Михаил Шавшин

Петербург. К вопросу влияния на творчество братьев Стругацких

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид…

А.С. Пушкин

Увертюра

Петербург — город необычайный. Феерический и завораживающий. Он насквозь пропитан духом истории. Он сам — овеществленная история. Возведенный волею Петра триста лет назад в краю гиблых северных болот, он вобрал в себя многие достижения мировой культуры, от египетских сфинксов до современного модерна. Он и создавался, как средоточие всего лучшего, что только существовало в прошлом многих народов, как духовная столица древней страны. Первая и последняя столица Российской империи. Её великолепная тиара.

В Петербурге есть нечто такое, чего нет ни в одном другом городе. Он чарует и притягивает, он — не для унылого существования, он — место рождения грез и фантазий. Он многолик. Он каждым человеком воспринимается по-своему. Он отражается во множестве душ и преломляется в них. Это — блистательный Петербург Пушкина и призрачный Петербург Блока, это — мистический Петербург Белого и загадочный Петербург Гоголя, это — трагически мрачный Петербург Достоевского и потрясающе-необычный Петербург поэтов Серебряного века.

Но есть еще и фантастический, а вместе с тем и совершенно реальный город, инициатор и порождение творчества братьев Стругацких. Он двуедин, как Янус, и как Янус же являет собой таинство границы — зыбкого рубежа между прошлым, настоящим и будущим. Если бы не он, вероятно, и произведения Стругацких выглядели бы совершенно иными. Явлениями в мире литературы — да, но иными. Потому что влияние окружающей среды на сознание человека — это уже аксиома, не требующая доказательств. Обитание внутри пещеры неизбежно порождает горизонтальное мышление, ограниченное давящим каменным сводом, а созерцание музыки архитектуры и великолепных творений разума и рук человеческих, устремленных ввысь, пребывание в ауре города, задуманного как духовная столица мира, пробуждает вертикаль — абсолютно иные мысли, идеи и мотивы.

И хотя Борис Натанович Стругацкий сказал, что не разделяет мнение автора, выразился он все же вполне определенно: «Я к нему <Петербургу — Ш.М.> отношусь как к месту, где я родился и прожил значительную, большую часть своей жизни. Малая родина — вот что такое для меня Петербург…

…Сорок лет назад, да, наверное, я мог бы уехать. Почему бы и нет? Теоретически. Но не из Петербурга. Всё-таки я люблю этот город, мне трудно его сравнивать с другими в этом смысле. Я просто не знаю, что было бы, если бы я был жителем другого города. Я просто этого не знаю. Но из Петербурга уехать мне не хотелось никогда. Это я вам гарантирую».

Автор родился не в Северной столице, и даже достаточно далеко от нее, но тоже прожил здесь большую часть своей жизни. И у него есть свое мнение на этот счет. Каковое он и попытается доказать ниже.

1. Зигзаги судьбы

Судьба распорядилась так, что родители будущих мэтров отечественной, а положа руку на сердце, и мировой фантастики, встретившись в начале двадцатых годов прошлого века в Черниговской губернии, к исходу тех же двадцатых оказались на севере России, в городе белых ночей — Ленинграде.

БН: «Когда отец с матерью встретились и полюбили друг друга, отец еще был военным. Он был комиссаром и служил пока в армии, но он очень быстро демобилизовался, и его направили в Грузию. Он там работал главным редактором газеты „Трудовой Аджаристан“. В Батуме. А после этого его направили в Ленинград. В каком же это году было?.. В двадцать пятом родился Аркадий. Они в Батуме жили довольно долго. Вот я, к сожалению, не помню, в каком же году его направили в Ленинград. Году в тридцатом, наверное. Его направили в Ленинград по партийной линии. Он здесь работал в Главлите. Был довольно крупным цензурным чиновником»[1].

Не успел подрастающий Аркадий пойти в школу, как родился Борис. 15 апреля 1933 года. В отличие от Аркадия, появившегося на свет 28 августа 1925 года под знаком Девы (стихия — земля, качества — реальность, логика, ясность), Борис — Овен (стихия — огонь, качества — обостренная любовь к справедливости, импульсивность, незаурядные сила воли и энергия).

Рассмотрим подробнее врожденный потенциал будущих соавторов.

1925 — год Буйвола. Уравновешенный, точный, методичный Буйвол под внешними признаками скрывает ум, оригинальность, интеллект. Характер — созерцательный. Рожденный в этот год под знаком Девы — неполноценный Буйвол. Хотя вроде бы все качества Буйвола и Девы неплохо совмещаются.

1933 — год Петуха. В откровении Петух — золото. Он говорит то, что думает. Абсолютный консерватор. Щедро раздает советы. Отважен и храбр. Великий труженик. Он всегда хочет сделать больше, чем может. Овен, появившийся на свет этот год — бойцовый Петух, а это значит, что качества личности усиливаются.

Интересно и то, что у Буйвола и Девы, у Петуха и Овна весьма схожие характеристики, поэтому их природные данные как бы удваиваются. Но и это еще не всё. Общий день рождения писателя «братья Стругацкие», вычисленный соавторами из простого любопытства, — 21 июня 1929 года, день летнего солнцестояния. Уже занимательно. Кроме того — это год Змеи, знак Близнецы (стихия — воздух, качества — ум, любопытство, разносторонние интересы). Змея на Востоке — символ Мудрости (именно так — мудрости с большой буквы). Она умна в превосходной степени, однако могла бы обходиться и без этого, так как у нее изумительная интуиция. Она больше доверяет своим впечатлениям, ощущениям и симпатиям, чем фактам или суждениям и советам других. Решения принимает быстро, дело всегда доводит до конца. Как видим, при слиянии в творчестве двух разных людей, правда, что немаловажно, родных братьев, получается третья, совершенно замечательная личность. И личность эта возникла и стала развиваться в исключительно располагающих к достижению успеха условиях Града Петрова.

С малых лет Борис попадает под благотворное влияние старшего брата.

БН: «Я думаю, он был в классе восьмом-девятом, когда первые опыты появились <В том числе „Находка майора Ковалева“ — Ш. М.>. Он всё это мне сначала рассказывал устно, насколько я помню… в отрывках… Он очень любил мне рассказывать истории разные. Он и его друг Игорь Ашмарин, сейчас очень крупный медик, генерал Чума, как его Аркаша называл. Эти два дружка, они собирались вместе, брали меня, вернее, разрешали мне присутствовать во время своих бесед, фантазий, разговоров, выдумок. Они тогда сочиняли всевозможные истории, некоторые из них потом Аркадий Натанович переносил на бумагу».

Вот так бы и продолжалось — всё «придумчивее» и увлекательней, но началась война. И страшная блокада Ленинграда. Осенью 1941 года Аркадию едва стукнуло шестнадцать, а Борису было всего лишь восемь с хвостиком лет. И впереди проступала из ледяного тумана первая лютая блокадная зима. Отец и Аркадий, оказавшиеся к середине января 1942 года на грани смерти от дистрофии, вынуждены были эвакуироваться (но главу семьи это не спасло, он погиб в дороге), а мама и Борис остались в осажденном городе. Позже Александра Ивановна Стругацкая напишет: «Когда я вернулась с работы, их уже не было. Один Боренька сидел в темноте в страхе и в голоде…»

БН: «Мне кажется, я запомнил минуту расставания: большой отец, в гимнастерке и с черной бородой, за спиной его, смутной тенью, Аркадий, и последние слова: „Передай маме, что ждать мы не могли…“ Или что-то в этом роде. <…> Они уехали 28 января 1942 года, оставив нам свои продовольственные карточки на февраль (400 граммов хлеба, 150 „граммов жиров“ да 200 „граммов сахара и кондитерских изделий“). Эти граммы, без всякого сомнения, спасли нам с мамой жизнь, потому что февраль 1942-го был самым страшным, самым смертоносным месяцем блокады».

А еще через год Александра Ивановна с Борисом перебрались из Ленинграда в Ташлу Оренбургской области, к уцелевшему в лихолетье Аркадию. Правда, встреча случилась недолгой. Впереди Аркадия ждала армия, а Бориса и их маму — долгая дорога домой, в Ленинград.

Это время оставило саднящие ожоги в юных душах. Они проявятся потом, десятилетия спустя, в зрелом возрасте. Лягут строками на бумагу. У Аркадия Натановича — в «Дьяволе среди людей», у Бориса Натановича — в «Поиске предназначения». Память о войне Кима Волошина — это часть судьбы А. Стругацкого, а «счастливый мальчик» — маленький Борис в замерзшем и голодном городе на Неве.

БН: «На восемьдесят процентов — это то, что я пережил лично, а на двадцать процентов — это то, что я слышал от родных, от знакомых, от приятелей своих. Там <в „Поиске предназначения“ — Ш.М.> очень мало выдумано. Всё, что там написано насчет блокады — это всё на самом деле имело место, только интерпретация тогда была другая. Вот случай с этим человеком с топором — это история, которую рассказывал Аркадий Натанович, с ним была такая история. Здесь, в Ленинграде. В блокаду. Людоедство было. Так что это тоже не выдумано, только я интерпретацию фантастическую дал. Словом, я там почти ничего не придумывал. Даже не почти, а просто ничего. Я считаю, что когда речь идет о таких явлениях, как блокада, выдумывать нельзя. Почему я не люблю сочинений, книг, художественных произведений про блокаду. Не люблю. Там чувствуется выдумка, чувствуется, что автор фантазирует. А фантазировать нельзя. Сама картина настолько страшна, что любая фантазия — это перебор и фальшь. Так что я тут очень осторожен был».

И хотя сам Борис Натанович не считает, что блокада Ленинграда оказала сильное формирующее воздействие на сознание будущих писателей, открыв тем самым новые возможности и умения, автор придерживается несколько иного мнения, находя в словах мэтра только подтверждение своим догадкам.

БН: «В конце концов, блокада длилась в нашей жизни лишь малую долю времени. Оставшийся рубец — ну и что? Рубец влияет разве на жизнь?.. Мало ли у нас на теле шрамов… О которых мы забыли давным-давно. Таким же шрамом может быть и блокада. <…> Сильные влияния оставляют рубец. А длительные влияния деформируют или формируют по-другому. Вот разница. Рубец — тоже деформация, конечно, но не существенная, а локальная. Не фундаментальная. Вот когда вся душа перекошена или, наоборот, выдавлена в виде красивой амфоры в результате каких-то длительных влияний, каким для Пушкина, скажем, был Лицей… Для Пушкина, в конце концов, очень важны были, наверное, те дуэли, в которых он участвовал. Но это были мелкие рубцы на его душе, не сыгравшие, на мой взгляд, никакой существенной роли в его биографии. А вот влияние Лицея — да! Это серьёзно. Не сила влияния, не сила воздействия играет основную фундаментальную роль, а время воздействия».

Попробуем разобраться. Биологическое время — понятие субъективное. В юности любое событие длится дольше, чем в достаточно зрелые годы. Вспомним, например, школу, когда каждый учебный год растягивался в невыносимо бесконечный отрезок времени. Сравните это ощущение с нынешним: новый год — лето — новый год. Мелькают как стеклышки в калейдоскопе. Между прочим, во время войны в действующей армии год засчитывался за три (а в штрафных ротах — за шесть). Так на сколько времени мог растянуться для ребенка блокадный год? В субъективном выражении. Я не знаю ответа на этот вопрос. А сколько вместила в себя школьная пора Аркадия Стругацкого в предвоенном Ленинграде? А последующие события, вплоть до победного мая 45-го?

Кстати, Александр Сергеевич Пушкин учился в Царскосельском лицее всего восемь лет, с 1811 по 1817. Но учитывая глубину и силу его гения, интересно, какое место занимало это время в пространстве жизни поэта?

А годы утомительной, кропотливой работы, с бессонными ночами и бесконечными изматывающими днями размышлений, почему всё не так, как должно быть и хотелось бы, умещающиеся в один ослепительный миг откровения, открытия? Потом оказывается, что и вспомнить-то нечего. Кроме самого открытия. Так что вопрос о длительности воздействия, видимо, остается открытым. Это понятие субъективное. Опять же.

Безусловно одно. Санкт-Петербург, он же Ленинград — в краткий миг своей истории, оказал несомненное влияние на развивающееся сознание братьев Стругацких.

Именно в Ленинград вернулся после службы в армии Аркадий Стругацкий, но не смог в нем остаться. Неудивительно, что АН хотел жить в городе своего детства, в городе, с которым его связывало множество незримых нитей, в месте, где находились его мама и младший брат. Вообще взаимоотношения Буйвола и Петуха укладываются практически в одну фразу: «Они могут быть великолепными друзьями на всю жизнь».

БН: «Он не мог найти работу, жить было негде, он приехал с молодой женой и ребенком… Это было очень тяжело… У нас было две комнаты в коммунальной квартире, и там жить всем было практически невозможно… Так что он здесь потыкался, потыкался и, ничего не найдя, уехал обратно в Москву, где была большая квартира, где был тесть — крупный ученый, где были какие-то перспективы, где он быстро нашел работу — в Институте Информации, как сейчас помню».

Именно в Ленинграде «году этак в 54–55 в мамином доме появилась откуда-то старинная пишущая машинка — странной вертикальной конструкции, облупившаяся, пыльная, нелепая, но с удивительно точно отрегулированными мягкими клавишами, нажимая на которые ты испытывал почти физическое наслаждение».

БН: «Всё, что написано было нами — и порознь, и вместе — до 58-го года, написано было на этой машинке. Иногда я совершенно серьезно думаю: а состоялись бы вообще братья Стругацкие, если бы эта машинка не попала к ним, а своевременно обрела бы законный свой покой на какой-нибудь свалке? Воистину, серьезные последствия имеют зачастую в истоке своем самые что ни на есть пустяковые причины». И еще: «Просто приятно было на ней писать. Сам Бог велел сочинять романы!»

Именно в Ленинграде произошел азартный спор, с которого и началось совместное творчество Аркадия и Бориса Стругацких.

БН: «… историческое пари было заключено, скорее всего, летом или осенью 1954 года, во время очередного отпуска АН, когда он с женой приезжал в Ленинград. Мне кажется, что я даже помню, где это было: на Невском, близ Аничкова моста». О, как! Между прочим, в соответствии с петербургскими легендами как раз у Аничкова моста, бывшего когда-то пограничным (потому что по Фонтанке проходила граница застройки молодого города), появлялись двойники. В нашем случае всё значительно сложнее. Тут даже не двойники, тут — Близнецы, причем двое в одном! Построение высшего порядка!

Но надо отдать должное и Москве. Она заставила Аркадия выплеснуться, стать той пружиной, которая раскрутила творчество братьев Стругацких. Может быть, сказалась растерянность от того, что в родном Ленинграде не удалось устроиться, а может, то обстоятельство, что в чужом городе, да еще и столице, надо было все начинать сначала.

БН: «Если бы не фантастическая энергия АН, если бы не отчаянное его стремление выбиться, прорваться, с т а т ь — никогда бы не было братьев Стругацких».

И все-таки именно в Петербурге сформировалась основа того, что мы сейчас называем «мирами братьев Стругацких». Даже если при этом не идут в зачет детство и юность.

2. Сотворение Миров (краткая хроника)

Первое дитя совместного творчества АБС — повесть «Страна багровых туч» — вынашивалась долго и рождена была не в одночастье.

БН: «Идея повести о трагической экспедиции на беспощадную планету Венеру возникла у АН, видимо, во второй половине 1951 года. Я смутно помню наши разговоры на эту тему и совершенно не способен установить сколько-нибудь точную дату».

Учитывая то, что БН никогда не был на Камчатке, где в то время служил АН, а АН демобилизовался лишь в 1955 году, разговоры эти происходили в Ленинграде, да и сама идея родилась, видимо, в процессе какого-то обсуждения. Хотя здесь почва зыбкая, и идею АН мог привезти с собой. Чего только ни придумаешь, чтобы скрасить службу в гарнизоне на краю света, да и путь с Дальнего Востока весьма долог. Но обкатывание идеи несомненно совершалось на невских берегах.

На протяжении 52–53 годов идет переписка, в которой постепенно проявляется концепция будущего произведения. В июле 56-го БН «рецензирует первую часть СБТ, вчерне законченную АН, и излагает разнообразные соображения по этому поводу». АН пишет вторую часть и в декабре привозит её в Ленинград.

БН: «АН привез с собою черновик второй части, ознакомился с жалкими плодами деятельности БН и сказал: „Так. Вот машинка, вот бумага, садись и пиши третью часть. А я буду лежать вот на этом диване и читать „Порт-Артур“. Я — в отпуске“. Так оно всё и произошло».

Стало быть, совместная обработка черновиков, написание третьей части и правка всей повести происходили у мамы в Ленинграде. На той самой пишущей машинке вертикальной конструкции с мягкими клавишами. «Сам Бог велел…»

Там же, после поездки БН в археологическую экспедицию летом 1957 года, была написана совместная миниатюра.

БН: «Так появился на свет рассказ „Пришельцы“ — черновик первого опубликованного произведения АБС „Извне“ и эмбрион повести того же названия <…> Рассказ еще в свет не вышел, когда появилась идея создать на его основе повесть <…> Окончательный план повести созрел в апреле 1958, и работа тут же пошла».

На протяжении 58–59 гг. каждым из соавторов было написано по четыре черновика, которые потом подвергались совместной завершающей обработке и шлифовке.

Разработка идеи и черновика в Москве (соответственно АН):

— «Спонтанный рефлекс»,

— «Испытания СКИБР»,

— «Поражение»,

— «Глубокий поиск». Как видно, АН в основном интересовала тема кибернетики и электронного разума. Исключение сделано лишь для последнего рассказа.

Разработка идеи и черновика в Ленинграде (БН):

— «Шесть спичек»,

— «Забытый эксперимент»,

— «Частные предположения»,

— «Чрезвычайное происшествие». Спектр интересов БН гораздо шире — от возможностей человеческого мозга и релятивистской физики до проблем небелковой жизни.

Любопытно вот что: идеи братьев, развернутые в рисунок сюжетов, лежат даже не в разных плоскостях, а в разных пространствах мышления. Один из примеров — подход к решению проблемы усиления возможностей человека. У АН это кибернетика — очередной костыль для людей на пути прогресса. Вместо себя можно использовать машины, которые сильнее, быстрее и «выживаемее», т. е. физически гораздо совершеннее своего создателя. У БН в «Шести спичках» — это собственно человек, развивающий уникальные способности, заложенные в него природой, если угодно — высшим разумом. Мысль как бы глубиннее по самой своей сути.

Из приведенных фактов можно делать разнообразные и далеко идущие выводы, но это уже область метафизики, а нас пока интересует только место действия.

В чистовом, готовом к изданию виде рассказы были отпечатаны в Ленинграде, всё на той же машинке.

В середине 1957 года у АН появляется мысль написать новую космическую повесть. И весь сюжет закрутить вокруг самой большой планеты Солнечной системы — Юпитера. Он бомбардирует младшего брата письмами с требованиями предоставить ему наиболее подробную информацию о планете-гиганте и ее спутниках. БН увлекается идеей и предоставляет подробный план будущего произведения.

АН: «План ты предложил отличный, и он нуждается лишь в некоторых доработках».

На протяжении полутора лет разрабатывается и несколько раз меняется (в соответствии с идеологическими пристрастиями чиновников от литературы и колебаниями курса КПСС) сюжет и, в конце концов, от первоначального проекта мало что остается. Наконец, братья берутся за окончательный вариант повести. В октябре-ноябре 1959.

БН: «… она впервые работалась и самым новейшим способом: оба соавтора сидят у большого обеденного стола в маминой комнате в Ленинграде напротив друг друга, один за машинкой, другой — с листом бумаги и ручкой (для записи возникающих вариантов) и — слово за словом, абзац за абзацем, страница за страницей — ищут, обсуждают и шлифуют „идеальный окончательный текст“. <…> И всё получается. Найден новый способ работы, работается удивительно легко, и всё идет как по маслу: повесть „С грузом прибыл“ <первоначальное название „Пути на Амальтею“ — Ш.М.> и три рассказа — „Странные люди“, „Почти такие же“, „Скатерть-самобранка“ — закончены (или почти закончены) были меньше чем за месяц». Все рассказы позже вошли в канонический текст романа «Полдень, XXII век».

Сюжет романа «Возвращение. Полдень XXII век» обозначился в начале 1959 года.

АН: «Теперь о „Возвращении“. Пришли мне три своих неудачных варианта, хочу поглядеть, по какому пути ты идешь. Все три». 19.03.59.

АН: «Срочно давай идеи для „Возвращения“. Я более или менее разработал первую часть, но мне нужны хорошие планы…» 16.12.59.

Как видно из писем, замысел романа возник в Ленинграде. Правда, с каноническим текстом он не имел еще ничего общего. Но, тем не менее: лиха беда — начало. БН продолжает работать над будущим произведением даже в экспедиции, летом 60-го. В его дневнике появляются уже знакомые всем фамилии (Горбовский, Кондратьев, Званцев), эпизоды («Гигантская флуктуация», встреча Горбовского и Кондратьева) и планы (Ч.1. Возвращение… Злоумышленники… Свечи перед пультом… Ч. 2. Странные люди… Благоустроенная планета… Такими вы будете).

БН: «Уже тогда, в 60-м, мы решительно отказались от сквозного сюжета в пользу мозаики… <…> В конце концов, мы пришли к мысли, что строим отнюдь не Мир, который Должен быть, и уж конечно же не Мир, который Обязательно Когда-нибудь Наступит, — мы строим Мир, в котором НАМ ХОТЕЛОСЬ бы ЖИТЬ и РАБОТАТЬ, — и ничего более».

Таким образом, первый концептуальный роман «полуденного цикла» практически положил начало сотворению Миров братьев Стругацких. Сугубо космическая тема медленно отходила на второй план. И родилось это новое направление в творчестве АБС «на брегах Невы».

Где возникла идея «Стажеров», выяснить сейчас не представляется возможным. Судя по письмам АН конца 60-го — начала 61 года она уже утвердилась в планах АБС, но в работу еще не взята. Весьма возможно, что ощутимым толчком к написанию нового романа стал исторический полет Юрия Гагарина 12 апреля 1961 года (кстати, стажера Бородина тоже зовут Юрием).

БН: «Вообще-то, надо признать, что со „Стажером“ этим мы не слишком долго запрягали, но еще быстрее ехали — 1–2 мая в Ленинграде „составили более или менее окончательный план „Стажера“ — весьма развернутый и с эмбрионами эпизодов“. <…> Роман был написан единым духом и за один присест в мае-июне 1961-го».

«Попытка к бегству» состоялась в Ленинграде, «у мамы в большой комнате».

БН: «Эта небольшая повесть сыграла для нас огромную роль, она оказалась переломной для всего творчества ранних АБС. Сами авторы дружно считали, что „настоящие Стругацкие“ начинаются именно с этой повести. <…> Первые попытки разработать сюжет относятся к январю 1962 года. <…> Черновик писался в феврале-марте 1962 года. Причем, помнится, поначалу мы не особенно даже спешили. Нам казалось, что план разработан вполне удовлетворительно… <…> Поэтому предварительно мы не спеша сделали рассказ под названием „Дорожный знак“ (ставший впоследствии прологом к „Трудно быть богом“), а потом уже только перешли к повести».

И вот тут случился первый «жесточайший» кризис. Подготовленный материал не захотел выстраиваться в «идеальный окончательный текст». Целых десять мучительных часов АБС находились «на грани психического спазма», пытаясь определить ключевой смысл будущего произведения. Этот совместный мозговой штурм привел-таки к прорыву из реальности нашего мира в сферы высшего порядка. Миг озарения был ослепителен. Мысль, наконец, обрела свободу.

БН: «Великая вещь творческий кризис! Переживать его нестерпимо мучительно, но когда он пережит, ты словно заново рождаешься и чувствуешь себя, словно каменный питон Каа, сбросивший старую кожу, — всемогущим, великим и прекрасным…»

«Попытка к бегству» стала тем, чем ей суждено было стать. Произведением, где впервые в творчестве АБС пересеклись Прошлое, Настоящее и Будущее.

Замысел «Далекой Радуги» окончательно оформился в Крыму. Но трамплином к нему стал фильм «На последнем берегу», показанный во время совещания писателей-фантастов в августе 1962 года в Москве.

Никаких данных о месте ее написания не сохранилось. Остались только письма и дневниковые записи. У каждого из соавторов свои.

АН: «Думаю насчет „Катастрофы“. <…>…придумал такой эпизод: к моменту возникновения Волны многие жители находятся в поле, на необозримых просторах планеты».

БН: «Сохранились заметки. Разнообразные варианты реакции различных героев на происходящее; готовые эпизоды; подробный портрет-биография Роберта Склярова; подробный план „Волна и ее развитие“, любопытное „штатное расписание“ Радуги. <…> Почти все эти заметки позднее пошли в дело».

Первый черновик «Далекой Радуги» был начат и завершен в ноябре-декабре 62-го. Где? На этот вопрос сейчас не может ответить даже БН. Возможно, в Москве, возможно, в Ленинграде. Тем более, что повесть и дописывалась, и переписывалась, и сокращалась, и улучшалась. И длился этот процесс достаточно долго.

В начале 62-го года АН придумал сюжет лихого мушкетерского романа.

АН: «…Ты уж извини, но я вставил <в Детгизовский план 1964 года>… повесть о нашем соглядатае на чужой феодальной планете… <…> Это можно написать весело и интересно, как „Три мушкетера“, только со средневековой мочой и грязью…»

БН: «„Крепкий основательный сюжет“ романа, предложенный АН, был без всякого сомнения хорош и обещал замечательную работу. Но, видимо, уже на ранней стадии обсуждения между соавторами возникли какие-то различия в подходах, еще за стол они не сели, чтобы взяться за работу, а уже возникла дискуссия…»

За окном — весна 63-го. И вместе с тем «осень оттепели». Курс «руководящей и направляющей» резко меняется в сторону подавления свободомыслия.

БН: «Вся задуманная нами „веселая мушкетерская“ история стала смотреться совсем в новом свете, и БНу не потребовалось долгих речей, чтобы убедить Ана в необходимости существенной идейной коррекции „Наблюдателя“. Время „легкомысленных вещей“, время „шпаг и кардиналов“, видимо, закончилось. А может быть, просто еще не наступило. Мушкетерский роман должен был, обязан был стать романом о судьбе интеллигенции, погруженной в сумерки средневековья».

АН: «… 12–16 <апреля 1963> был в Ленинграде. <…> Составили приличный план „Наблюдателя“… <…>… В июне написано „Трудно быть богом“. Сейчас колеблемся, неизвестно, куда девать».

Других сведений, к сожалению, не сохранилось.

Удивительные вещи происходят иногда от скуки. А может, наше подсознание или, если быть точным, надсознание, рождает от внешнего бездействия странные слова и образы. Так в октябре 1960 года на Кисловодской Горной станции, где изнывал тогда от хандры сотрудник Пулковской обсерватории Б. Стругацкий, буквально из ничего возникла на бумаге фраза «Дивана не было!!!» Это проклюнулся первый микроскопический толчок, превратившийся впоследствии в цунами с названием «Понедельник начинается в субботу». Разбегание волн от эпицентра растянулось почти на четыре года.

АН (из писем): «… Ты зря взялся сейчас за восьмое небо…» 19.03.61.

Примечание: «Восьмое небо» — одно из рабочих названий «Понедельника».

«… что, если нам попробовать <…> добить „Магов“?» 23.07.61.

«… Соображения по магам. Не знаю. Это должна быть небольшая веселая вещица». 04.08.61.

«… Я вставил нас в план Детгиза на 64-й год под названием „Седьмое небо“. Название пока не обязательное, но книжечку надо бы написать. Про магов. Легкомысленную. Веселенькую. Без затей. А? Мечта! А?» 01.11.62.

«… Если тебя интересует бьющая кругом ключом жизнь, то ты будешь иметь полную возможность вывалить свои внутренности в „Дни Кракена“ и в „Магов“». 22.03.63.

АН (из дневника): «Приезжал Борис, кое-что переделали в ТББ, составили план на „Суету вокруг дивана“». 06.09.63.

«26 декабря <1963> вернулся из Л-да. Написали „Суету вокруг дивана“, „К вопросу о циклотации“, „Первые люди на первом плоту“, „Бедные злые люди“». 18.01.64.

«… Май провел в Л-де, где писали и написали остальные две части СВД <„Суета вокруг дивана“ — Ш.М.> — „Ночь перед рождеством“ и „О времени и о себе“…» 25.06.64.

Вот, собственно, и всё о «Понедельнике». Как ни крути, с какой стороны ни заходи, а получается, что веселая повесть о магах целиком написана в Ленинграде.

АН (из дневника): «Приезжал Борис, <…> попробовали представить сюжет „Крысы“ — дневник писателя, попавшего в соседство с новыми наркоманами — электронного типа». 06.09.63.

С сентября 63-го и начинается история создания «Хищных вещей века».

БН (из писем): «… Много думаю над ХВВ. Есть в нашем замысле что-то, что отталкивает меня от него, как от „Кракена“. Наверное, это — сугубый реализм обстановки». 21.01.64.

«… Дело в ограниченности замысла. <…> Дело в том, что придуманный нами аппарат не позволяет рассматривать проблему мещанства под многими углами зрения». 27.01.64.

БН: «На самом деле, писать повесть мы начали уже в первых числах февраля. Причем начали сразу с, так сказать, окончательного варианта: курортный городок в некоей стране, — сытый, яркий, богатый, но крайне неблагополучный мир. Всё это возникло, видимо, после двух-трех дней обсуждений. Мир оказался придуман, декорации построены, и сюжет немедленно заработал.

Черновик повести был закончен в два приема — первая половина в начале февраля, а вторая половина — в марте 1964 года. Добрых полгода черновик „вылеживался“, а в ноябре единым махом был превращен в чистовик».

Никаких указаний на место написания не наблюдается. БН разводит руками.

«С марта 1965 года у братьев Стругацких появляется, наконец, постоянный рабочий дневник». В этом месте любой исследователь может вздохнуть с облегчением: отслеживать время и координаты создания «миров АБС» становится лишь делом техники. Напрягать фантазию и вычислять неизвестное уже не надо.

Но вот что странно. Если учитывать то обстоятельство, что «АН был педантичен и аккуратен — а я (БН) ленив и небрежен», постоянное пребывание рабочего дневника у БНа выглядит более чем загадочно. Или символично. Потому что судьба «вместилища документов» о творчестве АБС — находиться в Ленинграде, как в наиболее благоприятном убежище для сохранения информации обо всех этапах Пути Предназначения. Под могучей десницей Медного всадника, защищающего город и все, что с ним связано.

БН: «Он всегда был в Петербурге, всегда. Когда я уезжал на встречу, я брал его с собой. Этот дневник заполнялся только во время работы. В перерывах между встречами я туда записывал иногда, конечно, какие-то соображения, которые в голову приходили. Для будущих встреч. Но, как правило, этот дневник работал только, когда мы собирались вместе. Тогда шли записи: такого-то числа сделали столько-то страниц, такого-то числа ездили туда-то и туда-то. Вот так это делалось.

Он покидал пределы Петербурга много раз, но только вместе со мной. Ехали работать в Комарово, я брал с собой дневник, ехал я работать в Москву, к Аркадию Натановичу, я брал с собой дневник. А как же! Обязательно!

Сидим, работаем, скажем, над „Парнем из преисподней“, и возникла какая-то идея. Какую-то сцену не хочется записывать на машинке сразу, — Аркадий хватает дневник, начинает быстро писать… диалоги, встречи… как бы черновой набросок делает. Это мог быть Аркадий, мог быть я — неважно, дневник всё время лежал на столе.

Это был рабочий дневник, а кроме того еще дневник, отдельно, вел Аркадий Натанович. Довольно регулярно. У себя дома. У него накопилось довольно много дневников, по сути дела тоже рабочих. Он туда записывал свои собственные работы, связанные с переводами, как правило. И такой же дневник был у меня. Я его вёл очень плохо. Десять раз начинал, десять раз прерывался. Ну, наверное, тоже какие-то мысли там сохранились. Но главный дневник — это рабочий дневник».

Остается надеяться, что когда-нибудь в каком-либо из академических изданий произведений АБС тексты упомянутых дневников будут приведены полностью. Просто потому, что это интересно.

Итак, март 1965-го (между прочим — год Змеи). Молодые писатели впервые в Гаграх. В Доме творчества. С большим желанием хорошо отдохнуть и хорошо поработать. У них масса идей, готовых к воплощению. И тут АБС обнаруживают, что находятся в состоянии кризиса.

БН: «… ничего не получилось. Сейчас я уже не знаю (или не помню), почему. Не шло. Застопорило. Опять застопорило, как это уже случилось с нами четыре года назад, во время работы над „Попыткой к бегству“».

Братья все-таки справляются с состоянием мучительной безысходности и набрасывают сначала план, а затем и первоначальный текст того, что в девяностых годах прошлого века становится известным как «Беспокойство». Прообраз, или, если угодно, прототип «Улитки на склоне».

20 марта работа над повестью была завершена. А 21-го авторы решили, что их произведение считать законченным нельзя. Главы, рассказывающие о Лесе, — годились, всё остальное — нет. Остальное их не устраивало. В нём «ситуация не сливалась с концепцией».

БН: «Кризис породил половину повести, но никуда не делся, он по-прежнему нависал над нами. Такого вот двойного кризиса („с разделяющимися боеголовками“) мы еще не видывали. Но настоящего отчаяния уже не было — мы были (почему-то) уверены, что с проблемой справимся.

В следующий раз мы встретились в конце апреля <в Ленинграде — Ш.М.> Увы, я уже не помню сейчас, как и кому пришла в голову генеральная идея, определившая содержание и суть второй половины повести. В дневнике, к сожалению, этого нет. В дневнике, собственно, и сама по себе формулировка идеи отсутствует. Просто 28 апреля вдруг появляется запись: „Горбовский — Перец, Атос — Зыков“. И тут же: „1. Убежавшая машинка; 2. Сборы в лес…“ <…> 30 апреля в дневнике впервые появляется слово „Управление“ <…> Идет подробный план первой главы, обрывки будущих рассуждений героев, и вот — фундаментального значения строчка: „Лес — будущее“».

Из приведенного выше отрывка безоговорочно следует — «Беспокойство» претерпевает метаморфозу и превращается в «Улитку» именно в Ленинграде.

Работа над «Улиткой на склоне» продолжается до конца 1965 года. В конце мая братья встречаются в Москве (25.05–01.06), в ноябре съезжаются в Ленинграде (06.10–16.10). Окончательный текст произведения пишется в Комарово под Ленинградом (06.12–25.12).

БН: «Сами авторы дружно любили, более того — уважали эту свою повесть и считали ее самым совершенным и самым значительным своим произведением».

Без комментариев.

«Второе нашествие марсиан» — полностью питерское произведение. Идея его возникла в Комарово, во время работы над «Улиткой на склоне», а создано оно за 14 дней в Ленинграде.

БН: «Ни одно, кажется, из произведений АБС не писалось так легко и весело, как эта повесть. <…> Повесть была начата и закончена в апреле 1966 года, причем черновик ее получился настолько удачным, что сколько-нибудь существенной чистки, правки и доработки не понадобилось. Повесть состоялась с первого же захода — большая редкость в нашей практике!»

«Вопросы есть?» — как говаривал незабвенный товарищ Сухов. — «Вопросов нет!»

Повесть «Гадкие лебеди», которую вся страна читала в «самиздате», писалась в Москве. Хотя «задумана она была в апреле 1966» в Ленинграде. Этот период с 04.04 по 17.04 — время работы над «Вторым нашествием марсиан». Да и как могло выйти иначе, ведь фон произведения — сплошной, не прекращающийся ни на минуту дождь — типичная питерская погода. Вообще, наверное, Ленинград — самый дождливый город России. В свое время возникла даже такая своеобразная и весьма популярная «аудиокартинка» — «дождь по асфальту рекою струится, дождь на Фонтанке и дождь на Неве». Так что ассоциации прямые и недвусмысленные. И место написания повести — Москва — только усиливает ностальгию по водяной завесе, скрывающей дорогу в прекрасный новый мир.

И еще. Воля ваша, но то, что у московского писателя Ф. Сорокина, он же А. Стругацкий, в Синей папке хранится выстраданное им произведение о прекрасных утятах, превращающихся в дождливом городе в архитекторов Будущего, у меня, например, вызывает совершенно неуправляемые и однозначные аллюзии.

Каждый из нас в зрелом возрасте вспоминает город детства. А Аркадий Натанович Стругацкий вырос в Ленинграде.

6 марта 1967 года в Доме творчества, что в подмосковном поселке Голицыно, состоялась завязка повести «Сказка о Тройке». Естественно, всё началось с подробного плана. А потом в течение 20 дней рождалось третье произведение братьев Стругацких, которое при Советской власти так и не было опубликовано. В родных пределах. Если не считать почти мгновенно изъятого из обращения журнального варианта в «Ангаре».

25 марта, в том же Голицыно, появляется дневниковая запись: «Сделали 8 стр. и ЗАКОНЧИЛИ ЧЕРНОВИК на 132 стр. Устали до опупения. Последние страницы брали штурмом…»

БН: «Как продолжение „Понедельника“ — сюжетное, идейное, стилистическое — „Сказка“, скорее, не получилась. „Понедельник“ — сочинение веселое, юмористическое… <…> „Сказка“ — отчетливая и недвусмысленная сатира. „Понедельник“ писали добрые, жизнерадостные, веселящиеся парни. „Сказка“ писана желчью и уксусом».

Не будем забывать также, что «Понедельник» родился в Ленинграде, а «Сказка» — вблизи Москвы. Хотя окончательные варианты «Сказки о тройке» и «Сказки о Тройке — 2» дорабатывались и корректировались в Питере (май 67-го — «Сказка о тройке», декабрь 67-го — «Сказка о тройке-2»).

БН: «Мне лично она нравилась даже больше, чем более полный вариант-1. Она представлялась мне более компактной, более стилистически совершенной, хотя концовка была, на мой взгляд, лучше в первом варианте».

12 июня 1967 года в рабочем дневнике появляется эскиз сюжета нового романа «Обитаемый остров». Авторы встретились в Москве, чтобы обсудить «отвергнутие» «Сказки о тройке» издательствами, а заодно уж сочинить заявки на новые произведения — «Гадкие лебеди» и «Обитаемый остров». После весьма болезненного удара со стороны идеологических чиновников АБС оказались в состоянии «творческого грогги».

БН: «Очень хорошо помню, как, обескураженные и злые, мы говорили друг другу: „Ах, вы не хотите сатиры? Вам более не нужны Салтыковы-Щедрины? Современные проблемы вас более не волнуют? Оч-чень хорошо! Вы получите бездумный, безмозглый, абсолютно беззубый, развлеченческий, без единой идеи роман о приключениях мальчика — е-чика, комсомольца XXII века…“»

В Москве же, во время работы над «Гадкими лебедями», продолжаются обсуждения и предварительные наброски нового проекта. Постепенно вырисовывается общая картинка романа. Но серьезный подход к нему происходит гораздо позже. На питерской земле.

БН: «Я просматриваю сейчас рабочий дневник: ноябрь 1967-го, Дом творчества Комарово, мы работаем только днем, но зато как работаем — 7, 10, 11 (!) страниц в день. И не чистовика ведь — чернового текста, создаваемого, извлекаемого из ничего, из небытия! Этими темпами мы закончили черновик всего в два захода, 296 страниц за 32 рабочих дня. А чистовик писался еще быстрее, по 12–16 страниц в день… <…> Таким образом, роман (рекордно толстый роман АБС того времени) написан был на протяжении полугода».

Справка: с 15 ноября 67-го по 4 июня 68-го АБС работали в Ленинграде и Комарово. Причем от первоначального беззубого замысла практически ничего не осталось.

БН: «И башни-излучатели, и выродки, и Боевая Гвардия — всё вставало на свои места, как патроны в обойму, всё находило своего прототипа в нашей обожаемой реальности, всё оказывалось носителем подтекста — причем даже как бы помимо нашей воли, словно бы само собой…»

Середина декабря 68-го, встреченная в Ленинграде, и вторая половина января 69-го, проведенная в Комарово, были плодотворны идеями, сюжетами и персонажами, многие из которых позже претерпели разнообразные трансформации.

Дневник: «14.12.68. Арк. приехал в Лрд. Раздумали ЛиБ <„Люди и боги“ — повесть о непредсказуемом и шокирующем человечество контакте со сверхразумом>, задумали „Кракена“…»

Волею АБС рождаются герои, известные читателям по многим будущим произведениям, — Петер Глебски, Цвирик, Хинкус, Гута и немалое разнообразие других. Правда, амплуа у них пока несколько иные.

Дневник: «16.12.68. Раздумали „Кракена“. Задумали „Скучные пустяки“».

Сюжет не сохранился, но остались действующие лица, а среди них — Барнстокр, Луарвик и Кайса Сневарски. «Они ищут атмосферу счастья».

Дневник: «11.01.69. Прибыли в Комарово. Долго, мучительно думали. Придумали: человек, живущий вторично и заново <прообраз повести С. Ярославцева „Подробности жизни Никиты Воронцова“ — Ш.М.>, человек, приглашенный на работу в космический синдикат — всё отвергли. Остановились временно на ВНИВ». ВНИВ — «В наше интересное время» — рабочее название повести об инспекторе Петере Глебски.

Замысел повести «Отель у „Погибшего альпиниста“» возник в Комарово, сам же текст появился из-под пера авторов (вернее, из-под клавиш пишущей машинки) в Ленинграде.

БН: «Писался наш детектив легко и азартно. Дьявольски увлекательно было вычерчивать планы гостиницы, определять, где кто живет, тщательнейшим образом расписывать „time-table“ — таблицу, определяющую, кто где находился в каждый момент времени и что именно поделывал… <…> Черновик мы закончили в два захода, чистовик — в один. 19 апреля 1969 повесть была готова…»

Повесть «Малыш» рождена тоже на питерской земле, в период времени с февраля по ноябрь 1970 года. Причем при ее создании Стругацкие опять проходят через мощный кризис. Это кризис третий (имея в виду «Попытку к бегству» и «Улитку на склоне») и он же почти последний. Один за другим отвергаются два варианта текста, и только с третьего захода АБС удается выразить словами то, что дано им в ощущениях.

БН: «… сейчас я иногда думаю (не без горечи), что именно в силу своей аполитичности, антиконъюктурности и отстраненности эта повесть, вполне возможно, переживет все другие наши работы, которыми мы так некогда гордились и которые мы считали главными и „вечными“».

Самое популярное произведение Аркадия и Бориса Стругацких (по количеству зарубежных изданий и читательскому рейтингу) — «Пикник на обочине».

БН: «Задумана повесть была в феврале 1970, когда мы съехались в ДТ Комарово, чтобы писать „Град обреченный“, а между делом, во время вечерних прогулок по пустынным заснеженным улочкам дачного поселка, придумали там несколько новых сюжетов, в том числе сюжеты будущего „Малыша“ и будущего „Пикника“. <…> Там же и тогда же появляется утвержденное и окончательное название — „Пикник на обочине“… <…> Повесть написана была без каких-либо задержек или кризисов всего в три захода: 19 января 1971 года начали черновик, а 3 ноября того же года закончили чистовик».

Внимание привлекает еще вот что. Судя по дневниковым записям, начиная с октября 1969 и заканчивая июнем 1972, вся совместная работа АБС происходила на питерской земле, в основном — в Комарово. Кроме того, если незаметно оглянуться на восточный календарь, именно на середину двенадцатилетнего цикла между годами Змеи приходится максимум творческой активности личности, рожденной в этот год (напомним — общий день рождения АБС — 21 июня 1929 года, в год Змеи), причем существенное значение имеет место действия. 1969, 1970, 1971 — соответственно 4, 5 и 6 годы цикла, после которых наступает постепенный спад. Эпицентр — берег Финского залива, Комарово. Каждому — по вере его.

БН: «Замечательно, что „Пикник“ сравнительно легко и без каких-либо существенных проблем прошел в ленинградской „Авроре“…».

Эта публикация стала предметом вожделения многих миллионов любителей фантастики на долгие годы. Еще и потому, что московские идеологи отечественной НФ отложили книжное издание повести на восемь (!) лет. Но и ее появление в сборнике МГ «Неназначенные встречи», исковерканном спесивыми апологетами «крылатой мечты», только добавило очередную ложку дегтя в и без того негативное отношение читателей к издательской политике чиновников, воплощающих «ум, честь и совесть нашей эпохи».

Будем надеяться, что сегодня спрос на «Пикник» наконец-то удовлетворен.

Создание знакового романа семидесятых годов прошлого столетия, названного авторами «Град обреченный», растянулось на многие годы.

БН: «Впервые идея „Града“ возникла у нас еще в марте 1967 года, когда вовсю шла работа над „Сказкой о Тройке“. Это было в Доме творчества в Голицыно… <…>… наткнулись на сюжет, который назвали тогда „Новый Апокалипсис“ (о чем существует соответствующая запись в рабочем дневнике). Очень трудно и даже, пожалуй, невозможно восстановить сейчас тот облик „Града“, который нарисовали мы себе тогда, в те отдаленные времена. Подозреваю, это было нечто весьма непохожее на окончательный мир Эксперимента. <…> Года три накапливали — по крупицам — эпизоды, биографии героев, отдельные фразы и фразочки; выдумывали Город, странности его и законы его существования… <…> и в июне 1969-го (Москва) мы составили первый подробный план и приняли окончательное название…»

Всё остальное — берег Финского залива, Комарово.

БН: «Черновик романа был закончен в шесть заходов (общим счетом — около семидесяти полных рабочих дней), на протяжении двух с четвертью лет. 27 мая 1972 поставили мы последнюю точку…»

После прочтения и обдумывания этих строк возникает очень сильное ощущение, что упомянутое время практически безвылазного жития в дачном поселке, облюбованном еще гениальной выразительницей эпохи перемен Анной Ахматовой, понадобилось в основном для того, чтобы сочинить и довести до идеального состояния текст романа, название которого навеяно запредельной красотой картины просветленного буддиста Николая Рериха. Романа, отразившего трагическую ломку мироощущения поколения «шестидесятников» и даже, скорее всего, не только их, а целого сообщества мыслящих людей, которых угораздило жить во второй половине эры «развитого социализма».

Не будем забывать, что в это же время были написаны «Малыш» и «Пикник на обочине», а также переведен «Огненный цикл» Хола Клемента и создан не один сценарий для кино и мультипликации, в том числе адаптированный вариант «Понедельника».

Действие повести «За миллиард лет до конца света» происходит в Ленинграде 70-х годов прошлого века. Там же она и создана.

Из рабочего дневника (23.04.73): «Арк приехал писать заявку в „Аврору“… <…> 2. „За миллиард лет до конца света“ („до Страшного Суда“)…»

БН: «Далее следует заявка, в которой суть и сюжет будущей повести излагаются достаточно подробно и вполне узнаваемо. Редкий случай, когда „скелет“ повести нам удалось построить фактически за один-единственный рабочий день. <…> И только в июне 1974 года, переписав уже написанные десять страниц заново, мы взялись за „Миллиард“ основательно и закончили его вчистую в декабре».

В Комарово.

Семидесятые годы ХХ столетия — пик «эпохи застоя» в нашей стране, время, когда подавлялись любые попытки инакомыслия и вольнодумства, когда таким писателям, как АБС, просто перекрывался кислород, а изголодавшимся читателям предлагалось верить в то, что таких авторов более не существует. По умолчанию. По Джорджу Оруэллу. Может, исписались, а может, совсем уехали. И говорить-то не о чем. Гораздо полезнее «прежде думать о Родине, а потом о себе»…

БН: «Начались судорожные и беспорядочные попытки прорваться в кино, хотя бы в мультипликационное или даже научно-популярное, в театр, хотя бы и в кукольный, ну куда-нибудь. <…> В марте 1973 <Ленинград — Ш.М.> у нас было намечено пять сюжетов, разной степени готовности и привлекательности.

„События на рифе Октопус“. Еще один, третий, кажется, вариант „Кракена“ <…> „Рукопись, обнаруженная при странных обстоятельствах“. Дневник человека, которого принимают за пришельца <…> „Новосел“. Комическая история про молодого рабочего <…> „Июль с пришельцем“. История о пришельце, который со своим кораблем вперся в детскую нашего героя <…> „Мальчик из преисподней“ <…> На самом деле, писать мы решили все-таки „Мальчика из преисподней“, но далеко не сразу, а восемь месяцев спустя, в октябре 1973-го».

Повесть, начинавшаяся как сценарий фильма «Бойцовый Кот возвращается в преисподнюю», написана в Москве.

«Повесть о дружбе и недружбе», задуманная как сценарий «полнометражного телефильма-сказки для юношества» июньскими днями 74-го года в Ленинграде, завершена была там же три года спустя. Без особой охоты. Как «обязаловка».

БН: «Есть такое понятие — „проходная повесть“. Так обычно называют произведение, которое автором честно написано и даже опубликовано, но которое можно было бы и не писать вовсе»…

Ну-у-у… Это еще как сказать! Может быть, а может и не быть… В зависимости от настроения.

Истоком написания «Жука в муравейнике» стала считалка, сочиненная маленьким сыном БНа:

«Стояли звери

Около двери,

В них стреляли,

Они умирали».

Такая вот картинка неожиданно возникла в сознании малыша, живущего в Ленинграде. И ощущения, вызванные этим образом, оказались настолько сильны, что во время насыщенной эмоциями встречи братья решают доверить свои мысли перу и бумаге.

БН: «… в первый и последний раз у АБС замысел нового произведения возник из будущего эпиграфа к нему… <…>

В сентябре 1975 <Ленинград — Ш.М.> появляются первые наметки будущей повести. Там есть уже и саркофаг с двенадцатью зародышами, и гипотезы, объясняющие этот саркофаг, и Лев, 20-ти лет, ученик-прогрессор, и Максим Каммерер… <…>… и еще множество обстоятельств, ситуаций и героев, вполне годящихся к употреблению. Сюжета, впрочем, пока нет, и совершенно неясно, каким именно образом должно развиваться действие. <…>

На протяжении 1976-го <Ленинград, Комарово — Ш.М.> мы несколько раз возвращаемся к этой повести, продолжаем обдумывать детали и эпизоды, новых героев, отдельные фразы, но не более того. Сюжет не складывается. <…>… всё готово для работы, осталось только сесть и писать, но авторы вместо того (а это уже сентябрь 1976) вдруг принимаются разрабатывать совершенно новый сюжет, которого раньше и в замысле не было.

Это история нашего старого приятеля Максима, который со своим дружком голованом Щекном идет по мертвому городу несчастной планеты Надежда. <…> В феврале 1977 <Ленинград — Ш.М.> мы начинаем и единым духом (в один присест) заканчиваем черновик повести о Максиме и Щекне… <…>… и только в ноябре 1978 <Москва — Ш.М.> возвращаемся мы к нашим „Зверям“ и, что характерно, сразу же начинаем писать черновик — видимо, количество перешло у нас наконец в качество, нам сделалось ясно, как строится сюжет… <…> Черновик мы закончили 7 марта 1979 года…»

Чистовик также был начат и завершен в Москве.

Отсюда, государи мои, следует любопытное наблюдение. Основной текст повести — московского происхождения. В него вставлен лишь небольшой ленинградский кусочек — отчет Льва Абалкина об операции на планете Надежда. Но если сравнить количество рабочих дней, занятых «Жуком», в Москве и Ленинграде, то их окажется примерно поровну: в столице — 59, в Северной Пальмире — 61. Здесь мы впервые в творчестве АБС сталкиваемся с тем, что время обдумывания произведения равно времени его написания. И еще. Несмотря на, казалось бы, полную готовность материала к развертке в текст, сюжет складывается только в Москве. Интересно, почему?..

Информация к размышлению. Двенадцатый вопрос в дополнение к одиннадцати каноническим, изложенным АБС для любознательных читателей «Жука в муравейнике». Почему сюжет повести не вырисовывался в Питере, а проявился только в Москве?

«Хромая судьба» — роман московский. И вовсе не потому, что место его рождения — столица России, а потому, что судьба Аркадия Натановича Стругацкого, послужившего прототипом главного героя, неразрывно связана с этим городом.

БН: «Могла бы просто быть история московского писателя, похожего на Аркадия Натановича, но поскольку Аркадий Натанович, постольку и Москва. Это уже иначе не сделать…»

Первые обстоятельные дискуссии о новом произведении начинаются в ноябре 80-го, но только в январе 1982 АБС приступают к работе над черновиком. И завершают его к концу года. В Питере.

БН: «Обработка черновика закончена была в октябре 1982 <Ленинград — Ш.М.>, и тогда же совершилось переименование романа в „Хромую судьбу“, и эпиграф был найден — мучительно грустная и точная хокку старинного японского поэта Райдзана об осени нашей жизни».

Получается так: для того, чтобы нанести последние штрихи на уже выписанное полотно мастерам понадобилась неповторимая петербургская атмосфера. Или я чего-то не понимаю?

«Волны гасят ветер» — последняя повесть «полуденного цикла». И, как всегда у АБС, оставляющая необозримое поле для размышлений на тему.

БН: «В истории написания этой повести нет ничего особенного и, тем более, сенсационного. Начали черновик 27.03.83 в Москве, закончили чистовик 27.05.84 в Москве же. Всё это время вдохновляющей и возбуждающей творческий аппетит являлась для нас установка написать по возможности документальную повесть, в идеале — состоящую из одних только документов…»

Особенности все же проявились. В интервью, состоявшемся 31.10.03, БН слегка подкорректировал изложенное в «Комментариях к пройденному»:

«Вопрос: „Жука“ и „Волны“ вы писали в Москве от начала до конца…

БН: Нет. „Волны“ мы писали здесь. <В Ленинграде, ныне Петербурге — Ш.М.> И название „Волны“ придумано здесь было.

Вопрос: Но у Вас в „Комментариях“ написано, что повесть была начата в Москве и закончена в Москве.

БН: Очень может быть. А середина написана здесь».

Вот и выходит, что формула вертикального прогресса выкристаллизовалась всё-таки на невских берегах. Проклюнулась она еще в «Малыше» и обрела почти законченную форму в последнем «полуденном» произведении. Как ни крути…

Могучая идея сотворить фантастический детектив совместно с братьями Вайнерами в октябре 1981 (Москва) года вся ушла в гудок. Видимо, скупка живых людских душ Бледным Человеком никак не стыковалась с реально существующим УК РСФСР. Родники идей иссякли, оставив на страницах дневника только астронома Сергея Манохина, «ловца душ» Агасфера Лукича, да место возможного действия — город Ташлинск.

Вторым шагом к роману «Отягощенные злом» стала московская встреча 15 февраля 1985 года. Рассматривался тезис: что станет с человечеством, если оно вдруг лишится чувства страха. Появляется даже мысль оформить сюжет в виде третьей книги «Понедельника».

БН: «Очередная идея продолжить „Понедельник“ в очередной раз была отброшена. Но на протяжении всего 1985-го в дневнике идут записи, из которых видно, как АБС постепенно приближаются к окончательной формулировке новой своей литературной задачи».

Этому практически полностью посвящены 11 дней в Москве и 10 дней в Репино

БН: «… одна из линий романа становится нам ясна окончательно, и мы принимаемся ее активно разрабатывать и даже (начиная с 25 января 1986 года, в Ленинграде) писать. Это — история Второго (обещанного) пришествия на Землю Иисуса Христа. <…>

Только 27 февраля 1987 года в дневнике появляется запись: „40 лет спустя“. Учитель, проповедующий права людей, живущих в свое удовольствие и никому не мешающих».

Окончательный вариант романа был начат в конце апреля 1987 года, а чистовик закончен 18 марта 1988.

Справка: в 1986–1987 годах (время написания ОЗ) АБС работали преимущественно в Ленинграде-Репино-Комарово, исключение составляет семидневное майское пребывание в Москве (1986 г.). Основное же место рождения ОЗ — Репино.

Последний и самый сложный роман АБС был создан на питерской земле. Фантастического детектива не получилось, а состоялось то, что и должно было быть — произведение, заставляющее умного читателя переосмысливать свое отношение к окружающей его действительности.

Единственная пьеса АБС, написанная под занавес их совместного творчества (хотя сочинить что-то для театра они мечтали на протяжении почти всей своей авторской биографии), — вещь московская, несмотря на питерское заглавие и почти треть рабочего времени, посвященного ей в Репино.

БН: «Первые обстоятельные наметки, хотя еще вполне приблизительные, появляются в дневнике 6 октября 1989 года во время краткого наезда БН в Москву „для переговоров и обсуждений“. Условное название — „Ночь страха“, но уже есть среди будущих героев и еврей, получающий повестку, начинающуюся словами: „Жиды города Москвы!..“» <…>

Первая половина названия — «Жиды города Питера» — была принята позже («7.12.89. БН приехал в Мск писать ЖГП»), а вторую половину мы позаимствовали из старых записей еще конца 1988 года. Собственно, идея пьесы возникла именно тогда: «1.12.88. Б. Прибыл в Мск обсуждать ситуацию. Пьеса: „Веселенькие беседы при свечах“… <…>

Мы закончили пьесу в начале апреля 1990 года, и уже в сентябрьском номере „Невы“ она была опубликована. Своеобразный рекорд, однако. Напоследок».

То, что волею авторов действие изменило свое место, как раз понятно. В Москве такая вполне абсурдная и вместе с тем почти реальная ситуация с повестками едва ли представима. Там всё должно быть намного проще и жестче. Или наоборот. Как в дни путча 1991 года, когда одряхлевшие представители одряхлевшей власти, одурманенной собственной же идеологией, не смогли даже внятно поруководить затеянным ими процессом. В мистическом же Питере подобная виртуальная действительность легко находит свою нишу.

Недаром пьеса практически мгновенно по тем временам была напечатана в ленинградском журнале.

И имела полный аншлаг в театрах многих городов бывшего СССР.

Что же касается сценариев, созданных АБС для кино, то судьба их многолика и практически непредсказуема. Часть из них безвозвратно утеряна («Страна багровых туч», «Бойцовый кот возвращается в преисподнюю», «Трудно быть богом» — 1-й вариант). А может быть, все-таки когда-нибудь где-то и отыщется? Ну, хоть чуть-чуть!.. Будем надеяться. Часть так и не попала на большой экран («Туча», «Жук в муравейнике», «Повесть о дружбе и недружбе»). Самые удачливые (не в смысле — удачные, а именно — удачливые волею обстоятельств) всё же обрели киновоплощение. Среди них — «Сталкер», «Чародеи», «Отель „У погибшего альпиниста“», «Пять ложек эликсира» («Искушение Б.»), «Трудно быть богом» (поздний вариант).

Обратимся к дневнику АБС, чтобы понять, где происходило рождение каждого из сценариев.

«Страна багровых туч», бесследно канувшая в давние годы, не определяется по месту происхождения. В начале 60-х, когда написан сценарий, АБС еще не вели постоянных записей, поэтому сейчас практически невозможно выявить координаты ее появления на свет.

Сценарий «Трудно быть богом», по словам БН, «писался вместе с Алексеем Германом и специально для Алексея Германа» и продирался сквозь должностные инстанции на Ленфильме, стало быть, почти со стопроцентной долей вероятности он создан в Ленинграде.

«Сталкер» Андрея Тарковского снят по последнему из написанных сценариев. Этот вариант в корне отличается от всех предыдущих. Он сотворен в Питере после «двух дней отчаяния».

«Чародеи» рождались в Комарово.

Что же до остальных произведений для кино — не требуется никаких усилий, если хочется узнать, где они сделаны. Достаточно обратиться к дневнику АБС.

«Отель „У погибшего альпиниста“» («Дело об убийстве») — Ленинград.

«Трудно быть богом» (вариант 1977 года) — Ленинград.

«Повесть о дружбе и недружбе» — Ленинград.

«Туча» — Репино.

«Жук в муравейнике» — Репино.

«Пять ложек эликсира» («Искушение Б.») — Москва-Ленинград.

«День затмения» — Москва-Ленинград.

«Бойцовый кот возвращается в преисподнюю» — Москва-Ленинград.

Нельзя не обратить внимание на несколько моментов.

На сегодняшний день «Сталкер» — самый великолепный фильм, доподлинно передающий дыхание творчества братьев Стругацких, несмотря на то (или благодаря тому!), что он — творение Тарковского. А «Чародеи», пожалуй, — самый популярный фильм. Оба сценария написаны на питерской земле.

И если еще вспомнить о читательских предпочтениях (в рейтингах «Пикник на обочине» и «Понедельник начинается в субботу» всегда занимали верхние строчки), то получается любопытное сравнение. Литературные и кинопроизведения ни в чем не хотят уступать друг другу. Хотя аудитории у них почти разные. Да и авторы тоже.

Сценарий «Жука в муравейнике» сами АБС считают неудачным. Написан он в Репино. Основной сюжет повести, если припомнить, также в Ленинграде не складывался. Такие вот параллели.

И последнее. Львиная доля адаптаций для кино создана на невских берегах и ни одного полного варианта в Москве. Интересно, почему бы это?

3. Некоторые частные предположения, вытекающие из предыдущей главы

Автор отдает себе отчет в том, что мысли, изложенные в этом тексте, вероятно, являются спорными. И все же он полагает, что имеет право на их высказывание. Потому что любой факт каждый волен интерпретировать так, как ему видится. Или нравится.

Итак, приступим.

Рабочий дневник АБС, начатый в марте 1965 года и охватывающий период до февраля 1991, позволяет вполне точно определить количество времени, проведенного в Москве, Ленинграде и прилегающих к ним окрестностях. Не считая 23 дней в Гаграх, где была задумана и частично исполнена «Улитка на склоне».

Даже простой арифметический подсчет показывает подавляющее преимущество побережья Финского залива, как наиболее удобного места для творчества АБС.

Москва — 433 рабочих дня,

Голицыно — 26 р.д.

Москва + Голицыно — 459 р.д.

Ленинград — 293 рабочих дня.

Комарово — 330 р.д.

Репино — 142 р.д.

Ленинград + Комарово + Репино — 765 р.д.

Если же рассматривать собственно произведения АБС, то из 26 повестей и романов, опубликованных в разное время, не считая рассказов, сценариев и пьес, 14 — создано в Ленинграде, 4 — в Москве, а 6 — частично в Москве и частично в Ленинграде. Особняком стоят «Далекая Радуга» и «Улитка на склоне», потому что первая была задумана и начата в Крыму, а вторая — в Гаграх. Давайте пробежимся по списку:

Ленинград:

— «Извне»,

— «Путь на Амальтею»,

— «Возвращение» («Полдень, XXII век»),

— «Попытка к бегству»,

— «Понедельник начинается в субботу»,

— «Второе нашествие марсиан»,

— «Обитаемый остров» (Ленинград + Комарово),

— «Отель „У погибшего альпиниста“ (Комарово + Ленинград),

— „Малыш“,

— „Пикник на обочине“ (Комарово + Ленинград),

— „Град обреченный“ (Комарово),

— „За миллиард лет до конца света“ (Ленинград + Комарово),

— „Повесть о дружбе и недружбе“,

— „Отягощенные злом“ (Репино + Комарово + Ленинград).

Москва:

— „Гадкие лебеди“,

— „Сказка о тройке“ (Голицыно),

— „Хромая судьба“,

— „Парень из преисподней“.

Москва-Ленинград:

— „Страна багровых туч“ (условно),

— „Стажеры“ (условно),

— „Трудно быть богом“ (условно),

— „Хищные вещи века“ (условно),

— „Жук в муравейнике“,

— „Волны гасят ветер“.

Примечание „условно“ поставлено потому, что достоверно определить место написания произведения сейчас уже невозможно.

Далее. Рабочий дневник АБС имел постоянную прописку в Ленинграде. Ныне место его законной регистрации — Санкт-Петербург. Видимо, невский климат гарантирует сохранность информации на бумажных носителях. Что очень полезно для сегодняшних и будущих исследователей творчества АБС. Кстати (вернее, совсем некстати) остатки архива Аркадия Натановича в Москве растворились без осадка.

А теперь особое внимание! Период совместного творчества братьев Стругацких охватывает тридцать с хорошим довеском лет. За это время они пережили три неслабых кризиса (по мнению самих АБС) и трижды блестяще выходили из них. Иначе говоря, у них случилось три мощнейших всплеска сознания, три Откровения на грани фола, если хотите. Первый — во время работы над „Попыткой к бегству“. Результат — появление нового метода сотворения миров — использование пересечения Прошлого, Настоящего и Будущего и отказ от каких-либо объяснений. Второй — наследие пребывания в Гаграх и попытки сходу написать „Улитку на склоне“. Результат — видоизменение концепции взаимоотношений между прошлым-настоящим-будущим. Настоящее, в котором мы живем и действуем, творит Будущее и влияет на Прошлое. И если обращаться с Настоящим по-хамски, а то и просто небрежно, результат воспоследует со стопроцентной вероятностью — мы загадим свое Будущее и исказим Прошлое. Что очень и очень не рекомендуется. Третий — при сочинении „Малыша“. Результат — теория Вертикального Прогресса, получившая дальнейшее и основное развитие в „Волнах“. Хотя, положа руку на сердце, впервые отзвуки этой теории проскальзывают в „Гадких лебедях“. Но подход к видоизменению человека различен. В „Гадких лебедях“ — это воспитание Строителей Будущего выдающимися и далеко обогнавшими свой социум людьми Настоящего, в „Волнах“ же — использование человеком своего биопсихического потенциала для кардинального изменения собственного сознания. Перестройка, так сказать, самого себя изнутри. Если человек способен на это. Согласитесь, идеи абсолютно разные.

Кроме трех перечисленных в „Комментариях к пройденному“ классических случаев Борис Натанович 31 октября 2003 года припомнил еще один: „Нет, ну вот я помню, был кризис, когда мы писали… проход Максима Каммерера со Щекном по планете Надежда… вот эту внутреннюю часть „Жука в муравейнике“. О самом „Жуке в муравейнике“ тогда речи не было. Мы сели и написали вот такую совершенно отдельную повесть… ниоткуда… Не пришей кобыле хвост, что называется. Вот это был тоже, вообще говоря, период кризиса. Потому что мы писали, совершенно не понимая, что мы делаем“.

Момент, действительно, — изумительно загадочный. Не поддающийся рациональному объяснению. Что не удалось или, наоборот, удалось выразить авторам в тексте, который позже стал отчетом Льва Абалкина? Предостережение против безумного обращения с экологией планеты? Или попытка показать жуткие последствия внешнего вмешательства в хрупкие генетические структуры человека? Что? Вопрос остается пока открытым. И почему все-таки сюжет „Жука в муравейнике“ не складывался в Ленинграде?

Автор считает, что был еще и пятый кризис. Те самые „два дня отчаяния“, после которых появился Сталкер-юродивый, Сталкер-убогий, герой последнего сценария АБС по „Пикнику на обочине“, настолько совпавший с представлениями Тарковского, что канонический вариант фильма был отснят „не отходя от кассы“. Все перечисленные Откровения произошли на питерской земле.

Вообще самые популярные произведения братьев Стругацких — „Пикник на обочине“ и „Понедельник начинается в субботу“ родились в городе на Неве. Правда, Борис Натанович не считает их самыми удачными. Любимых произведений АБС, вернее, тех, которые они сами признавали наиболее значительными, пять. Это „Улитка на склоне“, „Второе нашествие марсиан“, „Град обреченный“, „Отягощенные злом“ и „Жук в муравейнике“. Из названных романов — три написаны в Ленинграде и только один в Москве. Добавим, что канонический текст „Улитки на склоне“ тоже проявился в Питере.

Если же говорить о „полуденном“ цикле, то из десяти произведений три сделаны в Ленинграде (Полдень,XXII век», «Попытка к бегству», «Малыш») и только одно в Москве («Парень из преисподней»). Остальные — продукт совместного творчества и в Москве, и в Ленинграде.

На что еще всегда обращает внимание дотошный и заинтересованный читатель — так это на место, где разворачивается описываемое событие. О Москве детально и подробно рассказывается только в романе «Хромая судьба». Потому что роман этот о московском писателе Аркадии Натановиче Стругацком. Главный герой определяет место действия. В остальных же произведениях АБС если Москва и упоминается, то только как название. И ничего более.

Ленинград, напротив, присутствует во многих вещах. И зримо, и незримо. Уже в «Стране багровых туч» штурман Михаил Антонович Крутиков — выпускник мехмата ЛГУ. Так же как и Борис Натанович Стругацкий. В «Полдне» Институт Физики Пространства располагается на острове Котлин и прилегающих к нему искусственных образованиях. Ну, Института еще нет, а насыпь через залив уже есть. Дамба называется. С фантастически-причудливыми конструкциями, на фоне которых известные «Иванушки-International» исполняют не менее известную песню «Тучи». Каково?!

В финале «Града обреченного» Андрей Воронин возвращается домой и смотрит из окна в легко узнаваемый питерский двор-колодец, а в «Отягощенных злом» (хотя действие и происходит в Ташлинске) дом, где устроил штаб-квартиру Демиург, талантливо срисован с дома напротив окон БН. Один-в-один. Не захочешь, а остановишься посмотреть.

Всё действие повести «За миллиард лет до конца света» происходит недалеко от Московского проспекта в непривычно знойные для Северной столицы дни.

Даже в московских вещах — «Гадких лебедях» и «Жидах города Питера» — события разворачиваются на фоне ленинградских декораций. В первом случае — условно, во втором — безусловно.

А вот в питерских произведениях о Москве не упоминается. Да что говорить! Не любили АБС живописать Белокаменную. Петербург они любили! Легко им работалось в свободолюбивом городе трех революций и поблизости от него. Легко и «озаряемо»! Вот только несколько эпитетов:

— «Ни одно, кажется, из произведений АБС не писалось так легко и весело, как эта повесть» («Второе нашествие марсиан»);

— «…мы работаем только днем, но зато как работаем — 7, 10, 11 (!) страниц в день. И не чистовика ведь — чернового текста, создаваемого, извлекаемого из ничего, из небытия!» («Обитаемый остров»);

— «Писался наш детектив легко и азартно» («Отель „У погибшего альпиниста“»);

— «Замечательно, что „Пикник“ сравнительно легко и без каких-либо существенных проблем прошел в ленинградской „Авроре“…»;

— «Редкий случай, когда „скелет“ повести нам удалось построить фактически за один-единственный рабочий день» («За миллиард лет до конца света»);

— «…в первый и последний раз у АБС замысел нового произведения возник из будущего эпиграфа к нему» («Жук в муравейнике»).

Применительно к Москве (даже не к Москве, а к Голицыно), автор нашел только одно выражение: «Устали до опупения» («Сказка о тройке»).

И последнее. Просто так. К слову. Самое долгоживущее мероприятие российских любителей фантастики «Интерпресскон», на котором Борис Натанович Стругацкий ежегодно вручает свою премию «Бронзовая улитка», придумали и исполнили жители тогда еще Ленинграда (в 1989 году) — Александр Сидорович и Андрей Николаев. А самый долгоживущий семинар, взрастивший великолепную школу писателей-фантастов нового поколения, которому в этом году стукнет аж тридцать лет, — семинар Б.Н. Стругацкого. В Санкт-Петербурге.

И нигде более. Попробуйте доказать обратное.

Финал

Чем же все-таки отличается «Петра творенье» от «Москвы златоглавой»? Вероятно, тем же, чем Российская Империя от Московской Руси. Большевики вот в свое время быстро смекнули, что в Питере опасно. Непонятный он город. Своенравный. Тревожно там как-то. (Хотя, казалось бы, в случае поражения режима морем удирать куда ловчее, чем со Среднерусской равнины). И тем не менее, они перебрались в патриархальную Москву, положив начало ее совсем не позитивной метаморфозе и необратимо изменив ауру города. Постепенно столица превратилась в то, что мы видим сейчас. В шумнокипящее, суетливое присутственное место, где нервозные, взвинченные люди стремятся обогнать друг друга в поисках материальных благ или благосклонности сановных персон. Тут уж не до духовности. Плюс ненавязчивое формирование нового психотипа: мы из столицы, а вы — все остальные. К счастью далеко не всех москвичей удалось обратить в эту веру. Но, как правило, все советские руководители с неприязнью относились к Ленинграду (видимо, помня, что жемчужиной Российской Империи и средоточием вольной мысли являлся все-таки он). И старались в нём не показываться. Для их сугубо практического, приземленного мировосприятия Северная Пальмира была недоступна. И слава Богу, что город почти оставили на произвол судьбы, что его мало коснулось формирующее, а если быть точным, — деформирующее влияние «строителей светлого будущего» из верхушки КПСС. Он сохранил в неприкосновенности и свой завораживающий облик, и души своих жителей.

А совсем недавно группа петербургских ученых отыскала-таки этому физическое объяснение! О том, что на Земле существует множество геопатогенных зон, известно достаточно давно. И вот в результате многолетних исследований геологов, физиков, геофизиков, психологов и многих других специалистов, входивших в группу, было установлено, что Петербург и его окрестности (особенно находящиеся на берегу Финского залива) расположены в обширной геопатогенной зоне, возникшей в незапамятные времена на месте стыка Евразийской платформы и Балтийского щита. Второй кардинальный вывод, к которому пришли ученые, заключается в следующем: зона влияет не только на активизацию всевозможных заболеваний, связанных с генетической структурой человека, но и на рост и быстрое развитие творческой составляющей сознания людей (если она, конечно, задействована, а не просто имеет место быть в зародыше). Дом на Мойке, например, в котором жил Александр Сергеевич Пушкин, находится в одном из энергетических узлов петербургской геопатогенной зоны. Дом, где живет сейчас Борис Натанович Стругацкий, вероятно, не обследовался. А было бы чрезвычайно любопытно…

Выводы и предположения каждый может сделать сам.

Санкт-Петербург, 18.03.04.

Приложение 1. Вопросы и ответы

Вопросы, заданные Борису Натановичу Стругацкому 31.10.03, и ответы на них.

М: Борис Натанович, как вы относитесь к городу, в котором вы родились и живете? Как вы его ощущаете?

БН: Что это за вопрос? Как я ощущаю… А как вы его ощущаете?

М: Мне здесь комфортно.

БН: Ну и мне тоже комфортно. Моё любимое место на Земле. Естественно. Здесь мой дом, здесь мои друзья, здесь моё всё! И ничего другого не нужно. Я никогда не был любителем дальних странствий, всегда с радостью возвращался сюда… Я даже не знаю — настолько просто всё и очевидно, что даже не знаю, что говорить…

М: Сейчас попробую сформулировать иначе… Ну вот. Петербург — это же особенный город вообще-то. Бывший Ленинград.

БН: Слушайте, все города особенные. Что за выдумки — особенный путь, особенный город… Ничего особенного. Прекрасный город. Мой любимый. Моя родина. Для меня это — самое главное, а не то, что тут какая-то особенная идея, не совсем русская история. Это всё меня очень мало волнует.

М: А у него не совсем русская история?

БН: Естественно. Вы можете привести пример еще хоть одного города на Руси, в допетровское время, который возник бы в течение нескольких лет по мановению руки самодержца? Такого не было. Все города росли как грибы. Где-то возникали, там, где были для этого благоприятные условия. А здесь человек повелел, сказал: «Здесь будет город». Такого в России не было.

М: То есть это — выдумка Петра. По большому счету. Он его представил себе и он его…

БН: Неудачное слово «выдумка». Это замысел и исполнение. Это — творчество Петра, если угодно. Творение. Пушкин так и сказал. Всё уже сказал Пушкин. Петра творенье.

М: Ну да… Вы к нему так и относитесь?

БН: Нет, я к нему отношусь как к месту, где я родился и прожил значительную, большую часть своей жизни. Это мог бы быть не Петербург, это могла бы быть Клязьма, это мог бы быть Петропавловск-Камчатский. Но там, где я родился и прожил большую часть своей жизни, где моя родина… Малая родина — вот что такое для меня Петербург.

М: Тогда еще несколько иначе… Ну, допустим, вы родились в Клязьме и прожили там большую часть жизни. И вас, скажем, пригласили в Москву. Пригласили жить и работать. Президент, например… Из Клязьмы проще уехать, чем отсюда?

БН: Ну, это очень трудно сказать. Я не знаю. Плохо представляю себе, что это такое. Уехать с родины… Смотря в каком возрасте. Когда мы молоды, то все очень легко меняем места пребывания, места жительства. В нынешнем моем возрасте это совершенно немыслимо. Если бы я даже жил сейчас не в Петербурге, а, допустим, в Нижнем Новгороде, то уехать куда-то с насиженного места для меня совершенно непредставимо. И дело тут не в том, что это Нижний Новгород или Петербург, а дело в том, что это насиженное место.

М: А если бы это было сорок лет назад?

БН: Сорок лет назад, да, наверное, я мог бы уехать. Почему бы и нет? Теоретически. Но не из Петербурга. Всё-таки я люблю этот город, мне трудно его сравнивать с другими в этом смысле. Я просто не знаю, что было бы, если бы я был жителем другого города. Я просто этого не знаю. Но из Петербурга уехать мне не хотелось никогда. Это я Вам гарантирую… Никогда. Хотя в свое время как-то мы с Аркадием Натановичем обсуждали этот вопрос — переехать мне в Москву или переехать ему в Ленинград. Проект переезда в Москву был очень быстро отвергнут…

М: Кем?

БН: Нами обоими. Мы оба Москву не любили. Ни Аркадий, ни я Москву не любили. Другое дело, что из так называемых деловых соображений было бы лучше нам обоим жить в одном месте. И конечно, в Москве. Из деловых соображений. Но этот проект мы отвергли очень быстро, потому что я не хотел уезжать категорически, а Аркадий не особо настаивал. А вот его переезд в Петербург — да, это мы довольно основательно обсуждали. Но тоже отвергли, потому что всё-таки уже не тот возраст.

М: То есть это было уже позже?

БН: Да. Аркадию было уже за пятьдесят, он уже тоже прижился в Москве, стала его второй родиной Москва… Это тоже отвергли… Такие разговоры были. Но, как видите, закончились ничем.

М: А почему Аркадий Натанович уехал в Москву? Из чисто деловых соображений?

БН: Что значит «он уехал в Москву»? Аркадий Натанович уехал на войну, а не в Москву.

М: Но он же после демобилизации, судя по вашим «Комментариям», приехал сначала сюда…

БН: После демобилизации он пытался здесь устроиться, но не мог найти работу. Жить было негде, он приехал с молодой женой и ребенком… Это было очень тяжело…У нас было две комнаты в коммунальной квартире, и там жить всем было практически невозможно… Так что он здесь потыкался, потыкался и, ничего не найдя, уехал обратно в Москву, где была большая квартира, где был тесть — крупный ученый, где были какие-то перспективы, где он быстро нашел работу — в Институте Информации, как сейчас помню.

М: Семья жены — это Москва?

БН: Семья жены — это Москва. Да.

М: Вы оба пишете в автобиографии, что ваши родители встретились на Украине, а потом…

БН: Это не на Украине, это — в Черниговской губернии на стыке Украины, Белоруссии и России. Это территория России — Чернигов.

М: Как они попали в Петербург-то? Где Чернигов, а где Питер.

БН: О-о-о, это сложный вопрос. Я разве не писал об этом?

М: Нет. Об этом у вас не написано.

БН: Когда отец с матерью встретились и полюбили друг друга, отец еще был военным. Он был комиссаром и служил пока в армии, но он очень быстро демобилизовался, и его направили в Грузию. Он там работал главным редактором газеты «Трудовой Аджаристан». В Батуме. А после этого его направили в Ленинград. В каком же это году было?.. В двадцать пятом родился Аркадий. Они в Батуме жили довольно долго. Вот я, к сожалению, не помню, в каком же году его направили в Ленинград. Году в тридцатом, наверное. Его направили в Ленинград по партийной линии. Он здесь работал в Главлите. Был довольно крупным цензурным чиновником. И работал здесь до тридцать третьего года…

М: То есть вы родились, и он опять куда-то уехал?

БН: В тот день, когда я родился, — не в переносном смысле, а в прямом — его вызвали на совещание в Смольный среди прочих коммунистов-тысячников… И отправили в Прокопьевский зерносовхоз.

М: Об этом у вас написано.

БН: Да, об этом я писал.

М: Просто, может я чего-то не понимаю, но мне казалось, что когда посылают из центра — из Москвы или Ленинграда куда-то, то это нормально, а вот чтобы посылали с окраины в центр…

БН: Ну я просто не знаю этих деталей… Почему отца из Батума послали в Ленинград, в Цензуру работать, я представления не имею. Не знаю, как это делалось. И, пожалуй, я даже и не знаю, когда это было. Где-то между двадцать пятым и тридцать третьим годом. Где-то вот в этом промежутке. А точнее… Сколько времени он успел проработать в Ленинграде до тридцать третьего года, я просто не знаю.

М: Достаточно для того, чтобы здесь родились вы.

БН: Да, конечно. Достаточно.

М: Судя по вашей совместной автобиографии, Аркадий Натанович стал писать здесь, еще в школе. Да?

БН: В школе, конечно. Первые опыты. Да-да…

М: «Сталки и компания», «Находка майора Ковалева»?

БН: Да-да-да… Я думаю, он был в классе восьмом-девятом, когда первые опыты появились. Конечно. Он всё это мне сначала рассказывал устно, насколько я помню, в отрывках… Он очень любил мне рассказывать истории разные. Он и его друг Игорь Ашмарин, сейчас очень крупный медик, военный медик, генерал Чума, как его Аркаша называл. Эти два дружка, они собирались вместе, брали меня, вернее, разрешали мне присутствовать во время своих бесед, фантазий, разговоров, выдумок. Они тогда сочиняли всевозможные истории, некоторые из них потом Аркадий Натанович переносил на бумагу.

М: А генерал Чума — это не прототип одного из героев в «Поиске предназначения»?

БН: Ашмарин?

М: Да.

БН: Ну, в известном смысле — да. В каком-то смысле. Дело в том, что Виконт — это фигура сборная. И главный прототип там — мой друг Боря Громов… Главный прототип. Нет, даже так — главный прототип — Володька Луконин по прозвищу Виконт. В общем, Виконт — это смесь Бори Громова, биолога, Володи Луконина, археолога, и, в какой-то степени, Игоря Ашмарина. В какой-то степени… Эта его секретность, скрытность…

М: Борис Натанович, как вы относитесь к утверждению, что сильные стрессы приводят к измененным состояниям сознания?

БН: Ну я не медик, откуда я знаю? Наверное, это так.

М: Но вы же в детстве читали XVIII том трудов Института мозга.

БН: Читал. Ну и что?

М: Ничего не зацепило?

БН: Да это меня очень даже зацепило! Но меня интересовали главным образом всевозможные фантастические последствия действия пейотля. Как-то там картинка перед глазами переворачивается, когда человек с закрытыми глазами сидит. Или когда у человека магнитом за черепом проводят, появляется ощущение огненной вспышки… Такое вот. Чистая фантастика меня больше привлекала. А измененное сознание — это всё мимо сознания пропускалось. Это слишком сложно для меня было.

М: Ну тогда — может быть. А в ваших романах — что в «Поиске предназначения», что в «Бессильных мира сего» — главному герою необходим очень сильный стресс, чтобы проявились его способности.

БН: Ну-у… слушайте! Конечно, сильные стрессы свою роль играют. Безусловно. Но я сам совершенно об этом не думал, когда названные романы писал. Это мне кажется настолько очевидным, что специально обращать на это внимание я бы не стал. Ну, это просто банальность. И так ясно, что сильные стрессы должны приводить к сильным психологическим последствиям. И, как правило, приводят.

М: Как правило — да, но они ведь разные бывают.

БН: Разные, да. Разные стрессы бывают и разные последствия. Но то, что такая связь есть, для меня настолько очевидно, что я тут не вижу предмета для разговора.

М: «Блокадный мальчик» — это ваши впечатления?

БН: Да. Абсолютно. Это, конечно, абсолютно. Ну, то есть там на восемьдесят процентов — это то, что я пережил лично, а на двадцать процентов — это то, что я слышал от родных, от знакомых, от приятелей своих.

М: Тяжелые впечатления настолько запомнились, что даже вообще-то и выдумывать ничего не надо было?

БН: Да, там очень мало выдумано. Всё, что там написано насчет блокады — это всё на самом деле имело место, только интерпретация тогда была другая. Вот случай с этим человеком с топором — это история, которую рассказывал Аркадий Натанович, с ним была такая история.

М: Здесь?

БН: Да, здесь. В Ленинграде. В блокаду. Людоедство было. Так что это тоже не выдумано, только я интерпретацию фантастическую дал. Словом, я там почти ничего не придумывал. Даже не почти, а просто ничего. Я считаю, что когда речь идет о таких явлениях, как блокада, выдумывать нельзя. Почему я не люблю сочинений, книг, художественных произведений про блокаду. Не люблю. Там чувствуется выдумка, чувствуется, что автор фантазирует. А фантазировать нельзя. Сама картина настолько страшна, что любая фантазия — это перебор и фальшь. Так что я тут очень осторожен был.

М: Первая часть романа очень сильное впечатление производит.

БН: Да, конечно. Это вообще очень сильное время и страшное время.

М: Борис Натанович, не кажется ли вам, что вот именно здесь, в Петербурге, может, даже не в самом городе, а как бы в географической точке на карте, даже не на карте, а на поверхности Земли, находится нечто… скажем, «катализатор творчества» Стругацких? То есть наиболее благоприятные условия для вашего творчества были именно здесь?

БН: Ну, это не совсем правильно. Мы писали не только в этой географической точке, а в разных географических точках, и сказать, что именно в Питере или его окрестностях особенно хорошо получалось, я не могу. «Улитку на склоне» мы писали вообще в Гагре, «Сказку о тройке» писали под Москвой.

М: С «Улиткой на склоне» не совсем понятно… да, начало происходило в Гаграх, самое начало, когда вы перебирали варианты. Но потом из «Комментариев» непонятно, где она, собственно, написана-то?

БН: Я уже, пожалуй, и не помню. Я думаю, что частично в Ленинграде, частично в Москве. Уже не в Доме творчества, уже дома.

М: То есть вам кажется, что независимо от места?

БН: Абсолютно. Я уверен, что никакой зависимости нет. Я даже не могу сказать, что лучше всего, просто легче всего, работалось в Питере. Не могу этого сказать. Такой закономерности просто нет. В Питере, пока мама была жива, было очень удобно, очень хорошо работать. Мы просто горюшка не знали, на всем готовеньком сидели, у нас абсолютно никаких проблем не было. Мы сидели у мамы в большой комнате и писали, а всё остальное нам обеспечивала мама… В Домах творчества все-таки надо было хлопотать — там проблема контактов с другими писателями, как проводить вечера… Там все-таки были свои проблемы. Плохая пища, плохая кормежка. Здесь в смысле бытовых условий была идеальная ситуация. Работай ради Бога, никто не помешает, все только помогут.

М: Вам было уютно здесь работать?

БН: Очень уютно и удобно. Беспроблемно здесь было, и была работа в чистом виде. Ни о чем другом думать не приходилось. Развлекаться — ради Бога, есть телевизор, есть книги, два книжных шкафа стоят — пожалуйста, читай и перечитывай. Никаких проблем! В этом смысле, конечно, мамин дом был идеальным местом. Потом уже было хуже, когда мамы не стало… мы работали, правда, в основном у Аркадия. Ну, там тоже, конечно, хорошо было. Ленка тоже в пыль разбивалась, чтобы нам обеспечить. Да и здесь, когда мы работали, Адочка нам в этой комнате… Но с этим уже сложнее было. Было тесно. Аркадий приезжал с Ленкой, как правило, мы, значит, вчетвером ютились вот в этих двух комнатах. Неудобно. Женщины наши были стеснены. Ну, в общем, было больше проблем. А вот во времена до семьдесят примерно пятого, а может, семьдесят седьмого года, когда мы последний раз работали у мамы, вот там было очень хорошо. Но если Вы мечтаете обнаружить здесь некий волшебный источник… тайную Чашу Грааля в Петербурге, то не было никакой чаши.

М: Нет, о Чаше Грааля речи не идет. Просто сама атмосфера, может быть, этого города?

БН: Атмосфера — да, но не атмосфера города, а атмосфера дома.

М: Я в общем-то подполз к такому выводу потому, что и пари было здесь, на Невском, близ Аничкова моста.

БН: Ну и что?

М: С него всё и началось.

БН: Оно с тем же успехом могло быть и в Москве заключено… Это совершенно не имеет значения.

М: Да, но, тем не менее, оно заключилось здесь.

БН: Можно, конечно, строить какие угодно фантастические гипотезы. Вы вправе. Лишь бы они не противоречили фактам.

М: Так не противоречат.

БН: Пока — да. Хотя подтверждающих фактов, я думаю, вы наберете мало.

М: Плюс пишущая машинка вертикальной конструкции.

БН: Да. Это появилось в Петербурге, в Ленинграде. Мама где-то раздобыла.

М: Потянуло к пишущей машинке, да?

БН: Просто приятно было на ней писать. Сам Бог велел сочинять романы!

М: Ага. Тогда следующий вопрос, просто вытекающий из этого. Судя по «Комментариям» сильных творческих кризисов было три. Вернее, два описанных, а третий, может, был, а может, не был. Первый — во время написания «Попытки к бегству»?

БН: Да, это был первый.

М: Где она писалась?

БН: В Ленинграде писалась.

М: Здесь?

БН: У мамы в большой комнате.

М: В «Комментариях» не сказано, где.

БН: Нет, это был Ленинград.

М: Второй, может, был, а может, не был, судя по тексту, когда вы пытались построить сюжет «Хищных вещей века» в Москве?

БН: Нет-нет-нет-нет. Там не было никакого кризиса. Второй сильнейший кризис был с «Улиткой». Это в Гагре.

М: Да-да-да. То есть с «Хищными вещами века» просто… не захотелось?

БН: Ну, ничего особенного не было. Рабочий момент. Ничего особенного не было. Я не помню, какие еще были кризисы.

М: Ну вот я тоже больше ничего не обнаружил. Только «Улитка» и «Попытка к бегству». В «Комментариях» во всяком случае.

БН: Я понимаю. Просто таких сильных я вот уже и не помню. Таких уж, чтобы за душу брало и наизнанку выворачивало. Вот два таких действительно очень сильных кризиса было. Нормальные рабочие затруднения — это было довольно обычной вещью. Пожалуй, я и не вспомню сейчас. Нет, ну вот, я помню, был кризис, когда мы писали… проход Максима Каммерера со Щекном по планете Надежда… вот эту внутреннюю часть «Жука в муравейнике»… О самом «Жуке в муравейнике» тогда речи не было. Мы сели и написали вот такую совершенно отдельную повесть… ниоткуда… Не пришей кобыле хвост, что называется. Вот это был тоже, вообще говоря, период кризиса. Потому что мы писали, совершенно не понимая, что мы делаем. Да! С «Малышом» был вот еще кризис. С «Малышом» был довольно сильный кризис.

М: Да, там у вас перебор четырех вариантов…

БН: Мы несколько раз начинали писать, и каждый раз всё время получалось не то. Но это кризис другого типа. Просто нам не хотелось эту вещь писать. Ну не хотелось! Мы чувствовали, что это необязательно. Мы были обязаны её писать, поскольку существовал договор с «Детгизом». Но писать ее не хотелось. Да, вот это — третий кризис. А четвертый кризис — с повестью, даже не знаю, как ее назвать, которая потом вошла в «Жука в муравейнике», потому что сама по себе она не существовала. И не могла существовать. Она была — ни то, ни сё.

М: Судя по «Комментариям», «Малыш» был задуман в Комарово, а вот где он написан?

БН: Я вспоминаю, как мы писали его в Петербурге. Это я помню. У мамы опять же в комнате, я помню, какие-то сцены придумывали. Но целиком мы его написали или какую-то часть, не помню. Подождите, у меня, наверное, есть то, что вам нужно, я когда-то составлял такой дневник. (Просматривает файлы в компьютере). Тогда бы я вам просто распечатал всё… А вот, пожалуйста! Тут есть всё. Хотите, я вам распечатаю?

М: Очень хочу.

БН: Сейчас. Вот смотрите. Тут я выписал из дневника, уже не помню для какой надобности, все рабочие дни и чем мы занимались. Я думаю, — это как раз то, что вас интересует. Можете изучать.

М: Спасибо большое, Борис Натанович. В общем-то, ответ на следующий вопрос уже частично прозвучал. Но тем не менее. Вы сказали, что вы оба не любили Москву, ни вы, ни Аркадий Натанович.

БН: Да, не любили мы Москву.

М: Только в одном романе братьев Стругацких упоминается Москва…

БН: Она не только упоминается, она там основательно описана!

М: Описана, да. В «Хромой судьбе».

БН: Да.

М: Именно потому, что там выведен Булгаков?

БН: Нет, не поэтому. А потому, что главный герой — это Аркадий Натанович.

М: Но плюс Булгаков?

БН: Булгаков — это неважно. Могло бы Булгакова и не быть в романе. Это мы, конечно, задумывали как некий отклик на Булгакова, сюжет-то задумывался так, но этого замысла могло бы и не быть. Могла бы просто быть история московского писателя, похожего на Аркадия Натановича, но поскольку Аркадий Натанович, постольку и Москва. Это уже иначе не сделать.

М: В данном случае от этого было не уйти?

БН: Да, не уйти. Да. Это совершенно естественно. А что больше нигде Москвы нет?

М: Нет. Ленинград часто упоминается. Даже вот, судя по тому, что «Жука» и «Волны» вы писали в Москве от начала и до конца…

БН: Нет. «Волны» мы писали здесь.

М: Здесь?

БН: И название «Волны» придумано здесь было.

М: Но у вас в «Комментариях» написано, что повесть была начата в Москве и закончена в Москве.

БН: Очень может быть. А середина написана здесь.

М: И даже там это никак Москвы не касается. У вас действие переносится в Свердловск.

БН: Да. Вот почему-то… я не помню уже почему у нас Свердловск очень часто поминается.

М: Вот тоже хочется узнать.

БН: Да. Это интересный вопрос. Мне его уже задавали. Я не знаю, что на него ответить. Я помню только, что первым эту идею — переносить действие в Свердловск, еще в «Возвращении», по-моему, — предлагал Аркадий Натанович. Впервые там у нас Свердловск появляется. Почему он предложил, я не спросил. Какая разница — Свердловск, не Свердловск. А потом это так и пошло. Свердловск, Свердловск…

М: Я думал, может, это как-то с «Аэлитой» связано?

БН: Нет, конечно. Никакого отношения к «Аэлите». Впервые у нас Свердловск появляется в романах, когда еще «Аэлиты» и в замыслах не было. «Аэлита» когда появилась? Она где-то в семидесятых годах появилась.

М: В семидесятых. Но в «Возвращении» же нет Свердловска.

БН: Ну как же нет! У нас там по крайней мере… не помню, есть ли он в «Возвращении», но в романе «Полдень, XXII век», во втором издании 67 года, там Свердловск точно есть. По-моему, в «Свечах перед пультом».

М: Это Новосибирск.

БН: Новосибирск?

М: Да. Недалеко от Новосибирска.

БН: Ну был, был Свердловск. Появлялся много раз.

М: Не зависимо ни от чего, просто так?

БН: Почему-то возник Свердловск. Я даже не знаю, как это в свое время не поинтересовался, почему. Ну, просто Свердловск и Свердловск.

М: Я опять же всё свожу к тому, что Москва у вас действительно фигурирует в одном-единственном романе. В одном. Больше ее нет.

(Задававший вопросы слегка дезинформировал мэтра. Москва изредка упоминается в произведениях АБС, но только как название).

БН: Меня немножко смущает, так ли это? Неужели больше нет?

М: Я специально искал…

БН: Неужели больше нигде не упоминается Москва? То есть действие никогда не происходит в Москве? Больше нигде, да?

М: Может быть, в «Граде обреченном»? Какие-то описания есть чисто московские?

БН: В «Граде обреченном» главный герой — Борис Натанович, так что вряд ли.

М: А Ленинград встречается часто. В том же «Возвращении» он раза четыре, наверное, поминается. А в «Стране багровых туч» Крутиков у вас закончил матмех ленинградский.

БН: Да-а… Ну, вот значит так. Значит, тут какая-то закономерность есть. Не любили мы Москву. Это так.

М: Насколько я знаю, из ленинградцев мало кто Москву любит. Отношение к ней совершенно другое.

БН: Москва — она бьет с носка! Суровый город, суетливый, шумный…

М: Он просто совершенно другой.

БН: Неудобный для жизни… Хлопотливый… Но, видимо, только в наше время он таким стал. В советское время. Исторически Москва как раз очень патриархальный, спокойный, тихий город. Исторически.

М: Я сравнивал его за последние, скажем, тридцать лет. Ну, сорок лет. Потому что я не знаю, какая до этого была Москва. Если читать какие-то исторические исследования и романы, да, она всегда была патриархальна. Москва — женского рода.

БН: Да-да-да.

М: В отличие от Ленинграда, который мужского рода. То есть Петербурга.

БН: Да.

М: Следующий вопрос по поводу дневника.

БН: Да.

М: У вас было два дневника или один?

БН: У нас был один рабочий дневник.

М: А как вы его вели? Кто его вел-то?

БН: Ну кто, кто… Оба.

М: По очереди?

БН: Да нет. Просто у кого под рукой была тетрадка, тот и вел.

М: Она перемещалась из Москвы в Петербург?

БН: Нет-нет-нет. Она всегда была в Петербурге, всегда. Когда я уезжал на встречу, я брал ее с собой. Она всегда была в Петербурге. Этот дневник заполнялся только во время работы. То есть в перерывах между встречами я туда записывал иногда, конечно, какие-то соображения, которые в голову приходили. Для будущих встреч. Но, как правило, этот дневник работал только тогда, когда мы собирались вместе. Тогда шли записи: такого-то числа сделали столько-то страниц, такого-то числа ездили туда-то и туда-то. В основном вот так это делалось.

М: Позвольте тогда, Борис Натанович, поймать вас на слове. Если он не покидал пределов Петербурга…

БН: Нет-нет. Он покидал пределы Петербурга много раз, но только вместе со мной. А как же! Ехали работать в Комарово, я брал с собой дневник, ехал я работать в Москву, к Аркадию Натановичу, я брал с собой дневник. Ехали мы работать к маме, я брал с собой дневник. А как же. Обязательно! Собственно в Гаграх этот дневник был начат.

М: Да. Из текстов «Комментариев» это следует.

БН: Да-да-да. Это был такой рабочий дневник, который представляет собой три тетрадки, ну… две с четвертью, наверное. Последняя тетрадка… там почти ничего нет.

М: То есть, в основном, его вели вы?

БН: Да нет. Ну, как же! Ну на работе… ну мало ли что… Сидим, работаем, скажем, над «Парнем из преисподней», и возникла какая-то идея. Какую-то сцену не хочется записывать на машинке сразу, — Аркадий хватает дневник, начинает быстро писать диалоги, встречи… как бы черновой набросок делает. Это мог быть Аркадий, мог быть я — это неважно… он лежал…

М: Постоянно лежал на рабочем столе?

БН: Да-да-да. Всё время лежал на столе. Это был рабочий дневник, а кроме того еще дневник отдельно вел Аркадий Натанович, довольно регулярно, у себя дома. У него тоже накопилось довольно много дневников, по сути дела тоже рабочих. Просто он туда записывал свои собственные работы, связанные с переводами, как правило. И такой же дневник был у меня… я его вел очень плохо. Десять раз начинал, десять раз прерывался. Ну, тоже какие-то мысли, наверное, там сохранились. Но главный дневник — это рабочий дневник. Я недавно давал его Юре Флейшману, чтобы он переснял там то, что касается «Улитки». Людены готовят какое-то роскошное издание «Улитки»… вот для него.

М: Да. С массой иллюстраций. Что-то умопомрачительное.

БН: Да-да-да. Вот для этого издания я давал переснимать… первый том.

М: Я выскажу свое субъективное мнение, поэтому можно обращать на него внимание, а можно совершенно не обращать. Это просто очень сильное ощущение такое. Это касается раздельного творчества Аркадия Натановича и Вашего. Ощущение такое, что Аркадий Натанович — это, как бы сказать, блестящий стилист, а вы — генератор идей…

БН: А-а, да-да-да. Я вспоминаю это. Нет, это неправда. Это неправильно.

М: Но даже по текстам, если взять отдельные тексты… если взять то, что написал Аркадий Натанович отдельно — это, как вы указываете в «Комментариях», — 90 % Аркадий Натанович и 10 % АБС вместе взятые.

БН: Да. Мы задумывали, как правило, эти вещи вдвоем.

М: Стиль в них — не оторваться, но вот такое ощущение, что объема нет, а в ваших произведениях, наоборот, колоссальный объем информации.

БН: Я помню эту вашу фразу, я очень удивился, когда это прочитал.

М: Такое ощущение.

БН: Как я могу это опровергнуть? Могу только сказать, что это не так. Насчет стиля я не скажу — у кого блестящий, у кого тусклый…

М: Я не говорю, что тусклый, Борис Натанович!

БН: Слову «блестящий» противопоставлено слово «тусклый».

М: Нет-нет! Тут нет противопоставления.

БН: С одной стороны блестящий, а с другой стороны какой? (улыбается).

М: С другой стороны, как бы сказать… на уровне очень хорошей литературы, но без изюминки какой-то.

БН: В общем, вы не подобрали еще слов, сами не очень четко выработали идею какую-то…

М: Идею я как раз пытался сформулировать…этот вот информационный объем, заложенный в ваших романах, в него как бы погружаешься с головой.

БН: Я на эту тему, как вы сами понимаете, много раз разговаривал. Было очень много разговоров — кто доминировал в творчестве братьев Стругацких, кто в чем…

М: Тут нет доминанты.

БН: Неважно. Но вот как разделялись обязанности. Я много раз на эту тему говорил и мне просто нечего добавить к тому, что я уже сказал. Не было никакого доминирования. Если и было какое-то, как бы это сказать, разделение труда, то разделение труда было по специализации. Вот Аркадий Натанович был крупным специалистом по японщине, по армии он был крупным специалистом. Когда речь в тексте заходила об этих предметах, то главенство и доминирование принадлежало Аркадию Натановичу. Когда речь шла о математике, физике, поэзии… наконец, филателии — вот тут Б. Стругацкий вступал, и тут уж Аркадий Натанович помалкивал. А Б. Стругацкий говорил, что здесь надо писать то-то и так-то. Единственное разделение, которое я могу себе представить, состояло именно в этом.

М: Борис Натанович, я, наверное, неудачно как-то это всё формулирую…

БН: Ну так подберите слова, потому что я не понял этой фразы, я вообще не увидел основания для этого.

М: Понимаете, в ваших отдельных романах… просто наружу вырывается ощущение колоссального объема информации. В совместных произведениях этого не чувствуется. Там сверху всё стилем обработано. А у Вас он просто прет!

БН: Как это?.. Я этого не понимаю.

М: Это на уровне ощущений.

БН: Мне это непонятно. Я этого ощущения не испытываю. Я не понимаю, о чем идет речь. Примеры какие-то приведите что ли. Что значит «объем информации»? Какой информации?

М: Я имею в виду то, что лежит под самим текстом. Сама мысль произведения. Она очень такая… глубинная получается.

БН: А у нас что нет?..

М: Есть. И множество, но…

БН: А «Второе нашествие марсиан» — что, там нет глубинной мысли? А «Улитка на склоне»? Там нет глубинной мысли, что ли?.. А «Град обреченный»? Ну, я не понимаю тогда просто, какая разница между «Бессильными мира сего», например, и… «Градом обреченным»? Ну, какая разница?.. О чем идет речь?

М: Речь идет только об эмоциональных ощущениях. Больше ни о чем. Понимаете, «Бессильные мира сего» вызывают даже более сильные ощущения… хотя они и в одной плоскости лежат… «Улитка на склоне» и «Бессильные мира сего».

БН: Ну хорошо. Так чем они отличаются?

М: Ощущения примерно одинаковые. Я имею в виду не мысли, не сам текст, а именно то впечатление, которое они производят.

БН: Тогда мы просто никогда не договоримся, потому что речь идет об эмоциях.

М: Да.

БН: И тут слова бессильны. Тут надо стихи писать…

М: Да, наверное. Я попытаюсь еще раз сформулировать… Я не имел в виду, что есть какое-то разделение, что вот здесь — один главный, а там — другой. Наоборот, что АБС — это одно целое. Но!.. Когда они разделяются, то тут уже ощущения другие.

БН: Не знаю я… может, действительно вы говорите об эмоциях. Тут просто у каждого своё. Вы воспринимаете одно, я воспринимаю другое, и качество восприятия разное. Не знаю… Я не вижу принципиальной разницы между тем, что АБС писали вместе, и тем, что писал Аркадий отдельно, Борис отдельно. Я не вижу принципиальной разницы! Что-то удалось, что-то не удалось… но писано это примерно одним и тем же человеком. Конечно, трудно сравнивать «Поиск предназначения» и «Экспедицию в преисподнюю». Трудно сравнивать. С одной стороны сказочка, с другой стороны — некое философское жизнеописание. Это разные вещи! Они между собою точно так же соотносятся, как, скажем, «Улитка на склоне» и «Повесть о дружбе и недружбе», написанные одним и тем же автором. Совершенно разные произведения! Ничего общего между ними вроде бы и нет. Вот точно так же — «Экспедиция в преисподнюю» и «Поиск предназначения». Они тоже очень разные, хотя и написаны, на мой взгляд, одним и тем же человеком.

М: Я попытаюсь еще раз… подойти с другой стороны.

БН: Попытайтесь.

М: Если взять, скажем, «Гравилет „Цесаревич“» Рыбакова и «За право летать» Лазарчука, то увидим перед собой два великолепных произведения. Но… «За право летать» мне нравится больше. По ощущениям. Я не знаю, как это можно сформулировать.

БН: И я не знаю. Это ваше дело — формулировать. Как же я могу за вас сформулировать.

М: Но у вас же тоже, наверное, ощущения разные при прочтении того и другого?

БН: Я не могу сказать, что мне одно нравится больше другого. Передо мной два произведения. Очень непохожие друг на друга.

М: Очень непохожие.

БН: С совершенно различными идеями. Написанные разным пером, с использованием различной методики. Разное построение сюжета. Всё разное! Я не знаю вообще, как их сравнивать.

М: Борис Натанович, вы все время пытаетесь свести всё к… литературе. А я пытаюсь сформулировать то, что на уровне сознания они воспринимаются совершенно по-разному.

БН: Я как раз пытаюсь понять, что у них сходного на уровне сознания. Пытаюсь понять. У меня вот получаются такие слова. Вас эти слова не устраивают. Вероятно, вы это по-другому себе представляете. Тут нам не договориться никогда. Тут дело в том, видимо, что каждый по-своему прав, если это не противоречит опять же текстам.

М: Да, наверное. Бог с ним (с восприятием).

БН: Ну, Бог с ним, да.

(А хотелось-то сформулировать одну, наверное, достаточно простую мысль: тексты АН и БН находятся в разных уровнях восприятия, то есть при их чтении включаются совершенно разные ассоциативные центры. Разные «думатели». При этом задействуются верхние <но не одинаковые!> этажи полевых структур человека).

М: Действительно, это может продолжаться очень долго… Вернемся, если не возражаете, к историческим параллелям. На ваш взгляд, какой город дал больше русской культуре, Москва или Петербург?

БН: Да вы что… Как можно сравнивать? Откуда я знаю.

М: Вас такая мысль никогда не интересовала?

БН: В каких единицах, во-первых, это всё измерять? Если «больше-меньше», значит, есть какая-то единица?

М: Ну, не в единицах объема…

БН: Не в единицах объема — это ясно. А в каких? В единицах таланта? Но я не знаю, что это такое — талант. В каких единицах? В количествах читателей и потребителей культуры? Это нереально да и бессмысленно. Нет, я не знаю. Я не знаю, о чем идет речь. То есть хочется сказать, вообще говоря, — Петербург, конечно, но это происходит просто потому, что с Петербургом связаны самые блистательные имена российские. Именно с Петербургом…

М: Вот это я и хотел услышать.

БН: Но это ничего не значит, потому что в Петербурге есть Пушкин, а в Москве есть Булгаков. Ну, как можно сравнивать?!

М: Я хотел узнать именно ваши ощущения.

БН: Вот я их и озвучил. Я, пожалуй, не берусь по этому поводу больше ничего добавить. Так. Что еще?

М: «Поиск предназначения» у вас носил сначала условное название «Из Петербурга в Москву».

БН: Да. Когда задумывался.

М: Это связано с тем, что герой едет в Москву? Только с этим? Больше ни с чем?

БН: Да. Абсолютно. Только с этим. Была даже первоначальная мысль… повторить Радищева, но на совершенно новом материале.

М: Следующие вопросы у меня связаны с астрологией и мистикой <вернее, метафизикой>.

БН: Ну давайте. Куда деваться. Что там?

М: Оба Стругацких, и Аркадий Натанович, и Борис Натанович родились на берегу. Один — на берегу Черного моря, другой — на берегу Финского залива, об этом Аркадий Натанович пишет в «Автобиографии». Оба моря по сути, если опять же совершить исторические экскурсы, — это выход России в мир. То есть при Екатерине Великой Россия прорвалась в Черное море, а при Петре Первом прорвалась в Европу. Я не знаю, как это можно прокомментировать. У вас в связи с этим никаких мыслей нет? Учитывая, что берег — это пограничное состояние.

БН: Ничего, кроме чистой случайности, я здесь не вижу. Я считаю, что всё могло бы быть не так. Кто-то из нас мог родиться в глубине континента, и от этого бы ничего не изменилось.

М: Но, как говаривал товарищ Сталин, «нэ так всо это было».

БН: Не так.

М: И там не менее, это же произошло.

БН: Нет-нет, ну что вы. Я понимаю еще тот факт, что я родился в Петербурге и прожил в нём большую часть жизни, может играть свою роль. Независимо от того — на берегу или не на берегу моря. Но Аркадий Натанович родился вообще в Батуме, казалось бы, это должно делать его более провинциальным что ли. Я не понимаю.

М: Нет, не должно.

БН: Ну, а какой тогда смысл в этом? Батум и Петербург! Мало ли что берега — и там, и там. С одной стороны — сверхгород Санкт-Петербург, а с другой стороны — микроскопический, субтропический городишко Батум. Что общего? Вот об этом вы не подумали? Общее — берега. Но географические места-то совершенно разные… во всех отношениях. И климатически разные, и культурно разные. Всё разное!

М: Так вот и интересно, могло ли это как-то повлиять на творчество АБС?

БН: Нет. Либо мы должны признать влияние всего на всё, правда, то, что всё на всё влияет — это мы и так знаем.

М: Да. Это аксиома.

БН: Да. Но дело в том, что есть влияния существенные и влияния малосущественные. Взаимозаменяемые. Я считаю то, что Аркадий Натанович родился в Батуме, — это малосущественное обстоятельство. Он мог бы с тем же успехом родиться на берегу Байкала или вообще не на берегу.

М: Но тогда бы, может, всё творчество АБС было другим. Может быть.

БН: Думаю, что нет. Думаю, что вот это как раз — малосущественное обстоятельство, где родился Аркадий Натанович. И где родился Борис. Это малосущественно. Вот где жили Аркадий Натанович и Борис Натанович всю свою сознательную жизнь — это важно! А где родились — абсолютно неважно.

М: Плюс еще воздействие очень сильного стресса — блокады. На обоих.

БН: Да. Это тоже повлияло.

М: Был очень сильный стресс.

БН: Наверное, это свою роль сыграло. Хотя, честно говоря, когда я пытаюсь какие-то корешки найти, я ничего не нахожу.

М: Так их и искать бесполезно. Это же проходит на уровне подсознания.

БН: Не знаю, не знаю. Это вопрос очень хитрый. Я считаю, что воздействие на человека, на человеческую судьбу оказывают только массированные, крупные влияния.

М: Так это и было крупное влияние.

БН: Крупное — нет. Город, где ты родился, — абсолютно мелкое влияние. Малосущественное.

М: Нет, я имею в виду блокаду. Стресс.

БН: Блокада… В конце концов, блокада длилась в нашей жизни лишь малую долю времени.

М: Это совершенно неважно.

БН: А мне кажется, что важно.

М: Рубец… Рубец остался, Борис Натанович.

БН: Рубец — ну и что? Рубец влияет разве на жизнь? Да бросьте Вы! Мало ли у нас на теле шрамов, о которых мы забыли давным-давно. Таким же шрамом может быть и блокада.

М: На теле — это одно, а в душе — это совершенно другое.

БН: Нет. Я повторяю, что влияния должны быть не столько даже сильные, сколько длительные. Вот в чем я совершенно уверен.

М: То есть у вас концепция другая?

БН: У меня совершенно другая концепция. Сильные влияния оставляют рубец, а длительные влияния деформируют или формируют по-другому. Вот разница. Рубец — тоже деформация, конечно, но не существенная, а локальная. Не фундаментальная. Вот когда вся душа перекошена или, наоборот, выдавлена в виде красивой амфоры в результате каких-то длительных влияний, каким для Пушкина, скажем, был Лицей… Для Пушкина, в конце концов, очень важны были, наверное, те дуэли, в которых он участвовал. Но это были мелкие рубцы на его душе, не сыгравшие, на мой взгляд, никакой существенной роли в его биографии. А вот влияние Лицея — да! Это серьезно. Хотя само по себе влияние может быть и преодолено.

М: А фактор возраста как-то здесь учитывается?

БН: Учитывается. Все факторы надо учитывать. Все факторы. Просто я говорю, что у меня другой принцип. Не сила влияния, не сила воздействия играет основную фундаментальную роль, а время воздействия. Вот в чём мы отличаемся с вами.

М: Вам просто интересно было вычислять ваш совместный день рождения?

БН: А как-то в один прекрасный день вдруг пришла в голову такая мысль: какой у нас общий день рождения.

М: Это же тоже пограничная точка. День летнего солнцестояния.

БН: Да ну — это хохма, а никакая не пограничная точка! Какой средний день рождения у двух разных людей.

М: И получилось — летнее солнцестояние.

БН: Получилось солнцестояние. Да, это любопытно, конечно. То, что попало на солнцестояние — это забавно.

М: И только? Для Вас это просто забавно?

БН: Ну конечно. Ничего существенного здесь быть не может.

М: Тогда, в общем-то, всё. Спасибо.

БН: Ну и замечательно.

Приложение 2. Места и даты

Выписка из рабочего дневника АБС, сделанная БН.

1965

3.03–25.03 23 Гагра УнС

28.04–30.04 3 Ленинград УнС

25.05 — 1.06 8 Москва УнС

6.10–16.10 11 Ленинград УнС

6.12–25.12 20 Комарово УнС ВНМ

65

1966

4.04–17.04 14 Ленинград ВНМ

29.09 — 5.10 7 Москва (?) статьи ГЛ

15.11–29.11 15 ГЛ

36

1967

2.01–14.01 13 Москва ГЛ

6.03–31.03 26 Голицыно СоТ ГО

11.05–28.05 18 Ленинград СоТ

12.06–15.06 4 Москва заявки ГЛ, ОО

14.07–28.07 15 Москва ГЛ ОО

7. 09–26.09 20 Москва ГЛ, СоТ-2 ОО

15.11 — 7.12 23 Комарово ОО

23.12–30.12 8 Ленинград СоТ-2

127

1968

16.01–28.01 13 Ленинград ОО

9.03–22.03 14 Ленинград ОО

10.04–23.04 14 Комарово ОО ГО

30.05 — 4.06 5 Ленинград ОО ГО

22.08–30.08 9 Москва ОО, «Саргассы» ГО

6.10–20.10 15 Москва «Саргассы» ГО

14.12–17.12 4 Ленинград разное

74

1969

11.01–23.01 13 Комарово ОуПА

25.02 — 6.03 14 Комарово ОуПА

9.04–22.04 14 Ленинград ОуПА

1969 23.06–28.06 6 Москва ГО

4.10 — 9.10 5 Ленинград «Огн. цикл» ПнО (?)

10.12–13.12 4 Ленинград Статья в ЛГ ГО

52

1970

10.01–14.01 5 Ленинград ОО, ОуПА

19.02 — 3.03 13 Комарово ГО ПнО, М

7.04–23.04 17 Комарово ГО М

17.06 — 1.07 15 Ленинград М

2.09–14.09 13 Комарово М

26.10 — 8.11 14 Комарово М

15.12–27.12 13 Комарово ГО

90

1971

15.01–27.01 13 Комарово ПнО

19.02 — 1.03 11 Комарово ПнО

30.03 — 8.04 10 Комарово ПнО

7.09–19.09 13 Комарово ПнО, киноминиатюры

28.10–10.11 14 Комарово ПнО

1.12–13.12 13 Комарово ГО, ГЛ

74

1972

13.01–24.01 12 Комарово ПНвС-С сценарии м/ф

12.04–23.04 12 Комарово ГО

21.05 — 3.06 14 Комарово ГО м/ф

19.10–29.10 11 Москва разное

45

1973

26.02 — 3.03 6 Ленинград м/ф

23.04–26.04 4 Ленинград зМЛдКС

12.05–23.05 12 Москва м/ф, зМЛдКС

20.06–29.06 10 Ленинград ПиП-С

10.09–18.09 9 Москва ПиП-С ПиП

9.10–20.10 12 Москва ПиП, ПиП-С

53

1974

1.02 — 7.02 7 Москва ПиП

23.02 — 2.03 8 Москва ПиП

24.06–27.06 4 Ленинград ПоДиН-С

15.07–25.07 11 Москва зМЛдКС

5.09–16.09 12 Комарово зМЛдКС

26.11 — 8.12 13 Комарово зМЛдКС

55

1975

20.01–30.01 11 Комарово ДсЛ

1975

6.04 — 9.04 4 Ленинград ПиП-С ПнО-С

14.05–17.05 4 Москва ПнО-С ВМ-С

16.06–20.06 5 Ленинград ВМ-С

6.09–11.09 4 Ленинград ЖвМ

29.10 — 1.11 3 Ленинград ЖвМ

15.12–21.12 7 Москва ЖвМ, ПнО-С

38

1976

12.01–23.01 11 Комарово ПнО-С

24.02–28.02 5 Ленинград разное

16.03–23.03 8 Ленинград ПнО-С

26.09–28.09 3 Ленинград ф/детектив

11.11–21.11 12 Ленинград ЖвМ-0

15.12–26.12 12 Комарово ПнО-С, ЖвМ-0

52

1977

29.01–13.02 16 Ленинград ЖвМ-0

6.05–13.05 8 Ленинград (ПнО, ДоУ, ТББ) — сценарии

6.07–12.07 7 Ленинград ЖвМ

31

1978

7.11–17.11 11 Москва ЖвМ

16.12–24.12 9 Москва ЖвМ

20

1979

27.01 — 3.02 8 Москва ЖвМ

3.03–10.03 8 Москва ЖвМ

31.03 — 7.04 8 Москва ЖвМ

26.04 — 3.05 8 Москва ЖвМ, статья/ЛГ

32

1980

ХС

1981

23.10–25.10 2 Москва ХС, ОЗ

21.11–30.11 10 Москва ОЗ

12

1982

8.01–17.01 12 Москва ХС

12.02–19.02 8 Москва ХС

24.03–30.03 7 Москва ХС

19.05–25.05 7 Москва ХС

9.10–17.10 9 Ленинград ХС ВГВ

24.11–26.11 3 Ленинград ХС

46

1983

5.01–12.01 8 Москва ВГВ

19.02–22.02 4 Ленинград ВГВ

26.03 — 1.04 6 Москва ВГВ

28.04 — 4.05 7 Ленинград ВГВ

13.06–19.06 4 Москва ВГВ

20.09–27.09 8 Москва ВГВ

27.10 — 2.11 6 Ленинград ВГВ

36

1984

6.01–10.01 5 Ленинград 5 ЛЭ

27.01 — 1.02 6 Москва 5 ЛЭ

11.02–19.02 9 Ленинград 5 ЛЭ ВГВ

7.03–14.03 8 Москва ВГВ

7.04–13.04 7 Ленинград ВГВ 5 ЛЭ

24.04–27.04 4 Москва 5 ЛЭ

24.05–31.05 8 Москва ВГВ

3.09 — 4.09 2 Москва письма-жалобы

29.11 — 1.12 3 Москва статья в ЛГ

52

1985

11.01–16.01 6 Москва ХС + ГЛ

15.02–18.02 4 Москва ОЗ

25.10 — 3.11 10 Репино ОЗ

15.11–20.11 7 Москва правка ХС + ГЛ

15.12–21.12 7 Москва статья для НиЖ ОЗ

34

1986

25.01–31.01 7 Ленинград ОЗ

9.04–16.04 8 Репино ОЗ

9.05–15.05 7 Москва ОЗ

21.10–30.10 10 Репино Т-С

11.11–15.11 5 Репино Т-С

10.12–19.12 10 Репино ОЗ

47

1987

16.01–24.01 9 Репино правка ГО

15.02–22.02 8 Комарово ОЗ

13.03–22.03 10 Репино ОЗ

17.04–26.04 10 Репино ОЗ ЖвМ-С

15.05–24.05 10 Репино ОЗ

17.10–26.10 10 Репино ОЗ

20.11–29.11 10 Репино ОЗ

18.12–27.12 10 Репино ОЗ

77

1988

15.01–24.01 10 Репино ОЗ, ЖвМ-С

20.02–27.02 8 Москва ЖвМ-С

23.03–28.03 6 Москва объед. вариант СоТ

1.12 — 3.12 3 Москва ЖГП

21.12–24.12 5 Москва разное

32

1989

6.10 — 8.10 3 Москва ЖГП

10.11–19.11 10 Репино ЖГП

7.12–12.12 6 Москва ЖГП

19

1990

25.02 — 1.03 5 Москва ЖГП

3.04 — 8.04 6 Москва ЖГП

18.05–22.05 5 Москва ББ

24.10–27.10 4 Москва ББ

1.12–10.12 10 Репино разное

30

1991

16.01–19.01 4 Москва разное

Об авторе

Шавшин Михаил Сергеевич. Родился на Алтае (п. Горняк) в 1953 году. В 1976-м окончил Пермский политехнический институт по специальности «Двигатели летательных аппаратов». С того же 1976-го практически безвыездно живет в Ленинграде, ныне Санкт-Петербурге. В настоящее время работает редактором «Лениздата». Участник семинара Б.Н. Стругацкого и секции А.Д. Балабухи. Первая публикация — 1990 год «XXII век. Опыт историографии» (журнал «Измерение Ф»). Автор статей о творчестве Аркадия и Бориса Стругацких, а также Михаила Ахманова.

Примечания

1

Здесь и далее — фрагменты из мемуара Б.Н. Стругацкого «Комментарии к пройденному».

БН — Борис Натанович Стругацкий

АН — Аркадий Натанович Стругацкий

Content

Михаил Шавшин
Петербург. К вопросу влияния на творчество братьев Стругацких

Увертюра

1. Зигзаги судьбы

2. Сотворение Миров (краткая хроника)

3. Некоторые частные предположения, вытекающие из предыдущей главы

Финал

Приложение 1. Вопросы и ответы

Приложение 2. Места и даты

Об авторе

Примечания