала вечера, кончилось. Да, она была принцессой, к которой сватался дракон, но Алексей вовсе не был тем сказочным принцем, который мог спасти ее. Ему сделалось так больно, что у него перехватило дыхание.

– Что с вами? – испугалась княжна. – Вы так побледнели…

– Ничего, Александра Михайловна. – Он выдавил из себя вымученную улыбку.

– Адини, пожалуйста, – мягко напомнила княжна.

– Да. Адини.

– Давайте уйдем, – предложила она. – Я не хочу их видеть… сейчас.

Они выскользнули из зала и быстро поднялись по лестнице на второй этаж, где стояла группа молодых людей, весело смеявшихся над чем-то. Один из них, черноволосый, с усиками, одетый в костюм и плащ звездочета, оглянулся на княжну и сразу же принял серьезный вид.

– Ваше высочество! – воскликнул он. – Как я рад видеть вас!

Внезапно он узнал Алексея, и радости в его лице заметно поубавилось. Что же до офицера, то он ощущал в этот момент самое настоящее бешенство. Прийти на бал, чтобы встретить там Эльстона, гнусного мерзавца, который совсем недавно был готов хладнокровно убить их с Видоком…

– Как поживает повелитель мышей? – сквозь зубы спросил Алексей.

– Я не понимаю, о чем вы, – пробормотал Эльстон.

Алексей вскинул голову. Глаза его зло сверкнули.

– Ваше высочество… – начал Эльстон, непринужденно кланяясь.

– С дороги, Фредо Болтун, – проговорил молодой человек в бешенстве. – Не то я размозжу тебе голову.

Александра удивленно взглянула на него. Эльстон заметил этот взгляд, сообразил, что Алексей вряд ли станет затевать ссору при женщине, и к нему тотчас вернулась обычная наглость.

– Не понимаю, чем я вам не угодил, – бросил он высокомерно.

– Всем, – коротко ответил Алексей, и это была чистейшая правда.

– Господа, перестаньте! – в сердцах сказала княжна. – Я не ожидала увидеть вас здесь, – добавила она, обращаясь к Эльстону, – но все же рада, что мы встретились. Вы получили мое письмо?

Алексей насторожился.

– Какое письмо? – удивился Эльстон.

– То, в котором я просила вас вернуть мне предыдущие письма, – ответила Александра Михайловна.

Некоторое время Эльстон смотрел на нее, не понимая; наконец на губах его расцвела дерзкая улыбка. Он стряхнул со своего плаща какую-то ниточку и иронически поглядел на Алексея.

– Должен вас разочаровать, ваше высочество, – промолвил он, – но ваших писем у меня нет.

Щеки княжны слегка порозовели. Она упрямо вскинула голову.

– Если они не у вас, то у кого же, мсье?

– Полагаю, об этом будет куда уместнее спросить у вашего спутника, – добродушно промолвил Эльстон, кивая на Алексея. – В конце концов, ведь это он выкрал ваши письма у меня с помощью одного расторопного мсье по фамилии Видок. Вы наверняка слышали о нем, княжна, но вы, наверное, понятия не имеете, что в свое время он приходил к вам в дом под фамилией Сорель. Да, и пожалуйста, княжна, не пишите мне больше, это может плохо сказаться на моем здоровье. Один раз я уже отразил нападение мсье Каверина, которого подослали ко мне в качестве наемного убийцы, и больше не намерен рисковать своей жизнью из-за того, что вам взбрело в голову, будто я в вас влюблен. Всего хорошего, ваше высочество. – Он повернулся на каблуках, собираясь уйти.

Алексей рванулся вперед и схватил его за рукав. Но Эльстон перехватил его запястье и хладнокровно отвел его.

– Потише, мсье, – сказал он. – Все равно второй раз я не дам вам вызвать меня на дуэль, так и знайте. Так что можете не стараться зря. Мое почтение мсье Видоку.

Он негромко рассмеялся и не спеша сошел вниз по ступенькам вслед за своими знакомыми. Алексей в гневе топнул нотой.

– Мерзавец! Ах, мерзавец!

Он повернул голову и встретил взгляд княжны. Слова замерли у него на губах.

Медленно, очень медленно Александра Михайловна развернула веер. Ее глаза были прикованы к лицу Алексея. Она смотрела на него так, словно только теперь по-настоящему увидела его, и этот взгляд, скорбный и строгий, проникал до самого дна его души.

Все же он сделал попытку оправдаться.

– Адини, – начал он, – я…

– Не надо, – устало ответила она, складывая веер.

Она повернулась и двинулась к ближайшей комнате. Со спины ей вполне можно было дать лет пятьдесят – такой затрудненной вдруг сделалась ее походка. Не медля и не колеблясь, Алексей бросился вслед за ней.

Глава двадцать девятая,

в которой все рушится, а потом приходит спасение

Это была маленькая комната, где на оттоманке лежала почему-то шелковая женская подвязка. Кажется, там было всего одно окно, но обстановку Алексей запомнил плохо. У него было ощущение, что вся его жизнь рушится и он ничего не может поделать, чтобы помешать этому.

Княжна села на краешек оттоманки, глядя в противоположную от Алексея сторону. Плечи ее поникли.

– Это правда? – наконец спросила она.

– Что? – проговорил Алексей беспомощно. Он очень хотел быть в эти мгновения искушенно-лживым, убедительным и медоречивым, но – не мог.

– То, что он сказал. Это правда? Я заподозрила неладное, когда в Париже жена барона М. сказала мне, что у Голиковой никогда не было ни сестер, ни братьев, и, конечно, никаких племянников. Значит, это правда?

– Что Варвара Федотовна не тетка мне? Да, правда.

– И на Кавказе вы никогда не воевали. Верно?

Она все-таки повернула голову и посмотрела на Каверина сухим, отчужденным взглядом.

– На Кавказе – нет. Но…

– Значит, все ложь, – тихо проговорила она. Так тихо, словно каждое слово доставляло ей несказанную муку. – Вы все время лгали мне. Зачем вы приехали во Францию?

– Альфред уже объяснил вам, – стиснув челюсти, ответил Алексей. Его маскарадный костюм казался ему в эти мгновения донельзя нелепым.

– Альфред? – Александра в недоумении приподняла брови.

– Да, для вас он Родольф Эльстон, но на самом деле он мелкий мошенник, и зовут его Фредо Болтун.

Княжна отвернулась.

– Значит, еще один лжец, – промолвила она. Голос ее звучал почти безжизненно. – И чего же он добивался? Зачем поселился рядом, зачем говорил мне все эти комплименты?

Алексей закусил губу.

– Он хотел добиться от вас компрометирующих писем, чтобы потом шантажировать ими русское правительство, – наконец выговорил он. Никакая сила в мире не смогла бы заставить его сказать княжне правду.

– А вас, значит, прислали защитить меня, – с вызовом проговорила она. – Как это благородно. Теперь я поняла, отчего у вас с мсье Видоком так много общего. – Каверин не отвечал. – Где теперь мои письма, сударь?

– У меня, – сказал Алексей.

– Вот и прекрасно. – Княжна поднялась, обдавая его презрением. – Завтра же вы вернете мне их, и мы покончим с этой нелепой историей. – Она раскрыла веер и, обмахиваясь им, холодно спросила: – Надо ли уточнять, сударь, что я более не желаю вас видеть?

Алексей вскинул голову. Нет, не может она разговаривать с ним так после всех этих поцелуев в карете и признаний в письме. Он должен объяснить ей… Но в приотворенную дверь уже лезла унылая физиономия немецкого принца, а за его плечом виднелось устрашающее декольте Варвары Федотовны.

– Ваше высочество! – приседая, церемонно пропела фрейлина. – Разрешите представить вам…

Александра подала руку принцу, вежливо улыбнулась и заговорила с ним по-немецки. Судя по всему, жених был в восторге от своей невесты. Он сразу же повел ее танцевать. Голикова смерила раздавленного «племянника» пронизывающим, неприязненным взглядом и поплыла следом за своей подопечной.

Алексей рухнул на оттоманку и обхватил руками голову. Он сидел бы так очень долго, но тут возле него прошуршало женское платье. Каверин поднял голову и встретил полный сочувствия взгляд Полины.

– Я мерзавец, – промолвил он с горечью. – Просто мерзавец. Княжна больше никогда не захочет меня видеть.

Полина легонько дотронулась до его руки.

– Расскажите, что у вас произошло, – попросила она. – Может быть, я сумею вам что-нибудь подсказать.

И хотя Алексей понимал, что ничего уже не вернуть, он все же рассказал Полине об их с княжной Александрой беседе.

– Мне надо было броситься перед ней на колени, – мрачно сказал Алексей. – Но…

Он запнулся, не желая признаваться, что никогда ни перед кем не стоял на коленях и всегда надеялся, что милосердное небо избавит его от этого.

– Вы знаете, что Чернышёв сделает с вами, если узнает, что вы влюбились в княжну? – тихо спросила Полина. – Вы хоть представляете себе, какие последствия это будет иметь для вас?

Но Алексей только дернул плечом, показывая, что это ему в глубочайшей степени безразлично.

– Вы, конечно, пришли, чтобы расспросить меня о Видоке и нашем расследовании, – проговорил он. – К несчастью, расследование в тупике, а сам я с ним рассорился.

«Наверняка это произошло вовсе не из-за зеленого бриллианта, а из-за ее высочества», – подумала умная Полина. Но, так как она была не только умна, но и тактична, вслух она не сказала ничего.

* * *

На следующий день Алексей принес связку писем в особняк на Шоссе д'Антэн, в котором жила княжна со дня своего прибытия в Париж.

Ему пришлось долго томиться в скучной приемной, а когда наконец дверь растворилась, он поднял глаза – и увидел перед собой пышущую сдержанным злорадством Варвару Федотовну. Сегодня даже ее бородавки казались крупнее, чем обычно.

– Дорогой племянник! – воскликнула она. – Вы так неважно выглядите! Похоже, парижский воздух не идет вам на пользу.

Алексей улыбнулся краями губ.

– К чему все эти церемонии, Варвара Федотовна… Великая княжна просила меня прийти, и я пришел.

Варвара Федотовна сложила свои уродливые ручки.

– Мне очень жаль, но ее высочество никак не может вас сегодня принять. Они сегодня с женихом едут в театр. Познакомились совсем недавно, и, я должна вам сказать, ее высочество уже без ума от него, – добавила Варвара Федотовна, зорко наблюдая за молодым человеком своими маленькими, близко посаженными глазками.

– Я счастлив узнать о счастье ее высочества, – ответил Алексей, улыбнувшись совершенно по-волчьи. – Но ее высочество просила меня… – Он сбился, не зная, как объяснить фрейлине, каким образом письма оказались у него.

– Верно, – живо подхватила Варвара Федотовна, – она мне говорила, что вы должны принести какие-то бумаги.

– Да-да, – пробормотал молодой человек, отдавая ей связку писем. – Вот, возьмите. Передайте ей и скажите… Нет, лучше ничего не говорить.

Он улыбнулся, и при виде этой улыбки Варваре Федотовне стало его почти жаль. Впрочем, ее жалости хватило только на мгновение.

– Всего доброго, – сказала старая фрейлина. – Заходите к нам почаще. – Она возвысила голос. – Франсуа! Проводите мсье.

В сопровождении представительного лакея Алексей спустился по лестнице и навсегда покинул особняк на Шоссе д'Антэн.

Варвара Федотовна направилась во внутренние покои, где полулежала на кушетке великая княжна. С утра она чувствовала себя немного неважно и даже начала кашлять. Фрейлина предложила вызвать доктора, но Александра Михайловна довольно резко отказалась.

– Это был Алексей Константинович? – спросила княжна. – Он принес?

– Да, ваше высочество, – ответила Голикова, приседая. – Должна заметить вашему высочеству…

– Дайте сюда, – перебила ее княжна, почти выхватив пачку у опешившей фрейлины.

Голикова почтительно поклонилась и отошла в сторону.

– Где Полина? – резко спросила Александра Михайловна. – С утра я ее не видела.

– Ах, эта вторая фрейлина просто невыносима, – пожаловалась Варвара Федотовна. – Кажется, в Париж приехал ее кузен, которого она давно не видела, и она объявила, что непременно должна с ним встретиться, пока он опять не пропал на десять лет. Я говорила ей, что она не имеет права отлучаться без вашего дозволения, – добавила старая фрейлина с металлом в голосе, – но она ничего и слушать не хотела! Она заявила, что это ее друг детства, что их родители дружили и даже деды…

Княжна Александра нетерпеливо махнула рукой, показывая, что ее не интересуют ни деды, ни родители Полины, и приблизилась к камину. Она начала вынимать письма из конвертов и быстро проглядывала каждый листок, после чего бросала его в огонь.

– Пойдите посмотрите, привезли ли кружевные перчатки для поездки в театр, – распорядилась она, не поворачивая головы.

Варвара Федотовна присела.

– Да, ваше высочество. Как вам будет угодно.

Когда старая фрейлина удалилась, княжна стала бросать письма в огонь почти механически, не глядя. По щекам ее текли слезы, и она не успевала их вытирать. У нее было такое чувство, словно она являлась самым несчастным человеком на свете. Бросив последний конверт в огонь, она вернулась на прежнее место и закрыла лицо руками.

* * *

Алексей Каверин брел куда глаза глядят.

Он был угнетен, измучен, повержен. Еще вчера счастье казалось так близко, он танцевал с княжной, и ее маленькая ручка так упоительно трепетала в его руке; а сегодня его выставили за дверь, как лакея, с ним не пожелали даже говорить, от него отделались, как от надоевшей вещи. В глазах княжны он отныне был никем – лжецом, негодяем, предателем, с которым приличному человеку, тем более женщине, зазорно знаться. Но сам-то Алексей отлично знал, кем он являлся на самом деле. Его можно было назвать игрушкой судьбы, но, сколько она ни пыталась сделать из него подлеца, он все равно не поддавался. Даже история с Эльстоном, который сумел обвести его вокруг пальца, как младенца, доказывала это. За что же княжна так обидела его?

Он свернул с Елисейских полей и спустился к реке. Сена лениво катила свои зеленоватые воды, цвет которых чем-то напоминал навеки пропавшую «Принцессу грез». Но Алексею при виде реки пришла в голову только одна мысль – как хорошо было бы сейчас утопиться.

«Умереть? – тут же возмутилась его гордость. – Из-за чего? Из-за девчонки, которая с легкостью унизила тебя, потому что ей показалось, что ты не соответствуешь ее романтическому идеалу? Что за вздор!»

И мысленно Алексей вернулся к тому, что он мог бы сказать Александре, как он мог бы ей объяснить положение, в котором оказался не по своей вине, а по воле рока.

«Да, у меня не было выбора. Я убил того немца на честной дуэли, но оказалось, что он был шпионом. А граф Чернышёв… Граф Чернышёв строил свои планы, как бы выслужиться перед государем. Мне и сказали: либо вы соглашаетесь идти в особую службу, либо в крепость. Потому как убийство – тяжкий грех, хотя и его замолить можно. Верной службой царю и отечеству, как вам предлагают. Правда, на этой службе вас запросто убить могут, так что не взыщите. В крепости оно, конечно, понадежней, под охраной четырех стен. Правда, до крепости ваше дело рассмотрит военный суд, и тут всякое может случиться. Начальство-то убиенного немца ненавидит вас до кровомщения, авось и добьется для вас смертного приговора по всей форме. Говорите, шпион? Ну так это еще доказать надо, на нем же не было написано, что он шпион, а выглядел он как всякий честный гражданин. Все ведь зависит от того, как дело повернуть. Так как вы решаете, милостивый государь?»

У Алексея заболела голова. Он оперся о парапет и стал смотреть на воду невидящими глазами.

«Впрочем, что я могу ей объяснить? Спору нет, она очень мила, но будем откровенны: она же никогда не жила реальной жизнью. Все свои знания она почерпнула из сплетен русского двора да из французских романов… Господина Бальзака, например. Того, с кем дружит Видок».

Его охватило самое настоящее отчаяние. «Бывают обстоятельства, а бывают непреодолимые обстоятельства», как сказал Видок. Вновь, как и прежде, Алексей был игрушкой судьбы, которая забавлялась с ним, как хотела. Он в последний раз взглянул на реку и повернулся к ней спиной.

«К черту… Она забыла меня, а я забуду ее. В конце концов, я даже не был в нее влюблен. Или все-таки был?»

На соседней улочке он нашел тихую кофейню. Есть ему не хотелось, пить – тоже. Он бегло просмотрел газеты, не вникая особо в смысл того, что было там напечатано. В одной из статей говорилось о Германии. Алексей вспомнил унылую вытянутую физиономию немецкого принца и нашел, что у него вид потомственного кретина.

Его охватила тоска. Он взял пирожное с подноса, который ему в третий или четвертый раз протягивала хорошенькая служанка. Пирожное было очень вкусное, но Алексею почему-то напомнило те яблоки, которые отдают картошкой. Он без особой охоты выпил свой кофе, расплатился, кивком поблагодарил служанку и вышел наружу. Париж уже был одет вуалью летних сумерек.

«Так, и куда теперь? – спросил себя молодой человек. – Домой? И что я там буду делать? В театр? Нет, благодарю покорно. В бордель? Нет, продажная любовь обходится слишком дешево, а непродажная – слишком дорого. В посольство? Барон М. сразу же начнет меня распекать, почему я вернул письма княжне, а не отдал ему. К черту барона М. Никуда я не пойду».

Однако он все же сунул руки в карманы и зашагал вперед. Когда Алексей миновал мост, начал накрапывать дождь.

– Этого еще не хватало, – проворчал Каверин сквозь стиснутые зубы, и в следующее мгновение рядом с ним остановился фиакр.

Молодой человек замедлил шаг, опасаясь подвоха. Из глубины фиакра прозвучал знакомый низкий голос:

– Мсье Каверин? Садитесь, чего зря мокнуть под дождем.

– Я вам очень благодарен, – начал смущенный Алексей, – но…

– Не говорите глупостей, Алексей Константинович, – сказала Полина, высовываясь из окна. – Зачем бродить под дождем, рискуя простыть, когда есть карета? Ну же, садитесь!

Решившись, Алексей ловко забрался в экипаж и затворил дверцу. Под мерное цоканье подков и посвистывание кнута фиакр покатил дальше.

Глава тридцатая,

в которой Полина выдвигает догадки, а Видок теряет сознание

– Знаете, – начал Алексей, – вы мне, конечно, не поверите, но я чертовски рад вас видеть… и вас, Полина Сергеевна, – добавил он, оборачиваясь к молодой женщине.

Видок ухмыльнулся.

– Вы мне тоже не поверите, но я рад это слышать. Хотя и подозреваю, что именно у вас могло случиться, чтобы вы смогли произнести эти слова.

– Вы, как всегда, попали в точку, – признался Алексей. – Так мадемуазель Полина уже все вам рассказала?

Полина покачала головой и послала своему напарнику сердитый взгляд.

– Простите, ради бога, – спохватился Алексей. Конечно же, Полина никогда в его отсутствие не стала бы обсуждать его личные дела. Пересилив себя, молодой человек коротко рассказал старому сыщику о том, что произошло на маскараде, и о том, что за этим последовало.

– И вы расстроились? – спросил Видок. – Понимаю. Хоть и должен сказать, что все закончилось наилучшим образом. Раз княжна к вам охладела, никому в голову не придет избавляться от вас так, как они чуть было не избавились от мсье Эльстона.

– Видите ли, – помедлив, промолвил Алексей, – дело в том, что я, кажется, неравнодушен к княжне.

– Это все пустяки, – отмахнулся Видок. – Как говорят у нас во Франции, любовь убивает время, а время убивает любовь. Через каких-нибудь полгода вы и думать о ней забудете.

– А если нет? – спросил Алексей.

– Значит, через год, – спокойно ответил Видок, – и вообще, вечной любви не бывает, как бы ни пытались господа поэты доказать обратное.

– Мсье Видок, – подала голос Полина, – я нахожу, что вы возмутительный циник.

– Я реалист, – отозвался Видок не моргнув глазом, – а это гораздо хуже, мадемуазель!

– В таком случае, – решительно промолвила Полина, – я, пожалуй, останусь идеалисткой.

– Вы опять начинаете ссориться? – спросил Алексей, переводя взгляд со старого сыщика на хорошенькую разрумянившуюся барышню Серову в легкомысленном розовом платье.

– Я никогда в жизни не ссорилась с мсье Видоком, – заявила Полина. – Он великий человек, а я…

– Осторожнее, мадемуазель, – ухмыльнулся Видок, – всякий раз, когда меня так величали, сразу же вслед за этим меня пытались бессовестно надуть!

– Могу биться об заклад, что их усилия пропали даром, – не осталась в долгу Полина. – По части надуть вы и сами обойдете кого угодно!

– Я много раз пытался быть честным, – вздохнул Видок, – но это приносит столько хлопот! Быть бесчестным куда проще.

И оба спорщика, увидев изумленное лицо Алексея, совершенно беззастенчиво расхохотались.

– Мсье Видок шутит, – сказала Полина, – а раз так, почему бы не пошутить и мне?

– В самом деле, – согласился Алексей. У него было ощущение, словно в этой атмосфере полушутливой, полусерьезной болтовни его бремя начало таять и вот-вот совсем оставит его. – Кстати, – спохватился он, – куда мы едем?

– Гм, – сказал Видок, почесав нос. – Честно говоря, когда я заприметил вас на том мосту…

– Совершенно случайно, конечно, – заметил Каверин, забавляясь от души.

– Ну конечно, случайно! – с жаром воскликнул Видок. – Вы что же, думаете, я шпионил за вами?

– Ну, вы сами – вряд ли, а вот рябой тип в узком сюртуке – наверняка. Я видел его еще в Ницце и тотчас признал. Только не говорите мне, что он не из ваших людей!

– Нас разоблачили, – заметила Полина, обмахиваясь веером и заговорщицки улыбаясь старому сыщику.

– Сдаюсь, – промолвил Видок со вздохом. – Но если я и приглядывал за вами, то только по-отечески. Мне бы очень не понравилось, если бы во время ваших прогулок по Парижу какой-нибудь оборванец сунул вам перо… пардон, мадемуазель, нож в ребра.

– Я очень тронут вашей заботой, – сказал Алексей. – Но куда мы все-таки едем?

– Проверять одну гипотезу, – ответил Видок.

– Какую именно?

– Сначала ее выдвинули вы, потом мадемуазель Полина. То есть…

– Ничего подобного, – тотчас заявила Полина. – Алексей Константинович только высказал общую мысль, а я уже развила ее логически и сумела убедить мсье Видока, что в этом направлении определенно стоит произвести поиски.

– Ничего не понимаю, – признался Алексей. – О чем, собственно, идет речь?

– Ну, вы сказали, что поддельную «Принцессу грез» мог изготовить только хороший ювелир, – напомнил Видок. – А мадемуазель Полина как раз вспомнила одного такого ювелира.

– И он был связан с этим делом? – живо спросил Алексей.

Видок осклабился.

– Он был в деле с самого начала.

– На виду у всех, – уточнила Полина. – И, как всегда и бывает, именно поэтому вы его и не заметили.

– Сознаюсь, это так, – со вздохом промолвил Видок. – Может быть, благодаря вашему везению и моей настойчивости удастся его расколоть. Потому что, честно говоря, надежды на это очень мало.

– Он такой крепкий орешек? – спросил Алексей.

– Он-то? – хмыкнул Видок. – Скоро сами увидите.

Фиакр остановился у узкой и довольно зловонной улочки. Видок с неожиданной легкостью спрыгнул на мостовую и подал Полине руку, помогая сойти.

– Идемте, дети мои, – сказал он и зашагал вперед, помахивая тросточкой. – Это совсем рядом, но экипаж туда не проедет.

Они нырнули в узкую арку, свернули в какой-то тупик, добрались до угрюмого приземистого дома, несколько окон в котором слабо светились, и поднялись по лестнице. Видок постучал набалдашником в дверь, на которой значилось:

Мадам Дюбуа

Шляпки

– Кто там? – продребезжал из-за двери недоверчивый женский голос.

– Это друг вашего мужа, – ответил Видок, повышая голос. – Откройте, Рене!

Дверь распахнулась. На пороге стояла немолодая женщина с седыми волосами. Когда-то, вероятно, она была очень хороша собой, а теперь от ее красоты только и оставалось, что большие глаза поразительной голубизны. И хотя она была одета довольно скромно, если не сказать бедно, в ней чувствовалось какое-то внутреннее благородство. Мысленно Полина решила, что незнакомка похожа на королеву в изгнании.

– Вы к Люсьену, мсье? Проходите…

Хозяйка проводила гостей в маленькую, очень опрятную комнату, где в кресле дремал прикрытый пледом старичок. При виде Видока он недовольно приоткрыл глаза, но тут же спохватился и сел поудобнее. Только теперь Алексей и Полина заметили, что у старика нет обеих ног.

– Здравствуй, Люсьен, – мягко промолвил Видок.

Старик ничего не отвечал, лишь перевел глаза на жену. Та поняла его взгляд и засуетилась.

– Я оставлю вас, господа. Чувствуйте себя как дома, – сказала она и, выйдя из комнаты, аккуратно притворила за собой дверь.

– Вы опять по тому же старому делу, мсье Видок? – спросил старик. – Но я уже рассказал вам все, что помню.

Он был маленький и сморщенный. Чем-то он напоминал седого ребенка, но наблюдательная Полина сразу же отметила, какие у него глаза. В них застыла явная настороженность и еще, пожалуй, недоверчивость.

– Познакомьтесь, господа, – сказал Видок, оборачиваясь к Полине и Алексею. – Это Люсьен Конт, он же Люсьен Дюбуа. Бывший владелец «Регента», – добавил он не без иронии.

Теперь Алексей все понял. Перед ним был последний член той шайки, много лет тому назад укравшей сокровища французской короны.

– Нехорошо, мсье Видок, – проскрипел старичок. – Мы же уговорились в прошлый раз, что вы оставите меня в покое. Разве не так?

Видок оглянулся в поисках подходящего сиденья. Наконец он устроился на диване, предоставив Полине более удобное кресло. Каверин остался стоять.

– Видишь ли, Люсьен, – проговорил Видок с явным сожалением, – наш договор больше недействителен, потому что возникли новые обстоятельства.

Старичок затрепыхался, как пойманная рыба.

– Новые обстоятельства? Что еще за обстоятельства? Я не понимаю…

– «Принцесса грез», – жестко промолвил Видок, и его глаза сузились.

Показалось ли спутникам старого сыщика или старичок и в самом деле обмяк в кресле, как лопнувший мыльный пузырь?

– Я уже рассказал вам все о «Принцессе грез"! – прохныкал Люсьен Конт. – Больше я ничего о ней не знаю! Она ведь была у Симона Брюле! Почему вы не хотите оставить меня в покое?

– Потому что ты мне соврал, – ответил Видок, поигрывая тросточкой. – Вот почему, Люсьен. Ведь «Принцесса грез» была у тебя, и теперь я точно это знаю.

– Что вы имеете в виду? – пробормотал Люсьен. – К чему вы, черт подери, клоните?

– Ты и сам отлично понимаешь, – ласково ответил Видок. – Ну же, Люсьен. Расскажи мне правду о зеленом бриллианте короны.

– Какую еще правду? – Глаза Конта чуть не вылезли из орбит.

– О том, как ты ее подделал, например. И как подменил подделкой настоящий бриллиант. Давай, Люсьен. Мне надо проверить кое-какие детали. Если ты скажешь мне правду, всю, без утайки, я, так уж и быть, уговорю господина полицейского комиссара оставить тебя в покое. А если будешь запираться…

– Господина комиссара? – пролепетал Люсьен.

– Ага. Вот это он и есть. – И Видок кивнул на неподвижного молчащего Алексея. – А это Жанна Лагранж, внучка Брюле, которая вспомнила кое-какие ценные детали. – Полина приосанилась и сдержанно улыбнулась. – Рассказывай, Люсьен. Ты же знаешь, у меня доброе сердце, и, если ты сейчас скажешь правду, я, так уж и быть, забуду про твое вранье в прошлый раз.

– Это у вас-то – доброе сердце? – возмущенно воскликнул Люсьен. – Как бы не так!

– Ну да, – спокойно сказал Видок. – Но, кроме того что я добрый, я еще и сволочь. Всегда, когда мне не дают быть добрым. Мне бы очень не хотелось сажать в тюрьму твою жену, например.

– Рене? – возмутился Люсьен. – Да что она такого сделала?

Видок ухмыльнулся.

– Не важно, что она сделала, важно, что господин полицейский комиссар ей припишет, – насмешливо заметил он. – Мне надоели твои увертки, Люсьен. Так что лучше не испытывай мое терпение.

Последние слова он произнес особенно зло. Глаза его сверкнули.

– Хорошо, – пробормотал Люсьен. – Хорошо. Я все расскажу. Только откуда вы прознали… – Он покачал головой. – Уму непостижимо!

– Я жду, – невозмутимо напомнил Видок.

– Ладно, – пробормотал Люсьен, глубоко вздохнув. И начал свой рассказ.

– Вы, наверное, уже знаете, как мы обтяпали то дельце. Повезло нам, что греха таить. Но сразу же после этого начались споры. Понселе, ну, главарь, хотел продать все сам, а потом уже делить деньги. Мобюз и Прель подняли крик и стали требовать, чтобы все разделили сразу, честь по чести. По-моему, они просто не доверяли Понселе, да оно и понятно – своя рубашка ближе к телу. Словом, довольно легко мы разделили ожерелья и всякую мелочь, а потом настал черед крупных камней. Как мы их поделили, я уже рассказывал мсье Видоку.

– По жребию, – веско уронил Алексей.

– Ну да, ну да, – поспешно согласился Люсьен. – Честно говоря, когда я выиграл «Регента», счастливее меня не было человека в целом свете. Я так боялся, что у меня отнимут камень, – ну, вы знаете, мсье Видок, в нашем деле всякое случается, – что даже переехал на другой конец Парижа вместе с Рене и детьми. А потом на меня одно за другим посыпались несчастья, и я испугался до смерти. И вот как-то раз я набрался духу и вернул бриллиант на место. Вы будете смеяться надо мной, господа, но сразу же после этого все несчастья прекратились.

Ну да ладно. Как-то раз я сидел в харчевне «Бешеный кролик» в тупичке Плохих Парней – мсье Видоку хорошо известно это место, – как вдруг кто-то хлопает меня по плечу и садится рядом. Я поднимаю глаза и вижу Симона Брюле, того, которому досталась «Принцесса грез». Он был не то чтобы пьян, но выпимши. Мы с ним никогда друзьями особо не были, и я насторожился: чего это ему от меня понадобилось? Ну, поговорили мы, а потом он вдруг спрашивает:

– Люсьен, говорит, это правда, что ты вернул свой камень на место? Я тут разное слышал, но у меня в голове не укладывалось, что даже такой простофиля, как ты, мог так глупо поступить.

Ну, я малость обиделся, но все-таки разъяснил ему, в чем дело. Что камень принес мне одни несчастья и я решил, что мне им точно не владеть. А Симон сидит, усмехается эдак в усы да знай твердит себе одно и то же – простофиля ты, мол, Люсьен! А вот я бы ни за что свой камень никому не отдал. Никому и никогда!

– Ну, это ты только так говоришь, – возразил я.

Он эдак тяжело усмехнулся, пододвинулся ко мне и разжал ладонь. И тут я увидел у него в руке зеленый камень. Жуть, до чего красивый! Но Симон не дал мне даже им полюбоваться, и камень исчез, словно его и не было. Что и говорить, ловкий он был, Симон!

– Вот, – говорит он, – как я храню свое добро. А ты, Люсьен, как есть простофиля!

И так мне сделалось неприятно от его слов, что я решил ему доказать, что никакой я не простофиля и зря он так обо мне думает. Украду-ка, я, думаю, у тебя твою «Принцессу грез» да посмотрю, как ты запоешь! Только вот где он ее может прятать? В рукаве? В кармане? Больно глупо и на Симона совсем не похоже. И тут я заметил, что у него на руке такие четки были, причем он с ними ни на минуту не расставался. Все перебирал их, как заправский монах, – да он и в самом деле какое-то время был монахом. Поглядел я на эти четки и вдруг вспомнил, как Симон мне под хмельком как-то раз проболтался, что, мол, если надо спрятать куда-то деньги или не очень большую вещь, то лучшего места, чем четки, не найти. Его монахи в монастыре этому обучили, а он и запомнил. Эге, думаю, а не прячет ли он там «Принцессу грез»?

В общем, когда он вышел из «Бешеного кролика», я тихонько выскользнул и пошел вслед за ним. Проводил его до самого дома, узнал, где он живет, а мне это было очень на руку.

Пришел я домой, начал готовиться, инструмент там подбирать всякий, а потом понял, что ничего у меня не выйдет. Если я украду бриллиант, Симон поймет, чьих это рук дело, и тогда мне не жить. А убить Симона у меня духу не хватит, потому что я не мокрушник и сроду ни на кого руки не поднял. Тогда я и решил подменить бриллиант, чтобы Симон ни о чем не догадался. Я знал, что он не ювелир и никогда не сумеет отличить настоящий камень от хорошей подделки. Ну а я тем времени продам настоящую «Принцессу грез» и куплю нам с Рене хорошенький домик, о котором мы всю жизнь мечтали.

В общем, я отыскал у знакомого голландца подходящий камушек, огранил его на совесть, вспомнив старые навыки, и засверкал он у меня, как настоящий бриллиант. Куда труднее было обменять его на «Принцессу». Я целую неделю караулил Симона, пока он однажды не пригласил к себе девку. Он принимал ее в своей комнатушке, а четки для сохранности положил в шкафчик, куда я до этого спрятался. Может, он еще не хотел, чтобы они видели, как он занимается немонашеским-то делом… В общем, с трудом, но я отыскал полую бусину, а в ней – «Принцессу грез». Я подменил камень, вернул четки на место и опять зарылся в груду тряпья, чтобы меня не заметили. А Симон, даром что монах, провел с этой девкой чертову уйму времени, и какие танцы они вдвоем отплясывали – это ни в сказке сказать, ни пером описать. Но наконец они угомонились, Симон заплатил ей и выпроводил, а потом оделся, взял четки и ушел. Только тогда я смог вернуться к себе домой, где Рене была уже в страшной тревоге. Я ведь отсутствовал почти целый день.

Сначала я спрятал камень в горшок с цветами и стал подыскивать для него покупателя. То есть не для горшка, ясное дело, а для бриллианта. Потом я увидел, как Рене разрывает землю в одном из горшков, и мне стало не по себе при мысли, что она может случайно обнаружить мое сокровище. И знаете, что я тогда придумал? Я вспомнил, что в наших часах подставка внизу немного отодвигается, открывая как бы небольшой ящичек в основании часов. Никому не пришло бы в голову искать там камень, и я спрятал бриллиант туда. Мне представлялось, что лучшего места для моего сокровища найти невозможно. А потом меня свалила жестокая лихорадка, и я едва не умер. Целыми днями я валялся в беспамятстве, доктора уже и рукой на меня махнули, и только моя Рене верила, что я выкарабкаюсь. Но, если бы не она, я бы, наверное, сдох.

В общем, кое-как, помаленьку я стал приходить в себя, и уже не бредил, как бывало раньше. И тогда мне бросилось в глаза, что наши стены выглядят как-то голо и многих предметов не хватает. Я позвал жену и спросил, что все это значит. Она объяснила, что денег на мое лечение не было и что ей пришлось продать все, что только можно.

– А как же те брошки и бусы, которые я тебе подарил? – спросил я. – Ведь они одни стоили целое состояние!

– Э, Люсьен, – отвечала моя простодушная жена, – да кто тебе это сказал? Отнесла я их к Жанно-велиру, да он мне и объяснил, что все это подделки, ничего не стоящие, и дал мне за все пять золотых.

Когда я услышал это, то у меня от ярости аж в глазах помутнело. Нет, господин комиссар, ну вы видели где-нибудь такого жулика? Он заплатил пять золотых за вещи, которые, должно статься, стоили куда дороже, чем вся наша вшивая улица! Но тут же мне в голову пришла еще более ужасная мысль.

– Рене, а часы? Те часы, которые прежде стояли на столе, – где они?

И правда, моих часов, в которые я спрятал «Принцессу грез», на месте не было.

– Люсьен, – говорит моя жена, – я их продала, а что я могла сделать? Ты был так плох, а я так не хотела тебя терять…

Да, мсье Видок, вот так все и было. И, когда я это услышал и понял, что означают ее слова, я упал в самый настоящий обморок.

Когда я пришел в себя, я, конечно, стал ругать Рене на чем свет стоит, а моя бедная жена не понимала, что я на нее так взъелся, и ударилась в слезы. Но я не мог ей сказать правду, господин комиссар, потому что она всегда считала меня за честного человека, и я не хотел, чтобы она поняла, что я жулик, – ведь тогда она бы просто ушла от меня. Я подробно расспросил, к какому торговцу она отнесла мои часы. Вообще-то они были не мои, я взял их на одном деле, но Рене знать про это было совершенно не обязательно. Ей я сказал, что часы дороги мне как память о родителях, и она мне поверила. Она очень переживала, что ей пришлось продать их, но по моей просьбе она сходила к торговцу и выяснила, что часы он еще не продал. У меня забрезжила кое-какая надежда.

– Скажи ему, чтобы он оставил часы, мы их выкупим, – сказал я.

Рене предупредила торговца, что мы заберем часы, как только сможем; но сказать это было куда легче, чем сделать, потому что из-за бессовестного ювелира мы остались совсем без денег. Все-таки я, когда смог наконец встать с постели, обегал своих знакомых, собрал нужную сумму и пришел к тому торговцу. Можете себе вообразить мое отчаяние, господин комиссар, когда он мне сказал, что устал ждать и что часы у него уже купил мсье в коричневом сюртуке!

Как звали этого мсье, мой торговец не имел ни малейшего понятия, но он довольно складно описал мне его внешность. Целый месяц я бегал по Парижу, выискивая этого господина, которого наверняка прислал сам дьявол. И наконец я все-таки нашел его, причем там, где даже не ожидал. Он был в повозке осужденных, которых везли на казнь. Вы ведь помните, мсье, сколько народу гильотинировали в те дни просто так… Я потолкался в толпе и узнал, что покупателя звали Ашиль Обер. Но, когда я наконец смог наведаться к нему домой, оказалось, что большую часть имущества уже растащили, в том числе и мои часы с двумя херувимами слева и справа от циферблата.

Когда я узнал об этом, то меня охватило самое настоящее отчаяние. Нет, сказал я себе, будь что будет, а я не желаю оставаться простофилей! Я найду эти часы, чего бы это мне ни стоило! И вот, мсье, вместо того чтобы работать, я стал обегать все лавки подряд. В одной я услышал, что мои часы были здесь совсем недавно, – их принес какой-то солдат. Это меня обнадежило, но когда я добрался до покупателя, оказалось, что он подарил мои часы своему приятелю. Я навестил и приятеля, но паршивец уже успел продуть мои часы в карты. О! слышать это было для меня похлеще всех мук ада, уверяю вас, мсье! Я отправился к счастливцу, который, сам того не зная, оказался обладателем моих часов и сверх того – отменного бриллианта в сорок полновесных каратов, о чем этот олух даже не подозревал. Оказалось, что он уже успел продать мои часы, чтобы купить новый сюртук. Он дал мне адрес лавки, которую я нашел не сразу, так как прежде мне не доводилось бывать в том квартале. Зато хозяин оказался сама любезность. Он выслушал меня и сказал, что я опоздал самую малость – мои часы только что приобрел немолодой мсье, и что, если я поспешу, я еще могу его догнать. Я поблагодарил хозяина и припустил во весь дух. Вам не понять, что я испытал, когда впереди неожиданно увидел пожилого человека с тросточкой, который нес под мышкой мои часы, те самые часы! Удача была совсем близко! Он пересек улицу, я кинулся за ним. Кажется, я успел даже крикнуть: «Мсье!», но сам я уже ничего подобного не помню. Бросившись за владельцем моих часов, я совсем упустил из виду экипаж, который мчался по улице так, словно и лошади, и кучер разом взбесились. Я… – Люсьен Конт замолчал. – Когда я очнулся, мне было так больно… Но я не мог даже плакать, господин комиссар, не мог даже плакать. Врач сказал, что мои ноги были раздроблены и что из-за этого их пришлось отнять. Так я стал инвалидом. Это было ужасно, и если бы не Рене… если бы не моя Рене…

Старик не мог больше продолжать. Он задыхался. Полина отвела глаза.

– Вот и все, – сказал Люсьен прерывающимся голосом.

Видок, слушая его, сосредоточенно хмурил брови.

– Значит, Люсьен, ты спрятал бриллиант в часах, и если его до сих пор не нашли, то он, может быть, по-прежнему там находится. Опиши мне, пожалуйста, эти часы поподробнее.

– Ну, – сказал Люсьен, подумав, – обычные часы… Бронзовые… Белый циферблат, по бокам от которого стоят две фигурки херувимов… А на задней крышке я нацарапал свои инициалы. Л.К.

– Значит, Л.К.? – переспросил Видок. – И больше тебе нечего нам сказать?

Старик поднял трясущуюся руку.

– Клянусь жизнью Рене… Вы же знаете, как я дорожу ею.

– Знаю, знаю, – проворчал Видок, поднимаясь. – Повезло тебе с женой, Люсьен… – Он порылся в кармане и извлек из него несколько золотых монет. – Вот. Держи. Купи ей… что-нибудь. Женщины это любят. Пойдемте, мадемуазель, и вы, мой ма… то есть, я хотел сказать, господин комиссар. Уже поздно, а нас с вами ждут неотложные дела.

Уже у двери их настиг голос Люсьена.

– Спасибо вам за все, мсье Видок… Про вас говорили всякое, но теперь я вижу, что и впрямь… Спасибо вам.

– Да не за что, – проворчал Видок, вслед за Полиной и Алексеем выходя на лестницу.

– Куда идем, патрон? – бодро спросил молодой человек, оборачиваясь к старому сыщику.

Вместо ответа Видок тихо охнул и сполз вниз по стене.

Глава тридцать первая,

в которой трое авантюристов находят приключения на свою голову

– Мсье Видок, – испугалась Полина, – вам плохо?

Но старый сыщик только стонал и держался за сердце.

– Что вы стоите? – закричала Полина Алексею. – Ему нужен врач! Немедленно!

Молодой человек заметался.

– Сейчас… сейчас я позову кого-нибудь на помощь…

– Не надо! – рявкнул Видок, но тотчас побелел и закрыл глаза. – Все пройдет, – совсем тихо проговорил он. – Это ничего, ничего. Надо только немного подождать… Просто я ведь совсем уже старый человек. – Он приоткрыл глаза и покосился на Полину. – Я хотел сказать, не очень молодой, – с подобием улыбки поправился он.

Оцепенев от изумления, Алексей глядел на знаменитого сыщика. У него в голове не укладывалось, что этот, уже при жизни ставший легендой, человек оказался сделан из той же плоти и крови, что и остальные смертные. Смешно сказать, но Видок представлялся Каверину и Полине чем-то вроде безупречной машины, которая по самой своей природе не могла давать сбоев. А тут вдруг – неожиданный приступ…

– Чертов старый идиот, – пробормотал Видок, тяжело дыша. – Это я, – пояснил он своим спутникам. – Ведь надо же – сломаться в самый ответственный момент…

– Вам надо отдохнуть, – решительно сказала Полина.

Видок, сидевший на ступеньке, повернул голову и с ласковой иронией снизу вверх поглядел на молодую женщину.

– Кажется, мне уже немного полегчало, – вместо ответа заметил он.

Полина по его тону поняла, что увещевания бесполезны. На щеки Видока мало-помалу возвращался румянец, но он все еще сидел, держась рукой за грудь. Помедлив, Алексей подошел и опустился на ступеньку рядом с ним.

– Откуда вы узнали, что подделку изготовил Люсьен Конт? – не утерпев, спросил он.

Видок ухмыльнулся.

– А я ровным счетом ничего не знал. Я блефовал, чтобы проверить утверждение мадемуазель Полины.

– Просто из всех людей, связанных с камнем, – пояснила молодая женщина, – только Конт имел отношение к ювелирному делу, и ему легче всего было изготовить подделку.

– Вот-вот, – кивнул Видок. Он снова закрыл глаза и пробормотал себе под нос: – Но какой же я все-таки идиот! Свет не видел второго такого олуха.

– И что же вы теперь намереваетесь делать? – спросил Алексей с любопытством. – Будете искать часы с инициалами Л.К.?

– Хо-хо, – проскрипел Видок. – Вот именно, мой мальчик. Вы попали в самую точку. – И он засмеялся каким-то скрежещущим, дребезжащим старческим смехом.

– Но как же… – начал Алексей.

Он хотел спросить: «Но как же вы рассчитываете найти эти часы?» – как вдруг его постигло озарение.

Да, иначе чем озарением это нельзя было назвать.

Алексей вновь увидел обстановку своей спальни на вилле «Ла Вервен». Картина на стене, изображающая море… Кровать, шкаф, ширмы в углу… И на камине, – на камине часы с двумя херувимами по бокам циферблата.

Часы Люсьена Конта стояли у него в комнате! Это были те самые часы!

– Боже мой! – ахнула Полина, приоткрыв рот. Она тоже поняла.

На какое-то время Алексей напрочь утратил способность соображать. Подумать только, что те самые часы, с «Принцессой грез» внутри, были так близко от него! А он ничего этого не знал и не подозревал, несчастный! Случайно повернув голову, он заметил, что Видок наблюдает за ним и Полиной своим пристальным, цепким сыщицким взглядом.

– Ну что, мой мальчик? – спросил Видок. – Поняли теперь, почему я назвал себя ослом?

Алексей молча кивнул.

– Потому что все это время часы были у нас под рукой, – сказал он. – Они стояли в моей комнате.

В глазах Видока мелькнули искорки восхищения.

– Быстро соображаете, – заметил он. – Ну что, в путь?

– В путь, патрон, в путь!

– А как же я? – всполошилась Полина. – Вы возьмете меня с собой?

– Полина Степановна, – вырвалось у Алексея, – без вас мы просто никуда!

* * *

– Мы теряем время! – кричал молодой человек примерно сорок минут спустя, видя, как Видок хладнокровно ходит по комнатам своего особняка и собирает вещи.

– Лучше потерять время, чем жизнь, – спокойно отвечал Видок, засовывая в карман сюртука четвертый по счету пистолет. Три остальных уже разместились в других его карманах. – Держите-ка!

И Алексей на лету поймал пистолет, который ему бросил Видок.

– Так, – сказал старый сыщик, поглядев в свой саквояж. – Пули, бумаги, деньги. Что еще? Ах да, трость. – Он взял свою трость.

В дверь заглянула Полина.

– Мсье Видок, это возмутительно! Мы опаздываем!

– Ничего подобного, мадемуазель, – отозвался Видок. – Едем! И прошу вас, дети мои, держитесь начеку. Не забывайте, что мы далеко не единственные, кто хочет отыскать замечательный камушек.

Трое авантюристов спустились вниз и сели в экипаж.

– Кучер надежный? – на всякий случай спросил Алексей.

– Вполне, – ответил Видок. – Это Филипп, вы с ним уже один раз встречались. – Он постучал набалдашником в стенку. – Трогай!

И мимо потекли парижские улицы и площади. Выбравшись за город, Филипп засвистел по-разбойничьи и прибавил скорость.

– До Ниццы 230 лье[20] или около того, – сказал Видок. – Если нигде не задерживаться, то завтра вечером будем на вилле.

– Дай-то бог! – искренне ответила Полина.

– Главное, чтобы мы оказались там первыми, – добавил Алексей.

– Ну, а пока, – сказал Видок, – можете немного подремать. Если что, я разбужу вас.

Полина ответила, что не хочет спать, однако Каверина не надо было уговаривать дважды. Он прислонился головой к стенке кареты, устроился поудобнее, закрыл глаза и заснул.

Путешественники миновали Монтаржи, Невер и Мулен. В Лионе они сменили лошадей и подкрепились, после чего бешеная скачка возобновилась. В Гренобле Филипп едва не врезался в дерево, и Видок велел ему слезть с козел и сесть в экипаж, а сам занял его место. Они миновали Кастеллан и Грасс, и Полина почувствовала, что цель совсем близка. Пыль столбом неслась за ними по дороге.

– Держите пистолеты под рукой, мой мальчик! – прокричал Видок Каверину. – Будьте начеку! Я сильно удивлюсь, если этот мерзавец Огюстен не припас для нас каких-нибудь сюрпризов!

– А мне пистолет? – застенчиво подала голос Полина.

– Полина Степановна, – возмутился Алексей, – нас двое мужчин плюс кучер, уж как-нибудь мы сумеем вас защитить!

На всякий случай он извлек свои пистолеты и проверил, хорошо ли они заряжены. Лошади мчались из последних сил, но Видок нещадно погонял их. Вот и дорога, ведущая к «Ла Вервен», и против своей воли Алексей почувствовал, что его сердце забилось чуточку сильнее.

– Прибыли! – крикнул Видок, натягивая вожжи.

Лошади остановились, мотая головами и роняя пену. Видок соскочил на землю и достал пистолет. Каверин вылез из кареты и помог сойти Полине, за ними наружу выбрался и Филипп.

– Вроде все как всегда, – пробормотала Полина. Она ужасно устала после долгой скачки, но храбрилась изо всех сил.

Видок обернулся и всмотрелся в облачко пыли, которое летело вдали по дороге, с каждым мгновением приближаясь к «Ла Вервен».

– Вроде, да не совсем, – буркнул он и толкнул калитку.

Трое мужчин и женщина быстрым шагом пересекли сад. В холле их встретил удивленный дворецкий.

– Мадемуазель Полина! Сударь! Что происходит?

– Заприте дверь, – бросил ему Видок. – Сюда едут разбойники.

– Но… но… – пытался протестовать слуга.

– И спрячьтесь хорошенько, – прибавил Видок, – потому что они вооружены. Филипп! Закрой все окна, живо!

– Да, мсье! – крикнул Филипп и бросился исполнять приказание.

– А часы? – вполголоса спросила Полина у Видока. Сыщик, не отвечая, всматривался в тех, кто приближался к ним по дороге. Лицо его было жестким и напряженным.

– Черт! – вырвалось у него. – Огюстен собрал всю свою сволочь! Я вижу тут никак не меньше дюжины человек.

– Что будем делать, мсье? – спросил Филипп деловито, оглядывая свой пистолет.

– Что, что, – желчно ответил Видок. – Перебьем их всех к чертовой матери. Извините, мадемуазель Полина!

– Ничего, – отозвалась молодая женщина, – меня ваш план вполне устраивает.

– Рад это слышать, – проворчал Видок. Он повернулся к Каверину, который сделал шаг в направлении своей бывшей спальни. – Эй! Куда это вы?

– Как куда – за часами, – ответил молодой человек.

– Стойте здесь! – приказал Видок. – Я сам за ними схожу.

– А вы все такой же недоверчивый, как и прежде, – заметил Алексей с кривой усмешкой.

– Еще бы, станешь тут доверчивым, когда речь идет о таком сокровище! За кого вы меня принимаете? Оставайтесь здесь и ни шагу отсюда, понятно? И присмотрите за ней! – Он подбородком указал на Полину.

Видок исчез. Впрочем, стоит отметить, что дворецкий Фелисьен исчез еще раньше. Очевидно, он решил последовать совету сыщика и отсидеться в каком-нибудь укромном месте.

Через несколько минут Видок вернулся, неся с собой приличных размеров сверток. Алексей догадался, что часы там.

– Порядок, – бросил старый сыщик своим спутникам. – Теперь надо уложить эту мразь и выбраться отсюда.

– Бриллиант там? – с замиранием сердца спросила Полина. – Вы видели его? Вы его достали?

Видов не успел ответить, потому что в это мгновение в ставни ударила пуля.

– Начинается, – буркнул старый сыщик. – Ладно! Я встаю у этого окна, Филипп караулит другую сторону, вы – третью. Все ясно? Мадемуазель Полина, советую вам лезть под стол и затаиться, и как можно скорее!

Еще несколько пуль ударились в ставни. Послышался всхлип разбитого стекла.

– Постарайтесь убить как можно больше, – посоветовал Видок Алексею, заняв свою позицию.

Изнутри дома грянули выстрелы, и двое нападавших повалились. Остальные поспешили спрятаться. Одни засели за стволами деревьев, другие пригнулись за кустами, несколько человек укрылись за оградой.

– Эй, старик! – послышался снаружи голос Огюстена. – Видок!

"Старик» ответил градом ругательств, заставивших поежиться даже Филиппа.

– Вам все равно не выйти оттуда! – крикнул Огюстен. – Сдавайтесь! Мы же знаем, вас всего трое и баба!

– Мадемуазель Полина, прошу вас, закройте уши, – попросил Видок и, набрав воздуху в грудь, прокричал Мышиному Королю совет засунуть его ручную мышь в такое место, где ее жизнь сделалась бы весьма затруднительной.

Еще несколько пуль ударило в ставни, но на этот раз осажденным не удалось ранить ни одного бандита. Те поняли, что враги вооружены, и терпеливо выжидали.

– Клянусь, я убью вас! – прокричал Огюстен, разозленный словами противника.

Видок тщательно прицелился и выстрелил, но пуля сразила не главаря, а одного из оборванцев. Тот осел на землю и схватился за живот.

– Не повезло бедняге, – философски заметил Филипп, как раз перезаряжавший свое оружие.

Снаружи донеслись ругательства и вопли. Алексей выстрелил несколько раз, но все пули ушли в воздух. Бандиты осторожничали, никто из них уже не хотел рисковать. И тут молодому человеку в голову пришла интересная идея.

– Патрон, – сказал он, – постерегите-ка мою сторону, а я тем временем сбегаю наверх.

– Вы что это задумали, а? – проворчал Видок.

Алексей только махнул рукой, взбегая по ступенькам. Он вспомнил, что в одной из комнат хранилась целая коллекция ружей, принадлежавшая прежнему владельцу виллы, которая в данных обстоятельствах могла сослужить осажденным неплохую службу.

Каверин, торопясь, сорвал одно из ружей со стены, осмотрел затвор, убедился, что казенная часть в полном порядке, и стал заряжать. До его слуха донеслось еще несколько беспорядочных выстрелов, но он не придал им особого значения.

Осторожно выглянув в окно, он убедился в том, что с этой точки обзор не самый лучший. Тогда он перешел в соседнюю комнату. Это была каморка Жанны, и, насколько помнил Алексей, из единственного оконца открывался прекрасный вид на весь сад.

Каверин приоткрыл окно и занял позицию, которую испокон веков занимают все снайперы, готовясь отправить на тот свет своего ближнего. Затем аккуратно прицелился и нажал на спуск.

Не глядя на результат стрельбы, он быстро перезарядил, снова прицелился и снова выстрелил. Так он стрелял еще четыре раза, пока один из бандитов не засек его позицию, после чего по Каверину был открыт ожесточенный огонь. Было немыслимо дольше оставаться на том же месте, и Алексей покинул его.

Оставив приглянувшуюся ему винтовку, он спустился вниз, где увидел, что Филипп сидит у стены и тихо стонет, а Видок, целый и невредимый, перезаряжает пистолеты.

– Ну что? – спросил Видок, но по блеску его глаз Алексей понял, что он все видел.

– Я уложил шестерых, – признался молодой человек.

– И прекрасно, – ответил Видок. – Их осталось всего пятеро плюс двое раненых. – Он покрутил головой. – Недурно мы с вами поработали, а, мой мальчик?

– А что с Филиппом? – спросил Каверин.

– Поймал пулю, – проворчал Видок, – но, думаю, ничего страшного.

– А мадемуазель Полина?

– Я здесь! – донесся ее голос из-под стола.

– Вы не ранены?

– Со мной все в порядке, благодарю вас! Как раз вспоминаю детство и то, как мы с кузеном Левушкой играли в прятки в столовой отцовского имения. А все из-за того, что вы, мужчины, не хотите дать мне оружие!

– Мадемуазель Полина, – вмешался Видок, – поверьте, женщинам ни к чему эти мужские игрушки!

Из-под стола донеслось протестующее чихание.

– Полина Степановна, умоляю вас, не спорьте, – попросил Алексей и повернулся к Видоку. – У меня есть мысль, как покончить с нашими врагами. Правда, это предприятие довольно рискованное, должен вас предупредить.

Видок шмыгнул носом.

– Да ладно, чего уж там, – сказал он. – Выкладывайте.

Алексей изложил свой план. Видок поскреб правую бакенбарду.

– Лихо, – сказал он. – Как раз начинает темнеть. Но должен вас предупредить, – добавил он, – если вас заметят, за вашу жизнь я не дам и полушки.

– Не заметят, – уверенно ответил молодой человек. – Я возьму у Филиппа еще пару пистолетов, они мне понадобятся.

Вслед за тем он отправился в кухню, где под столом, к своему немалому удивлению, обнаружил дворецкого и двух горничных.

– Мсье, – дрожащим голосом спросил Фелисьен, – скажите, это случайно не революция? Я старый человек, мсье, и еще одну революцию я не переживу.

Алексей выгреб из очага сажу и намазал ею лицо.

– Можете не волноваться, Фелисьен, – успокоил он дворецкого. – Это не революция, а просто грабеж средь бела дня.

Он вышел из кухни и бегом поднялся на чердак. Через слуховое окошко Алексей выбрался на крышу, после чего стал тихонько спускаться по скату. Он ободрал себе руки, но наконец ему удалось прочно устроиться на самом краю. В саду зашумел ветер, несколько раз из-под пальцев Каверина вырывались куски черепицы и падали вниз. Молодой человек про себя молил бога, чтобы бандиты не услышали производимый ими шум. Однако с этой стороны дома никого не наблюдалось, и Алексей, глубоко вздохнув, спрыгнул с крыши вниз и довольно удачно приземлился в кусты. Правда, он порвал сюртук, но это была совсем уж незначительная мелочь. Взяв в каждую руку по пистолету, он пополз вперед, согнувшись в три погибели. Впереди, возле качелей, разговаривали трое оборванцев.

– Огюстен сказал, что надо поджечь дом, – сказал один.

– Огюстена царапнуло, и он сбежал, – буркнул второй. – А мы тут должны стеречь этих четверых. А вдруг нагрянет полиция? Что мы будем делать тогда?

– Главное – добраться до камня, – сказал третий.

– Главное – не попасть впросак, – громко проговорил Алексей, выходя из засады и разряжая оба пистолета в бандитов. Третьего он попросту приложил рукоятью по голове.

Услышав топот шагов, Каверин отбросил пистолеты и вытащил запасные. Он проделал это как раз вовремя. Еще двое людей из шайки Огюстена были убиты наповал. После этого Алексей с предосторожностями обошел сад, но больше никого не обнаружил, и тихонько постучал во входную дверь. Видок впустил его.

– Огюстен сбежал, – доложил молодой человек. – И, судя по всему, еще один из его шайки. Остальные уже не смогут причинять нам неприятностей.

– Я знал, что могу рассчитывать на вас, – торжественно ответил Видок. – Смотрите!

И ловким жестом фокусника он извлек из нагрудного кармана зеленый камень, волшебный, сверкающий, изумительный зеленый камень, завидев который даже Филипп перестал стонать.

– Да, – тихо сказал Алексей, – чего только не сделаешь ради «Принцессы грез"!

Глава тридцать вторая,

в которой ввиду новых обстоятельств Видоку приходится расстаться с «Принцессой грез"

А потом – потом было утомительное объяснение с полицией, поиски доктора для раненого Филиппа и возвращение в Париж. Видок, наконец-то добравшийся до «Принцессы грез», ликовал, Полина, глядя на бриллиант, мечтательно вздыхала и роняла восторженные восклицания, а равнодушному к драгоценностям Алексею больше всего на свете хотелось выспаться. Он смертельно устал и чувствовал себя совершенно разбитым после того, как ему за краткое время пришлось преодолеть не меньше 460 лье – из Парижа в Ниццу и обратно. Кроме того, ему еще надо было отчитаться о проделанной работе. Молодой человек знал, что наверху сочтут, что свою собственную миссию он провалил, но ему на это, по крайней мере в данный момент, было совершенно наплевать.

Итак, ранним утром 27 августа 1838 года Алексей Каверин вернулся в свою квартиру на улице Аркебузиров и у самых дверей столкнулся с дамой. Если мы добавим, что у этой дамы был чудовищно длинный нос и три бородавки на морщинистом старческом лице, то станет ясно, что эта дама никак не могла быть великой княжной Александрой Михайловной и принцессой грез нашего героя.

– Вы! – мрачно сказал Алексей. – Прошу меня извинить, но у меня нет времени. Я должен писать важный отчет для графа Чернышёва.

Он сделал попытку проскочить мимо гарпии, но Голикова рванулась вперед и схватила его за руку.

– О сударь! – простонала она, всхлипывая. – Сударь! Только вы один можете помочь нам!

– Ну уж нет, – пренагло ответил Алексей, одной из отличительных черт которого, как уже упоминалось выше, была исключительная злопамятность. – По правде говоря, у меня нет ни малейшего желания помогать вам, так что лучше обратитесь к кому-нибудь другому.

Голикова зарыдала. Слезинки скатывались по ее длинному носу, и это было столь неэстетичное зрелище, что Алексей уже готов был повернуться к ней спиной.

– Она пропала! – простонала Варвара Федотовна между двумя всхлипываниями. – Великая княжна Александра Михайловна пропала, ее похитили! Ах, сударь, как это ужасно! Его высочество принц Вильгельм-Людвиг в таком горе!

Алексей застыл на месте, после чего очень медленно повернулся к Голиковой.

– Простите, – перебил он фрейлину, которая собиралась и дальше толковать ему про безутешного Вильгельма-Людвига. – Что вы сказали? Что произошло с Адини… с Александрой Михайловной?

– Ее похитили! – пролепетала Голикова. – Кучера ранили, горничную оглушили, а ее высочество украли! Это ужасно, ужасно, ужасно!

– Кто ее похитил? – очень тихо спросил Алексей.

Варвара Федотовна смутилась.

– Сегодня мы получили от них письмо. Оно… В нем упоминаетесь вы.

– Давайте письмо сюда, – велел Алексей, протягивая руку. Он начал понимать, что именно происходит.

– Мы подумали, что это какая-то шутка, – бормотала Голикова, роясь в своем объемистом корсаже, – но там была еще записка от княжны.

– Письмо! – рявкнул Алексей. Бедная Варвара Федотовна заметалась.

– Да-да, сейчас… Вот оно.

Алексей вырвал у нее грязный бумажный конверт, дернул щекой и извлек из него два листка бумаги. Первое послание было совсем коротким.

"Если господин Каверин еще желает увидеть свою принцессу грез в живых, он может обменять ее на другую принцессу грез, которая ему не принадлежит. В случае отказа его принцесса вернется к нему по частям».

Вторая записка, написанная нервным ломаным почерком по-французски, была от княжны.

"Варвара Федотовна, меня похитили. Они требуют, чтобы я писала вам совсем кратко. Пусть господин Каверин возьмет камень (он знает, какой) и в половине пятого, вечером, 27-го числа станет на Новом мосту. Это вопрос жизни и смерти. Не мешкайте. Ваша Александра».

– Черт подери! – вырвалось у Алексея, когда он прочитал последнее письмо.

Варвара Федотовна с выражением мольбы на уродливом лице повисла на его локте, и он даже не сделал попытки высвободиться.

– Сударь, скажите, вы ведь спасете ее? Вы ведь не дадите ей погибнуть?

– Вы прибыли в карете? – вместо ответа спросил Алексей.

Варвара Федотовна растерянно моргнула.

– Да, а что?

– Тогда едем к Видоку, немедленно!

* * *

Мсье Видок сидел за столом и, скалясь, как довольный крокодил, рассматривал в лупу «Принцессу грез», поворачивая камень во все стороны. При этом мсье Видок мурлыкал себе под нос какую-то душераздирающую мелодию, в которой ценители оперы не без труда признали бы модную тогда ариетку. Но мсье Видок даже не подозревал, до чего безбожно он фальшивит. Его душа пела, и по сравнению с этим пением все райские мелодии земли были всего лишь жалкой какофонией.

Неожиданно мсье Видок насторожился и прекратил мурлыкать. Где-то в глубинах его особняка творилось нечто неподобающее, кто-то с кем-то разговаривал на повышенных тонах, и мсье Видок недолго думая надежно упрятал камень во внутренний карман сюртука, а сам потянулся за лежащим на столе пистолетом. Дверь распахнулась, и на пороге возник один из подручных знаменитого сыщика.

– Патрон, там двое! – объявил он без всяких околичностей. – Сколько я им ни втолковывал, что вы заняты, они не хотят меня слушать! Один – ваш русский знакомый, а другая…

Но тут дверь снова распахнулась, и подручный отлетел к стене. В комнату ворвался Алексей Каверин, а по пятам за ним следовала устрашающая пародия на женщину, в которой Видок с изумлением узнал старую знакомую.

– Видок, мне надо с вами поговорить! – заявил Алексей. – Немедленно!

– Так за чем же дело стало, – осклабился Видок и махнул подручному. – Ты свободен, Колен. Если понадобится, я тебя позову.

Колен кивнул и, на всякий случай с почтением обойдя Варвару Федотовну, испарился в дверь.

– Что случилось, мой мальчик? – спросил Видок, отставляя пистолет. – На вас лица нет.

– И есть отчего, – отозвался Алексей, после чего рассказал Видоку все то, о чем ему не так давно поведала милейшая Варвара Федотовна.

– Это меня не удивляет, – сказал Видок хладнокровно, когда его собеседник закончил свой рассказ. – Отец Огюстена, как вы помните, тоже похищал людей, так что ничего особенного в происшедшем нет.

– Как – ничего особенного? – возмутилась Варвара Федотовна. – Сударь, думайте, что говорите!

Алексей жестом велел ей замолчать.

– Мсье Видок, – проговорил он взволнованно, – мне нужна ваша помощь.

– Вряд ли я могу вам помочь, – хладнокровно заметил Видок.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла и сцепив руки на животе. Выражение его лица нельзя было назвать глумливым, но в нем было что-то такое, что неявно выдавало стремление старого сыщика не уступать.

– Вы, кажется, не понимаете, – горячо промолвил молодой человек. – Жизнь Александры Михайловны в опасности!

– Так ей и надо, – безмятежно отозвался Видок.

Варвара Федотовна раскрыла рот, сраженная столь наглой бесцеремонностью.

– То есть как? – спросил ошеломленный Алексей.

– Она дурно обошлась с вами, а теперь жизнь дурно обошлась с ней, – пояснил Видок. – Все справедливо.

– То, как она обошлась со мной, вас не касается, – отрезал молодой человек. – Я должен ее спасти!

– Те-те-те, – промолвил Видок, грозя ему пальцем. – Не следует быть с женщиной более благородным, чем она сама была с вами. Почему бы вам не предоставить милейшую принцессу Александру ее участи?

– Да вы соображаете, что говорите? – выкрикнул Каверин вне себя.

– И вообще, – спокойно продолжал Видок, – откуда мне знать, что вы сами не выдумали все это, чтобы выманить у меня зеленый бриллиант короны?

– Но я же показывал вам письма! – возмутился Алексей. – И мадам Голикова, фрейлина ее высочества, находится здесь, вы можете спросить у нее…

– Все эти расспросы не имеют никакого смысла, – заметил Видок в пространство, – если вы с ней сговорились.

Алексей закусил губу.

– По-моему, вы просто не хотите выпускать из рук проклятый бриллиант, – с горечью промолвил он.

– Вы правильно мыслите, – согласился Видок. – Да, не хочу. Он достался мне слишком дорогой ценой.

– Мсье, – начал Алексей в бешенстве, – из всех мерзавцев, которые мне встречались, вы самый…

Видок навострил уши, однако прислушивался он вовсе не к тому, что говорил его недавний сообщник, а к тому, что творилось за дверью, где кто-то с кем-то яростно пререкался. Но вот дверь распахнулась, и на пороге предстала запыхавшаяся Полина Степановна.

– Мсье Видок! – закричала она, – на вас одного вся надежда!

Тут она заметила бледного, взвинченного Алексея, увидела Варвару Федотовну и на мгновение застыла на месте.

– Ах, – проговорила Полина, – так вы уже здесь! Вы сказали ему?

– Могу ли я осведомиться, сударыня, – ледяным тоном промолвила Голикова, которая даже сейчас не желала упустить возможности поставить вторую фрейлину на место, – куда вы так дерзновенно посмели отлучиться на несколько дней, не поставив в известность ни меня, ни ее высочество?

– Нет, не можете, – парировала Полина. – И вообще я отчитываюсь только перед графом Чернышёвым.

Варвара Федотовна разинула рот, да так и осталась стоять.

– Полина Степановна, – вмешался Алексей по-русски, – я уже сказал Видоку о том, что княжну похитили, но он ничего не желает знать!

– Потому что вы не так его просили, – объявила Полина. – Вы, конечно, уже наговорили ему, какой он негодяй, бессердечный тип и прочее.

Алексей смущенно кашлянул.

– Собственно говоря…

Но Полина, не слушая его, прошла к столу Видока и стала прямо перед ним, глядя сыщику в глаза.

– Мсье Видок! Вы такой умный человек, вы знаете всех в Париже, да что там в Париже – во всей Франции… Мы без вас как без рук! И мы очень, очень просим вас помочь!

– Это все, что вы можете обо мне сказать? – медовым голосом поинтересовался старый плут, потирая мочку уха.

– Вы несравненный сыщик, – объявила Полина.

– А еще?

– Просто гений!

– Теплее, – добродушно промолвил Видок, – но не совсем то.

– Полина Степановна, – возмутился Алексей, – да он просто издевается над нами!

Полина, не слушая его, только лукаво улыбнулась Видоку.

– Ну хорошо, сударь! Вы неотразимый мужчина!

– Господи Боже мой, – проворчал Видок, – с этого и надо было начинать! А то сыщик, гений… Кому это интересно, в самом деле?

– Так вы нам поможете? – спросил ошеломленный Алексей.

– Ну, мой мальчик, – задумчиво промолвил Видок, – я же не могу отдать «Принцессу грез» за так, верно? Мне нужно хоть что-нибудь взамен, чтобы я решился. К примеру, поцелуй очаровательной женщины… – Он покосился на Голикову и быстро добавил: – Молодой и прекрасной!

– Ах вы… – медленно начал Алексей. Но Полина, которой, очевидно, море было по колено, уже обошла стол и расцеловала Видока в обе щеки.

– Однако! – вырвалось у Варвары Федотовны.

– Если бы мы так не зависели от вас, – сердито сказал Алексей Видоку, – я бы, честное слово, вызвал вас на дуэль!

– И совершенно зря, – ответил старый сыщик с недоброй усмешкой. – Я бы вас убил.

– Господа, – поспешно вмешалась Полина, – может быть, поговорим лучше о великой княжне и о том, как нам ее выручить?

– Это будет не так просто, – вздохнул Видок. – Понимаете ли, если бы я хотя бы знал, где состоится обмен, я бы договорился с префектом полиции и дело было бы в шляпе.

– В записке указан Новый мост, – напомнил Алексей.

– Хо, – сказал Видок неприятным скрипучим голосом. – Я уже сейчас могу вам сказать, что произойдет на мосту. Вы будете топтаться там с четырех часов, а то и раньше, после чего к вам подойдет мальчишка-оборванец и спросит, вы ли тот парень с камнем. Вы ответите утвердительно, и он пригласит вас сесть в карету. Вы подчинитесь, после чего карета умчит вас в неизвестном направлении. Кучер, само собой – сообщник похитителей, лошади такие, что на скачках в Шантийи и то обзавидуются. Через пару дней из реки выловят два тела, и я буду иметь удовольствие опознавать ваш труп. А второй труп будет опознавать… ну, предположим, эта дама, – он кивнул на Голикову, – после чего в газетах напишут, что с русской принцессой произошел несчастный случай накануне ее свадьбы с кассельским принцем. Возможно, напишут не это, а что она умерла от чахотки, например, но это дела не меняет. Коротко говоря, вас убьют, заложницу тоже, а камень я потеряю, причем на этот раз – навсегда. Вопрос: оно мне надо? Ответ: ни в коем случае.

– Но ведь за каретой можно проследить! – вырвалось у Полины.

Видок прищурился.

– Вы считаете Огюстена дураком, который не предусмотрел этого? Тогда вместо двух трупов я буду иметь три, а надо вам сказать, что своими людьми я очень дорожу.

– Но ведь должен быть какой-нибудь выход! – в отчаянии проговорил Алексей. – Вы, такой умный человек, – неужели вы не можете придумать никакого способа, чтобы обмануть этих подонков?

В комнате повисло напряженное молчание. Наконец Видок протяжно вздохнул.

– Покажите-ка мне еще раз эти письма, – проворчал он, протягивая руку. – Но запомните! Это еще не значит, что я согласился!

Каверин протянул ему конверт, внутри которого находились два листка.

– Письмо принес посыльный? – буркнул Видок. Голикова кивнула.

– Плохо, что вы не проследили за ним, – проворчал Видок. – Не исключено, что он бы привел нас прямиком в их логово. Боже, до чего скверная бумага…

– Вы знаете, откуда она? – вырвалось у Полины.

– Я что, господь бог, знать происхождение всех парижских листков? – возмутился Видок. – Право, вы преувеличиваете мои возможности… – Он с сожалением покачал головой. – Нет, из этого письма мы ничего не выжмем. Так, а это что? Почерк княжны – стало быть, она писала. Интересные буквы, должен вам сказать.

– И что? – спросил Алексей, почти отчаявшись.

– Да так, – сказал Видок задумчиво. – Помнится, вы мне рассказывали, что у нее была привычка подчеркивать некоторые буквы, – он покосился на фрейлину Голикову и добавил: – Иногда.

– Покажите-ка! – воскликнул молодой человек, подбегая к нему. – Так оно и есть, – а я, глупец, этого не заметил! Что же она нам сообщает?

– Сейчас, – отозвался Видок. – «С» и «а»… И «н»… Санлис.

– Санлис! – Варвара Федотовна молитвенно сложила руки. – Она спасена!

– С какой стати? – проворчал Видок.

– Но мы ведь знаем, где ее держат! – воскликнула Полина. – В городке Санлис, недалеко от Парижа! Мсье Видок, вы поможете нам? Вы же обещали! И вообще, я поцеловала вас целых два раза!

– Надо подумать, – буркнул Видок, облокотился о стол и уперся подбородком в ладонь. Думал он долго. – Ладно, – сказал он наконец, – ваша взяла.

– Мсье Видок, – в экстазе воскликнула Варвара Федотовна, – вы святой!

– Так вы дадите мне «Принцессу грез"? – спросил Алексей.

– Дам, – коротко ответил Видок. – Но на время, – прибавил он. – Только на время, учтите.

Глава тридцать третья,

в которой выясняется, как кое-кто всех провел, но вообще все кончается хорошо, хоть и не для всех

Без четверти четыре Алексей уже находился на Новом мосту и пытался изобразить скучающего фланера, хотя, признаться, это плохо у него получалось. Его лицо то и дело подергивалось гримасой нетерпения, он бросал косые взгляды по сторонам и едва ли не каждую минуту доставал из жилетного кармана часы, чтобы узнать время. Неподалеку от него женщины торговали цветами, какой-то безногий нищий просил милостыню и то и дело через мост проезжали красивые экипажи. На каждый экипаж Алексей глядел как на врага, а смех проходящих мимо женщин резал его как ножом по сердцу. Часы на ближайшей церкви отбили четыре, затем половину пятого.

"Ну и где же этот оборванец?» – думал Алексей.

Видок затаился где-то поблизости, хоть и предупредил Каверина, чтобы тот ни в коем случае не пытался его узнать. Что же до Полины, то Видок, пошептавшись с ней, объявил, что нашел ей очень важное занятие, но в деле она участвовать не будет.

Алексей ходил по мосту взад-вперед, время шло, а никто так и не показывался. Женщина, торговавшая цветами, подошла к молодому человеку и протянула ему букетик фиалок.

– Возьмите, сударь… Беру недорого.

Алексей едва удостоил ее взгляда.

– Простите, но я… Мне не надо.

– Жаль, – вздохнула женщина и без всякого перехода спросила: – Надеюсь, камушек при вас?

У молодого человека пересохло во рту. Он ожидал чего угодно, только не этого. Женщина меж тем спокойно смотрела на него своими слегка выпуклыми глазами, ожидая ответа.

– Да, – наконец ответил Алексей.

– Вот и хорошо, – сказала она все тем же тягучим голосом, вложила в его безжизненные пальцы букетик и отошла.

Каверин едва успел сообразить, что этот букетик был условным знаком, как к нему подкатил довольно грязный экипаж.

– Садись, – грубо сказал кучер. – Велено тебя доставить. И без глупостей!

Алексей не колеблясь бросил цветы и поднялся в карету. Кучер хлестнул лошадей, и экипаж загрохотал по камням. Молодой человек хотел высунуться наружу, поглядеть, куда его везут, но тут его шеи коснулось холодное острие кинжала.

– Ц-ц-ц, – укоризненно цокнул языком сидевший в карете человек. – Не стоит этого делать, право же, не стоит. Излишнее любопытство вам, сударь, совершенно ни к чему.

– Эльстон? – угрюмо спросил Алексей.

Эльстон быстро обыскал своего пленника, убедился, что у того нет при себе никакого оружия, и задернул шторку на дверце кареты. Теперь он и Каверин сидели в почти полной темноте.

– Как поживает Видок? – спросил Эльстон светским тоном.

– Хорошо, – ответил Алексей. – Послушайте, Эльстон, – взмолился он, – с княжной все в порядке? Они не обидели ее?

– О, что вы, что вы, – отозвался Эльстон. – Она и Огюстен теперь лучшие друзья, если можно так выразиться. Княжна догадалась дать Мими сахарку, и теперь Огюстен в ней души не чает. – И Эльстон по-змеиному улыбнулся.

– Имейте в виду, милостивый государь, – проговорил Алексей, стиснув челюсти, – вам это так просто с рук не сойдет!

– Разумеется, – сказал Эльстон с невинным видом. – Помнится, как-то вы обещались убить меня при встрече, и что же? С тех пор мы виделись с вами раза четыре, не меньше.

– Два, включая сегодняшний, – поправил его Каверин.

– Хорошо, пусть будет так, – легко согласился Эльстон, и Алексей увидел, как в темноте кареты блеснули его зубы. – Но, по-моему, вы такой же болтун, как и я. Вы мастер грозить, но вот приводить свои угрозы в действие – увы.

– Вряд ли вы можете всерьез быть на меня в обиде, – язвительно заметил Алексей. Эльстон снова улыбнулся.

– Вы неподражаемы, честное слово, – начал он, но тут карета остановилась.

Молодой человек насторожился. Что случилось? Неужели они уже доехали до Санлиса?

– Вылезайте, – велел Эльстон. – И без фокусов.

Алексей вышел из кареты. Теплый ветер дунул ему в лицо, взъерошив волосы. И первое, что увидел Каверин, было старое, жуткое, обшарпанное здание, на котором красовалась побуревшая от времени вывеска.

На вывеске значилось: «Санлис».

Увидев ее, Алексей смог в полной мере ощутить то, что в романах высокопарно именуется крушением надежд. Он понял, что они с Видоком ошиблись и что на самом деле имелся в виду не городок Санлис недалеко от Парижа, а это старое здание, расположенное среди пустырей какого-то парижского предместья. Это означало конец всем планам спасения княжны.

– Что встал, шагай, – буркнул Эльстон.

Но ноги Алексея словно одеревенели, и ему с большим трудом удалось сделать несколько шагов. Из «Санлиса» вышла группа в пять или шесть человек и направилась к ним. Впереди шагал маленький юноша на высоких каблуках, и на его плече примостилась хвостатая мышь. За ним следовал Коко Ювелир, от волнения то и дело приглаживавший прядки, лежащие поперек плеши. Еще двое вели женщину, на лице которой застыло отчаяние, – и, когда Алексей увидел его, ему стало по-настоящему больно.

– Адини! – крикнул он, не владея собой, и бросился к ней.

Эльстон сзади несильно ударил его чем-то тяжелым по затылку. Пленник упал на колени.

– Довольно, Фредо, – сказал Огюстен, морщась. Правая его рука была перевязана выше кисти.

Эльстон пожал плечами и сделал шаг назад.

– А все равно получилось по-моему, – сказал Огюстен Алексею, который все еще стоял на коленях. – Фредо, он не привел за собой хвоста?

– Наши чуть ли не час наблюдали за мостом. Ничего не заметили.

Верхняя губа Огюстена вздернулась, обнажив желтоватые клыки.

– И что, никто из мальчиков Видока поблизости не крутился?

– Никто. Я же их всех наперечет знаю.

– Ну ладно, – сказал Огюстен, передернув плечами. – Камень у тебя?

Алексей медленно поднялся и поглядел на этого недомерка сверху вниз.

– Я спрашиваю: камень у тебя? – повторил Огюстен чуть громче. Левая рука его сжалась в кулак.

– У меня, – угрюмо ответил молодой человек.

– Давай его сюда. – Огюстен протянул открытую ладонь.

Алексей вскинул голову.

– Сначала отпусти девушку, – потребовал он.

Огюстен усмехнулся и кивнул тем, кто держал Александру. Они отошли назад, и великая княжна, спотыкаясь по грязи, побрела к Каверину. Она упала ему на грудь и заплакала.

– Все хорошо, Адини, – промолвил он вполголоса. – Я здесь. Все хорошо.

– Камень, – со скучающей гримасой повторил Огюстен.

Алексей кивнул, сунул руку в карман и извлек оттуда жилетные часы, после чего нажал на скрытую пружину. Задняя крышка откинулась, обнаружив небольшое углубление, в котором лежала сверкающая «Принцесса грез».

Коко Ювелир только головой покачал, увидев столь хитрую механику.

– Занятно, – пробормотал он.

С ненавистью взглянув на Огюстена, Алексей уронил холодный камень в его маленькую ладонь.

– Спасибо, – ответил Мышиный Король почти шепотом и мягко улыбнулся.

Уже при виде этой улыбки Алексея охватило нехорошее предчувствие. Огюстен передал камень Коко, который тотчас вооружился своим моноклем, а сам сложил ладони вместе и отвесил офицеру издевательски вежливый поклон.

Каверин оглянулся. Вокруг были пустыри, какие-то покосившиеся заборы, а впереди маячили стены «Санлиса». Бежать? Куда – на пустыри? На открытом пространстве нет ничего проще, чем заработать пулю в спину.

– Алексей… – прошептала княжна, вцепившись в его руку. – Они не отпустят нас.

Алексей осторожно высвободил руку и стал боком, закрывая собой Александру. «Если они начнут стрелять»… – мелькнуло у него в голове. Огюстен подошел к своим людям, обернулся к Каверину, снял цилиндр и отвесил пленнику еще один поклон, еще более глумливый. Оборванцы, ухмыляясь, достали из-за поясов свои пистолеты.

– Прощайте, мсье Каверин, – весело сказал Эльстон. – Мое почтение, мадемуазель.

Огюстен улыбнулся и поклонился еще раз, держа на отлете цилиндр. Он явно наслаждался выпавшей ему ролью. Александра зажмурилась.

– Нет, нет… – проговорила она умоляюще. – Я не хочу умирать, ведь я так мало жила… Я даже еще не жила по-настоящему. – Она открыла глаза и посмотрела на Алексея. – И, – голос ее дрогнул, – я люблю вас.

– Патрон! – простонал Коко Ювелир, роняя монокль из глаза. – Патрон!

Огюстен обернулся к нему.

– В чем дело, Коко? – раздраженно спросил он.

– Патрон, вы не поверите, – жалобно заскулил маленький человечек, – но это опять та же чертова подделка! Это не «Принцесса грез"!

Алексей остолбенел. Ай да Видок, мелькнуло у него в голове, ай да мерзавец! Полина его уламывала, даже поцеловала… после долгих уговоров он пообещал им помочь, да еще чуть ли не со слезами молил, чтобы Каверин берег заветный камушек… Какой же все-таки негодяй! Или нет? Может быть, напротив, молодец? Хоть тут этот подонок Огюстен не будет торжествовать. Ничего не скажешь, молодец старый сыщик!

Мышь на плече Огюстена протестующе запищала. С бешенством в глазах Мышиный Король обернулся к Каверину – но тут прогремели выстрелы, и бешенство на лице Огюстена сменилось странным удивлением. Ноги его подломились в коленях, он упал, выронив цилиндр, и больше не двигался.

Со всех сторон трещали свистки полицейских, то и дело бухали ружья. Опомнившись, Алексей схватил Александру за руку и бросился за карету, которая одна в эти минуты могла представлять хоть какое-то прикрытие от пуль.

– Боже! – вскрикнула Александра, закрывая уши руками. – Боже!

Алексей обнял ее и прижал к себе. Она приникла к нему и только тяжело дышала. Стрельба меж тем уже пошла на убыль. Еще один выстрел… последний… и тишина.

– Мсье Каверин! – загремел знакомый офицеру рев. – Где он, черт подери?

– Я здесь! – крикнул Алексей, высовываясь из-за кареты. – Вы целы, Александра?

Она молча кивнула и высвободилась из его объятий. Медленно, словно нехотя, молодой человек разжал руки.

– Черт, да покажитесь же! – бесновался Видок в нескольких шагах от них. – С вами все в порядке?

Алексей поднялся на ноги и, обогнув карету, нос к носу столкнулся со старым вонючим нищим с Нового моста. Широко осклабившись хищной видоковской ухмылкой, тот держал в руке дымящийся пистолет.

– Сударь! – вымолвил молодой человек, как только обрел дар речи. – Но… но ведь у вас не было ног!

– Типун вам на язык! – в сердцах отозвался Видок. – Тьфу! – И он даже плюнул.

Алексея разобрал смех.

– Нет, ну вы все-таки… Старый мошенник, вот вы кто! Зачем вы подсунули мне подделку?

– А я что, похож на идиота, отдавать вам такую ценность? – обиделся Видок. – Саму «Принцессу грез"! За кого вы меня принимаете?

– Простите, – сказал Алексей. – Я… Я не могу выразить, до чего я вам благодарен.

– Да ну, не стоит, – махнул рукой Видок. – Все равно все уже кончилось.

– Нет, но «Санлис»… Как вы догадались, что это не город?

Видок прищурился.

– Милый мой, до Санлиса знаете сколько тащиться? Десять лье, не меньше! Конечно же, я понял, что имеется в виду этот «Санлис». – Он кивнул на потемневшую от времени вывеску, в которой красовалось несколько дырок от пуль. – Я ведь знаю назубок все злачные места Парижа.

– А нам вы ничего не сказали! – упрекнул его Алексей.

– К чему вам подробности? – фыркнул Видок. – И потом, я бы все равно вас не оставил. Из-за вас мне пришлось проделать трюк, к которому я прибегал всего раз в жизни. Знаете, как я приехал сюда? Под днищем вашего экипажа! Ох! Я уж думал, пришел мой смертный час! Но ничего, все обошлось.

– А полицейские? – спросил Алексей.

– Они сидели в засаде тут неподалеку. Но я все равно решил на всякий случай подстраховаться. Я же не был уверен на все сто.

Меж тем жандармы вокруг них продолжали делать свое дело – забирали раненых и тех из бандитов, кто не пострадал во время перестрелки. Одни пленники ругались, другие угрюмо молчали, и на их лицах застыла тупая покорность судьбе. Видок довольно хмыкнул.

– Ну, слава богу, – сказал он. – Шайке Огюстена конец.

Алексей поглядел на своего недавнего врага, и отчего-то у молодого человека сжалось сердце. Огюстен лежал на земле, откинув в сторону одну руку, возле которой валялся испачканный грязью цилиндр. Мышиный Король походил на ребенка, по недоразумению облачившегося в одежду взрослого. Маленькая мышка, Мими, металась у него на груди и жалобно попискивала. Ее лапки были в крови – две пули прошили Огюстена насквозь. Мгновение – и из похожих на бусинки глаз мышки покатились слезы. Она плакала совсем как человек.

– Бедная, – сказала княжна и сама расплакалась. Она наклонилась, взяла мышку и прижала к себе. – Обещаю, я тебя не оставлю.

Видок встряхнулся.

– Эй, а где Фредо Болтун? – крикнул он. – Подать сюда Болтуна!

Двое полицейских подтащили упирающегося Эльстона. Он был ранен, пуля задела руку чуть ниже локтя.

– А вот и наш сорванец! – весело сказал Видок. – Ну как? Не удалось тебе найти бриллиант, а?

Эльстон опустил глаза и невнятно выругался сквозь зубы.

– А хочешь, я тебе его покажу, а? – заговорщицким тоном промолвил Видок. – Чтобы было что вспоминать на каторге, – добавил он, усмехнувшись.

– Почему вы думаете, что мне так интересно увидеть этот бриллиант? – промолвил Эльстон скучающим тоном.

Видок ухмыльнулся.

– Сейчас увидишь. Мадемуазель Полина!

– Я здесь! – откликнулась молодая женщина, подходя к нему.

– Мой сверток при вас?

– Как вы и просили, – сказала Полина, надувшись. – Между прочим, вы обещали мне, что я буду играть важную роль, а вместо этого заставили отсиживаться за каким-то забором, пока эти господа задерживали бандитов!

– Не сомневайтесь, – успокоил ее Видок, – ваша роль самая важная. Давайте сверток сюда.

Полина молча протянула ему какой-то довольно большой предмет, завернутый в холщовую ткань. Видок, глядя на Эльстона, как кот на мышь, сунул руку в карман, после чего запустил ее внутрь мешка.

– Сейчас… где же это… Ага! Нашел.

– Мсье Видок решил показывать фокусы? – холодно спросил Фредо Болтун. – Кажется, покойный Огюстен тоже очень их любил. На этом он и погорел, кстати.

– Да нет, Фредо, – весело сказал Видок. – Я, к твоему сведению, вовсе не фокусник, а волшебник. А Огюстен погорел потому, что ты оказался неудачником, каких свет не видел.

Эльстон стиснул челюсти, желваки на его скулах заходили ходуном. Видок наконец справился с громоздким предметом и извлек его из мешка.

– Узнаешь? – спросил он.

Это были часы с двумя херувимами по обе стороны от циферблата, очень похожие на те, что стояли в комнате у Алексея. Только здесь крылья у херувимов были позолоченные, и вообще вещь имела вид, присущий благородным старинным предметам. Полина открыла рот. Каверин подался вперед, затаив дыхание.

– Это мои часы, – отвечал Эльстон с недоумением. – Но зачем…

Видок перевернул их.

– Смотри сюда. Видишь надпись на задней стенке?

– Л. К., – пробормотал Эльстон.

– То-то и оно, – сказал Видок. – А теперь я выдвигаю деревяшку в основании и… – Он извлек из часов зеленый камень. – Теперь ты понял, простофиля, где все это время находилась «Принцесса грез"? У тебя под носом! Эх ты, дурачок!

– Ой, – потерянно сказала Полина.

– Ох, – вторил ей пораженный Алексей.

Некоторое время Эльстон стоял неподвижно, но потом он заревел и, как дикий зверь, кинулся на Видока. Его еле оттащили. Эльстон хрипел, извивался, на губах у него выступила пена. Он ругался и брызгал слюной.

– Вот и все, – заключил Видок. Он опустил сверкающий зеленый камень в свой карман. – Мадемуазель Полина! Я не могу подарить вам бриллиант, который вам так понравился, потому что он принадлежит французской короне. Но я прошу принять вас часы, в которых он хранился, на память о нашем маленьком совместном приключении.

– Это же не ваши часы! – возмутился Алексей. – Вы их украли!

Видок, однако, только благодушно махнул рукой.

– Уверяю вас, Фредо Болтуну они понадобятся не скоро! А часы вещь полезная, они всегда нужны. Вы что-то хотели у меня спросить, мадемуазель? – галантно осведомился он у Полины.

– Но я думала… – начала та, совершенно сбитая с толку. – Мы думали…

– И зря, – отозвался Видок самодовольно. – Те часы, что стояли в комнате вашего друга, были всего лишь подделкой под старину. Подделкой, понимаете? Они никак не могли быть теми, куда Конт спрятал бриллиант.

– И все-таки… Как вы догадались, что это часы именно Эльстона?

– Хе-хе, да я просто вспомнил, что один раз, когда нужда заставила меня вырядиться часовщиком, чтобы выкрасть кое-какие бумаги, я держал в руках часы, где на задней крышке были выцарапаны те самые инициалы. Вот почему меня в тот вечер у Конта чуть удар не хватил. Это ж надо было – так опростоволоситься!

– А нам вы ничего не сказали! – возмутилась Полина. Глаза ее метали молнии.

– Ничего не сказал, – подтвердил Видок. – И даже напротив, я не стал вас разубеждать, что бриллиант находился в часах мсье Каверина.

– Но почему, почему? – допытывался Алексей.

Видок пожал плечами.

– Таков уж я, – скромно заключил он.

Эпилог

А потом было скучное объяснение в посольстве с господином с военной выправкой, оказавшимся человеком графа Чернышёва. Господин заявил, что Алексей Каверин непозволительным образом манкировал своими обязанностями и что из-за него великая княжна оказалась в весьма двусмысленном положении, и хорошо еще, что газетчики ни о чем не пронюхали. Кроме того, до него дошли слухи, что Алексей Константинович позволил себе совершенно забыться и даже некоторым образом увлек княжну. Похоже, господин Каверин слишком возомнил о себе. Что он себе позволяет, в конце концов? Да как он смеет…

– Милостивый государь, – почтительно, но твердо перебил его Алексей, – осмелюсь предположить, что сплетни о моей несуществующий сердечной склонности распространяются одной особой, которая не блещет ни красотой, ни молодостью. Должен доложить вам, что сия особа не раз и не два делала мне авансы, от которых я был вынужден уклониться, и вследствие этого она положила вконец загубить мою карьеру, распространяя обо мне порочащие слухи.

Господин с военной выправкой пристально поглядел на него и покосился на бумагу на столе, исписанную аккуратным женским почерком. Это было очередное донесение от Полины Серовой, которая доводила до сведения своего начальства, что Алексей Константинович Каверин, ее коллега по особой службе, не знает куда деться от престарелой госпожи Голиковой, которая не дает ему прохода, и надо бы что-нибудь с этим сделать, потому что госпожа Голикова – ужасная сплетница и способна придумать что угодно, дабы разрушить карьеру молодого человека.

– Ну допустим, – нехотя промолвил господин с военной выправкой. – И все же история с Видоком, похищенными письмами и пропавшим бриллиантом, в которую вы позволили себя втянуть, крайне дурно пахнет. – Он раздраженно передернул плечами. – Впредь, сударь, я попрошу вас докладывать куда следует по начальству, прежде чем пускаться в подобные авантюры!

Алексей заверил его, что в будущем обязательно предоставит начальству соответствующую бумагу, и даже несколько бумаг, каждую – в двух экземплярах, причем обязуется ничего не предпринимать до того, пока не получит одобрения от всех вышестоящих лиц. Он каялся и смотрел так чистосердечно, что господин с военной выправкой смягчился и отпустил его.

Впоследствии Алексей еще несколько раз виделся с княжной, но при их встречах всегда присутствовала цербероподобная Варвара Федотовна, так что ничего значительного влюбленным друг другу сообщить не удалось. Лишь однажды Алексей получил от княжны письмо, которое та передала ему через Полину. Это письмо было по смыслу вежливо-равнодушным, если бы не подчеркнутые буквы, которые складывались в фразу «Je vous aimerai jusqu'à la mort»[21].

Прочитав эти слова, Алексей ощутил легкую щемящую грусть. Они казались слишком романтичными, чтобы быть правдой, и молодой человек еще раз повторил про себя фразу Видока: «Любовь убивает время, а время убивает любовь». Конечно, еще какое-то время княжна будет вздыхать о нем, но потом она выйдет замуж за принца Кассельского, который окружил ее обожанием, у нее будут дети, и Франц Винтергальтер будет состязаться с Кристиной Робертсон[22] за право писать ее портреты. «Она забудет обо мне, – сказал себе Алексей, – а я, как это ни печально, о ней… а может быть, и нет. Может быть, и нет».

16 января следующего, 1839 года состоялось пышное бракосочетание племянницы царя великой княжны Александры Михайловны с принцем Кассельским, который по такому случаю облачился в великолепный парадный мундир, столь густо усеянный наградами, что глазам становилось больно. Впрочем, если бы принца спросили, за что он получил все эти знаки отличия, он бы, наверное, затруднился дать ответ.

Алексей, как и следовало ожидать, не получил на торжество приглашения, но он стоял снаружи, в толпе, и видел, как карета с новобрачными выезжала из ворот Зимнего дворца. Когда она поравнялась с Кавериным, княжна выглянула наружу, и молодого человека поразила странная бледность ее лица. Она узнала Алексея, улыбнулась и бросила что-то в окно кареты. Этот предмет упал к его ногам, и, наклонившись, офицер подобрал белую розу.

Больше он никогда не видел Адини.

В январе его послали с очередной головоломной миссией далеко за пределы Родины, а вернувшись, он узнал, что принцесса Кассельская, прожив в браке немногим больше семи месяцев, умерла от последствий неудачного выкидыша. Ей было всего девятнадцать лет.

После ее смерти принц Вильгельм-Людвиг Кассельский был совершенно безутешен. Он затворился в своих покоях и никого не хотел видеть. Отец, великий герцог Кассельский, пробовал заговорить с ним о новом браке, но принц не желал ничего слушать. Говорят, он так и умер, оплакивая свою жену. Впрочем, так как он скончался в 1900 году, трудно представить себе, что он посвятил всю свою долгую жизнь лишь оплакиванию жены. Злые языки утверждают к тому же, что после смерти супруги принц тайком женился на одной актрисе, у которой вдобавок был от него сын, но это, вероятно, лишь гнусные наветы и обыкновенная клевета.

Впрочем, всезнающая Полина Степановна утверждала, что сын у актрисы, конечно же, был, но вовсе не от унылого принца, а от придворного лейб-медика, писаного красавца. Мало того, актриса будто бы никогда не забывала своего любовника и, даже став морганатической супругой принца Кассельского, подозрительно часто встречалась с врачом, ссылаясь на свое чрезвычайно слабое здоровье. К слову, она пережила своего мужа, прожив девяносто девять лет.

Что же до Алексея Каверина и Полины Серовой, то впереди их ждало множество приключений, как по службе, так и помимо нее, а однажды им даже пришлось… Впрочем, это уже совершенно другая история, где не было ни опасного увлечения, ни очаровательной княжны, ни зеленого бриллианта с поэтическим названием. Был ли там Видок и если да, то какое он принимал участие? Скажу откровенно: это секрет… но, как и все секреты, он когда-нибудь будет раскрыт!

Примечания

1

Тетушка (франц.).

2

Шпион (франц.).

3

Здравствуйте, мадемуазель (франц.).

4

Здравствуйте, сударь (франц.).

5

Господину офицеру (франц.).

6

великой княжной Александрой (франц.).

7

Войдите! (франц.)

8

Дорогой племянник (франц.).

9

XVIII в. (до революции).

10

Людовика Четырнадцатого (конец XVII – начало XVIII в.).

11

Об этом можно прочитать в романе Валерии Вербининой «Адъютанты удачи», издательство «Эксмо».

12

С 1976 года бриллиант находится в парижском Лувре.

13

Ныне бриллиант находится в музее Смитсоновского института (Вашингтон, США).

14

Сейчас этот камень хранится в Лувре.

15

Область во Франции, где кипела гражданская война после свержения короля Людовика XVI.

16

Так в те дни называли республиканцев, противников короля.

17

Да почиет в мире (лат.).

18

Я вас люблю (франц.).

19

Великого князя Михаила (франц.).

20

1 лье равен примерно 4 км.

21

Я буду любить вас до самой смерти (франц.).

22

Известнейшие портретисты ХIХ столетия.

Content

Валерия Вербинина
Бриллиант фортуны

Глава первая, в которой особый агент получает особое задание

Глава вторая, в которой Алексей разговаривает с портретом и получает от него на орехи

Глава третья, в которой Алексей узнает от горничной все нужные ему сведения, а также встречается со своей тетушкой

Глава четвертая, в которой Алексей знакомится с подколодной змеей и убеждается, что мир еще более тесен, чем считается

Глава пятая, в которой Полина швыряется вазами и выводит кое-кого на чистую воду

Глава шестая, в которой тетушка открывает глаза племяннику на истинное положение вещей

Глава седьмая, в которой двое воспитанных людей договариваются, как им уладить разногласия

Глава восьмая, в которой поет соловей, а Алексея одолевают сомнения

Глава девятая, в которой Алексей бредит, а облако жасмина не на шутку сердится

Глава десятая, в которой Видок срывает маски, а заодно учит Алексея уму-разуму

Глава одиннадцатая, в которой кое-кто познает власть денег и их влияние на неокрепшие, а также закосневшие души

Глава двенадцатая, в которой Фредо Болтун терпит поражение, однако Алексей Каверин тоже остается внакладе

Глава тринадцатая, в которой речь идет о бриллиантах, бриллиантах и еще раз бриллиантах

Глава четырнадцатая, в которой Видок показывает себя отъявленным циником, а Полина Степановна дуется на весь свет

Глава пятнадцатая, в которой проясняются дела давно минувших дней

Глава шестнадцатая, в которой канарейка свистит наполеоновский марш

Глава семнадцатая, в которой господину кюре приходится два раза рассказывать одну и ту же историю

Глава восемнадцатая, в которой заходит речь о неожиданном наследстве

Глава девятнадцатая, в которой выясняются кое-какие подробности

Глава двадцатая, в которой становится ясно почти все, кроме самого главного, а затем вдруг становится совершенно темно

Глава двадцать первая, в которой наш герой оказывается в безвыходном положении, а потом все же находит выход

Глава двадцать вторая, в которой двух сыщиков ждут разочарование и новое открытие

Глава двадцать третья, в которой Алексея Каверина принимают за нищего, а Видок учит его жизни

Глава двадцать четвертая, в которой Полина делает свои выводы, а княжна приходит к совершенно другим

Глава двадцать пятая, в которой появляется зеленый камень, а кое-кто испытывает потрясение

Глава двадцать шестая, в которой Видок и Алексей узнают, кому именно они обязаны своим спасением

Глава двадцать седьмая, о том, какие страдания выпадают на долю дверей, которые решительно ни в чем не замешаны

Глава двадцать восьмая, в которой описываются мучения наследных принцев, а также происходят разные другие события

Глава двадцать девятая, в которой все рушится, а потом приходит спасение

Глава тридцатая, в которой Полина выдвигает догадки, а Видок теряет сознание

Глава тридцать первая, в которой трое авантюристов находят приключения на свою голову

Глава тридцать вторая, в которой ввиду новых обстоятельств Видоку приходится расстаться с «Принцессой грез"

Глава тридцать третья, в которой выясняется, как кое-кто всех провел, но вообще все кончается хорошо, хоть и не для всех

Эпилог

Примечания