Суд времени

Стенограммы передач № 12-22

12. Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность Высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Про антиалкогольный закон знают все: ничего не будут знать из истории, а уж что Горбачев начал антиалкогольную кампанию, будут помнить в веках. В этой памяти будет оттенок гордости — нас не возьмешь! Продавать спиртное не будете, да будем политуру пить, средства для очистки унитазов, но не сдадимся. В определенном смысле, это как последний рубеж обороны при тотальном давлении государства. Где угодно отступим, а тут встанем, в прямом смысле, насмерть. И государство со всей своей хваленой идеологией, ядерным оружием бессильно. При этом алкоголизм в позднем СССР — болезнь, катастрофически прогрессирующая, имеющая разные причины в разных социальных группах, болезнь, ставшая мощным экономическим фактором.

Итак, напоминаю, главный вопрос сегодняшних слушаний: «Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов — на Ваших экранах.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Обвинительна процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу Вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«В 6 утра поет петух / В восемь — Пугачева / Магазин закрыт до двух / Ключ у Горбачева». Эта частушка появилась во время самой масштабной в истории страны антиалкогольной кампании. В мае 1985 года был издан Указ об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом и искоренении самогоноварения. Согласно официальной статистике эта инициатива властей позволила добиться значительного увеличения продолжительности жизни, повышения рождаемости и снижения уровня преступности. Идея проведения антиалкогольной кампании возникла во многом по экономическим причинам. В Политбюро ЦК КПСС считали, что стагнация экономики связана с повальным пьянством строителей коммунизма и, как следствие, морально-нравственным упадком и халатным отношением к труду. Кампания началась стремительно: цена на водку взлетает в 3 раза, в стране закрываются винные магазины, регламентируется время продажи спиртных напитков, повсеместно распространяются публикации о недопустимости употребления алкоголя, а также о том, что пьянство чуждо русскому народу. Для самогонщиков меры наказания были предусмотрены в Уголовном кодексе. Оказывалось серьезное давление и на потребителей: власть пропагандировала безалкогольные свадьбы, с презрением относилась к «обмыванию» дипломов и диссертаций. Как считают многие эксперты, эти перегибы, помимо дефицита водки, и Вызывали недовольство населения. Закончилась кампания быстро. Экономический кризис в 1987 г., бюджетный дефицит и общее раздражение Вынудили власть свернуть свои инициативы. «Большое дело закончилось бесславно», — скажет позже Генеральный секретарь.

Почему Горбачев начал свой политический путь с антиалкогольной кампании? Какие ошибки были допущены? И что стало основной причиной провала госпрограммы?

Сванидзе: Перед началом прений у меня вопрос и к Млечину, и к Кургиняну: «В чем актуальность этой темы?»

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович.

Млечин: Я думаю, это самый простой вопрос, на который можно ответить. Пьем-то мы не меньше, чем пили в 1985 году, если не больше. И желание что-то с этим сделать, оно не меньшее, чем тогда. И эта боль, и это переживание у нас сейчас, может быть, еще сильнее, чем это было в 1985 году. История с антиалкогольной кампанией Горбачева вошла вот в нашу память, в нашу с Вами вместе как поражение. На самом деле у этой кампании был абсолютный успех. В каком смысле? В том, что на какое-то время в стране стали реально меньше пить. Примерно на 27 % — на четверть, в четверть меньше стали пить! И благодаря этому живыми остались, по разным подсчетам, около миллиона человек. Вы представляете себе, как можно назвать неуспешной кампанию, в результате которой, нас стало больше на миллион? Назовите мне сейчас какой-нибудь метод увеличить наше население на миллион, когда демографическая ситуация в стране такая ужасная. Появились на свет дети здороВые. Сейчас, между прочим, подъем рождаемости в России связан с тем, что рождаются дети от тех, кто родился тогда в момент антиалкогольной кампании. Спасибо Михаилу Сергеевичу Горбачеву — у нас-то… нас стало больше. Поэтому, эта кампания…

Сванидзе: Время. Завершайте.

Млечин: …при всем при том, что она кажется нам неудачной, на самом деле, стала успехом. А вот почему и что не получилось, почему не удалось ее продолжить — вот об этом давайте сегодня поговорим.

Сванидзе: Спасибо. Пожалуйста, сторона обвинения. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Мне видится здесь два аспекта, два аспекта — тактический и стратегический. Тактический состоит в том, что вот когда Вы воздействуете на общество как сверхсложную систему, то если Вы ему что-то предписываете, вот, говорите: «Я тебе предписываю не пить», — то это совершенно не значит, что общество Выполнит Вашу директиву. Может быть, оно перестанет пить, а может быть, оно начнет пить политуру, а может быть, оно станет как бы на дорогу каких-нибудь наркотиков. А вот стратегическая часть проблемы совершенно в другом. У человека есть 3 типа потребностей. Вообще неотменяемые: дышать, есть, пить. Очень трудно отменяемые: секс и так далее. И трудно отменяемые. Все потребности трудно отменять. Когда атакуются очень трудно отменяемые потребности, то общество начинает быть враждебным по отношению к атакующей структуре, в данном случае, по отношению к КПСС. Это первое. Партия вроде бы хотела наладить отношения с народом. Но она начала с того, что поставила себе задачу, которая очевидно осложнила эти отношения. Это первое. Второе. Меняется бюджет, а это значит нельзя вводить позитивных программ. И это второе, да? Опять-таки хуже с народом. Так я спрашиваю: не было ли у этой антиалкогольной кампании чего-нибудь, кроме первого удара по этой самой КПСС? Не было ли тут благих намерений, которые Вымостили дорогу в некий ад распада Союза?

Сванидзе: Спасибо.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступаем к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Тема наших сегодняшних слушаний: «Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Первый вопрос обеим сторонам: Есть ли в России особые традиции потребления алкоголя?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мне глубоко чужда позиция, согласно которой русские как-то пьют и напиваются, все остальные, так сказать, этого не делают. Я могу показать очень много, много, очень-очень много, так сказать, произведений искусства, в которых понятно как пьют и упиваются в других народах. Но я разделяю, в данном случае, ситуации на ситуации, когда в религии, причем, в той религии, которая исповедуется народом со страстью, есть запрет на алкоголь, и когда в религии этого запрета нет. Вот в Коране он есть, однозначный запрет: «Вино, майсир (азартные игры), жертвенники, стрелы — мерзость из деяний сатаны. Сторонитесь же этого — может быть, вы окажетесь счастливыми». А в христианской религии есть причащение вином. И мы никуда от этого не денемся. Говорили о том, что эта кампания, там, начала какие-нибудь, всякие там «шпаги звон, как звон бокала» — нужно было запретить фразу «звон бокала» в песне Миронова? Что делать с Пушкиным?

«Что смолкнул веселия глас,

Раздайтесь, вакхальны припевы!»

«Скорее бокал наливайте…»

«Выпьем, добрая подружка,

Бедной юности моей…».

Итак, я считаю, что традиции есть. Глубокие. Это не значит, что с ними не надо бороться. Есть такие традиции во всех северных странах, но эти традиции надо учитывать.

Я бы хотел спросить своего свидетеля Павла Сергеевича Шапкина, руководителя Центра разработки национальной алкогольной политики. Павел Сергеевич, если можно, подтвердите или опровергните мою точку зрения. Я совершенно не настаиваю на том, чтобы Вы ее подтверждали.

Павел Шапкин, руководитель Центра разработки национальной алкогольной политики: Ну, Россия занимает далеко не первое место по объему потребления алкоголя. Впереди есть Франция, Португалия, Чехия, ну, и порядка еще 15 стран. То есть мы где-то располагаемся на 16-м–17-м месте по объему потребления алкоголя.

Кургинян: И отнюдь не являемся такой перепивающейся, скотской страной.

Шапкин: Не лидеры. Есть разные экспертные оценки, сколько же мы на самом деле выпиваем, и оценки эти колеблются в пределах там 18 литров, 15 литров на душу населения в год, включая младенцев и стариков. Но, на самом деле, статистика официальная говорит, что это в пределах 11 литров потребления алкоголя в год приходится на каждого человека. В принципе, это не так много. Во Франции…

Кургинян: Но и не так мало.

Шапкин: …Во Франции более 20 литров алкоголя в год. Значит, у нас есть особый тип потребления алкоголя. Это связано, скорее, с географией и с климатическими особенностями, в которых мы находимся. У нас плохо растет виноград на территории России и только в отдельных южных регионах, и то, начиная с XVIII века виноделие стало развиваться на территории страны. У нас преимущественно население пьет крепкие алкогольные напитки. А вот во времена социализма до горбачевской кампании — еще и крепленые вина типа портвейнов. Народ привык к тому, что все-таки градусов нужно побольше.

Кургинян: Это вообще свойственно северным странам?

Шапкин: Это свойственно северному типу потребления. К этому типу потребления относится и Скандинавия, и Англия. И, в общем-то, ничего особенного для нас тут нет.

Кургинян: И такого скотски спивающегося русского нет.

Сванидзе: Время истекло. Время, время.

Кургинян: Скотски спивающегося русского нет. Это все миф.

Шапкин: Вы знаете, э-э-э, в отличие от Франции, где пьют, в основном, вино,…

Кургинян: Ну, понятно.

Шапкин: …у нас более тяжелые негативные последствия…

Кургинян: Понятно.

Шапкин: …от употребления именно крепкого алкоголя. Чем крепче алкоголь в напитках, там больше негативных последствий.

Сванидзе: Спасибо.

Шапкин: Тем больше…

Кургинян: Спасибо.

Сванидзе: Сторона защиты, прошу Вас, Леонид Михайлович, вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Павел Сергеевич, можно я уточню? Я, может быть, Вас неправильно понял, то есть Вы считаете, что на самом деле все не так уж и плохо, пьем не много, в сущности, и оснований для борьбы с алкоголизмом в нашей стране нет? Или я Вас неправильно понял?

Шапкин: Основания для борьбы с алкоголизмом есть всегда, но надо сказать, что вообще алкоголиками является примерно 8 % населения в силу своих генетических особенностей. То есть, в принципе, основная часть населения, она более-менее толерантна к алкоголю.

Млечин: То есть Вы хотите сказать, что никакой такой беды не было…

Шапкин: Нет.

Млечин: …такого страшного алкоголизма в стране не было, люди…

Шапкин: Был страшный алкоголизм, действительно, был страшный алкоголизм, вопрос — что это было? Причина или следствие? Я думаю, что алкоголизм этот был следствием каких-то более глубоких внутренних процессов, которые протекали в стране, и это было…

Млечин: Но алкоголизм все-таки был? Я прошу прощения, что Вас спрашиваю, я просто хочу уточнить. Значит, все-таки был алкоголизм или нет? Можете ли Вы мне это…

Шапкин: Безусловно, ситуация была угрожающая и, безусловно, нужно было принимать какие-то меры.

Млечин: Благодарю Вас.

Шапкин: Вопрос — какие?

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваш, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мне кажется, что ситуация была ужасная. И она, между прочим, не стала легче. Поэтому и сейчас мыслящие люди озабочены тем, как избавить нас… наш народ от этой отравы. И что-то с этим сделать. Впрочем, у нас здесь присутствует свидетель — очень компетентный — Владимир Станиславович Мединский, депутат Государственной Думы, автор законопроектов о борьбе с пьянством и автор знаменитой книжки о пьянстве в России.

Сванидзе: Я только… Извините, пожалуйста, Леонид Михайлович. Я хочу напомнить о вопросе, который я поставил — есть ли в России особые исторические традиции в потреблении алкоголя, да?

Млечин: Вот, это… С этим вопросом я сейчас к Владимир Ростиславовичу и обращусь. Скажите, пожалуйста, действительно ли вот к 1985 году, по традиции, у нас не было никакой проблемы, ну, немножко выпивали, ну, 8 %, ну, ничего страшного: во Франции больше пьют? Или же была тяжелая и серьезная проблема, которую надо было решать?

Владимир Мединский, депутат ГД РФ: Это была тяжелая серьезная проблема, которая усугублялась с каждым годом. Значит, статистика показывает, что проблема алкоголизма в России — это, в основном, проблема XX века — в массовом масштабе. Накануне, рубеж XIX–XX века — примерно 4 литра на человека — легальное потребление алкоголя. Если даже мы добавим к этому некоторое самогоноварение, ну, это все равно, ну, 4 с копейками литра алкоголя на человека. Якобы Россия, 16-е — 17-е место занимающая в Европе по алкоголю, — это манипуляция с цифрами. Нелепо сравнивать Россию с Францией, потому что в случае с Россией это 15–18 литров чистого спирта, в случае с Францией, которая пьет 20 и больше, — это 20 и больше спиртных напитков.

Млечин: То есть вина некрепкого.

Мединский: Конечно. Конечно. Россия реально занимает по чистому спирту, в разные годы по разному, примерно 2–3–4 место, там 1-е место уверенно лидирует…

Сванидзе: Я прошу прощения…

Мединский: Да.

Сванидзе: Уточняющий…

Мединский: Да.

Сванидзе: …вопрос хочу Вам задать. Владимир Ростиславович, а это разве расчет, вот когда идет сравнение России с Францией, расчет идет разве не на чистом… не в чистом спирте?

Мединский: Нет.

Сванидзе: Не в единицах чистого спирта?

Мединский: Нет.

Кургинян: Я бы тоже хотел уточнить у своего свидетеля.

В.Мединский: Нет, Франция…

Кургинян: Мой свидетель настаивает, или поправится.

Шапкин: Привел цифры в пересчете на чистый спирт, и везде это учет ведется. Потребление чистого спирта, выжатого, так скажем, из всех видов напитков.

Сванидзе: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас.

Мединский: Я в данном случае не имею под… с собой статистики, но специально занимался этим вопросом — это нелепость. Россия по чистому спирту гораздо больше потребляет, чем Франция, Чехия и Германия. Не говоря уже о Португалии, Италии и так далее.

Так вот, значит, 4 литра — начало XX века. Царь объявляет «сухой закон» с начала мировой войны, который отменил Совнарком только, по моему, в 1924–1925 году. Более того, после революции этот «сухой закон» был даже ужесточен. Вот. Далее, и вот, начиная с 1925 года, постепенно повышается, повышается, повышается, резкий скачок с Победой в 1945 году, ну, там масса факторов, и следующий резкий скачок — это 70-е годы. Поэтому реальная ситуация была…

Сванидзе: Время истекает. Завершайте, пожалуйста.

Мединский: …реальная ситуация была катастрофической. Хочу…

Млечин: То есть не традиция?

Мединский: …добавить… Это не традиция. Традиция России многовековая — пить мало. XX век выбивался из традиции. Поэтому, конечно, Горбачев хотел, как лучше.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Вы знаете, Вы как-то сказали, что под Вами нет статистики, но, так сказать, «мы живем, под собою не чуя страны», там, Мандельштам. Но дело в том, что статистика есть и я просил бы вывести здесь, поскольку у нас серьезный разговор, доказательство № 5.

Сванидзе: Доказательство обвинения, пожалуйста.

Кургинян: Вот это статистика Госкомстата Российской Федерации «О государственной продаже спиртных напитков». Это не я, это Госкомстат.

Годы | Регистрируемый алкоголь (Госкомстат РФ)

1976 | 10,17

1977 | 10,36

1978 | 10,57

1979 | 10,60

1980 | 10,51

1981 | 10,20

1982 | 10,13

1983 | 10,26

1984 | 10,45

Мединский: Сергей, но это доказывает мой тезис. Я сказал, что в 70-е годы увеличилось употребление алкоголя.

Кургинян: Вы посмотрите…

Мединский: Вы посмотрите цифры 1976-го.

Кургинян: Ну, и что?

Мединский: Посмотрите 1926 год и сравните.

Кургинян: Нет, ну, я могу посмотреть…

Мединский: Посмотрите 1936.

Кургинян: Я посмотрю и 1906.

Мединский: Да.

Кургинян: Я Вам сейчас говорю следующее. Что с 1976 года по 1984 год все колебалось вокруг 10,1; 10,3; 10,5; 10,6; 10,2; 10,1; 10,2 и так далее. То есть, никакой такой тенденции, что вдруг, в политически актуальный период все пошло колом наверх, это надо останавливать, а то оно сейчас зашкалит, судя по статистике, нет. Вы согласны?

Мединский: Я согласен с тем, что у Брежнева в 1976 году не было политической воли бороться с этими 10,1, а у Горбачева эта политическая воля была. В середине 70-х гг. мы вышли на цифры, вот это — все, что выше 9 литров на человека в год, по данным ВОЗ, говорит о вымирании нации. Вы вышли на рубеж вымирания нации. И нам понадобилось 8 лет, чтобы это осознать, чтобы сменилось политическое руководство и чтобы мы попытались — крайне неудачно, плохо, коряво, — но попытались что-то сделать.

Кургинян: Но Вы понимаете, цифры есть. И цифры — вещь серьезная.

Сванидзе: А мы объявляем небольшой перерыв, после которого продолжаем слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания антиалкогольная кампания Горбачева. Вопрос обеим сторонам: К каким итогом, положительным или отрицательным, обычно приводило введение строгих запретительных антиалкогольных мер в России и за рубежом?

Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович.

Млечин: Тут мы с Вами посмотрели на цифру 10 литров в год, и казалось, вроде небольшая такая цифра. Но, во-первых, это без учета самогоноварения. Я читал, что есть работа… просто Госкомстат, естественно, их не учитывал… значит, работа, которая показывает, что в 70-е годы — еще плюс 2 литра, а в 80-е — еще 2. Четырнадцать литров! Ну, давайте, пересчитаем это, как это выглядит в конкретной жизни. Значит, ну, дети, старики, не всегда пьют водку, считается, что 4/5 водки выпивают мужчины… и пересчитай…не знаю, по мне получилось 180 бутылок на взрослого мужчину в год. Вот что эта цифра означает в реальной жизни.

Позвольте, мы продолжим. Владимир Ростиславович, давайте поговорим о позитивных результатах Горбачевской антиалкогольной кампании. А были? Может быть, не было? Только вот толпы — мы увидели — несчастных людей за бутылку бились?

Мединский: Значит, как правило, грамотно организованные антиалкогольные кампании и тогда, и сейчас приводили к позитивным результатам. Вот. Мы знаем, что скандинавский опыт организации антиалкогольных кампаний, в ряде штатов американских и сегодня фактически госмонополия на продажу алкоголя, вот, и там совершенно сломана тенденция к алкоголизации: пьют мало, государство получает большие доходы. Безусловно, этот опыт позитивный. В России точно так же был позитивный опыт во время реформ Витте, раз, крайне позитивный опыт «сухого закона» послереволюционный 1917–1925 год. Я читал выступление английской делегации, которые приезжали к нам с межправительственным визитом и поездили по многим городам, это начало 20-х годов, и затем в английских газетах они опубликовали потрясающие материалы. Они говорили, что русским удалось невиданное: мы не видели пьяных на улицах вообще. Более того, рабочие, с которыми мы встречаемся, имеют какую-то аристократическую гордость своим трезвым образом жизни, вот, и с иронией относятся к европейскому пьянству. Мы этого совершенно не ожидали. Это начало 20-х годов. Вот. Поэтому, грамотно организованные антиалкогольные кампании, безусловно, имеют позитивный результат.

Млечин: Владимир Ростиславович,…

Мединский: Да.

Млечин: …извините, я Вас прерву. А вот то, что Советская власть — это в 1923–1925 году — отказалась вот от этих ограничений — вино тогда продавалось, просто…

Мединский: Да.

Млечин: …были ограничения на крепкие…

Мединский: Свыше 20.

Млечин: …на крепкие напитки. Крепкие напитки свыше 15, по-моему, даже. Ведь это было сделано, я читал эти материалы, только для того, чтобы наполнять бюджет. И потом в 70-е годы, Вы правильно говорите о 70-х годах, когда разрушилась экономика, по существу, алкоголь стал единственным средством наполнения бюджета. В городе нечем платить зарплату…

Сванидзе: Время завершилось. Поэтому очень короткий ответ.

Млечин: Я просто договорю.

Сванидзе: Да.

Млечин: Завозят алкоголь, продают рабочим, они платят деньги, получают… бюджет получает. Круговорот алкоголя — денег в природе.

Сванидзе: Очень короткий ответ.

Мединский: Ну, безусловно, это была одна из причин. И безусловно, есть вторая важная причина: чем больше пьет население — это относится, кстати, и к сегодняшнему моменту — тем оно более политически лояльно.

Сванидзе: Спасибо.

Прежде, чем я предоставлю возможность Сергей Ервандовичу задать Вам вопрос, Владимир Ростиславович, у меня к Вам есть вопрос. Вы говорите о положительных итогах антиалкогольных кампаний, известных в мире. Вы всерьез утверждаете, что знаменитая антиалкогольная кампания в Соединенных Штатах, начавшаяся с 18-й поправки в американской конституции, — 1919 год, 18-я поправка — привела к позитивным результатам?

Которая родила, фактически, американскую мафию.

Мединский: А-а-а, я сказал, что грамотно организованные антиалкогольные кампании и тогда, и сейчас приводили к позитивным результатам. Американское государство, особенно в условиях кризиса и депрессии, оказалось неспособным обеспечить выполнение собственных решений.

Сванидзе: Ну, кризис и депрессия начались в 1929 году. И в 1933 году поправка была отменена. И «сухой закон».

Мединский: Конечно.

Сванидзе: А все 20-е годы кризиса и депрессии не было.

Мединский: Вот я говорю: американское государство оказалось неспособно обеспечить выполнение собственных решений. Точно так же, к сожалению, как и наше государство сейчас неспособно обеспечить выполнение собственных решений. Может быть, поэтому оно боится их принимать. Чтобы не выглядеть посмешищем.

Сванидзе: Спасибо. Я понял Вас.

Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Я правильно понял, что для того чтобы меры были правильными, они должны быть очень грамотными, а государство должно быть способно их осуществить?

Мединский: Ну, принимать закон имеет в том смысле, если ты обеспечиваешь его безусловное исполнение. В противном случае…

Кургинян: В эпоху Горбачева была возможность обеспечить?

Мединский: У Горбачева была возможность обеспечить.

Кургинян: И он обеспечил?

Мединский: Он не смог. Он оказался слабаком.

Кургинян: Понятно, значит, в принципе антиалкогольная кампания Горбачева провалилась.

Мединский: Провалилась, безусловно.

Кургинян: Значит, так сказать, мы сейчас спрашиваем, что такое была эта кампания? Так сказать, забота о здоровье нации или политическая ошибка? Проваленная антиалкогольная кампания разве не является политической ошибкой, особенно, если она напрягает бюджет, и отношение между правящей структурой и нацией?

Мединский: Ну, это была, безусловно, забота о здоровье нации, которая вылилась в силу некомпетентности руководства в политическую, и организационную, и экономическую ошибку. Но исходили эти люди не из политиканства. Это был не пиар. Это было реальное беспокойство о судьбе страны.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, ну, как бы нет ничего более темного, чем политическая мотивация. Правда?

Мединский: Нет.

Кургинян: Правильно? Нет?

Мединский: Нет, неправда. Я считаю, что есть добро и есть зло. И как бы Вам ни объясняли, политики в том числе, мотивацию принятия своих решений, на выходе ответ всегда обычно очень простой. В данном случае, антиалкогольная кампания… есть масса …есть, знаете, еще версия о том, что у Раисы Максимовны брат был алкоголик, это правда, известный писатель, по-моему, Титаренко…

Кургинян: Я этого не знаю.

Мединский: И она…

Кургинян: Я этого не знаю. И знать совсем не хочу.

Сванидзе: Так, уважаемые коллеги, я прошу эту тему завязать.

Кургинян: Да, да. Я вот здесь поддерживаю полностью.

Мединский: Ну, и что? Нет, ну и что?

Кургинян: Нет, ничего.

Мединский: Это мотивация. Вопрос в том, что хотели сделать люди. Хотели как лучше, получилось плохо. Неспособны оказались.

Кургинян: Почему Вы в этом уверены?

Мединский: Что?

Кургинян: Почему Вы в этом уверены? Вы делали глубокие психологические зондирования? Откуда Вы знаете их мотивацию? Вы говорите: у них мотивация была хорошая. А вдруг она была другая?

Мединский: А Вы исходите из того, что мотивация…

Кургинян: Я ни из чего не исхожу, я спрашиваю — откуда и каким … с помощью каких исследовательских методов Вы видите их мотивацию? Вы говорите: «Несомненно, их мотивация…» Вы с ними близко знакомы, с Лигачевым и Соломенцевым?

Мединский: Хорошо, какой Вы предполагаете ответ? Вы предполагаете, что они начиная с мая 1985 года строили план по демонтажу СССР?

Кургинян: Нет, я хочу…

Мединский: И нашли слабое место — алкогольную зависимость? И вот решили надавить на эту педальку?

Кургинян: Я считаю, что только идиот…

Мединский: Ну, давайте в теорию заговоров поиграем…

Кургинян: …что только последний идиот в ситуации, когда напряжены до последнего предела отношения партии с народом и с бюджетом плохи дела, может начать лобовую, тупую антиалкогольную провальную кампанию, а поскольку эти люди были не идиоты, то они знали, что негативные последствия будут отрицательные. Вот моя гипотеза. У меня в ее пользу есть аргументы. Я предлагаю Вам считать Вашу концепцию, что их мотивы…

Сванидзе: Время. Время исчерпано.

Кургинян: …были хорошими, тоже гипотезой.

Сванидзе: Время исчерпано.

Мединский: Конечно, только…

Кургинян: Вот и все. А Вы говорите: «Это безусловно».

Мединский: Я ис…

Кургинян: Давайте откажемся от фраз «Это, безусловно».

Мединский: Сергей, при всем уважении, я согласен с Вашей гипотезой, только Ваша гипотеза базируется на теории заговоров, а моя гипотеза базируется на том, что старые коммунисты, в принципе, были честными людьми, исполненными наилучших убеж… побуждений, но руководить они оказались не способны. Они сделали массу ошибок, загубив эту идею

Кургинян: И то, и другое есть гипотеза.

Мединский: Да.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Теперь можно доказательство № 1.

Сванидзе: Да, пожалуйста. Доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Запрет на алкоголь, введенный в дореволюционной России в начале Первой мировой войны, продолжается и после Великой Октябрьской революции. После запрета значительно усилилось самогоноварение среди сельского населения. Так в 1922 году было обнаружено 94 тысячи случаев самогоноварения. А в 1924 году — 275 тысяч. Отобрано самогонных аппаратов в 1922 году — 22 тысячи, а в 1924 году — 73 тысячи. В 1925 году в СССР запрет был отменен.

Год/рост самогоноварения | Самогоноварение | Самогонные аппараты

1922 | 94000 | 22000

1924 | 275000 | 73000

Кургинян: Можно доказательство № 2?

Сванидзе: Следующее доказательство обвинения, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из книги Рональда Кесслера «Грехи отцов: Джозеф Кеннеди и его династия»: «Схема, по которой Джозеф Кеннеди создавал капитал. (…) Ящик лучшего шотландского виски стоил 45 долларов на Сен-Пьер и Микелон, группе из восьми скалистых островов в северной части Атлантического океана в 16 милях от Канады. (…) Доставка грузов в США добавляла 10 долларов к стоимости каждого ящика. Оплата труда и взятки — еще 10 долларов. Получалось, что ящик стоил 65 долларов, а партия из 5000 ящиков стоила 325 тысяч долларов США. Перед продажей виски часто смешивали с водой или другими спиртными напитками, разбавляя его наполовину. Потом его вновь запаковывали и продавали оптом по 85 долларов за ящик. То есть инвестиции в 325 тысяч долларов приносили доход почти в 525 тысяч долларов».

Кургинян: Джозеф Кеннеди заработал за это время, пока действовал «сухой закон», 100 миллионов долларов. Это сейчас примерно 30–40 миллиардов, мне так кажется. К концу 20-х годов в США доход мафии от сбыта спиртного превысил 2 миллиарда тогдашних долларов. За соблюдением исполнения «сухого закона» правительством США было назначено около 2,5 тысяч агентов. Но даже если их всех расставить в цепочку по сухопутным и морским границам США, то на долю каждого пришлось бы обеспечение неприкосновенности 20-мильного участка. Естественно, это было выше физических сил агентов. И они, чтобы как-то компенсировать усилия, стали взимать дань с каждого пойманного контрабандиста. В 1925 году товарищ министра финансов по делам «сухого закона» Эндрю заявил: «Лишь 5 % контрабандистов алкоголя перехватывается властями». Израсходовав 12 миллионов долларов на борьбу с нарушителями «сухого закона», правительство отменило закон.

Я хотел бы, чтобы эти данные прокомментировал Александр Викентьевич, правильно? Немцов — один из лучших специалистов сейчас в стране по проблеме, так сказать, алкоголя, автор книги «Алкогольная история России», руководитель отдела НИИ психиатрии. Мой конкретный вопрос, так сказать, заключается в том, что вот опыт этих мер все-таки показывает о том, что мы очень часто мостим благими намерениями дорогу в ад.

Александр Немцов, доктор медицинских наук, руководитель отдела НИИ психиатрии: Ну, это показано очень давно — насчет благих намерений. И, действительно, антиалкогольные кампании редко кончались исключительно позитивным эффектом. Но надо сказать, что во всякой антиалкогольной кампании есть и то, и другое. Вот так однозначно, значит, вот квалифицировать антиалкогольную кампанию Горбачева… она, кстати — более Лигачева и Соломенцева…

Кургинян: Да. Конечно.

Немцов: Да. Горбачев долго сопротивлялся этому. Так вот, и…

Кургинян: Как и Воротников, если мне память не изменяет.

Немцов: И Воротников, и Рыжков…

Кургинян: И Рыжков, да.

Немцов: …еще такой был, да. Так вот..

Кургинян: Не был, он есть. Николай Иванович Рыжков.

Немцов: Верно, ну, в контексте…

Кургинян: Да, да.

Немцов: …поэтому так однозначно сказать очень сложно. В данном случае политическая составляющая в антиалкогольной кампании была очень большая. Но связана она была не столько вот с желанием и предвидением развала нашей страны, сколько просто потому, что Горбачев был молодым политическим деятелем, только недавно ставшим крупным политическим деятелем, и, естественно, у него не было достаточно мощной поддержки в Центральном Комитете. Он не мог бороться с такими зубрами, зубрами политического … политической интриги, как Соломенцев и Лигачев, которые занимали… задолго до прихода Горбачева к власти занимали ответственейшие посты в Центральном Комитете. Один подбирал кадры, другой чего-то еще делал не менее значимое. Поэтому, тут вот так однозначно сказать позитивное-негативное… было в этом и позитивное, и негативное. Позитивное — сохранение миллиона человек.

Сванидзе: Время истекло.

Немцов: Негативное…

Сванидзе: Если можно, завершайте.

Немцов: Да. Негативное, негативное состояло главным образом в том, что была подорвана антиалкогольная идея. При этом подорвана была надолго.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Александр Викентьевич.

Прошу Вас, сторона защиты может задать вопрос…

Млечин: Да, Александр Викентьевич, вот, ну, политическую сторону давайте оставим в стороне. Поскольку Вы специалист по медицине, я просто хотел спросить по Вашей специальности, я читал Ваши работы. Кстати, удивлен, что Вы здесь, а не там (показывает скамью своих свидетелей — прим. стенографа). Потому что не у Вас ли я прочитал о потрясающих позитивных итогах вот этого вот периода борьбы с алкоголизмом 1985–1987 годов? Не у Вас ли даже расчеты того, сколько остались людей живы благодаря антиалкогольной кампании? Не у Вас ли я прочитал вот эту цифру…

Немцов: У меня, у меня. Мое истинное место вот тут вот.

Млечин: Ну, давайте вот об этом. Я прошу прощения, почему я задаю этот вопрос, потому что политика — это все хорошо, но если почти миллион человек, как я у Вас прочитал, остались живы, то не перечеркивает ли это…

Немцов: Миллион двести.

Млечин: …не перечеркивает ли это все остальное?

Кургинян: Я только хочу сказать, что я всячески буду доволен, если Александр Викентьевич Немцов как блестящий специалист поддержит точку зрения господина Млечина. Я совершенно не против.

Немцов: Нет, я однозначно поддержать ее не могу. Беда состоит в том, что не успела закончиться антиалкогольная кампания, как начались рыночные реформы. И все те миллион двести с походом, с походом… вымерли, вымерли во время … в начале антиалкогольной кампании в тысяча девятьсот…

Млечин: В начале рыночных реформ, Вы хотите сказать?

Немцов: В начале рыночных реформ. Да. Значит, в 1995 году мы поставили мировой рекорд смертности.

Млечин: Александр Викентьевич, ну, рыночные реформы не были связаны все-таки с антиалкогольной кампанией. Согласитесь — это уже другое время. И, в общем, другими людьми, по существу…

Немцов: Верно, верно.

Млечин: …правда?

Немцов: Но надо было это предвидеть. Вымирание началось гораздо раньше, чем закончилась антиалкогольная кампания…

Сванидзе: Завершено время.

Немцов: …благодаря подпольному производству.

Сванидзе: Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Тема наших слушаний — «Антиалкогольная кампания Горбачева — забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Вопрос сторонам: Почему Горбачев начал свой политический путь именно с антиалкогольной кампании?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я прежде всего хотел вывести на экран доказательство № 3. «Общемировые тенденции запретительных антиалкогольных кампаний».

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения на экран.

Материалы по делу.

График «Общемировые тенденции запретительных антиалкогольных кампаний».

Кургинян: Вот посмотрите. Мне кажется, что, ну, все-таки вопрос-то не такой, чтобы он был идеологизирован до предела, чтобы он был… нужно было обязательно… ну, как бы, рвать тельняшку. Смотрите, вот есть уровень потребления, N литров, ну, 10, например. Да? В течение первых трех лет, примерно, интенсивной запретительной антиалкогольной кампании все падает до N\2, ну, до 5. И вот на этой первой части, действительно, есть все эти позитивные результаты. То есть, действительно, здоровеет нация и все прочее. Дальше происходит оформление окончательно теневого рынка: самогоноварения и прочих, так сказать, грязных продуктов, формируется мафия, начинается экспорт алкоголя и…

Сванидзе: Прошу прощения, Сергей Ервандович, я не хочу Вас перебить…

Кургинян: Да?

Сванидзе: Просто напоминаю о вопросе, который был задан.

Кургинян: Да?

Сванидзе: Почему Горбачев начал свой политический путь именно с антиалкогольной кампании?

Кургинян: И дальше, и дальше, и дальше мы видим обострения старых проблем и возникновение новых.

Млечин: Источник этой замечательной схемы, ну как бы вот…

Кургинян: Это исследования нашего отдела, так сказать, проведенные по 30 странам мира.

Млечин: Вашего отдела, прошу прощения?

Кургинян: Отдела нашего института…

Млечин: Вашего?

Кургинян: Нашего. По борьбе с пьянством.

Млечин: Все, все, понятно. Спасибо.

Кургинян: Пожалуйста. Попробуйте опровергнуть. Вам будет, наверное, это очень легко.

Значит, смысл заключается в том, что когда мы восхваляем нисходящую часть параболы, мы должны не забывать, что есть восходящая.

Можно ли вывести еще одно доказательство?

Сванидзе: Пожалуйста, следующее доказательство.

Материалы по делу.

Из интервью Фрица Эрмарта (изданию «Известия-Наука» 10.03.2004. «Белые пятна холодной войны. Откровенное интервью бывшего эксперта ЦРУ по России»): Я сделал, если мне память не изменяет, 4 крупных аналитических доклада (…) доклад 1985 года был посвящен уровню преступности, антиалкогольной кампании, коррупции внутри партийной номенклатуры в СССР. (…) Да, нас антиалкогольная борьба интересовала не меньше, чем число стоящих на дежурстве советских баллистических ракет. И в этом докладе до сих пор есть главы, с которых не снят гриф секретности.

Кургинян: Ну, для тех, кто не знает, Фриц Эрмарт в ту эпоху был одним из самых крупных работников ЦРУ, руководил Советом разведок и так далее. Я обращаю здесь внимание на то, что с ряда глав еще не снят гриф секретности. На протяжении 20 с лишним лет. Я спрашиваю, что же в этих главах?

А теперь я хочу Бориса Юрьевича Титова, председателя Союза виноградарей и виноделов, председателя совета директоров шампанского Дома «Абрау-Дюрсо» спросить. Да? Как Вы считаете, почему все-таки Михаил Сергеевич начал свой политический путь именно с антиалкогольной кампании, тем более, что доказано как бы, что не другие его нажимали, а он сам это сделал? Человек он умный.

Борис Титов, председатель Союза виноградарей и виноделов России, глава совета директоров шампанского Дома «Абрау-Дюрсо»: Я думаю, что, конечно, Михаил Сергеевич ставил очень амбициозные политические задачи перед собой и тогда пользовался большой популярностью в народе на волне демократических перемен, гласности, Перестройки. Поэтому ему нужны были доказательства, да, эффективности своей политики, поэтому он хотел, да, ему нужно было что-то сделать, для того чтобы утвердиться как политическому деятелю. Не думаю, что это целиком инициатива Лигачева или Соломенцева…

Кургинян: Я тоже не думаю.

Титов: Конечно же, Горбачев принимал активное участие…

Кургинян: Конечно.

Титов: …и он сомневался, как он сомневался во всем, что он делал. Но потом все-таки решился таким образом самоутвердиться как политический деятель, лидер страны.

Кургинян: Ну, начинающему пиарщику понятно, что если ты первую политическую кампанию делаешь на супернепопулярном вопросе, то у тебя все пойдет вниз. Да?

Титов: Я не думаю, что это был непопулярный вопрос. Я думаю, что…

Кургинян: Как? Народ должен был поддержать антиалкогольную кампанию?

Титов: …количество людей, которые являлись … те, кто поддерживал Горбачева в его демократических реформах, во многом его поддерживали в антиалкогольной кампании. Но не в той форме, в которой она реализовалась. Все были против, да, пьянства, которое в стране, действительно, процветало.

Кургинян: Вы знаете, я Вам открою тогда секрет. Мы написали тогда записки с тем, что… мы показывали, как именно будет падать авторитет партии и Горбачева. Нам было сказано: «Ну, и пусть».

Титов: Я не знаю, какие записки делали Вы…

Сванидзе: Время истекло.

Титов: …я говорю о своем мнении…

Сванидзе: Время истекает, коллеги.

Титов: О своем мнении… Другой вопрос, что это был пиарошный шаг…

Сванидзе: Спасибо, время истекло.

Кургинян: Спасибо большое.

Сванидзе: Вопрос Вам, Борис Юрьевич. Скажите, пожалуйста, на Ваш взгляд, вот эта антиалкогольная кампания, она имела только вот такую направленность: как слышится, так и пишется, вот антиалкогольную, бороться с алкоголизмом, бороться за здоровье нации, — или там были еще и экономические очень серьезные мотивы?

Титов: Вы знаете, притом, что объяснялась кампания частично экономическими мотивами, но понять я их не очень могу. И не очень разделяю эту аргументацию, которая приводилась в то время. То, что у нас страна пьет, поэтому неэффективно работает. Разумный экономист должен был понимать, что если он ставит под удар доходы страны, которые в то время составляли порядка 30 % от продажи алкоголя,…

Сванидзе: Вы имеете в виду просто бюджет?

Титов: Бюджет, да, да… он ставит под удар экономику страны. И мне кажется, что разумные экономисты, конечно бы, так бы не поступили. Я еще раз хочу сказать, по моему мнению, я не берусь утверждать, что это — абсолютная истина, но, тем не менее, это был пиар для самоутверждения Горбачева как политического деятеля. Он должен был провести… он считал, что проведет эту кампанию успешно, на самом деле — не получилось. И это, кстати, явилось очень важным фактором того, что произошло дальше. Мы унизили нацию, мы поставили нацию в безвыходное положение, многие перестали верить абсолютно в наше государство в результате…

Сванидзе: Я понял Вас, спасибо.

Титов: …произошли те реформы, которые были дальше.

Сванидзе: Здесь у меня есть тоже некоторое уточняющее замечание. Я согласен с Сергей Ервандовичем, когда он говорит, что для пиаровской операции уж больно непонятно.

Кургинян: Я хочу сказать, что это называется антипиар.

Сванидзе: Конечно.

Кургинян: На всем языке.

Сванидзе: Конечно, конечно.

Кургинян: На начинающего пиарщика.

Сванидзе: Это антипиар — бороться, убирать водку из магазина, … дайте я договорю.

Кургинян: Не ссорьте меня с моим народом…

Сванидзе: Да. Убирать водку — это странно, это действительно, антипиар. Он в нашей стране, да и не только в нашей, наверное, это, во-первых…

Кургинян: И антибюджет. А антибюджет — еще антипиар.

Сванидзе: Это само собой. И во-вторых… но при этом, ведь придумал это не Горбачев, и Вы, наверное, не хуже меня никак знаете, что идея эта сначала пришла в голову Андропову. Она пришла ему в голову еще при жизни Брежнева, кстати.

Титов: Я хочу сказать о пиаре. Вот для Горбачева была важна поддержка не всего общества. Горбачеву нужна была поддержка элиты — образованной части общества. Не та, которая пила вот эти 12, там, литров. А те, которые видели ситуацию в стране, которая приводила к ужасающим последствиям.

Сванидзе: А элита была счастлива от введения антиалкогольных мер?

Титов: Нет. Она от той формы, в которой она была введена, элита смеялась над Горбачевым. Но Горбачев думал о том, что …Вы знаете, ведь многие вещи, которые задумывались, они были правильными…

Сванидзе: Понятно.

Титов: Например, в постановлении правительства говорилось о том, что нужно искать альтернативу в вине…

Сванидзе: Я понял Вас.

Титов: А на самом деле потом были вырублены огромное количество виноградников.

Сванидзе: Я понял Вас. На самом деле Ваша позиция абсолютно солидарна с позицией Владимир Ростиславовича Мединского. Вы оба говорите, что он хотел как лучше, получилось как всегда.

Кургинян: Я только хочу сказать, что в элиту у нас входила армия и ГБ, да? Она, конечно, была в полном восторге от того, что ей запретили пить.

Сванидзе: Да все были в восторге.

Кургинян: Да. Интеллигенция тоже.

Сванидзе: Итак. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Конечно, сомнений нет, что эти люди хотели сделать что-то хорошее для страны. У них перед этим была жизнь. Мы ее знаем, они не с Луны свалились. Но вот то, что дальше произошло, то, что можно назвать «по-советски делали», это когда пошлешь дурака богу молиться, он и лоб разобьет. Не было ли это вот выражением кризиса уже советской системы? Которая неспособна была ни что фактически?

Титов: Конечно. Я так и сказал.

Млечин: Даже на благое дело.

Титов: Конечно, кризис был советской системы. Мы это понимаем, что она была обречена уже к этому моменту. И Горбачев, собственно, и был могильщиком, по большому счету, этой советской системы. Другой вопрос, что даже задумывалась она лучше, чем она была реализована.

Млечин: Вот я и говорю — реализация показала, что система ни на что не годится.

Титов: Когда…

Кургинян: Так значит, это политическая ошибка.

Титов: Да, потому что…

Кургинян: Так значит, это политическая ошибка.

Титов: Я согласен.

Кургинян: Вы сейчас обсуждаете нашу позицию.

Титов: Я совершенно согласен, потому что судят по результату.

Сванидзе: Извините, я прошу прощения, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Пожалуйста. Андрей Витальевич Коротаев, доктор исторических наук, социолог, экономист, эксперт Российской ассоциации по контролю над алкоголем. Все-таки о мотивах. С Вашей точки зрения, руководители страны хотели ее подорвать и придумали такой ловкий способ, или все-таки хотели спасти людей?

Андрей Коротаев, доктор исторических наук, социолог, экономист, профессор РГГУ, эксперт Российской коалиции по контролю над алкоголем: Нет, ну, если брать данные статистики, все-таки данные статистики говорят, что после середины 60-х годов продолжительность жизни в СССР перестала расти и стала снижаться, что было, конечно, скандально на общемировом уровне, когда во всех странах, практически во всех странах мира продолжительность жизни достаточно быстрыми темпами росла. При этом в первой половине 70-х годов потребление алкоголя росло очень быстрыми темпами. Действительно, вот в тот период, как было показано, оно несколько стабилизировалось, но стабилизировалось на крайне угрожающем уровне. При этом факты показывают, что …и исследования показывают, что… дочь, соответственно, Горбачева Вирганская — все-таки тоже специалист в этой области… исследования показывают, что главный фактор российской сверхсмертности, то есть в России смертность абсолютно скандальная, неприличная для цивилизованной страны. Но с точки зрения эксперта, это выглядит в качестве достаточного основания, для того чтобы что-то предпринять. То есть ситуация была, действительно, такая, что требовала каких-то мер. Соответственно, все согласны, что снижение алкоголя, которое, в том числе, и при Горбачеве привело к очень заметным результатам. На 36 % сократилась смертность от убийств и от несчастных случаев среди мужчин…

Сванидзе: Завершайте.

Коротаев: На 56 % — смертность от алкогольных отравлений, на 40 % — смертность от пневмонии. Все-таки…

Сванидзе: Андрей Витальевич, завершайте.

Коротаев: …кампания Горбачева показала, что, действительно, сокращение алкоголя — это мощный фактор борьбы со сверхсмертностью в России.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо. Ваша Честь, извините, ради бога. Вот сейчас будет очень уместно вывести на экран доказательство № 8.

Сванидзе: Доказательство № 8, пожалуйста. Защиты.

Материалы по делу.

Интервью с Егором Лигачевым, секретарем ЦК КПСС 1983–1990 гг.: «С приходом на пост Генерального секретаря Юрия Владимировича Андропова в Центральный Комитет партии пришло тысячи, более того, скажу Вам, десятки тысяч писем, в которых жены, сестры буквально умаляли заняться вопросами, связанными с преодолением размеров пьянства и алкоголизации общества. Это был стон народа. В полном смысле слова».

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваше право задать вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Можно еще раз вывести «Общемировую тенденцию запретительных кампаний»? Доказательство № 3.

Сванидзе: Выведите «Общемировую тенденцию…».

Кургинян: Да. Спасибо. Скажите, пожалуйста, ну, ведь сказать, что, так сказать, там был такой развитый пиар в 1985 году или что-то еще, — конечно, нет. Но были отделы, которые внимательно следили за реакцией общества на различные как бы нововведения, были… была закрытая, в основном, секретная социология, мы знаем, кто ее вел. Потом эти люди очень широко развернулись в постсоветский период, и так делее. Все это было. И все понимали, что если ты начал запретительную кампанию, что пока у тебя не разовьется инфраструктура и пока не начнется вот эта мутота, ты будешь выигрывать. А потом ты начнешь проигрывать.

Сванидзе: Вы вопрос будете задавать?

Кургинян: Так скажите, пожалуйста, вопрос один: Вы-то как считаете, что, так сказать, люди были так невежественны в ту эпоху, что вот не понимали таких тенденций?

Коротаев: Нет, меня просто немного удивляет с той стороны какие-то требования от Горбачева каких-то сверхъестественных способностей. Что Горбачев должен был предвидеть, что в 1991-м, в конце 1991 года Советский Союз распадется, к власти придет другой человек, который примет меры в прямо противоположном направлении. Напомню, что в начале 1991 года была опубликована масса прогнозов, ни один из прогнозов не предсказал распада Советского Союза в конце 1991 года.

Кургинян: Это неправда. Это неправда. Во-первых, я Вам хочу сказать, что мои прогнозы опубликованы, и я это предсказал. Во-вторых, Элен Каррьер д’Анкос, графиня Панина-Орлова, предсказала это за 7 лет до меня.

Коротаев: В конце 1991 года?

Кургинян: В-третьих, Канцеленбоген предсказал то же самое.

Коротаев: Ну,…

Кургинян: В-четвертых, Фриц Эрмарт тоже предсказал.

Коротаев: В конце 1991 года?

Кургинян: Не надо, не надо.

Сванидзе: Господа, я просил бы вернуться к теме алкоголя.

Кургинян: Вот это уже мой профессиональный вопрос. Это не так. И неприятности начались уже точно в 1988 году. А в 1989-м они начали развиваться. Тут 91-й ни при чем.

Коротаев: Ну,…

Кургинян: Давайте серьезно.

Коротаев: …принесите мне, пожалуйста, Ваш прогноз, опубликованный до 91 года…

Кургинян: Ну, я принесу, принесу. Сейчас я побегу кроссом к себе домой…

Коротаев: Хорошо.

Кургинян: …и принесу Вам прогноз.

Коротаев: До того момента, ну, вот…

Сванидзе: Уважаемые коллеги!

Кургинян: В 1988–1989 начались неприятности?

Коротаев: По поводу этой картинки, по поводу этой картинки — все-таки она бы имела бы значение, вот пошлите ее в какой-нибудь рецензируемый журнал…

Сванидзе: Все, спасибо, спасибо, господа.

Коротаев: …и ее не опубликуют. Ну, она, это… Это просто кривая нарисованная…

Сванидзе: Спасибо.

Коротаев: Абсолютно без всякого научного содержания.

Кургинян: Любая кривая есть оформление статистических данных.

Сванидзе: Спасибо, господа. Я…

Коротаев: Разве не видно, что это нарисовано рукой?

Сванидзе: Уважаемые коллеги, дорогие друзья, слушания будут продолжены на эту тему завтра в 21:00. Одного дня слушаний на такую богатую тему, как антиалкогольная кампания, нам, конечно, совершенно очевидно, недостаточно. Завтра слушания по теме «Антиалкогольная кампания Горбачева» будут продолжены. В 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний по теме: «Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Про антиалкогольный закон знают все: ничего не будут знать из истории, а вот что Горбачев начал антиалкогольную кампанию, будут помнить в веках. В этой памяти будет оттенок гордости: нас не возьмешь! Продавать спиртное не будете — так политуру будем пить, средства для очистки унитазов, но не сдадимся. В определенном смысле, это как последний рубеж обороны при тотальном давлении государства. Где угодно отступим, но здесь встанем, в прямом смысле, насмерть. И государство со всей своей хваленой идеологией, ядерным оружием бессильно. При этом алкоголизм в позднем СССР — болезнь, катастрофически прогрессирующая, имеющая разные причины в разных социальных группах, болезнь, ставшая мощным экономическим фактором.

Напоминаю главный вопрос наших слушаний: «Антиалкогольная кампания Горбачева — забота о здоровье нации или политическая ошибка?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов Вы видите на экране.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В конце 1985 года, в разгар антиалкогольной кампании в СССР на советских прилавках появляется «пивко» — безалкогольное пиво, пастеризованное, цена без стоимости посуды 20 копеек. В ходе развернутой Горбачевым антиалкогольной кампании водка в Союзе в условиях дефицита становится еще одним товаром, который нужно доставать. Почти 3 года она была практически твердой валютой, подлежащей достойному обмену. Но власть поначалу была настроена решительно. Как говорил один из авторов антиалкогольных инициатив, член Политбюро Егор Лигачев, задача была не в том, чтобы научить людей пить культурно, а в том, чтобы научить не пить вообще. На юге России, в Грузии и на Украине начинают вырубать виноградники. Алкоголь продают в строго определенных местах и в строго определенное время. У прилавков нередко возникают драки. Как-то раз на жалобы о бесконечных очередях за водкой, Горбачев, которого в ту пору прозвали «минеральным секретарем», сухо отрезал: «А Вы не стойте!» Антиалкогольная кампания закончилась кризисом 1987 года. Дыра в бюджете не позволяла советскому руководству бороться более за морально-нравственные ценности советского народа. За 2 года пить наш народ не отучили. Сегодня многие историки признают, что программа по борьбе с алкоголизмом середины 80-х, была одной из самых успешных в истории страны. Статистика говорит о том, что в ходе кампании советскому руководству удалось сохранить около миллиона жизней. Был ли шанс у организаторов антиалкогольной кампании довести ее до конца? Или борьба с русским пьянством — пустая трата времени и денег?

Сванидзе: Итак, второй день слушаний. Первый вопрос сторонам: Был ли алкоголизм в СССР реальной угрозой № 1 для страны?

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я бы так повернул этот вопрос: а что мы выиграли от этого? В какой степени угроза уменьшилась? Ведь так вот посмотришь, кажется, что ничего не произошло. Все равно пили до кампании, пили во время кампании. Нет, меньше стали пить, ну так, примерно на четверть стали меньше пить. И сразу люди остались живы. И сразу болеть стали меньше. И умирать стали меньше. И здоровые дети появились. Если можно, я хотел бы вывести доказательства № 14.

Материалы по делу.

[таблица отсутствует в стенограмме]

Значит, вот таблица. Показывающая рождаемость и смертность в нашей стране. Давайте посмотрим, значит, смертность — резкое падение после начала антиалкогольной кампании, правильно?

Кургинян: Я вижу, 1985 год.

Млечин: И потом, резкий подъем уже после, когда все закончилось. Правильно?

Кургинян: Правильно.

Млечин: И подъем рождаемости там же, где 1985–1987 гг.

Так, теперь, если можно, я перейду к допросу свидетелей…

Кургинян: Как, как, как? Подъем рождаемости перед.

Млечин: Нет, нет, нет, не перед.

Кургинян: Ну, посмотрите.

Млечин: На 1985-м, нет, нет, посмотрите…

Кургинян: Ведь 9 месяцев надо.

Мединский: В марте 1985-го…

Кургинян: Ее сразу не родишь.

Млечин: В 1985 году начали заниматься этим хорошим делом.

Кургинян: В марте. В марте.

Млечин: Вот он — результат.

Кургинян: В марте.

Мединский: Да ладно.

Титов: 9 месяцев… для того, чтобы родить, надо.

Млечин: Правильно, поэтому в 1986 году эффект. А если честно, то в 1987-м.

Сванидзе: Да, Леонид Михайлович, прошу Вас. Да, опрос свидетелей. Леонид Михайлович.

Млечин: Владимир Ростиславович, давайте вернемся к вопросу о том, был ли алкоголизм серьезной опасностью для нашей страны.

Мединский: Нет, безусловно, алкоголизм не был опасностью № 1 в стране. В стране были другие опасности. В первую очередь — порочная экономическая модель, отсутствие мотивации к труду, кадровая политика порочная и так далее. Но если мы будем отрицать важность антиалкогольной кампании, если мы будем отрицать эту постановку вопроса, то мы придем к тому, что вообще не надо этим заниматься, вообще не надо с этим бороться. А на самом деле мы живем сейчас меньше, чем в конце 60-х гг. Так? Средняя продолжительность жизни мужчины сегодня в 2010 году меньше, чем в конце 60-х гг.

Млечин: Я прошу прощения…

Мединский: Та краткосрочная… та краткосрочная маленькая тактическая победа, которую мы получили в результате антиалкогольной…

Млечин: Антиалкогольной кампании.

Мединский: …кампании сейчас снизошла на нет. Мы сегодня пьем больше, чем в 1984 году. Мы пьем хуже, чем в 1984 году. Кстати сказать, старая модель, советская модель употребления алкоголя, и Титов подтвердит это, — на порядок больше вина было — плохого, но на порядок больше вина было, чем сегодня.

Титов: 19 литров, сейчас — 7.

Мединский: Да.

Титов: 19 и 7.

Мединский: Да, 19 и 7 сегодня. Тогда почти не было пива. А сейчас это катастрофа. И то, что мы пьем сейчас, это не пиво, это синтетический напиток в основном. Водки стало больше. И вот эти вот разговоры о горбачевских ошибках и прочее — не надо лезть, не зная, в воду и так далее, — опасность их не в том, что мы правильно разбираем ошибки Горбачева, опасность в том, что они говорят: и сегодня не надо ничего делать и не надо это трогать — развалится Российская Федерация. Российская Федерация, уважаемый обвинитель, развалится потому, что в ней некому будет жить и работать, потому что мы с каждым годом деградируем, потому что мы вымирающая нация. Вот тогда она развалится, если мы не будем честно отвечать на те вызовы, которые перед нами ставит, в том числе, и проблема алкоголизма.

Сванидзе: Владимир Ростиславович, немножко я хочу в другой плоскости — реально ли было вообще начинать эту борьбу — с этим злом, несомненно, — имея в виду еще вот какую проблему: ведь с пьянством связан целый пласт, я бы сказал, отечественной культуры, если угодно. У Есенина целый блистательный цикл его стихов «Черный человек» непосредственно связан с этой темой. У Высоцкого какое количество стихотворений. Это наши два самых народных поэта за все времена. «Москва-Петушки» — наиболее блистательное андеграундовое прозаическое произведение Венечки Ерофеева. То есть это целый пласт народной культуры. Было ли на Ваш взгляд реально вот с помощью какой-то кампании, по-дурацки проведенной или не по-дурацки, вообще с этим справится? Как Вы считаете?

Мединский: Ну, Ваша Честь, с одной стороны Вы приводите народных поэтов… ну что же Вы одну пьянь-то приводите?

Сванидзе: Как? Кого? Есенина и Высоцкого? Это пьянь?

Мединский: Высоцкий еще и сильнее злоупотреблял. А возьмите…

Кургинян: Пушкина — «выпьем, добрая старушка…»

Мединский: А возьмите Пушкина, возьмите Лермонтова…

Кургинян: А что Пушкин?

Мединский: А возьмите Толстого.

Кургинян: «Что смолкнул веселия глас, раздайтесь, вакхальны припевы…»

Мединский: Ну, если Пушкин…

Кургинян: «…скорее бокал наливайте…»

Мединский: Сергей, всем бы нам так пить, как Александр Сергеевич. Здорово…

Кургинян: Ну… как бы…

Мединский: здорово бы жили. Ладно. Дело не об этом.

Мединский: На самом деле Вы правы, конечно, есть определенные, хотя сильно преувеличенный и сильно романтизированный пласт народной культуры, и Венечка Ерофеев не есть истинно… типично русский интеллигент.

Сванидзе: Ой, ли? Кто его знает, кто истинно типичный?

Мединский: Нет. Но все равно ведь надо что-то делать? Понимаете, вот мы сейчас ищем оправдания, но мы живем 59 лет. Но ищем оправдания. Надо что-то делать. Мы реально вымираем. И тут и алкоголь, и проблемы с медициной, и курение, и социальная апатия — ну, масса всего.

Сванидзе: То есть, Вы считаете, что все равно надо было начинать, и был шанс это сделать?

Мединский: Надо было тогда начинать.

Сванидзе: Если бы это было сделано умнее — такова Ваша позиция?

Мединский: Мы не смогли. И то, что мы не смогли тогда, надо начинать делать сегодня.

Сванидзе: Спасибо, я понял Вас. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Я не хочу обсуждать вопрос, что делать сегодня. Я обсуждаю на этой исторической передаче конкретную антиалкогольную кампанию Горбачева.

Значит, теперь вопрос заключается в том, что нам все время говорят, что люди благодаря этому перестали умирать. Сначала перестали, Вы правы, а потом — начали. И еще хуже начали. Теперь я говорю следующее — Вы обратите внимание…

Сванидзе: Вы вопрос зададите?

Кургинян: Да, да.

Кургинян: Вот обратите внимание на этот график со стабилизацией алкоголя и дальше смотрите следующее: 11 марта умирает Черненко, 17 марта Генсеком назначают Горбачева, 1 июня начинается антиалкогольная кампания. Не собрана информация, не созданы новые институты осмысления этой ситуации, не просчитаны последствия — никто не хочет 7 раз отмерить! Все начинают резать! Через 2 года начинаются отрицательные последствия, потому что формируется мафиозная структура продажи нелегального алкоголя, потому что формируется вот этот рынок суррогатов и все остальное. И все позитивные результаты съедаются к чертовой матери! И начинается чистый рост негатива. При этом бюджета нет. И нужно решать другие задачи, а денег, на которые их решать — нету.

Сванидзе: Сергей Ервандович, я прошу прощения, Ваш вопрос?

Кургинян: Так я спрашиваю Вас — Вы хотите повторить этот опыт?

Мединский: Нет. Самый простой ответ на вопрос темы передачи: что это — забота о здоровье нации или политическая ошибка?

Кургинян: Вы хотите сделать вторую политическую ошибку?

Мединский: Это и то, и другое. Это было продиктовано заботой о здоровье нации и явило собой грубую политическую и организационную ошибку по методам исполнения. Вот. Но! Вот так, как делал Горбачев, — это политическая ошибка, по методам.

Кургинян: Да.

Мединский: И то, что мы делаем сегодня, когда в сентябре прошлого года Медведев дает поручение Правительству разработать антиалкогольную кампанию, там, баночки по 0,33, ограничить время. Прошел год и не принято ни одного закона. Только предложения. И предложил Минфин повысить цены на водку и снизить на вино, и это тут же отвергли — как же так, народ не поймет, выйдет на баррикады. Вот бездействие — это такая же политическая ошибка, как и прыганье поперед батьки в пекло при Горбачеве.

Кургинян: Так значит, при Горбачеве была политическая ошибка! Один за другим эксперт … мы обсуждаем простую тему.

Мединский: Была.

Кургинян: Была?

Мединский: Была. Была ошибка.

Кургинян: Была? Ну, все.

Мединский: И чтобы исправить его политическую ошибку…

Кургинян: Ну, все.

Мединский: …и не допустить новую, надо…

Кургинян: Я только хотел узнать — была политическая ошибка!

Мединский: …думать не о пиаре, а о здоровье нации.

Кургинян: Я Вам снова говорю…

Сванидзе: Если, если я правильно понял господина Мединского, он говорит о политической ошибке в методах, но не в идее, не в задумке, не в цели.

Мединский: Правильно.

Кургинян: Ну, товарищи, давайте сейчас цель будет поставлена, чтобы мы все были, так сказать, бессмертны. А через 3–4 года начнется падеж.

Сванидзе: Сергей Ервандович, регулярно…

Кургинян: И все скажут: ну, цель же прекрасна!

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш вопрос Вашему свидетелю.

Кургинян: Мой тезис абсолютно прост. Я хочу еще раз сказать: антиалкогольная кампания — то, что она была при Горбачеве ошибкой, говорят все. Я иду дальше и говорю, что это была странная ошибка. И вот теперь я хочу, чтобы Павел Сергеевич Шапкин снова сказал, что же все-таки такое… алкоголизм-то в СССР был реальной угрозой № 1? Что же мы так спохватились к июню, когда Генсека избрали только в марте?

Шапкин: Проблемой № 1 действительно была экономическая ситуация и действительно отсутствие мотивации для работы, для творчества людей, граждан. И произошла подмена, подмена причинно-следственной связи, то есть в ЦК КПСС почему-то связали экономические проблемы с пьянством. И посчитали, что пьянство и есть основная проблема. А я думаю, что наоборот — первична все-таки это общеэкономическая ситуация. Потому что, я вот… мне… получилась так… мне было 18 лет, и я через 6 дней женился после того, как мне 18 лет исполнилось, и мне встал вопрос, как денег заработать. Оказывается, никак. В стране не было возможности, так сказать, заработать денег. То есть вот столько, сколько, так сказать, причиталось…

Кургинян: Можно? Я правильно Вас понял? Создали чудовищное общество с гигантским разрывом между богатыми и бедными, с закрытыми каналами вертикальной мобильности и всего прочего. В этом обществе от безысходности и с других причин начинают пить, вместо того, чтобы менять общество и перебрать людишек, говорят, давайте-ка с алкоголем поборемся.

Мединский: Уважаемый… уважаемый обвинитель…

Кургинян: Так или нет?

Шапкин: Совершенно верно.

Кургинян: Я с ним согласен.

Шапкин: Все это вылилось в совершенно лицемерную антиалкогольную кампанию.

Кургинян: Я с ним согласен.

Шапкин: Причем, все же, как бы, смеялись над этим на самом деле, вот, про себя, да? Но на людях говорили, что да, все урезать, ограничить и т. д.

Кургинян: Но я говорил много с главным наркологом Москвы Дроздовым и с другими людьми. Пьянство — это социальная болезнь, это совершенно точно.

Шапкин: Пьянство есть социальная проблема.

Кургинян: Спасибо большое.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, Вы можете задать вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Говорят, что из-за того, что была антиалкогольная кампания, люди стали пить суррогаты, чудовищные какие-то жидкости всякие и стали больше умирать. А вот такую статистику я нашел. От всех спиртосодержащих жидкостей в стране в 1984 году умерло 27 тысяч человек. Со следующего года начинается антиалкогольная кампания. Кажется, что вот стали пить эти жидкости, одеколон, людей стало умирать больше — ничего подобного. 15 тысяч. На 12 тысяч меньше. Следующий год — 12 тысяч. Вот это — последствия антиалкогольной кампании. Да, может быть, они все не изменили, но кого-то спасли. С Вашей точки зрения, разве это не имеет никакого значения?

Шапкин: Совершенно справедливо. Действительно, статистика и негативных последствий, и общего уровня потребления алкоголя, она резко пошла вниз. Но параллельно стал развиваться теневой рынок, который и поныне здравствует и через который …через этот рынок, который по своим объемам, он уже сравним с объемами легальных продаж алкоголя, прокачивается, в том числе, и продукция двойного назначения, прокачивается синтетический гидролизный нелегальный спирт…

Млечин: Я прошу прощения, я ей богу, Вас не прерываю, я только хочу сказать, что это экономическая проблема, а для здоровья, я Вам еще раз говорю, — на 12 тысяч людей сразу стало меньше умирать. Когда Вы говорите, что появились эти жидкости — ну, кто-то все равно выпьет. Но их стало меньше. Вполовину меньше. Вполовину меньше.

Кургинян: В первые годы.

Шапкин: Совершенно верно.

Кургинян: В первые годы.

Шапкин: Меньше, действительно, стало в первые годы. Но…

Млечин: Да? Пошла антиалкогольная кампания и стало меньше.

Шапкин: Но нельзя вот просто взять и…

Кургинян: Нет, нет же.

Шапкин: …вырвать один-два года, так сказать, которые, может быть, привели к каким-то успешным начинаниям.

Млечин: А как прекратили антиалкогольную кампанию — стали опять пить.

Шапкин: Невозможно было настолько закручивать гайки, настолько ограничивать доступность алкоголя. То есть это надо было идти плавно, постепенно, как вот… с расчетом, там, на сокращение в 2 раза, там, в течение 10 лет объема потребления алкоголя.

Млечин: Это я с вами согласен.

Шапкин: С меньшим квотированием торговых точек, без вот этого, так сказать, действительно, унижения…

Сванидзе: Время, время истекает.

Млечин: Мы с вами в этом смысле абсолютные единомышленники…

Шапкин: То есть не надо было перегибать палку.

Млечин: Система была неспособна ничего сделать. Согласен.

Шапкин: Да. То есть…

Млечин: Согласен с вами.

Кургинян: И совершили катастрофическую ошибку.

Млечин: Но какое-то количество людей спасли.

Сванидзе: Время истекло.

Мединский: Миллионы.

Сванидзе: Сейчас небольшой перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Второй день слушаний. Тема слушаний — «Антиалкогольная кампания Горбачева». Вопрос сторонам: Методы антиалкогольной кампании — ошибки и перегибы на местах или реальный политический курс?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Жаль, что ушел Мединский. Когда я говорил о том, что сейчас создано общество, я еще раз говорю, сейчас создано общество чудовищного социального расслоения и социальной безнадежности. Тогда было создано общество с относительно большей социальной однородностью, но в нем тоже возникла безнадега, от которой начали пить. Так давайте снимем безнадегу. Сегодня ее гораздо больше. И тогда пьянство прекратится. Давайте будем бороться с причинами, а не со следствиями.

Что же касается того, перегибы ли это на местах, я прошу выдержку из статьи «Проигранная кампания».

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Кургинян: Доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из статьи Аркадия Кречетникова «Проигранная кампания», ВВС-Москва, 13.04.2005 г.:

«Тон задал Лигачев, заявивший: „Задача не в том, чтобы научить людей пить культурно, а в том, чтобы научить не пить вовсе“. И где это говорилось? На собрании партхозактива виноконьячной Армении».

Кургинян: Он дальше сказал: «У Вас там есть какие-то традиции, ну так Вы о них забудьте». И мы хотим после этого сказать, что второй человек в партии, который вот так разговаривает — это перегибы на местах?

Первые лица, так сказать, делали все, для того чтобы уничтожить виноградники, для того чтобы потребовать, чтобы план там… уничтожения каких-то … винного производства рос, рос и рос.

Да, дайте мне все-таки второе доказательство. № 8.

Сванидзе: Доказательство обвинения следующее, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из воспоминаний экс-секретаря ЦК Компартии Украины Якова Погребняка (из статьи «Как и почему распался Советский Союз», газета «Главное» 24.10.2009 г.):

…за время борьбы за трезвость Украина потеряла примерно пятую часть своего бюджета, в республике выкорчевали 60 тысяч гектаров виноградников. (…) Активными проводникам антиалкогольной кампании были секретари ЦК КПСС Егор Лигачев и Михаил Соломенцев, которые и настаивали на уничтожении виноградников. Во время отпуска в Крыму Егора Кузьмича повезли в «Массандру». Там за все 150 лет существования знаменитого завода хранятся образцы выпущенных вин — винотека. Подобные хранилища имеют все известные винзаводы мира. Но Лигачев сказал: «Эту винотеку надо уничтожить, а „Массандру“ закрыть!» Владимир Щербицкий не выдержал и позвонил прямо Горбачеву — дескать, это уже перегиб, а не борьба с пьянством. Михаил Сергеевич сказал: «Ну ладно, сохраните».

Кургинян: Итак, тут разные свидетельства, которые говорят о том, что никаких перегибов на местах не было. Первые лица в партии начали расправляться с этим, как повар с картошкой. Творили достаточно абсурдные дела. В итоге всего этого разрушили бюджет и начали процесс глубочайшего антагонизма между партией и народом. И все это говорит о том, что это не просто ошибка, а странная ошибка. Теперь я бы хотел спросить по этому поводу Бориса Титова — как Вы считаете?

Титов: Ну, я считаю, что, конечно, перегибы были, но эти перегибы были как наверху, так и на местах. Лигачев реализовывал кампанию более жестко, чем это было написано в документах. Например, было написано, что виноградарство вообще не надо трогать. Тем не менее, вырублено было 16… 19 % виноградников мы потеряли с 1985 по 1990 годы.

Сванидзе: Время истекло, поэтому завершайте.

Титов: Были… были даже такие случаи, когда… вот знаменитый случай самоубийства виноградаря, у которого выкорчевали не просто виноградники, а это плоды селекции многих десятков лет. Это виноградники, которые сохраняли урожай в морозы, что очень важно для нашей страны.

Кургинян: Итак, поскольку Лигачев никак не «на местах», мы отвечаем, что дело не в «на местах».

Титов: Дело — наверху и на местах, которые еще усиливали.

Кургинян: Да.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Я то же самое и говорю, что это была последняя советская кампания, продемонстрировавшая полную неспособность этой системы функционировать. Но вот Вы упомянули историю с человеком, который покончил с собой из-за вырубленного виноградника. Мы располагаем… свидетельством его жены. Мы можем сейчас их послушать. Это доказательство № 11. Я думаю, что это будет очень к месту.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Мария Костик, ученица П. Я. Голодриги:

В 1984–85 году были сильные морозы, и многие виноградники пострадали от морозов. В этой ситуации руководители хозяйств некоторых решили воспользоваться этим законом и не восстанавливать виноградники, а раскорчевать их. Больше всего пострадали насаждения новых сортов в совхозах… в совхозе «Качинский», в колхозе «Дружба народов» — эти два хозяйства являлись флагманами по испытанию устойчивых сортов винограда, которые создавались в институте «Магарач» под руководством профессора Голодриги Павла Яковлевича. Он 30 лет своей работы в «Магараче»… это было его детище. Он фанатично предан своей работе, он не мог без нее. За несколько дней … за несколько недель до гибели он сказал, что «я не хочу присутствовать на похоронах „Магарача“». В среду он написал заявление об уходе с работы зав. отделом селекции, а в пятницу его не стало. Очень часто, значит, эти… эта трагическая вот… эта трагедия связывается с антиалкогольным законом. Но я знаю, что Павел встречался с Горбачевым, он показывал продукцию своих сортов, и Михаил Сергеевич говорил, что мы еще вернемся к этому вопросу. Нельзя так однозначно утверждать, что этот закон стал причиной гибели этого выдающегося ученого.

Млечин: Понимаете, какая интереснейшая история…

Сванидзе: Я прошу прощения, я прошу прощения, Леонид Михайлович. У меня к Вам есть вопрос уточняющий. При всем уважении к этой даме, к свидетелю — никаких вопросов. Вы всерьез считаете, что вырубка виноградников была связана исключительно с погодными условиями, а не с антиалкогольной кампанией?

Млечин: Нет, я хотел сказать, — если бы меня не прерывали, я бы как раз это и сказал, — какое происходит безумие со всех сторон. Сверху идут указания, снизу радостно подхватывают. А еще, если есть возможность от чего-то избавиться, там чего-то такое, и тоже делают. И вот все безумие этой советской системы нам и демонстрирует это.

Титов: Но мне кажется, по крайней мере, то, что мы знаем о том времени, действительно часть виноградников пострадала. Были виноградники заброшенные, которые не были списаны, да? Это тоже свидетельство неэффективности советской системы управления — они не могли их списать, потому что им план… им бы премию не выплатили. Но, когда ставили задачу вырубать, они не вырубали, а просто подкладывали тогда бумажки о том, что искали те виноградники, которые менее эффективны, которые уже действительно не существуют. То есть это, наоборот, сначала заставили их… ставили задачу вырубать, они просто таким образом избегали, да, за этой задачей и подкладывая вот эти бумажки.

Млечин: Свидетельство полного безумия, вообще говоря.

Титов: Конечно.

Млечин: Андрей Витальевич, давайте мы с вами продолжим разговор о перегибах и указаниях с центра. Что ж там было все-таки вместе-то? И чего было больше?

Коротаев: Я все-таки, прежде всего, начну с того, что все-таки одна статистическая справка, потому что здесь вот, видимо, распространяется не вполне верная информация. То есть я могу привести те данные вплоть до конца правления Горбачева, до 1991 года смертность оставалась ниже, чем в 1984 году. Продолжительность жизни была выше, чем в 1984 году. Да, после 1988 года, после того, как алкогольная кампания стала сворачиваться, смертность пошла вверх, а продолжительность жизни вниз, но в принципе какие-то меры продолжались, в принципе, до 1991 года. Пока кампания хоть как-то работала, ожидаемая продолжительность жизни оставалась выше, чем до Горбачева, смертность оставалась ниже. Падение катастрофическое ожидаемой продолжительности жизни и взлет смертности — это именно 1992 год. Это уже при Ельцине. Поэтому все-таки нельзя в этом обвинять… То есть, и это результат ошибок Ельцина, это результат отмены Ельциным монополии на водку 7 ноября 1992 года. Это жуткая ситуация в начале 1992 года, когда цены на все отпустили, на водку…

Сванидзе: То есть не успел Ельцин… не успел Ельцин прийти, уже снизилась продолжительность жизни?

Коротаев: Просто стремительно. То есть как вот при Горбачеве. Понимаете, чем интересна горбачевская кампания, там вот она показала, что, действительно, алкоголь как космический фактор для России, что алкоголь… как он влияет на смертность. Там же зависимость была по месяцам. То есть 1 июня ввели в действие закон, в июне сократилось употребление алкоголя, уже в июне снизилась смертность. В июле произошло… произошло дальнейшее снижение алкоголя — произошло дальнейшее снижение смертности, дальше была зависимость по месяцам. И это показывает, что это объясняется именно алкогольными причинами. То есть нельзя объяснять там какими-то лучшими … какими-то улучшениями жилищных условий там… чем-то там… питанием. Там четкая была зависимость от алкоголя. И поэтому я все-таки призываю не обвинять… Притом, что 1992 действительно взлет пошел просто немедленно.

Кургинян: Верните эту кривую.

Коротаев: Давайте-ка, пожалуйста.

Кургинян: Ну, знаете, я просто с кривыми работаю каждый день, Вы мне поясните, что…

Сванидзе: Осталось 40 … осталось 40 секунд.

Коротаев: Пожалуйста, я обращаю внимание. Обратите внимание — 1991 год — соответственно…

Кургинян: Да Вы на 1985 посмотрите.

Коротаев: Да, так. Так я обращаю внимание…

Кургинян: Ну, так на 1985 посмотрите. Вы же … кривую-то показываете.

Коротаев: В 1985 году уже произошел спад.

Кургинян: Ну, какой спад-то?

Коротаев: Смотрите…

Кургинян: В 1985 спад и сразу начинается подъем.

Коротаев: Ну, ну, обратите внимание, в 1991 году по-прежнему смертность заметно ниже, чем до Горбачева.

Кургинян: Подъем начинается или нет?

Коротаев: Только при Ельцине происходит, происходит взлет.

Сванидзе: Спасибо.

Коротаев: Я считаю неправильно обвинять Горбачева в ошибках Ельцина.

Кургинян: Правильно. Вы совершенно правы, что…

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: …в ошибках Ельцина Горбачева обвинять не надо. Горбачева надо обвинять в ошибках Горбачева.

Коротаев: Ну, вот здесь мы видим ошибки Ельцина.

Кургинян: Нет, а Вы что, хотите сказать, что…

Сванидзе: Так, пожалуйста,…

Кургинян: …я буду против?

Сванидзе: …Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Ну, Вы же уже все признали. Вы признали, что это политическая ошибка.

Коротаев: Нет, это не я признал.

Кургинян: Вы признали, что чудовищными методами это все осуществлялось. Вы признали, что это породило за собой огромные последствия. Зачем нам здесь пытаться, ну, как бы остаточно как бы сопротивляться тому, что это была политическая ошибка, когда все понимают, что это была политическая ошибка. И единственное, что можно спросить — это странная политическая ошибка или нормальная? Вот я считаю, что странная.

Коротаев: Ну, за последние десятки лет известно довольно много случаев проведения жесткой ограничительной алкогольной политики. Это и Скандинавия — вся Скандинавия, это и Польша, и Латвия, и Эстония, вот в постсоветские годы стали проводить какую-то ограничительную алкогольную политику. Да, действительно, есть четкие свидетельства, что когда снижается доступность легального алкоголя, да, несколько растет доступность, ну, производство нелегального алкоголя.

Кургинян: Несколько?

Коротаев: В 1992 году все меняется с точностью до наоборот. Просто происходят чудовищные, неграмотные решения. То есть, которые просто немыслимы. Понимаете, Россия — это единственная северная страна, где нет государственной монополии на водку. Ну, это нонсенс, абсурд. Это Исландия, Фарерские острова — во всех северных странах есть государственная монополия на водку. Как можно отменять было в северной стране государственную монополию? То есть, ну…

Кургинян: Можно одно слово? Можно одно слово?

Коротаев: То есть… понимаете…

Кургинян: Одно слово?

Коротаев: Дикая доступность… В 1992 году водка становится небывало…

Кургинян: Андрей Витальевич?

Коротаев: …доступной…

Сванидзе: Позвольте Сергей Ервандовичу сказать слово.

Коротаев: …за всю историю страны. Как можно обвинять в этом Горбачева?

Кургинян: Можно сказать одно слово?

Сванидзе: Только 10 секунд осталось.

Кургинян: Что Вы признали ошибки Горбачева, а теперь обсуждаете ошибки Ельцина и говорите, что они больше.

Коротаев: Нет, я признал ошибки Ельцина.

Сванидзе: Спасибо, господа. Небольшой перерыв, после которого мы возвращаемся в студию и продолжаем наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем наши двухдневные слушания по проблеме антиалкогольной кампании Горбачева. Последний вопрос обеим сторонам: Каковы итоги антиалкогольной кампании?

Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Тут звучали замечательные рассказы про всякие заговоры, про то, что затеяна была антиалкогольная кампания, для того чтобы подорвать государство. И так далее…

Кургинян: Леонид, это галлюцинации.

Млечин: Вот я хотел спросить своего свидетеля…

Кургинян: Это слуховые галлюцинации.

Млечин: Вадим Иосифович Дробиз, скажите, пожалуйста, Вы тоже считаете, что антиалкогольная кампания была затеяна с дальним… это не простая вещь…

Сванидзе: Если можно, представьте свидетеля, Леонид Михайлович.

Млечин: А свидетель сам представится.

Вадим Дробиз, директор Российского Центра исследований федерального и регионального рынка алкоголя: Дробиз Вадим, я директор центра исследований федерального и регионального рынка алкоголя. Я думаю, что из здесь присутствующих я больше всех знаю об алкоголе, поскольку сам 15 лет работал на этом рынке, и продавал алкоголь, возглавлял сбыт и маркетинг.

Млечин: Замечательно.

Дробиз: А до этого служил в аналитическом центре и антиалкогольную кампанию провел в армии, которую, как Вы говорили, как мы ее встретили. Поэтому я искренне совершенно считаю, что кампанию начинали с абсолютно благими намерениями. Горбачев не способен был ни на заговор, ни на что бы то ни было подобное. Поэтому в теорию заговора я тоже не верю. Другое дело, что последствия этой кампании, безусловно, своеобразны. И все зависело от форм. То есть не от цели самой кампании, цель…

Кургинян: Скажите, пожалуйста,…

Дробиз: …благая.

Кургинян: …кто обсуждает заговоры? Мы обсуждаем политическую ошибку. Правильно?

Дробиз: Хорошо.

Кургинян: Я не ослеп, я не ослеп…

Сванидзе: Хорошо.

Кургинян: …и не обалдел, да?

Сванидзе: Но Вы говорили о странной политической ошибке, Сергей Ервандович.

Кургинян: Это другой разговор.

Дробиз: Будем считать, что я неправильно интерпретировал Ваши слова. Так вот, я считаю, что цель была благая. Начинание было своевременным и правильным, несмотря на то, что уровень потребления алкоголя, действительно, был примерно одинаковым. Но мы примерно с 1972 года мы жили в обществе социальной нирваны — я так называю. Потому что была максимально возможная система социальной защиты населения. Население пило от спокойствия, а не только как часть интеллигенции, может быть, там от какой-то там может быть социальной неудовлетворенности…

Сванидзе: То есть не с горя, а от счастья?

Дробиз: Не с горя пило население. Абсолютно. И пили, кстати, высококачественную продукцию, даже портвейны производили на натуральном сырье. А сегодня — одна химия. Поэтому тому алкоголю можно только завидовать сегодня — я Вам гарантирую. Так вот, действительно, антиалкогольная кампания носила унизительный для населения характер. Ее нельзя вытащить из контекста тех событий, которые происходили в экономике. Вы вспомните, Вы же прекрасно сами знаете: региональный хозрасчет — первый гвоздь в развал экономики Союза. Кооперативное движение, неграмотно организованное, которое позволило вытащить из государственной экономики деньги и перетащить в частные компании, — второй гвоздь. Третий гвоздь — идеологическое разрушение.

Кургинян: А первый гвоздь, а первый гвоздь — антиалкогольная кампания.

Дробиз: Нет, нет. Нет, не согласен категорически.

Млечин: Спасибо большое. Я просто еще хочу Андрея Витальевича очень коротко спросить об итогах.

Сванидзе: Буквально одно слово. У Вас 10 секунд, я Вам даю.

Коротаев: Ну, главный итог — это итог для нас. Кампания показала, что алкоголь — это главный фактор российской сверхсмертности, и меры по ограничению алкоголя в России работают. И сокращение потребления алкоголя в России приводит к очень существенному снижению смертности.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Я правильно понял, Вадим Иосифович, Вас, что, как я понимаю, Вы высказываете фактически ту же позицию, которую высказывал коллега Мединский, а именно, что антиалкогольная кампания Горбачева содержала абсолютно правильную, благую, благородную идею, но была абсолютно неправильна по форме проведения?

Дробиз: Абсолютно. Топ-менеджеры были совершенно некудышными…

Сванидзе: Спасибо.

Дробиз: …в государстве. Как и сегодня.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелям защиты.

Кургинян: Я спрашивал Вас, и спрашиваю опять, ну, объясните мне, почему сначала умирает в марте Черненко, потом, так сказать, назначается Горбачев и фактически тут же, ничего не проработав, в условиях достаточно стабилизованного фона и всего остального, просто это начинает гнаться лошадь так, как будто бы на пожар, да? Ни институтов не создано, в которых это изучается, ни информация не собрана — слепые директивы, и быстрее, быстрее. Тут такой форсаж, который, действительно, вызывает странные ощущения. У меня вопрос — он у Вас не вызывает странного ощущения?

Дробиз: Вы знаете, я аналитик по профессии изначальной. Я заканчивал…

Кургинян: Вы знаете, я тоже.

Дробиз: Да, я знаю. Ну, а я военным аналитиком был и так далее. Вспомните карьеру Горбачева. Секретарь Краснодарского …Ставропольского… и в течение буквально там в 1982 году он становится секретарем ЦК, отвечает за сельское хозяйство, продовольственная программа. В 1985-м — Генеральный секретарь. У человека опыта не было государственного руководства. Ему хотелось, да, в определенной степени, да, завоевать политические какие-то…

Сванидзе: У Горбачева не было опыта государственного руководства?

Дробиз: Конечно, не было. Разве это опыт? Это несерьезный опыт. Руководства серьезным чем-то — у него не было.

Сванидзе: Он же… он же руководил … сколько десятилетий он руководил огромным краем?

Дробиз: Да, крайком. Да, но этого недостаточно.

Сванидзе: Ну, каждый человек…

Дробиз: Этого недостаточно.

Сванидзе: …который становится во главе государства, он начинает приобретать опыт государственного руководства, естественно.

Дробиз: Ну, не важно. Он был винтиком на этом посту.

Кургинян: Вы говорите нам о чем? О причинах политической ошибки. По причине опыта отсутствия…

Дробиз: Вы поймите, что мы говорили … вот я говорил о гвоздях. Это экономические гвозди. А здесь была попытка социального преобразования общества.

Сванидзе: Спасибо.

Дробиз: И вспомните…

Кургинян: Все экономические гвозди социальны.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: А сейчас начинается конец этой мистерии, конец этой мистерии, потому что на сцену выступает сам Михаил Сергеевич Горбачев.

Пожалуйста, доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из книги Михаила Горбачева «Жизнь и реформы»: «…Негативные последствия антиалкогольной кампании намного превзошли ее плюсы. Что ж, должен покаяться: на мне лежит большая доля вины за эту неудачу. Я не должен был всецело передоверять выполнение принятого постановления. И уж во всяком случае, был обязан вмешаться, когда начали обнаруживаться первые перекосы. (…) Помешала отчаянная занятость лавиной обрушившихся на меня дел — внутренних и внешних, в какой-то мере и излишняя деликатность. И еще одно скажу себе в оправдание: уж очень велико было наше стремление побороть эту страшную беду. Напуганные негативными результатами кампании, мы кинулись в другую крайность, совсем ее свернули. Шлюзы для разгула пьянства открыты, и в каком жалком состоянии находимся мы сейчас! Насколько труднее будет из него выбираться!»

Кургинян: К чести Горбачева, должен сказать…

Сванидзе: Очень честно, очень честно.

Кургинян: Это очень честно. Он признает политическую ошибку. Раскаивается в ней, объясняет ее, конечно, очень деликатными обстоятельствами — занятостью и собственной деликатностью, но в любом случае, он неопровержимо признает политическую ошибку. То же самое делает и партия. Прошу доказательство № 7.

Материалы по делу.

Из постановления ЦК КПСС «О ходе выполнения Постановления ЦК КПСС по вопросам усиления борьбы с пьянством и алкоголизмом» от 25 октября 1988 г.: «Делу борьбы с пьянством наносят огромный вред ориентация преимущественно на запретительные, волевые методы, перехлесты, забегания вперед. (…) Поспешно (…) сокращались объемы производства винно-водочных изделий, необоснованно уменьшался выпуск коньяка и сухого вина, шампанского и пива, ликвидировалась сырьевая и производственная база их изготовления. Допускался непродуманный подход к упорядочению торговой сети и режима по продаже спиртных напитков. Эти действия превратили спиртные напитки в предмет повышенного спроса, привели к большим очередям, резкому росту самогоноварения, спекуляции спиртным, токсикомании и наркомании. Возникли трудности в торговле сахаром и кондитерскими изделиями.»

Я хочу сказать только, что я никогда не считал, что плохо, когда люди признают ошибки. Но политическая ошибка признана, описана, разобрана. Признана самим Горбачевым и всеми. И теперь я хотел бы Александр Викентьевич Немцов чтобы это все прокомментировал.

Немцов: Для меня вопрос состоит вот в чем: могли ли быть другие пути решения острейшей проблемы в стране? Кампания была единственно возможным способом решения этой проблемы? Вот, политический деятель, да такого масштаба, да в таком большом государстве, обязан был знать, что помимо кампанейских методов еще есть алкогольная политика. Политика, растянутая на многие годы.

Кургинян: Это очень умный тезис.

Немцов: В такой сильно пьющей, в такой большой и трудно управляемой стране.

Кургинян: Это очень умный и тонкий тезис.

Немцов: Да. Так вот возможность была пойти по другому пути. Но хотелось быстрого результата. Конечно, это была политическая ошибка. Не обращение внимания на алкогольные проблемы в стране, а принятие решения о кампанейском, скоропалительном решении этой тяжелейшей для России…

Сванидзе: То есть опять-таки, не идея, не идея, не намерения, а форма?

Немцов: Форма, форма. И главное, что формы, такие формы уже существовали в других странах. Требовалось ответственно изучить опыт других стран, как они боролись вот с этими, с данным злом.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Я хочу обратить Ваше внимание на одно обстоятельствоиз Гегеля и Канта, что любая форма содержательна.

Немцов: Правильно. Да.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Немцов: А это ко мне, то есть.

Млечин: А можно ли было ожидать, что в советской системе, которая у нас существовала, вообще могут быть приняты разумные, осмысленные решения такого плана?

Немцов: Можно. Потому что…

Млечин: Пример, может быть, приведете?

Немцов: Да. Потому что тот же Горбачев, начавши с Ускорения, как Вы помните, да? перешел потом к таким демократическим мерам трансформации нашего государства. Можно было не спешить за 2,5 месяца принять это решение. Вы знаете, что к тому времени существовал маленький наркологический отдел, меньше 20 человек, в составе института Сербского. Ну, можно ли было, располагая такими вот… научной такой базой, начинать такую грандиозную кампанию в нашей стране?

Млечин: А в Афганистан они войска ввели, вообще не прочитав ни одной бумаги, у них вообще ничего на столе не было. Такая система была.

Немцов: Да. Мы ведь обсуждаем исключительно антиалкогольную кампанию 1985 года.

Млечин: Но в отличие от истории с Афганистаном…

Кургинян: Господин Млечин хочет…

Млечин: …в результате которой погибло 13 тысяч человек…

Кургинян: …чтобы Вы оценили пуштунский фактор.

Немцов: Да.

Млечин: Нет, я хочу сказать, что в отличие от решения по Афганистану, жертвами которого стало 13 тысяч человек только наших солдат, жертвами антиалкогольной кампании, ну, стали, наверное, кустарники или еще что-то, а миллион человек-то осталось живой и даже мы прибавили миллион человек. Если это ошибка — побольше таких ошибок бы в нашей жизни. Спасибо большое.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас предоставляю возможность сторонам для краткого заключительного слова.

Прошу Вас сторона защиты, Леонид Михайлович. По итогам слушаний.

Млечин: Эта проблема разваливается как бы на 2 части. На саму идею спасти людей от алкоголя и на то, как это делалось. И мне кажется, что мы разобрались и в том, и в другом. Люди хотели и в самом деле спасти. И самое фантастическое состоит в том, что они действительно спасли людей. И это самое главное. А что касается методов, то мы выяснили, что — да, эта система была неспособна к реализации даже замечательной и благородной идеи. Потому она и рухнула через несколько лет, потому она и развалилась.

Но все-таки, если так, знаете, подводить итог и ставить оценку, если исходить из того, что ценность человеческой жизни, все-таки, — это самое главное, если думать сейчас о том, как скукоживается население России, если думать о том, как важен нам каждый человек, то прибавка в миллион, прибавка в миллион жизней, была огромным плюсом для нашей страны. И если так взвесить, то я бы сказал этим людям спасибо.

Благодарю Вас.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович.

Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваше заключительное слово.

Кургинян: Всегда считал и считаю, что алкоголизм — это страшная проблема. Пьянство — страшная проблема. Люди очень нужны, а каждый, кто может спасти даже 10 жизней, а тем более миллион, заслуживает всяческого поощрения. Но пять раз за это время я подчеркивал и подчеркивал, что позитивные эффекты подобных кампаний бывают только на первом этапе и что издержки на втором резко перекрывают позитивы на первом. И что тут сказано было, абсолютно блестяще, что главный вопрос, чтобы были не кампании, а политика. Чтобы мы ушли от кампаний, тех или иных, в политику — продуманную стратегию, и спасали жизни так, чтобы жизни были спасены, а издержек не было.

Что же касается ошибки, то ошибка — это всегда технология осуществления чего-то. Если я сейчас задумаю сойти вниз, это не может быть ни ошибкой, ни не ошибкой. Но если я сейчас прыгну и сломаю ногу, то это будет ошибка в осуществлении замысла. Ошибка — это из сферы политических технологий. Абсолютно бесспорно, что была совершена грубейшая политическая ошибка. Остается весь вопрос — это был первый гвоздь в распад СССР или это была просто грубейшая политическая ошибка? Я убежден, что это был первый гвоздь в распад СССР. Но то, что это политическая ошибка, причем грубейшая, не вызывает никаких сомнений.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. Я прошу зрителей, сидящих в нашем зале, проголосовать. Возьмите, пожалуйста, пульты. Кнопка № 1 — «забота о здоровье нации», кнопка № 2 — «политическая ошибка».

Выведите, пожалуйста, на экран результаты голосования. Итак,

«Забота о здоровье нации» — 37 %

«Политическая ошибка» — 63 %

Сейчас короткий перерыв, после чего мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Антиалкогольная кампания, начатая Горбачевым, — это классическое советское мероприятие. И ладно бы боролись с алкоголизмом, было бы полбеды. Но на самом деле борются не с алкоголизмом, главная цель — оживить, поднять лежащую, не желающую работать советскую экономику. В смысле, она не работает, потому что народ пьет, потому что дисциплины нет. Но случай со спиртным — особый, всем близкий и потому все вдруг увидели государственные меры во всем их безобразии. Хотя и раньше были поводы не слабее запретов на водку. Скажем, чтобы построить в стране заводы, крестьян согнали с земли и выслали на стройки с малыми детьми, которые там умерли. И при этом некому стало кормить страну. Согласитесь, это не слабее, чем вырубка элитных виноградников в целях борьбы за здоровый образ жизни. Но в середине 80-х советская бюрократическая машина уже вообще ничего не может. Только и способна, что навесить большой замок на винный отдел. Это и есть символ окончательного одряхления Советской власти. Это мое личное мнение.

Теперь выведите, пожалуйста, на экран результаты телевизионного голосования.

«Забота о здоровье нации» — 14 %

«Политическая ошибка» — 86 %

13. Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?».

Сегодняшняя тема больная, потому что она сплетена с таким великим испытанием нашей истории, как война. Шоковое, трагическое начало войны вынуждает снова и снова думать о том, каковы были истинные планы Сталина, и какую роль в них играл пакт с Гитлером. Чем дальше, тем больше ясно, что вопросы безопасности страны не были в числе первоочередных для Сталина. Его увлекали собственные геополитические проекты.

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр», политолог Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В августе 1939 года в Москве был подписан документ, который оказал существенное влияние на начало и исход Второй мировой войны — Пакт Молотова-Риббентропа, договор о ненападении между СССР и Германией сегодня считают ключевым как в советской, так и в европейской истории. Его участники обязывались не нападать друг на друга и не вступать в коалиции, которые действовали против интересов той или другой стороны. Некоторые эксперты уверены, что документ фактически развязал руки Адольфу Гитлеру: ведь после заключения соглашения уже ничто не мешало фюреру вести боевые действия на Западе без оглядки на угрозу с Востока. Однако, по мнению ряда экспертов, пойти на подписание соглашения СССР вынудили бывшие партнеры. Незадолго до появления Пакта Молотова-Риббентропа провалились переговоры о создании военной коалиции с Англией и Францией, и именно эта дипломатическая неудача могла сыграть роковую роль в развитии событий. Как показала история, зная о возможной войне с Германией, к ней оказались не готовы ни страны Запада, ни Советский Союз. После победного шествия по Европе Гитлер идет на Восток, и начинается одна из самых кровавых трагедий XX века. Какие ошибки были допущены политиками предвоенной Европы, почему дипломаты отказывались идти на компромиссы, когда германская угроза уже давно перестала быть гипотетической, и какую роль сыграл в истории советско-германский договор о ненападении.

Сванидзе: Сейчас я предлагаю ознакомиться с фрагментами договора о ненападении с Германией и фрагментами секретных протоколов к нему.

Из договора о ненападении между Германией и СССР:

Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами.

В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу.

Настоящий договор заключается сроком на десять лет.

Из секретного дополнительного протокола:

В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих прибалтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы будет являться чертой, разделяющей сферы влияния Германии и СССР.

В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих Польскому государству, сферы влияния Германии и СССР будут разграничены приблизительно по линии рек Нарев, Висла и Сан.

Сванидзе: До начала прений у меня вопросы к Млечину и Кургиняну. В чем актуальность этой темы? Прошу. Сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: И в зале много молодых людей, смотрят нас многие молодые люди, им наверное даже трудно представить себе, каким шоком в 39 году был договор между коммунистическим Советским Союзом и фашистской Германией. Сталин заключал договор с фашистской Германией, понимая, кто перед ним, но он делал это ради безопасности государства — говорят так: он сделал это для того, чтобы выиграть время и хорошо противостоять нацистской Германии. Если таковой была цель, то эта цель не была достигнута. В 39 году Советскому Союзу противостояла еще не такая Германия, которой она стала в 41 году. К 41 году время использовал не Сталин, а Гитлер. Сталин подарил Гитлеру два года, за которые он, Гитлер, сокрушил всех своих противников, которые могли бы стать нашими союзниками, завоевал практически всю Европу, создал мощную армию, с которой обрушился 22 июня 41 года на нашу страну. Выяснилось, что эти 2 года потеряны впустую. Пакт Молотова-Риббентропа был ошибкой — это мягкое слово, — преступлением против нашего народа.

Сванидзе: Спасибо. Сторона защиты, Сергей Кургинян, прошу вас.

Кургинян: То, что произошло в конце 80-х годов в каком-то смысле представляет собой большой хапок, когда очень быстро и очень эмоционально были сказаны определенные вещи по принципу «чем дальше — тем больше нам все известно», а потом оказалось, что чем дальше, тем меньше нам все известно, но было поздно. Когда людей взяли в психологическое некое заложничество того, что «Вы ж с Гитлером, гады! Что ж вы сделали?» Вот сейчас огромная задача состоит в том, чтобы этот хапок нация преодолела. Но это не значит, что мы можем что-то фальсифицировать. Мы должны быть абсолютно корректны, абсолютно спокойны, абсолютно доказательны, обсуждая этот вопрос, который породил распад СССР.

Сванидзе: Сейчас объявляется короткий перерыв, после которого мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Начинаем слушания по теме «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» Первый вопрос сторонам: Война или мир — был ли такой выбор для гитлеровской Германии? Сторона обвинения. Прошу вас, Леонид Михайлович. Ваш тезис, ваш свидетель.

Млечин: Мы столкнулись в 33 году с не бывалым делом: к власти в европейской державе пришел человек, который считал войну нормальным, правильным и нужным делом, потому что только война вернет Германии утерянное достоинство. Могу ли я предложить выступить свидетелю Борису Сергеевичу Орлову, одному из самых знаменитых и опытных наших германистов. Да?

Сванидзе: Да, прошу вас.

Млечин: Борис Сергеевич, скажите, пожалуйста, Гитлер ведь с самого начала, с момента прихода к власти хотел воевать, я не ошибаюсь?

Борис Орлов, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам РАН: Он хотел воевать не с момента прихода к власти, а с момента формирования своей концепции — концепции национал-социалистического господства, создания нового порядка в Европе на базе господства арийской расы. Он представлял себе, что реализовать свои взгляды на новый порядок невозможно без уничтожения мирового большевизма, который концентрировался, главным образом, в Советском Союзе.

Млечин: В нашей стране… Борис Сергеич, скажите, пожалуйста: ну хорошо, это, с этим политик приходит на выборы.

Орлов: Да.

Млечин: С этим он побеждает, потом он становится руководителем государства, и у многих политиков эти взгляды трансформируются.

Орлов: Да.

Млечин: Может быть, Гитлер, когда он потом говорил о мире или когда хотел заключить пакт со Сталиным, передумал, решил, что он с Россией воевать не будет? Он уже практический политик, может быть, он изменил свои взгляды?

Орлов: Я думаю, что тут нужно иметь в виду следующее: Гитлер возглавлял тоталитарный режим со своими специфическими особенностями, в основе которых определенная идеологическая мотивация. И эта идеологическая мотивация как раз и заключалась в том, чтобы любой ценой добиться цели, установить новый порядок, уничтожить Россию как геополитическое понятие и создать новый порядок.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу вас, сторона защиты. Сергей Ервандович, вы можете задать вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, можете ли вы как профессионал разорвать некую ситуацию Веймарской Германии и приход Гитлера к власти? Вот некие обстоятельства Веймара являются ли источником прихода к власти такого мерзавца? Да или нет?

Орлов: По-моему, да, конечно, потому что…

Кургинян: Скажите, пожалуйста, державы-победительницы ответственны хотя бы в какой-то части за ту ситуацию, которая была создана в Веймарской Германии?

Орлов: Ну, можно по-разному оценить это обстоятельство.

Кургинян: Ну как вот вы оцениваете как профессионал?

Орлов: Версальский договор лишал возможности Германию становиться мощной милитаризованной державой как таковой и в этом отношении он сыграл положительную роль.

Кургинян: Замечательно. Вы мне не подскажете, сколько правительственных кризисов было в Веймарской республике?

Орлов: Веймарское правительство пыталось каким-то образом решать эту проблему, причем очень своеобразно. Я хочу обратить ваше внимание, что как раз в период Веймарской республики рейхсвер, вермахт, имел свои подгот… свои вооруженные части в России, в Советском Союзе.

Кургинян: Я просто хотел задать, уточнить два вопроса… прошу вас… вы совершенно не обязаны… я, так сказать, никоим образом не подрываю… я бесконечно уважаю вашу компетенцию.

Орлов: Да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, союзники отвечают за Веймар, Веймар — за Гитлера и вместе союзники и Веймар отвечают за Гитлера? Или Гитлер возник ниоткуда?

Орлов: Ну… Я могу ответить?

Сванидзе: Да, пожалуйста, прошу вас, очень коротко, если можно.

Орлов: союзники не могут отвечать за Гитлера, потому что, в конце концов, это явление политической жизни в самой Германии как таковой. Другое обстоятельство: Гитлер и его окружение возникли в результате поражения Германии в Первой мировой войне, естественно, определенные политические круги испытывали недовольство в этой связи и хотели возродить мощь новой Германии как таковой. Так можно понимать развитие событий.

Сванидзе: Спасибо, Борис Сергеевич, спасибо. Прошу вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, ваш свидетель.

Кургинян: Я только хочу зафиксировать позицию свою: я считаю, что союзники полностью отвечают за Гитлера, за формирование… Они отвечают косвенно. Они сформировали эту реальность, эта реальность породила Гитлера, и они этого Гитлера стимулировали — это абсолютное, мерзкое зло.

Так, теперь я хотел бы предложить

Млечин: Нам этого никогда не говорили.

Кургинян: Так, теперь я хотел бы предложить доказательство. Доказательство, пожалуйста. Выведите на экран Уинстона Черчилля о Версальском договоре.

Сванидзе: Прошу вас, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Уинстон Черчилль о Версальском договоре: «Территориальные статьи в Версальском договоре оставляли Германию фактически нетронутой. Она по-прежнему оставалась крупнейшим однородным национальным массивом в Европе… Экономические статьи договора были злобны и глупы до такой степени, что становились явно бессмысленными. Германия была принуждена к выплате баснословных репараций. В этом диктате нашли свое отражение гнев держав-победительниц, а также вера их народов, что побежденную страну можно обложить такой данью, которая способна возместить стоимость современной войны. Маршал Фош, генералиссимус союзных армий, услыхав о подписании Версальского мирного договора, удивительно верно сказал: „Это не мир. Это перемирие на двадцать лет“».

Кургинян: Итак, это мнение Уинстона Черчилля по поводу того, в какой мере союзники, Версаль, репарации и все прочее отвечают за Гитлера. А теперь я хотел представить свидетеля Михаила Ивановича Мельтюхова, доктора исторических наук, старшего научного сотрудника НИИ документоведения и архивного дела, автора книг «Канун Великой Отечественной войны: дискуссия продолжается» и «Советско-польские войны». Скажите, пожалуйста, вопрос настолько серьезен, что я бы вас просил опровергнуть или подтвердить данное мое утверждение.

Михаил Мельтюхов, доктор исторических наук, старший научный сотрудник НИИ документоведения и архивного дела: Дело в том, что вот тот вопрос, который вынесен сегодня на обсуждение, имеет как бы две стороны. Совершенно очевидно, что Германия хотела и в 20-е и в 30-е годы устранить вот те версальские ограничения, наложенные на нее после Первой мировой войны. Разоруженная после Первой мировой войны Германия просто не могла себе позволить никакие военные действия вообще, в принципе. Соответственно, германская политика строилась на, так сказать, дипломатических играх с вчерашними победителями, а в принципе, уже к концу 20-х годов Англия и Франция согласны с тем, что нужно как-то подкорректировать Версальский договор и, в общем-то, восстановить, так сказать, равноправие Германии в Европе. И, собственно, буквально с начала 33 года все вот эти вот настроения принимают такой очень конкретный характер. Уже в феврале — в марте 33 года с подачи Англии Италия предлагает так называемый Пакт четырех: фактически, четыре европейские державы должны договориться между собой и тем самым устранить вот те ограничения Версальского договора, которые были. Как мы знаем, этот договор был подписан, но не ратифицирован Францией, поэтому не вступил в силу. Тем не менее, продолжаются с Германией переговоры о отмене военных ограничений — там речь шла в основном о том, на каких условиях англичане и французы согласны с тем, что немцы получат определенные, так сказать, бонусы в военной сфере. В итоге, эти переговоры заканчиваются тем, что немцы в одностороннем порядке в марте 35 года заявляют о том, что они не будут признавать ограничения военные Версальского договора. Англия и Франция, к сожалению, ограничились всего лишь протестами, причем протестами очень такими аккуратными, никаких мер принуждения Германии к выполнению этого договора принято не было.

Сванидзе: Время истекает.

Мельтюхов: Да, конечно. И, собственно, вот эта вот позиция западных стран в итоге дает возможность Германии вооружиться и, соответственно, получить возможность использовать военную силу сначала в качестве угрозы, а потом и для ее применения, что, в общем-то, и происходит, в итоге, в 39 году.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Прошу вас, сторона обвинения может задать вопрос свидетелю защиты.

Млечин: А почему, собственно, Германия не должна была пострадать после Первой мировой войны? Она пострадала сильно и после Второй мировой войны, и наша страна приняла в этом участие, и это справедливо, что мы наказали Германию. Справедливо было наказать Германию и за Первую мировую: она начала эту войну и из-за нее погибли многие люди. Не кажется ли вам, что когда мы вступаем на этот путь, то мы начинаем оправдывать Гитлера, потому что это была его идея: «К нам отнеслись несправедливо, нас лишили армии большой…» — слава богу, что лишили! Как только она получила эту армию, это закончилось известно чем. Вот скажите, Михаил Иванович, как вы считаете. Может быть, такая позиция все-таки не должна в нашей стране поддерживаться, а? В нашей стране, пострадавшей от Германии.

Мельтюхов: Ох… Вы знаете, Леонид Михайлович, во-первых, начнем с того, что речь не идет об оправдании Германии. Мы ж с вами — вы же сами предложили, да? — давайте разберемся, как это получилось, тем более у нас с вами стоит вопрос о том, война или мир — выбор именно Германии, да? Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы с вами должны понять, а как вообще немцы получили возможность эту войну вести? Вот именно политика уступок Германии со стороны западных стран, так или иначе, создает для Гитлера условия для развязывания войны.

Млечин: Секундочку, я вас не прерываю, я только хотел с вами посоветоваться.

Мельтюхов: Да?

Млечин: А не правильнее было бы сказать, что приход… главная причина — это приход Гитлера к власти, а остальные ему попустительствовали: не Англия с Францией нападали на Польшу.

Мельтюхов: С точки зрения того, что Германия совершила агрессию против Польши, безусловно, она виновна, да, в начале этой войны. Но, извините, Леонид Михайлович, вот, возвращаясь опять к вашему тезису…

Млечин: Да.

Мельтюхов: Как политик, отстаивающий интересы своего государства, Гитлер на самом деле действовал в той вот логике, понятной для всех европейских тогдашних политиков. Ведь до нападения на Польшу он в принципе не переходил как-то серьезно границ относительно, так сказать, принятых отношений между европейскими странами.

Млечин: Конечно, у него еще армии не было. А как только обзавелся, напал.

Мельтюхов: Выбор между войной и миром для Германии, безусловно, конечно, существовал, но в условиях, сложившихся в 39 году, Гитлер посчитал, что ему дешевле будет именно война, а не мир.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания Пакт Молотова-Риббентропа. Вопрос обеим сторонам: стремились ли западные демократии избежать войны или создавали видимость этого. Пожалуйста, сторона защиты. Прошу вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, ваш свидетель.

Кургинян: 26 января 34 года заключается договор о ненападении между кем и кем, как вы думаете? Между Польшей и Германией. Польшей и Германией. 12 сентября 38-го премьер-министр Великобритании Чемберлен заявляет: «Германия и Англия являются двумя столпами европейского мира и главными опорами против коммунизма. И потому необходимо мирным путем преодолеть наши трудности. Наверное, можно будет найти решение, приемлемое для всех», — внимание! — «кроме России». Понимаете? Кроме России. 30 сентября Мюнхенский сговор — Чемберлен начинает это осуществлять. 15 марта 39-го Гитлер, растоптав мюнхенские соглашения, оккупирует Чехию. Ни Англия, ни Франция не реагируют. Начинается раздел Чехословакии. Между кем и кем, как вы думаете? Между Польшей и Германией. При этом немцы сетуют на то, что Польша проявляет ненасытность во всем, что касается пожирания чешских территорий. 23 августа 39 года, буквально в день подписания пакта о ненападении между СССР и Германией, Геринг готовится лететь на встречу с Чемберленом для подписания аналогичного англо-германского пакта. К сожалению, такая элементарная схема вытеснена из сознания многих воплями о «негодяе Сталине, подписавшем преступный пакт с Гитлером». Теперь я представляю свидетеля Александра Дюкова, директора фонда «Историческая память», автора книги «Пакт Молотова-Риббентропа в вопросах и ответах». Александр, стремились ли западные демократии избежать войны или создавали видимость этого.

Александр Дюков, историк, директор фонда: Уважаемые коллеги! Здесь, в этом вопросе есть очень серьезный, очень серьезный, на мой взгляд, изъян. Потому что мы должны понимать, что он состоит из двух частей: во-первых, хотели ли западные демократии избежать войны сами? Безусловно, хотели. Мы должны понимать, что 39 год — это 25-летие…

Сванидзе: 20 секунд вам добавляю.

Дюков: 25 лет юбилея Первой мировой войны. Хотели ли они избежать войны как таковой? К сожалению, мы вынуждены говорить о том, что, скорее всего, нет.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, сторона обвинения может задать вопрос свидетелю защиты.

Млечин: давайте мы с вами продолжим этот разговор. Я вот уже в таком взрослом возрасте только понял, почему в Англии Первая мировая называется Великой. Потому что масштаб потерь в этой стране в Первой мировой был настолько страшным, что они действительно боялись войны. И во Франции они действительно боялись новой войны с Германией, это правда. Ну, согласитесь.

Дюков: Они смертельно боялись своего участия в войне…

Млечин: Своего, да, естественно, естественно, мы будем…

Дюков: Безусловно.

Млечин: Они, конечно, боялись. И вот безумие, что на всем европейском пространстве, от Лондона до Москвы. От Черчилля до Сталина не оказалось ни одного серьезного политика, способного разгадать стремления и устремления Гитлера. Ведь вы согласитесь со мной, что Чемберлен ничего не понимал в Гитлере.

Дюков: Чемберлен понимал, что Гитлер очень отрицательно настроен к СССР. И как… и Чемберлен понимал, что после Мюнхена, когда вопрос о Чехословакии, союзнике СССР, напомню, решался без участия СССР, возможно, следующий шаг Гитлера был против СССР. И правительство Чемберлена делало для этого очень многое.

Сванидзе: Прошу прощения, я хочу напомнить нашим телезрителям. Я прошу прощения. Я хочу напомнить нашим телезрителям…

Млечин: Да, давайте это сделаем

Сванидзе: …поскольку этого разговор коснулся, что «Мюнхен» — имеется в виду знаменитый мюнхенский сговор, когда европейские державы Англия и Франция фактически отдали Гитлеру Чехословакию. Это был 38 год.

Млечин: Да, да, а Чемберлен — премьер-министр Великобритании в те годы, который пытался с Гитлером договариваться каким-то образом. Нет, я хочу сказать, что он был совсем плохой политик, потому что, если бы он понимал, что он делает, он бы, конечно, не должен бы был этого делать. Потому что это закончилось разгромом британских войск в 40 году и поставило Великобританию — небольшое государство — на грань катастрофы. То есть никто из этих людей не был способен предвидеть развитие событий, просто плохо понимали Гитлера. И, кстати говоря, заметим, что и Чемберлен, премьер-министр Великобритании, и Даладье, премьер-министр Франции — глубоко презираемые в этих странах люди именно за то, что они не поняли, что такое Гитлер, и что их махинации политические приведут эти страны к разгрому. Вы согласитесь со мной?

Сванидзе: И потому избранные своими народами.

Дюков: Я соглашусь с тем…

Сванидзе: Краткий ответ.

Дюков: …что их действия привели к страшной катастрофе — к Второй мировой войне, со всеми ее последствиями.

Млечин: К катастрофе для их собственных стран.

Дюков: В том числе, да.

Млечин: И вы говорите, что это были дальновидные политики.

Сванидзе: Спасибо. Пожалуйста, прошу вас, Леонид Михайлович, ваше слово. Ваш тезис, ваш свидетель.

Млечин: Благодарю вас. Войны в Европе в 30-е годы хотел, вообще говоря, только один человек — Гитлер. Причем его собственные генералы, и это самое поразительное, тоже не хотели войны, потому что они понимали соотношение сил. Западные державы хотели избежать войны, но они были рады, если б воевал кто-то другой — Германия с Россией. И Сталин тоже не хотел великой войны, он хотел, чтобы повоевали кто-то другие, например, Германия с союзниками. Можно, я допрошу свидетеля? Андрей Борисович Зубов, доктор исторических наук, один из самых выдающихся исследователей истории XXстолетия.

Сванидзе: Прошу вас.

Млечин: Андрей Борисович, давайте с вами сформулируем. Итак: что хотели западные державы в 30-е годы?

Андрей Борисович Зубов, доктор исторических наук, профессор кафедры МГИМО (у) МИД: Леонид Михайлович, для того чтобы это понять, надо, во-первых, понять, что России тогда не было. Тогда был Советский Союз, было коммунистическое государство, которое стремилось создать всемирное коммунистическое государство. Идеи мирового интернационала, идеи Коминтерна тогда были очень популярны, и еще в начале, в январе или феврале, я не помню, 39 года в статье в журнале «Большевик» заместитель наркома иностранных дел Потемкин писал, что Вторая мировая война уже началась, имея в виду Чехословакию, и теперь, между двумя жерновами — между Советским Союзом и рабочим… мировым рабочим движением — будут размолоты до конца капиталистические государства. То есть идея вот этой всемирной революции была жива. И Запад, конечно, этого боялся. Соответственно, был один агрессивный очаг в Европе — это был Советский Союз. Второй агрессивный очаг — это была нацистская Германия. Нацистская Германия, возглавляемая Гитлером, на самом деле была… она не одержимо хотела войны. Гитлер был не идиот: лучше взять все мирным путем, чем воевать. До какого-то времени он мирным путем, путем запугивания, путем интересных дипломатических шагов добился аншлюса Австрии, до этого — возвращения себе Рурского бассейна, потом, естественно, присоединения Чехии, протекторат Богемия и Моравия, потом Мемель…

Сванидзе: 10 секунд у вас.

Зубов: Да. Таким образом, вот эти два агрессивных режима и Англия и Франция, которые хотели одного, действительно, — чтобы их народы не были втянуты в новую войну. Но если уж война суждена, пусть лучше воюют те, кто хотят войны — нацистская Германия и Советский Союз.

Сванидзе: Спасибо. А у меня уточняющий вопрос к вам.

Зубов: Ко мне?

Сванидзе: Да, к вам, Андрей Борисович. Вы сказали, что было два агрессивных центра: Германия и Советский Союз. Ну, в том, что касается Германии, здесь пояснения не нужны. Поясните вашу позицию в том, что касается Советского Союза.

Зубов: Советский Союз, даже еще Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика с момента своего образования объявила, что ее задача — всемирная социалистическая революция. Герб Советского Союза был вовсе не гербом национальным — это был земной шар, на который были наложены символы пролетарского труда: молот и серп. То есть, идея всемирного государства, идея всемирной советской республики. В период и позднего Ленина, и Сталина до 39 года попытки, попытки с помощью Коминтерна, с помощью тех или иных действий рабочего класса, стимулированных из Советского Союза, расширить вот эту зону коммунистического государства предпринимались постоянно. Постепенно Сталин убеждается, и об этом не раз говорит…

Сванидзе: 20 секунд еще даю вам, извините.

Зубов: …говорит, что в мирное время практически невозможно добиться победы всемирной социалистической революции. Исходя из этого, Сталин ждет, что война в Европе, война в Европе поможет ему раздвинуть вот эту коммунистическую… всемирное коммунистическое государство, которое он все больше и больше считает своим государством.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу вас, ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Какие доказательства вы как историк можете привести своему утверждению?

Зубов: Сергей Ервандович, все знают о том, что Коминтерн ставил своей задачей соз… расширение коммунистического государства, коммунистического общества до пределов земного шара. И это была ленинская идея, с которой, собственно говоря, большевики пришли к власти, идея всемирной революции, ее никто не отменил. Я не знаю ни одного заявления Сталина, чтобы он сказал, что всемирная революция отменяется.

Кургинян: Но я знаю, что Сталин отменил Коминтерн.

Зубов: да, но значительно позже.

Кургинян: Ну, он

Зубов: Значительно позже.

Кургинян: Он его отменил.

Зубов: Во время войны.

Кургинян: Хорошо, дело не в этом, я хотел от вас, от историка что-нибудь услышать конкретное. Вот конкретное, со ссылками, желательно, на архивные документы или на какие-то факты.

Зубов: Э-э-э…

Кургинян: Вот я, например, могу вам привести факт, который, к сожалению, (он мне очень нравится, а господин Млечин изъял из своих доказательств). Да. Как бы там, вот в этом факте Черчилль говорит, что, так сказать…

Зубов: Какой факт?

Кургинян: Вот факт, я вам сейчас говорю: в Данциге, 14 июля 38 года — вот, это исторический факт, да — встречаются Черчилль и Форстер — руководитель фашистской организации в Данциге. Черчилль, в частности, говорит, что «я не являюсь противником мощи Германии, большинство англичан желают, чтобы Германия заняла место в качестве одной из двух или трех руководящих держав мира». Поясните, что значит «одной из двух»? Да? Понимаете, да?

Зубов: Да.

Кургинян: Это договор между Англией и Германией о разделе мира. Правильно?

Зубов: Не совсем так.

Кургинян: А как?

Зубов: Объясняю. Дело в том, что тогда становилось ясно — вот как раз 38–39 год, — что Германия стремится покончить с остатками Версальской системы. В принципе, считалось в Западной Европе — Чемберленом, Даладье и Черчиллем — с оговорками очень большими — считалось, что это разумно, считалось, что Германия переросла уже эпоху наказаний и должна восстановить себя. Правда, без колоний — колонии отдавать никто не хотел.

Сванидзе: 10 секунд у вас.

Зубов: Да. Поэтому Англия, в общем, поддерживала Германию в ее переговорах с Польшей о том, чтобы Данциг вернуть Германии, из статуса вольного города вывести и разрешить…

Кургинян: Я прошу прощения, отдайте мне 3 секунды, поскольку я ценю время. Я хочу просто сказать, что поскольку мы все-таки обсуждаем Пакт Молотова-Риббентропа…

Сванидзе: 20 секунд — на все про все, Сергей Ервандович.

Кургинян: я вам могу сказать, что Пакт Молотова-Риббентропа — это некий преступный сговор, который мы… как это сказать… как это кричали: «Я это не поддерживаю!», между Гитлером и Сталиным. Но я вам объясня… хочу сказать, что непрерывно существовало желание Англии и других европейских держав, с одной стороны, способствовать Гитлеру развиваться, и об этом трагически говорили высшие интеллектуалы этих стран, и с другой стороны, вступить с ним в сговор и по возможности накрыть Советский Союз.

Сванидзе: Это вопрос?

Кургинян: Я хочу сказать: Вы считаете, что это не так?

Зубов: Разумеется, не так. Потому что Великобритания…

Сванидзе: 10, 10 секунд, потому что время давно истекло.

Зубов: Да. Великобритания не стремилась получить ни одного квадратного километра земли в Польше, Сталин же мечтал получить половину Польши и получил ее в результате этого пакта.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем обсуждать Пакт Молотова-Риббентропа, вернее, события, пока еще, предшествующие этому пакту. Вопрос сторонам: готовилось ли руководство СССР к завоеванию Европы. Прошу вас, сторона обвинения. Леонид Михайлович, вам слово.

Млечин: А-а… Это очень непростой вопрос, потому что ведь на самом деле, когда мы имеем дело со Сталиным, у нас почти не сохранилось документов, которые свидетельствовали бы о том, что этот человек на самом деле хотел. Мы можем судить достаточно косвенно. И вот, ну, главный вопрос, с моей точки зрения: а для чего на самом деле Сталин пошел на договор с Германией? Что, собственно, Гитлер мог ему предложить? И вот мне кажется — это мое предположение — что он пошел для того, чтобы… Вот я не совсем согласен со своим свидетелем. Сталин не только руководитель Коминтерна, Сталин — человек, ощущающий себя продолжателем дела российских императоров. У него имперские взгляды — я сейчас говорю без оценки. У него ощущение, что он должен восстановить Российскую империю, вернуть утерянные территории, территории, утерянные большевиками после 17 года. И эту возможность договор с Гитлером ему дал. Сталинских высказываний у меня нет, но есть высказывание Андрея Александровича Жданова — члена Политбюро в ту пору, руководителя Питера, человека, отвечавшего за идеологию в стране. 20 ноября 40 года в Питере, на Пленуме горкома и обкома Жданов говорит: «У нас нейтралитет своеобразный. Мы, не воюя, получаем кое-какие территории». «Зал смеется», — сказано в стенограмме. То есть, мы получаем территории — вот что мы делаем. А вот его же высказывание вообще за несколько дней до нападения Гитлера — в июне 41-го, на заседании Главного военного совета — он говорит — Жданов, фактически, в партии — второй человек после Сталина: «Мы стали сильнее, мы можем ставить более ист. активные задачи. Война с Польшей и Финляндией», — война… две войны вел Советский Союз, — «не были войнами оборонительными», — говорит Жданов, — «мы уже вступили на пусть наступательной политики».

Сванидзе: У вас 30 секунд, вы не зададите вопрос свидетелю?

Млечин: Вот, если позволите, я теперь вернусь…

Сванидзе: 30 секунд.

Млечин: К свидетелю Зубову и скажу, и спрошу вас: вот мне кажется, что Сталин не собирался завоевывать всю Европу, но присоединить кое-какие территории он хотел.

Зубов: Я думаю, что говорить о том, что он мечтал стать… восстановить Российскую империю… слабовато. Нет. Он мечтал намного больше. Действительно, есть еще «Разговоры с Молотовым» Чуева, где Молотов вспоминает, как Сталин ему, подмигнув, сказал: «Ну так что, мы с тобой восстановили все-таки границы Российской империи?»

Сванидзе: 10 секунд.

Зубов: Вот, это был где-то 40 год. Но ведь значительная часть территорий, которые он присоединил в 39–40 году, не входили никогда в Российскую империю: та же Галиция. Другие, например, Литва — он от нее отказался потом…

Сванидзе: Завершайте.

Зубов: Да, поэтому мне кажется, речь шла о том, взять так много, как удалось бы взять, но…

Сванидзе: Спасибо.

Зубов: разумеется, силы были ограничены.

Сванидзе: Сторона защиты. Сергей Ервандович, прошу вас, ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Сейчас здесь было сказано о разделе сфер влияния. Скажите, пожалуйста, сколько раз в мировой практике заключались соглашения о разделе сфер влияния. Это уникальная вещь, что вот эти договоры заключались между Сталиным и Гитлером, или это мировая практика.

Зубов: Видите ли, действительно, договоры о разделе сфер влияния — это весь XIX и начало XX века, НО данный договор открывал путь самой страшной войне в истории человечества.

Кургинян: Хорошо, значит, они были.

Зубов: А, скажем, договор о разделе сфер влияния в Персии конца XIX века или в Китае не открывал таких возможностей.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вы знаете о существовании раздела сфер влияния в пределах британо-японского пакта Арито-Крейги от 24 июля 39 года?

Зубов: По правде сказать, не знаю.

Кургинян: Не знаете. Предлагала ли Великобритания Германии раздел сфер влияния в Европе и мире летом 39-го?

Зубов: Раздел между собой и…

Кургинян: …и Германией.

Зубов: и Германией не предлагала.

Кургинян: Не предлагала. Прекрасно. Как в 44-м разграничивалось с участием Черчилля сферы советско-британского влияния?

Зубов: Ну, это…

Кургинян: Достоверно ли следующая цитата, когда Черчилль приводит свои собственные слова на совещании в Москве 9 октября 44 года: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии, у нас там свои интересы, свои миссии, агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Как вы относитесь к тому, чтобы иметь 90 % господства в Румынии при наших 90 в Греции, а в Югославии — 50 на 50». Так. Это личная цитата Черчилля. Это раздел сфер влияния?

Зубов: Безусловно, это раздел и это безобразное действие со стороны Великобритании.

Кургинян: Давайте тогда зафиксируем, что раздел сфер влияния — это мировая практика той эпохи и ничего само в себе, само по себе раздел сфер влияния, так сказать, оговоренный в секретных дополнениях — не будем там все это детально обсуждать — ничего исключительного в этом нет.

Зубов: Все дело в том, что раздел сфер влияния предполагает всегда определенную вещь: скажем, какая-то страна здесь доминирует, какая-то — в другой части доминирует. Но при этом не предполагается ликвидация национального суверенитета.

Кургинян: Ввод войск не предполагается.

Зубов: Не предполагается завоевание, да.

Кургинян: А клайпедский, мемельский вариант предполагается?

Зубов: Клайпедский, мемельский вариант — это, в общем-то, маленький «Мюнхен», это насилие над Литвой и Германией при пособничестве западных держав.

Кургинян: Но все юристы той эпохи говорят, что это дипломатическая практика той эпохи, мы же обсуждаем определенную эпоху, еще нет Ялты, еще нет ООН, нет ничего. Вот реальная политика той эпохи, ее практика. Да, ввод войск, завоевание — это одно, а вот это…

Сванидзе: Время истекло.

Зубов: Дело в том, что этот пакт был бесконечно губителен для народа, от имени которого говорил Сталин, и поэтому это — преступление по отношению к нашему народу.

Сванидзе: Спасибо. Так, прошу вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, ваш свидетель, вам слово.

Кургинян:7 мая 2008 года в военно-историческом управлении бундесвера в Потсдаме вышла презентация двух книг заключительного, десятого тома 10-томника «Гитлеровский рейх и Вторая мировая война». Это создавали 67 авторов, работавших 30 лет, это история из 13 книг общим объемом 12260 страниц и это великолепное историческое произведение. В этом произведении раз и навсегда поставлен вопрос о том, что не было никакого желания Сталина начать войну и захватническую деятельность. Теперь можно доказательство.

Сванидзе: Прошу вас. Доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из статьи израильского историка Габриеля Городецкого: «Сотрудники военно-исторического исследовательского управления бундесвера глубоко продуманную и написанную со знанием дела историю Второй мировой войны. Авторы посвятили отдельный том операции „Барбаросса“, где категорически отвергается идея „упреждающего удара“. Необходимо сказать, что авторский коллектив имел полный доступ к немецким архивам и тщательно восстановил все, что предшествовало решению Гитлера напасть на Россию. При этом было установлено, что нападение никак не было связано с существованием угрозы со стороны России».

Кургинян: Так что же это все такое, эти разговоры о том, как мы хотели напасть? Это свистопляска или объективный исторический факт?

Мельтюхов: Значит, здесь мы должны с вами в принципе вспомнить, что Советский Союз после первой мировой войны больше не был великой державой, он в принципе был за пределами Версальско-Вашингтонской системы, и естественно, что перед Москвой был, в общем-то, очень простой выбор: либо мы соглашаемся с тем, что мы никто и ничто, да? — региональная держава, естественно, с тем, что и дальше будет наше влияние падать, уже там ниже плинтуса, да, как говорится, либо мы все-таки каким-то путем попытаемся вернуться в клуб великих держав. Вот, собственно, эту задачу, на мой взгляд, и решало советское руководство. Соответственно, в данном случае, конечно, ни о каких планах, так сказать, военного похода там куда-то речь, в общем-то, не идет, просто Москва не могла себе этого позволить. Что касается 30-х годов, то, как мы с вами помним, Москва пытается играть в политику коллективной безопасности, предложенную, кстати, французами.

Сванидзе: Завершайте, Михаил Иванович.

Мельтюхов: Да. Это как раз вот попытка вернуться в большую политику путем соглашений с частью великих европейских держав. Понятно, что раз немцы против нас, то мы хотим договориться с англичанами и французами.

Кургинян: Итак, не нападение, а лихорадочное желание построить коллективную безопасность.

Сванидзе: Михаил Иванович, а, скажите… вот, мой вопрос к вам, уточняющий. Черчилль сегодня уже цитировался и еще, наверное, будет цитироваться по ходу обсуждения этой темы неоднократно, он хотел, если не ошибаюсь, в 36 году, о прибалтийских странах и Финляндии такое ироническое у него было замечание — в их адрес, но тем не менее. Что руководство прибалтийских стран и Финляндии сами не знают, кого они больше боятся — гитлеровской агрессии или советской защиты. Вы это объясняете просто нелюбовью к Советскому Союзу?

Мельтюхов: Нет, я это объясняю прежде всего тем, что местные власти прежде всего боялись, что вдруг если придут на помощь советские войска, то местное же население прибалтийское или там финское захочет изменить социальную реальность в их государствах.

Сванидзе: То есть они испугались революции в своих странах?

Мельтюхов: Да, да, в каком-то смысле, да, они испугались революции.

Сванидзе: Все, спасибо, я понял вашу позицию. Прошу вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Михаил Иванович, давайте, с вашей помощью все-таки проясним это понятие — «сферы влияния», которые, именно применительно к секретным протоколам, потому что разные слова употребляются в разных случаях, да, по-разному. Вот, если мы возьмем на карту и посмотрим о каких сферах влияния идет речь, то обратим внимание наверняка на то, что те территории, которые отмечены как сферы влияния Германии, очень быстро были завоеваны Гитлером. Те сферы влияния, которые отнесены к Советскому Союзу, также очень быстро оказываются присоединенными к Советскому Союзу. Не следует ли из этого, что об этом, собственно говоря, они втроем — Сталин, Молотов и Риббентроп — поздно вечером 23 августа и договорились в Москве? Причем, как это произошло? Советский Союз принял участие в разделе Польши, потом происходит присоединение Прибалтики, причем прибалтийские государства обращаются к Германии за помощью, Германия говорит: нет, нет, нет, это ваши дела с Советским Союзом. Потом нападение на Финляндию, финны тоже обращаются к немцам за помощью, Германия говорит: нет, это ваши дела с Советским Союзом. Не имелось ли в виду, как вы считаете, эта договоренность Сталина и Гитлера — вот такое вот деление сфер влияния. Не то, что мы здесь будем торговать или у этих государств пусть там лучше относятся, нет, речь шла о территориальном разделе, не правда ли? Не это ли следует из практики?

Мельтюхов: Нет. Леонид Михайлович, в данном случае, вы немножко, по-моему, смешиваете разные вопросы. Начнем с того, что в момент подписания вот этих документов в принципе, я думаю, никто из участников, в общем-то, не знал, что произойдет дальше. Вот об этом сегодня уже, кстати, говорили. И понятно, что сама эта формулировка сферы интересов была исключительно расплывчатая. Ну, а проблемы, вот как вы совершенно верно сказали, именно в том, что каждая из сторон брала на себя определенные обязательства не вмешиваться в сферу интересов своего партнера. И вот это было самое важное. А дальше — да, вы совершенно правы, конечно, Москва, безусловно, использует тот факт, что немцы не будут поддерживать вот этих вот западных наших соседей. И, естественно, может себе позволить какие-то, так сказать, действия. Кстати, как вы наверняка помните, в данном случае везде речь идет, прежде всего, о переговорах о взаимной помощи, и, кстати сказать, финны просто отказались, да, от этих переговоров, и в итоге это вылилось как раз в войну. С прибалтами такого не произошло, прибалты пошли как раз на это соглашение.

Млечин: Свидетель сказал, что никто из участников переговоров не знал, что и как будет. Можно попросить вывести доказательство… Одну секундочку. Доказательство № 9. Это показания Риббентропа, участника переговоров,

Сванидзе: Но это уже будет за рамками. Ну, давайте выведем.

Млечин: Из которых станет ясно, что очень хорошо все понимали, что будет происходить. И все, у меня больше комментариев нет.

Материалы по делу.

Из показаний Иоахима фон Риббентропа на Нюрнбергском процессе. «Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной не возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта, а дал понять, что если он не получит половины Польши и прибалтийские страны еще без Литвы, с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад. Ведение войны, видимо, не считалось там в 1939 году преступлением против мира».

Сванидзе: Спасибо. Я бы сказал, что это доказательство серьезное, оно известное очень, но я бы сказал, что оно, может быть, вами не совсем вовремя представлено, на мой взгляд, Леонид Михайлович, потому что, вот, та часть нашего обсуждения, которая сейчас прошла, она носила, конечно, совершенно очевидно, такой предварительный характер, только ввода в тему. Потому что совершенно очевидно, что и одного, и двух, наверное, слушаний по такой могучей теме, как Пакт Молотова-Риббентропа, недостаточно. Поэтому завтра наши слушания на эту тему в 21 час будут продолжены, а сейчас я предоставляю двум сторонам возможность для заключительного краткого слова по этому дню слушаний. Прошу вас, Леонид Михайлович, сторона обвинения, прошу.

Млечин: Как я предполагал, оказалось очень интересное обсуждение. Что же мы выяснили сегодня? Мы выяснили, что этот договор, заключенный нашей страной с фашистской Германией, оказался тяжелым шоком для населения нашей страны. Он был тяжелым шоком для всех, кто испытывал симпатию к нашей стране, и очень многие люди отвернулись от нас и от коммунистического движения. И я еще раз скажу, что этот договор не помог Сталину достичь той главной цели, которая стояла перед нашим государством — обезопасить себя от нападения нацистской Германии, сделать нашу страну настолько сильной, настолько мощной, чтобы она могла противостоять нацистской Германии. Время, полученное в результате этого пакта, было использовано просто бездарно, в результате родилась катастрофа 41 года. И с моей точки зрения, полное безумие было принимать участие в разделе Польши, которая была буфером между двумя нашими государствами. Красной армии для развертывания требовалось 14–15 суток.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Млечин: Этих 14–15 суток у нас не было, потому что 22 июня немецкие войска сразу хлынули на нашу территорию. Поляки сопротивлялись немцам три недели — вот эти три недели могли бы нас спасти.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я понимаю, что все силы в мире всегда как бы в результате как бы нашего собеседования подтверждают то, что говорит одна из сторон. Но мне вот очень обидно. Мне обидно не за это, а мне обидно за то, что мы вроде бы уточнили какие-то вопросы, мы вроде бы куда-то продвинулись, и мы уходим в риторику. Так что же мы уточнили? Первое. Мы уточнили, например, что пакт о ненападении — это норма, что был пакт о ненападении между Польшей и Германией. Как бы уточнили, например, что эти территориальные разделы тоже были нормой, что Польша участвовала в разделе Чехословакии. Мы уточнили, например, что существует огромная вина Запада за приход Гитлера к власти, и эта вина очевидна. Мы не уточнили, к сожалению, так сказать, знаете, сейчас такое есть популярное обвинение, что Сталин там помешал коммунистам сделать пакт с социал-демократами, в результате не было большинства, и Гитлер пришел к власти. Мы не уточнили, что Гитлер пришел к власти чрезвычайным законом, не через какие-то парламенты, а напрямую, решением Гинденбурга, и что никакого отношения к этому это не имеет. Я хотел бы, чтобы в оставшееся время по этому, удивительно больному и нужному нации вопросу…

Сванидзе: Сергей Ервандович, время истекло.

Кургинян: Да, было сказано как можно больше исторического, а не пропагандистского. Вот.

Сванидзе: Спасибо. Мы прекращаем наше телевизионное голосование, завтра слушания по теме «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! В России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня у нас второй день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?».

Сегодняшняя тема больная, потому что она сплетена с таким великим испытанием в нашей истории, как война. Шоковое, трагическое начало войны вынуждает снова и снова думать о том, каковы были истинные планы Сталина, какую роль в них играл Пакт с Гитлером. Чем дальше, тем больше ясно, что вопросы безопасности страны не были в числе первоочередных для Сталина его увлекали собственные геополитические проекты.

Итак, напоминаю. Вопрос слушаний: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

22 июня 1941 года в 4 часа утра германская авиация нанесла первые удары по Советскому Союзу — бомбардировке подверглась вся пограничная территория от Балтийского моря до Карпат. Началась Великая Отечественная война. Германия нарушила условия Пакта Молотова-Риббентропа — советско-германского договора о ненападении. Западные историки впоследствии часто припоминали Советскому Союзу этот документ, поскольку именно он, по их мнению, развязал руки руководству вермахта и позволил разгромить бывших партнеров СССР по антигерманской коалиции. Однако ряд экспертов считает, что подписание пакта было неизбежным. Советскому Союзу требовалось время, чтобы подготовиться к возможной войне. Рассчитывать приходилось только на свои силы. Но бытует и другая версия: этот договор — далеко не чрезвычайная мера. Он был очень выгоден советскому руководству. Министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп на Нюрнбергском процессе заявил, что Сталин отказывался даже обсуждать пакт, если немцы не отдадут СССР половину Польши и Прибалтику. Кому и для чего был нужен Пакт Молотова-Риббентропа? Имеет ли право на существование версия о том. Что договор если не развязал, то ускорил начало Второй мировой войны?

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний. Вопрос сторонам: партнерство Сталина и Гитлера — тактический ход или закономерность? Пожалуйста, сторона защиты. Сергей Ервандович, вам слово.

Кургинян: Два боксера профессиональных ведут бокс, хотят победить друг друга. В этот момент вдруг кто-то кричит: смотрите, этот человек уклоняется, он ушел в глухую защиту, он не наносит удар. Поэтому у него, наверное, стратегический сговор с другим боксером. А может быть, у него тактические ходы.

Люди вели беспощадную игру, основываясь на своих национальных интересах и понимая, что за ними стоят народы. Одна из этих сторон была безумна, и мы это все знаем. Она была абсолютным злом. Другая сторона это абсолютное зло остановила. Говорят, что чем дальше, тем больше нам становится понятно, что не проблемы безопасности были главными. Мне чем дальше, тем больше становится понятно, что главными были именно проблемы безопасности и вот эта игра. Но я бы не хотел говорить о том, что ясно мне, я хотел бы приводить исторические доказательства. Пожалуйста.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из речи посла Великобритании в СССР Ричарда Стаффорда Криппса 27 сентября 1941 года: «Нет никакого сомнения, что непосредственной причиной подписания этого пакта являлось, как это неоднократно заявляли советские лидеры, их желание остаться вне войны. Они считали возможным осуществить это, хотя бы на время, путем заключения соглашения с Германией».

Кургинян: Теперь я хотел бы спросить Александра Дюкова: Вот эта нормальная, как вы убедились, многократно применяемая практика договоров о ненападении, свидетельствует ли она о том, что у Сталина с Гитлером есть сговор, глубокое внутреннее тяготение.

Дюков: Ну, если мы будем говорить о том, закономерность ли сговор Сталина и Гитлера или тактический ход, то мы должны вспомнить о том, что в течение 30-х годов Советский Союз настойчиво пытался сформировать систему коллективной безопасности, которая предотвратила бы агрессивные действия Германии на территории Восточной Европы. Мы должны вспомнить, что даже после Мюнхенского сговора, после того как западные демократии пошли на соглашение с Гитлером и решили вопрос о Чехословакии за спиной СССР, Советский Союз был открыт для переговоров с западными странами. Мы должны вспомнить о том, что даже после заключения пакта Арито-Крейги, который играл крайне важное значение для всего расклада, политического расклада в то время, даже после заключения этого соглашения Англии с воюющей против Советского Союза, милитаристской Японией, даже после этого Советский Союз был открыт для переговоров и принял для переговоров англо-французскую делегацию. Поэтому мы видим как раз, что Советский Союз последовательно в течение долгого времени, в течение всех 30-х годов, начиная с прихода к власти Гитлера, предпочитал общению с нацистами, сговору с нацистами, соглашению с нацистами, соглашение с западными странами. И не вина Советского Союза, что западные страны не видели для себя выгоды в этом соглашении.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, Леонид Михайлович, ваш вопрос оппонирующей стороне, стороне защиты, свидетелю.

Млечин: Скажите, пожалуйста, Александр, согласитесь вы со мной или нет, что вот я так понимаю, зачем Гитлеру нужен был договор в августе 39 года. Он готовился напасть на Польшу. Вермахт в 39 году не вермахт 41 года, какой мы видим на экранах, когда нам хронику показывают, — он мощный, моторизованный, еще достаточно несильная армия. И Гитлера преследовал страх войны на два фронта: а что если Сталин вдруг возьмет и поможет Польше? И ради того, чтобы получить от Сталина хотя бы благожелательный нейтралитет, он идет на все. Он отложил день нападения на Польшу. Он пишет личное письмо Сталину, он умоляет принять Риббентропа, министра иностранных дел Германии, чтобы тот привез Сталину то, что хочет. Правильно? То есть для Гитлера главным мотивом подписания этого пакта был страх: а что, если Советский Союз вдруг возьмет и поддержит Польшу. Вы согласны со мной?

Дюков: Нет, я с этим не согласен. Для Гитлера главным мотивом подписания этого пакта было желание достичь дипломатической изоляции Польши, создать такую ситуацию, в которой Польша бы не получила военной поддержки ни от какой стороны. Гитлер принял решение о нападении на Польшу еще до того, как самолет с Риббентропом сел в Москве, — это было сделано 22 августа, а не 23 августа. Я хочу напомнить также, что это нападение было назначено на 26 число, однако 25 августа было подписано англо-польское соглашение о взаимопомощи, и после этого германские войска были остановлены. И только после зондажных бесед в Великобритании, только после того как из Лондона было получено утверждение, что в случае чего они не будут вмешиваться, было принято решение о войне.

Млечин: Ваши слова никак не сходится с реальностью…

Дюков: Таким образом,

Млечин: Извините,

Дюков: Извините,

Млечин: Извините, потому что Англия и Франция объявили войну Германии, понимаете, я не знаю, о каких зондажах вы говорите, но есть реальность историческая, ее нельзя опровергнуть:

Дюков: Есть…

Млечин: Франция и Англия объявили войну Германии,

Дюков: А какие…

Млечин: а Советский Союз, наоборот, объявил войну Польше

Дюков: Извините, извините, извините, пожалуйста…

Млечин: и ударил Польшу в спину 17 числа

Дюков: Извините, Леонид Михайлович

Млечин: тогда, когда польские войска сражались с фашистами.

Дюков: Извините, пожалуйста, Леонид Михайлович. Вы сейчас, только что допустили совершенно недопустимый тезис о том, что Советский Союз объявил войну Польше.

Сванидзе: Время завершается.

Дюков: Как известно, ни Польша, ни Англия, ни Франция не объявили войну Советскому Союзу после вхождения советских войск на территорию западной Украины и Западной Белоруссии. Следовательно, чисто юридически состояния войны между СССР и Польшей не было, что впоследствии было подтверждено…

Млечин: То есть, когда ты входишь на территорию другого государства

Дюков: соглашениями 41 года.

Млечин: и громишь его войска, берешь этих солдат в плен — это не война?

Дюков: Леонид Михайлович,

Млечин: Благодарю вас.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо.

Дюков: Леонид Михайлович, международное право не зависит от демагогии.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Прошу вас, Леонид Михайлович, ваш тезис, ваш свидетель.

Млечин: Вот на самом деле вопрос о том, какие были движущие мотивы Сталина вот в сближении с Гитлером, действительно, не совсем мне понятно и не совсем ясно, просто потому, что действительно так мало сохранилось его высказываний прямых, по которым мы могли бы судить. Поэтому, можно я обращусь, переадресую этот вопрос Борису Сергеевичу Орлову, нашему выдающемуся германисту, и спрошу вас: вот, действительно, вопрос поставлен очень точно — это сближение, которое произошло между Сталиным и Гитлером — это была закономерность, случайность? Что толкало этих людей друг к другу?

Орлов: Вы знаете, я думаю, что мы имеем в данном случае дело с достаточно сложным феноменом. С одной стороны, это было сближение представителей двух тоталитарных режимов, каждый из которых полагал, что в этой игре он обманет другого, и есть сугубо стратегические представления о том, что, в общем-то, Советский Союз должен обеспечить свою безопасность в результате того, что Германия развяжет боевые действия со странами Запада.

Млечин: И увязнет в этой войне, да?

Орлов: Да, и увязнет в этой войне. Мы же… я вот хочу подтвердить очень важную вашу мысль о том, что ведь, в общем-то, немецкие стратеги весь XX век твердили о том, что Германия не может воевать на два фронта, что восточ… один из тылов… один из флангов должен быть обеспечен, и вот этот договор 39 года и дал возможность Гитлеру обеспечить этот восточный фланг, и который, в общем-то, впоследствии, через два года он, в общем-то, и нарушил.

Млечин: Извините, вы сказали очень важную вещь. Правильно ли я понимаю, что договор 39 года дал Гитлеру возможность сначала разбить Польшу, потом нанести удар на Западе, уничтожить Францию и английскую армию и, уже освободившись от всех врагов, потом нанести удар по Советскому Союзу.

Орлов: Совершенно верно. Я думаю, что это был как раз договор, который позволил Гитлеру все эти стратегические намерения реализовать. Между прочим, я хочу обратить ваше внимание, что Сталин в этой ситуации вел себя как достаточно большой дилетант. Я напомню вам, что 5 мая 1941 года, за полтора месяца до начала войны, нападения нацистской Германии на Советский Союз, Сталин принимает выпускников 16 военных академий и 8 военных факультетов и говорит следующее: наша Красная армия такая же сильная, как и нацистский вермахт, второе, наша стратегия, конечно, заключается в том, чтобы вести наступательные действия…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Орлов:…и так далее. И мы знаем, чем закончилось это предостережение, слова Сталина через полтора месяца. Буквально в считанные недели 4 млн солдат-красноармейцев попали в плен с трагической судьбой для них. Вот чем обернулась стратегия Сталина, в конечном счете, для судеб конкретных людей.

Сванидзе: Спасибо, Борис Сергеевич. Спасибо. Прошу вас, Сергей Ервандович, ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Конкретная стратегия Сталина обернулась знаменем победы над Рейхстагом. Цена за это заплачена была невероятно большая. Если можно было заплатить меньшую цену, то Сталин совершил преступление, заплатив большую. Если меньшую цену заплатить было нельзя, то это великое достижение. Но в любом случае, страна спасла мир от фашизма.

Орлов: Мудрость политика как раз и заключается в том, чтобы не платить человеческими жертвами.

Кургинян: То есть, не воевать. Я бы хотел, просто, поскольку я убежден в вашей исторической компетенции, спросить: скажите, пожалуйста, Польша летом и весной 39 года соглашалась на помощь, которую мы хотели ей оказать согласно нашему союзническому договору?

Орлов: Вы понимаете, коллега Кургинян, вы все время, вот я обратил внимание, что в этом обмене мнениями вы выискиваете какие-то факты небольшие…

Сванидзе: Борис, Сергеевич, я прошу вас, я прошу вас не комментировать…

Орлов: незначительные…

Кургинян: Я бы хотел, чтобы вы еще больше в этом стиле продемонстрировали свою историческую компетенцию.

Орлов: Я призываю вас осмыслить историческую логику происходящих событий, как таковых.

Кургинян: Я обращаюсь к вам как к историку, которому знакомы факты.

Орлов: Да. Факты — хлеб истории.

Орлов: Совершенно верно.

Кургинян: А вы хотите подменить их риторикой и уходом от темы. Мы обсуждаем одну тему, вы выступаете на другую.

Орлов: Я хочу…

Кургинян: Мы молчим. Но могу ли я узнать ваше мнение специалиста

Орлов: предложить вам анализ исторических событий.

Кургинян: Простите, пожалуйста, я ни разу вас не перебил, уважая вашу компетенцию,

Орлов. Извините.

Кургинян: …и многое другое. Кстати говоря, даже обязан это делать, но я клянусь вам, что я не буду. Так скажите, пожалуйста, весной и летом 39 года Польша на это соглашалась? Польша соглашалась хотя бы на то, чтобы мы со своей армией прошли через ее территорию.

Орлов: Не соглашалась.

Кургинян: Не соглашалась. Скажите, пожалуйста, знаете ли вы, что самолет с Герингом находился под парами в тот же день, когда Риббентроп подписывал договор со Сталиным.

Орлов: О самолете Геринга ничего не знаю.

Кургинян: Не знаете. Скажите, пожалуйста, знаете ли вы… Я восхищен вашей исторической компетенцией. Скажите, пожалуйста, знаете ли вы, что Гитлер личным звонком остановил полет Геринга?

Орлов: Да, да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста… Знаете? Скажите, пожалуйста.

Сванидзе: Нет, я думаю, что если свидетель не знает, а полете Геринга, то он не знает и о звонке Гитлера.

Кургинян: Хорошо, тогда я об этом информирую.

Сванидзе: А откуда известно о самолете Геринга, Сергей Ервандович? Потому что…

Кургинян: О самолете Геринга известно… из истории

Сванидзе: Потому что, потому что известный германист не знает об этом.

Кургинян: О самолете Геринга известно из истории дипломатических отношений.

Орлов: Я не знаю, что вытекает из вашего вопроса, понимаете?

Кургинян: Теперь я спрашиваю, теперь я спрашиваю. Скажите, пожалуйста, сколько жизней мы потеряли, если, отказавшись от заключения договора с Риббентропом и даже не имея возможности войти на территорию Польши, которая, как вы знаете, … Чехи любили Англию и Францию, а Польша нас не очень любила, да? Если бы вот в этой ситуации мы бы оказались перед лицом договора Англии с Германией, и вся совокупная мощь обрушилась бы на неподготовленный СССР в 39 году. Сколько жизней наших людей, которые вы так оплакиваете, было бы потеряно в этом случае и чем кончилась бы

Сванидзе: Я не понял, Сергей Ервандович, я прошу

Кургинян: Великая Отечественная война.

Сванидзе: …чтоб я сам понял, извините. Ваш вопрос повторите,

Кургинян: Этот вопрос…

Сванидзе: …чтобы понял свидетель и я.

Кургинян: …все время встает.

Сванидзе: Да, но повторите его, просто сформулируйте.

Кургинян: Вопрос заключается в следующем. Существовал шанс на то, что другая сторона, прежде всего Великобритания,

Сванидзе: Нападет на Советский Союз?

Кургинян: Нет! Заключит договор с Гитлером. Она стремилась сама заключить договор с Гитлером. Сдает Польшу, мы оказываемся в 39 году с не перевооруженной армией, и об этом мы еще поговорим, перед лицом не войны, когда у нас есть союзники, а войны, когда все поддерживают Гитлера, нас уничтожают

Сванидзе: Я понял.

Кургинян: мир падает в объятия фашизма.

Сванидзе: Я понял ваш вопрос.

Млечин: Ваша честь, но это пустые предположения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, хотя бы раз…

Млечин: Никакой…

Кургинян: Николай Карлович, скажите, пожалуйста, хотя бы раз…

Млечин: Ну пустое предположение, ну невозможно…

Кургинян: Я назвал глубочайшие высказывания Млечина пустыми предположениями?

Млечин: А я не делаю пустых предположений.

Кургинян: Я готов… Вы молодец, вы гениальны…

Млечин: Я прошу прощения, я вам сочувствую.

Кургинян: В отличие от меня. Вот это ваше высказывание есть перл, который…

Сванидзе: Хорошо, я

Млечин: Я вам крайне сочувствую, не огорчайтесь.

Сванидзе: Господа, Борис Сергеевич, вы, вы поняли вопрос?

Орлов: Я понял вопрос, но мне кажется…

Сванидзе: Да, прошу вас.

Кургинян: Юпитер, ты сердишься, сочувствую.

Орлов: Такое предположение может носить крайне гадательный характер. Если по существу, обратите внимание, что Англия сразу же вступила во Вторую мировую войну, поддержав Польшу, и через некоторое время, когда Гитлер напал на Советский Союз, мы с Англией заключили договор для того, чтобы бороться с фашистской Германией…

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а почему в 39 году Англия и Франция не ввела свои войска на территорию Польши?

Орлов: Ну, я не знаю, почему она не ввела, во-первых, это было…

Кургинян: Если она вступила в войну, то в чем это заключалось?

Орлов: Морально поддержала…

Кургинян: Почему она спасла Польшу совокупной мощью английских и французских сил?

Орлов: Морально поддержала Польшу.

Кургинян: Ах, морально поддержала?

Сванидзе: Спасибо, спасибо, время истекло.

Орлов: А это очень важно,

Кургинян: Понятно.

Орлов: Между прочим.

Кургинян: Это называется «вступить в войну».

Сванидзе: Спасибо. Значит, я хотел бы сделать одно некоторое замечание, что… уточняющее, историческое. Разница между позицией Советского Союза и позицией Англии в то время состояла в том, что Англия физически не поддержала Польшу, но объявила войну Германии, и это неоспоримый исторический факт. Советский Союз же в это время, когда началась Вторая мировая война, был в союзнических отношениях с Германией. Разница очень велика.

Кургинян: «Союзнические отношения» — абсолютно некорректная историческая формулировка.

Сванидзе: Абсолютно в данном случае корректно, мы сейчас будем как раз рассматривать в следующем эпизоде именно этот момент.

Кургинян: Это была ваша личная точка зрения.

Сванидзе: Мы к этому вернемся. Нет, это не личная как раз. Небольшой перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем второй день слушаний. Вопрос сторонам. Ускорил ли Пакт Молотова-Риббентропа начало Второй мировой войны? Пожалуйста, сторона обвинения, прошу вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Благодарю. Я хочу представить еще одного нашего свидетеля: Александр Владимирович Панцов, доктор исторических наук и профессор. Александр Владимирович, давайте ответим на этот вопрос, ускорил или нет?

Александр Панцов, доктор исторических наук, профессор Капитолийского университета США: С моей точки зрения, пакт ускорил Вторую мировую войну, и, собственно говоря, этот пакт и напрямую был связан с подготовкой войны сначала в Европе, но все понимали, что за этим может последовать и более глобальные действия. И мне хотелось бы дать слово самому товарищу Сталину, чтобы было совершенно ясно, что стояло за подписанием пакта, и как Сталин рассматривал вообще ситуацию того времени. Значит, конец августа — начало сентября 39 года. Что, собственно, Сталин хотел от союза с Гитлером, как он рассчитывал использовать этот пакт? Дело в том, что существует изумительный исторический источник — это дневник Георгия Димитрова, который до сих пор, к сожалению, не опубликован в нашей стране, но он хранится целиком в…

Млечин: Это руководитель Исполкома Коминтерна?

Панцов: Да, это руководитель исполнительного комитета Коммунистического интернационала, всемирной организации коммунистов, созданной в марте 19 года Владимиром Ильичем Лениным. Димитров вел на русском языке, но он был болгарин, делал ошибки, поэтому прошу прощения за ошибки. Значит, речь идет о встрече товарища Сталина в его кремлевском кабинете с Димитровым, Ждановым и Дмитрием Захаровичем Мануильским, который тоже был секретарем Исполкома Коминтерна, 7 сентября 39 года. Вот что Сталин сказал, судя по дневниковым записям Димитрова: «Война идет между двумя группами капиталистических государств за передел мира, за господство над миром. Мы не против, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии было расшатано (надо: „будет расшатано“) положение богатейших капиталистических стран, в особенности Англии. Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему. Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались.

Сванидзе: Завершайте.

Панцов: Пакт о ненападении в некоторой степени пугает Германию. Следующий момент подталкивает другую сторону. Еще очень важный момент. Единый народный фронт вчерашнего дня был для облегчения положения рабов при капиталистическом режиме. Что плохого было бы если бы в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население».

Сванидзе: Спасибо.

Панцов: Вот курс товарища Сталина.

Сванидзе: Прошу вас, Сергей Ервандович, ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Это не курс товарища Сталина. Это риторика товарища Сталина.

Панцов: Ну, конечно.

Кургинян: Риторика в разговоре с Димитровым, отраженная в его дневнике. Теперь, поскольку я откликнулся на ваш призыв,

Панцов: Да.

Кургинян: я хотел бы спросить, да: скажите, пожалуйста, когда был подписан Договор о взаимопомощи между СССР и Чехословакией?

Панцов: 35 год.

Кургинян: Какие дополнительные условия этого договора? Что мы можем помочь Чехословакии в случае нападения на нее Гитлера только при согласии Франции, да?

Панцов: Да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот тот самый заместитель наркома внутренних дел Потемкин, про которого говорили, как он там коминтерновские дела распространяет, как отвечает на запрос главы Чехословакии Бенеша от 19 сентября 38 года?

Панцов: Ну, я не помню, а что?

Кургинян: Он заявляет, что СССР всячески готов помочь Чехословакии при согласии Франции, в противном случае это невозможно.

Панцов: Да. Вы…

Кургинян: Скажите, пожалуйста,

Панцов: Хорошо.

Кургинян: что на следующий, день, 20-го, заявляют их английский и французский послы?

Панцов: Вы знаете, если вы будете меня вот так…

Млечин: Ваша честь… не экзамен… разве можно так

Панцов: Я не на экзамене

Кургинян: Хорошо.

Сванидзе: Справедливо, Сергей Ервандович…

Панцов: Вы мне задаете вопрос, который я точно так же вам могу спросить, что 3 марта 39 года заявил…

Кургинян: Хорошо.

Сванидзе: Это очень конкретный вопрос

Кургинян: Вы меня призывали к историкам [источникам]

Сванидзе: это вопрос, напоминающий экзамен, да.

Панцов: Литвинов.

Кургинян: Хорошо, тогда давайте я чуть-чуть, так сказать, учтя, что это вас раздражает,

Сванидзе: Нет, это, это естественно, потому что

Панцов: Правильно, это же ненормально

Сванидзе: Мы же не в школе и не на экзамене.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, известно ли вам, что после этого, этих переговоров была директива Ворошилова о выдвижении войск, что реально двинулись крупные контингенты, что Ворошилов информировал Генеральный штаб Франции о том… о полной готовности советских войск…

Панцов: Все понял.

Кургинян: войти на территорию Чехословакии. Да. И скажите мне, пожалуйста, по поводу всех этих фактов неопровержимых, которые привел, что мы сделали или, точнее, не сделали для поддержки Чехословакии, после того, как нас там блокировали. И в этом контексте

Млечин: Ваша честь, Чехословакия не в это раз … речь идет о Пакт Молотова-Риббентропа, если я не ошибаюсь, какая связь…

Кургинян: как мы должны были… Я привел контекст, я привел контекст, вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, я привел контекст, я показал в этом контексте, как вела себя Франция

Сванидзе: Я в данном случае понимаю позицию защиты, потому что позиция защиты связывает в данном случае, проводит некую линию логическую — и имеет на это право — между Мюнхенским сговором и Пактом Молотова-Риббентропа. Я правильно вас понимаю?

Кургинян: Правильно. И поставьте себя на место людей в этот момент, когда самолет Геринга стоит под парами.

Панцов: Хорошо. Я отвечу на вопрос. Во-первых, самолет Геринга стоит под парами или нет, еще совсем неясно, потому что товарищ Митюков, который приводит это в своей книге, или Безыменский, не дают документов по этому поводу…

Кургинян: А для вас Безыменский не авторитет? По всем вопросам

Панцов: Документы, документы вы мне покажите, где написано… Написать можно, сослаться на что угодно, но, то есть, там даже ссылок нету.

Сванидзе: Я думаю, что самолет, я думаю, что самолет Геринга в данном случае — не самое главное событие в…

Панцов: Не самое главное событие

Сванидзе: в прелюдии к второй мировой войне.

Панцов: если то, что вы говорите о Чехословакии,

Кургинян: Каждый из нас определяет главные события сам.

Панцов: Если то, что вы говорите о советских войсках, которые хотели выдвигаться или выдвигались — это совершенно справедливо, я с вами согласен. В этом вся суть 39 года. Если вы посмотрите на позицию англичан и французов на переговорах с Советским Союзом, на позицию Советского Союза 39 года на политических переговорах, потом военных переговорах. Речь идет о следующем…

Сванидзе: 20 секунд вам еще добавляю.

Панцов: Англия и Франция все время стремятся к тому, чтобы Советский Союз сделал такое же заявление, как они, по поводу Польши — что мы в случае агрессии поддержим всячески… будем и так далее, что мы вот поддержим Англию и Францию и будем не на стороне агрессора. Политическая декларация. Советский же Союз все время ставит вопрос о практических военных мерах.

Кургинян: И он прав.

Панцов: Вот в чем дело.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: И он прав.

Панцов: А это…

Кургинян: И он прав.

Панцов: …заранее обречено на провал.

Кургинян: Почему?

Панцов: Потому что ни Польша, ни Румыния, ни все эти (показывает рукой) страны никогда не примут

Кургинян: Вот эти (показывает рукой), да, вот эти?

Панцов: Эти — я имею в виду… Ну зачем вы меня ловите на слове?

Кургинян: Да, ну как же.

Панцов: Ну, хотите — у меня нет времени, я могу назвать — Эстония, Латвия, Литва,

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Панцов: Пожалуйста. Они не допустят того, чтобы советский

Сванидзе: Александр Владимирович

Панцов: солдат ступил на эту землю

Кургинян: Вот!

Панцов: Да, безусловно!

Кургинян: Вот! Замечательно!

Панцов: Да потому что не надо совершать революцию и угрожать этим странам. Потому что Советский Союз, как справедливо говорил мой коллега и друг Зубов являлся одним из самых агрессивных стран Европы того времени.

Сванидзе: То есть вы хотите сказать, вы хотите сказать…

Панцов: Достаточно вспомнить…

Сванидзе: что его боялись?

Панцов: Безусловно. Да поставьте себя на место обыкновенного европейского обывателя того времени. Конечно, он боится Советского Союза.

Сванидзе: Спасибо.

Панцов: Конечно, он боится. Потому что Советский Союз…

Сванидзе: Александр Владимирович,

Панцов: …Коминтерн находится в Москве.

Сванидзе: спасибо, спасибо, ваша позиция понятна.

Кургинян: Замечательно!

Сванидзе: Сергей Ервандович…

Кургинян: Ну, я… Я крайне…

Сванидзе: Прошу вас. Ваш тезис, ваш свидетель.

Кургинян: Да. Я крайне благодарен за то, что, наконец, было сказано главное. Что эти страны нашей помощи не хотели. Да? В одной фразе. Как: «Поставьте себя на их место». Я ставлю себя на их место, но вывод в этом.

Теперь я хотел бы сказать о другом. Я хотел бы сказать о другом. О том, что на самом деле мы сделали все, что возможно, для того, чтобы сдержать войну, мы делали это, и это говорит, так сказать, в своих конкретных статьях «Миссия в Москве» в National Review Девис, о том, как Галифакс сказал ему: «Тяни переговоры, переговоров не будет». Это документальный текст. Мы сделали все, для того чтобы сдержать войну. И я хочу спросить Наталью Нарочницкую: скажите, пожалуйста, это действительно так, или все-таки мы в чем-то виноваты и мы чего-то не сделали? Как вы считаете как блестящий историк и общественный деятель?

Наталья Нарочницкая, доктор исторических наук, член Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России: Дорогие слушатели, уважаемый судья! Пакт этот совершенно ничего не ускорил, во-первых, потому, что план «Вейс» о нападении на Польшу был принят гитлеровским командованием и Гитлером в марте 39 года, когда ничто еще не предвещало вот такого вдруг шанса возникшего, о том, чтобы заключить пакт о ненападении с Гитлером. Окончательное решение о дате, которая сначала была 26 августа, было принято до заключения Пакта Молотова-Риббентропа. Следующее. Мне бы хотелось бы также сказать, что очень важно, действительно, обращаться только к документам и источникам. Мемуары любого государственного деятеля, даже Черчилля, если они не снабжены ссылками на документы, являются, по учению истфаков всего мира, не документами, источниками, а сопутствующими материалами важными, которые лишь погружают в контекст и в мышление этих деятелей, которые помогают нам интерпретировать документы, потому что мы понимаем их мировоззрение. Поэтому то, что мы привели…

Сванидзе: Наталья Алексеевна, у вас минута времени осталась.

Нарочницкая: Да. Это раз. Во-вторых, Советский Союз вплоть до мая 45 года не был великой державой, едва справлялся с собственным наследием, постоянно борясь с так называемой внутренней контрреволюцией, повергая себя в репрессии, поэтому он угрожать вообще никому не мог, это было ясно. Коммунистическая идеология и страх перед революцией, действительно, были очень велики. Так вот, если бы не этот пакт… Сталин знал прекрасно, что если Гитлер нападет на Советский Союз сначала, а не сначала на Западную Европу и Польшу, то — у меня вот здесь, в этих книгах процитирован закрытый доклад Рузвельта своему кабинету — Соединенные Штаты и англосаксы вмешиваться не будут, пока стороны не истощат друг друга до предела, и вмешаются лишь тогда, если вдруг кто-то из двух воюющих, так сказать, континентальных держав начнет становиться господином Евразии.

Сванидзе: Я вам добавляю 20 секунд.

Нарочницкая: так вот, если бы этот… Этот пакт, безусловно, поменял расписание войны, то, что она будет на два фронта — и на Западе, и на Востоке — было ясно всем. И поэтому это — крупнейший провал британской стратегии за весь XX век, и только поэтому этот пакт демонизируют до сих пор и переводят стрелки часов с Мюнхенского сговора на этот пакт для того, чтобы вот сейчас, в русле нынешней идеологии объявить СССР таким же отвратительным тоталитарным монстром,

Сванидзе: Спасибо

Нарочницкая: как гитлеровская Германия.

Сванидзе: Спасибо, Наталья Алексеевна, спасибо. Сейчас короткий перерыв, осле которого мы вернемся в студию.

Сванидзе: В эфире «Суд времени» — «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» Итак, мы продолжаем второй день слушаний.

Наталья Алексеевна, у меня к вам есть уточняющий вопрос: ускорил ли пакт начало Второй мировой войны? Мы все — специалисты и люди, которые интересуются предметом в большей или меньшей степени профессионально — знаем обстоятельства подписания этого пакта. Вот этот обмен телеграммами между Молотовым и Риббентропом, этот ускоряющий, такой энергетический «звонок» — телеграмма Гитлера, когда он просил от Сталина ускорить приезд Риббентропа в Москву для подписания пакта, перенести этот приезд с 25–26 числа, о чем говорил Сталин, на 22-е, максимум 23-е, о чем просил его Гитлер. И Сталин согласился. Гитлер спешил, потому что он знал, что 1 сентября он должен напасть на Польшу, ему нужно было как можно быстрее подписать этот договор, и Сталин пошел ему навстречу, договор был подписан в ночь с 23-го на 24 августа 39 года, после этого был банкет, на котором Сталин сказал: «Мы знаем, как германский народ любит своего фюрера и я хочу поднять тост за его здоровье». После этого, вернее, еще до этого, накануне приезда Риббентропа, но когда он уже был согласован, Гитлер встречался с дипломатами немецкими и сказал: «Дело в шляпе — теперь мы гарантируем себе благоприятную позицию России в случае любого конфликта, и дорога для наших солдат расчищена». И в этот день, а это именно было 22 августа, за день до подписания. Был дан окончательный приказ на начало Второй мировой войны, на нападение на Польшу. После этого, уже после этого, когда Советский Союз вошел в Польшу… Я приведу вам телеграмму, которую… вернее, это не телеграмма, а это позиция, которую Молотов просил немецкого посла в Москве Шуленбурга передать министру иностранных дел Риббентропу. А позиция была такая — речь шла об объяснении Советским Союзом вхождения в Польшу — позиция была тонкая, потому что в Польшу-то вошли, восточную-то Польшу захватили, а нужно было объяснить это миру. И Молотов говорил, что… и наша официальная позиция была, что мы освобождаем поляков, а немцы говорят: «Секундочку, ребята! Мужики! Это от кого? От нас? А мы с вами что, не союзники? Мы с вами только что договор не подписали? И вы от нас освобождаете? Нет, ребята, вы либо крест снимите, либо штаны наденьте — вот от нас освобождать не надо». И тогда Молотов передал Риббентропу через Шуленбурга, что предлог… — я цитирую дословно: «предлог введения войск — защиты белорусов и украинцев, конечно же обиден для немцев», — говорит Молотов, но он просит германское руководство принять во внимание сложное положение советского правительства, потому что советское правительство — я повторяю, я дословно цитирую: «советское правительство должно оправдать свое вмешательство для заграницы, чтобы не выглядеть агрессором». Вот, дословно я цитирую. Вот, пожалуйста, теперь скажите мне, не значит ли все это ускорение пактом Второй мировой войны?

Нарочницкая: Нет, это не значит ничего абсолютно, это лишь… вы лишь обнажили теневую архивную сторону любой внешней политики любого государства. Есть внешнеполитическая идеология и программа — то, как подается это: под флагом ли прав человека Ирак бомбят Соединенные Штаты… Знаете, внутренние разработки совсем по-другому — а там так: мы берем это, это, нефтяные вышки будут наши, и так далее, и так далее. А внешняя-то — права человека.

Сванидзе: То есть вы считаете, что это не означает ускорение?

Нарочницкая: Нет. Это означает… К ускорению именно это не имеет отношения, это…

Сванидзе: А вот эта…

Нарочницкая: это имеет отношение…

Сванидзе: спешка Гитлера, спешка Гитлера, то, что

Нарочницкая: к цинизму нашей идеологии, когда любой акт, нужный для национальных интересов страны, чтобы отодвинуть войну против собственной страны, нужно было обрамлять вот интересами либо мировой революции или рабочего класса и так далее. Если бы этого не произошло? Почему лорд Галифакс…

Сванидзе: Наталья Алексеевна, если можно, скорее,

Нарочницкая: Почему лорд Галифакс…

Сванидзе: потому что у нас нет возможности для столь

Нарочницкая: через месяц после ввода войск в так называемую вами Восточную Польшу, а на самом деле — на территорию Западной Украины и Белоруссии, выступая в Палате общин, и потом Черчилль, через два дня — в Палате лордов, — сказал: «мы…

Сванидзе: 10 секунд, Наталья Алексеевна, извините.

Нарочницкая:…мы не осуждаем эти действия, потому что, во-первых, Гитлер сам начал первый. А во-вторых, это та самая линия, которую мы предлагали для границ после Первой мировой войны — линия лорда Керзона». Польши как государства не существовало,

Сванидзе: Черчилль… Наталья Алексеевна, вы знаете,

Нарочницкая: правительство капитулировало,

Сванидзе: вы знаете, что потом сказал Черчилль…

Нарочницкая: мы спасли десятки тысяч евреев

Сванидзе: Спасибо, я понял вас

Нарочницкая: на этой территории, иначе бы они все погибли бы в топке.

Сванидзе: Вы считаете, что цель Сталина была спасти евреев?

Нарочницкая: Нет, безусловно, нет. Безусловно, нет.

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: Цель Сталина была — воспользоваться ситуацией, для того чтобы отодвинуть войну против собственной страны, играя на противоречиях, да еще воспользоваться шансом, чтобы восстановить

Сванидзе: Еще раз я повторю..

Нарочницкая: территорию собственной державы,

Сванидзе: Наталья Алексеевна, извините

Нарочницкая: утраченную в 18 году.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, извините, я вынужден вас прервать.

Нарочницкая: Цинизм его велик

Сванидзе: Наталья Алексеевна…

Нарочницкая: но не больше,

Сванидзе: извините, мне острый нож…

Нарочницкая: чем цинизм лорда Саймона.

Сванидзе: …острый нож, но время ограничено передачи. Я еще раз задаю четкий вопрос и требую односложного ответа: итак, вы считаете, что пакт, со всеми приведенными мною цитатами, фактами, не ускорил начало Второй мировой войны?

Нарочницкая: Вторая мировая война,

Сванидзе: Не ускорил?

Нарочницкая: по моему глубокому убеждению, началась, когда Италия применила… погубила 200 тысяч…

Сванидзе: 1 сентября, нападение на Польшу не ускорило?

Нарочницкая: Нет. Оно…

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Нарочницкая: Оно лишь создало условия, при которых Советский Союз мог подготовиться к войне.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, спасибо, меня интересовал ваш односложный ответ, спасибо.

Нарочницкая: Нападение на Польшу, так или иначе, было бы.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас. Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Наталья Алексеевна, правильно вы тут сказали: Сталин уничтожил собственных генералов, и это дало Гитлеру ощущение, что он может легко разделаться с Красной армией. Ну мерзавец Сталин, правда? Мы не будем с вами его защищать здесь, верно, не станем?

Кургинян: Я не знаю, можно ли такие же термины применять по отношению к другим политическим деятелям.

Млечин: Можно, к Гитлеру запросто можете.

Сванидзе: Можно по отношению к лю…

Кургинян: Это один из наших политиков,

Сванидзе: По отношению…

Кургинян: между прочим, большей частью…

Сванидзе: По отношению…

Кургинян: …общества поддерживаемый.

Сванидзе: бога ради, но по отношению, по отношению…

Кургинян: если вы поддерживаете, я вам крайне сочувствую, Наталья Алексеевна не поддерживает, если говорит, что он уничтожил собственный генералитет.

Сванидзе: …и считаю, что по отношению к человеку, который убил миллионы людей, этот термин подходящий.

Кургинян: Я считаю, что этот термин выводит историческую дискуссию на совершенно другое пространство, и я лично в этом отказываюсь участвовать.

Сванидзе: Ну, вы можете отказываться присоединяться к мнению Леонида Михайловича. Это естественно.

Кургинян: Нет,

Сванидзе: Это ваше право.

Кургинян: Я считаю, что…

Млечин: Не дают нам с вами поговорить, Наталья Алексеевна.

Кургинян: …использование, использование хамских терминов по отношению к российским политикам, между прочим, умершим, и по отношению к людям, которые шли «За Родину, за Сталина»,

Сванидзе: Умерли все.

Кургинян: являются недопустимым

Сванидзе: Умерли уже очень многие:

Кургинян: Вот именно,

Сванидзе: …мы живем в XXI веке

Кургинян: …вот именно. Вы нас останавливали, когда кто-то применял избыточную риторику по…

Сванидзе: Правильно!

Кургинян: …отношению… Вот я сейчас останавливаю господина Млечина, чтобы он не применял эту риторику, а если он на ней настаивает, я в дискуссии участвовать не могу.

Сванидзе: Леонид Михайлович, вы настаиваете, или данном случае… измените, измените…

Млечин: Нет. Я вообще обращаюсь к Наталье Алексеевне, с которой мы сейчас просто…

Сванидзе: Хорошо,

Млечин: …абсолютные единомышленники.

Сванидзе: …сойдемся на этом.

Млечин: И она сказала, что Сталин уничтожил…

Кургинян: Может быть, нам и всем остальным покурить?

Млечин: Вы можете, а Натальей Алексеевной я с удовольствием останусь один на один.

Сванидзе: Нет, нет, Леонид Михайлович задает вопрос свидетелю защиты. Он имеет на это право.

Кургинян: Но мы при этом присутствуем, наши потребности(?) не должны быть задеты.

Млечин: В третий раз попытаюсь задать вопрос. Наталья Алексеевна, мы с вами согласны оба — вы это сказали, — что Сталин уничтожил командный состав Красной армии и это, возможно, спровоцировало Гитлера на нападение на Советский Союз, и я с вами абсолютно согласен. И, конечно, вы не станете в этом защищать Сталина и говорить, что да, он правильно это сделал. Скажите мне, вот, чисто по-человечески… Вслед за Пактом Молотова-Риббентропа ведь был другой договор. Риббентроп — еще министр иностранных дел Германии — еще раз прилетел в нашу страну, и подписали новый договор под довольно страшным и неприятным для меня названием «Договор о дружбе и границе». О дружбе! Между Советским Союзом и нацистской Германией. О дружбе! — он подписал этот договор. И это накладывает такой какой-то ужасный отпечаток. Ну я хочу сказать, что вот мы с вами не отвечаем…вот ей-богу, мы в этих переговорах не участвовали, мы в кабинете Сталина не были и Риббентропу руку не пожимали, почему мы должны сейчас это защищать? Почему вы защищаете Пакт Молотова-Риббентропа? Я прошу прощения, абсолютно личный вопрос.

Нарочницкая: Хорошо. Хорошо. Во-первых, я защищаю историю, факты и я защищаю интересы собственной страны, которой — не интересов, а этой страны, вот той страны — просто бы не осталось, если бы не этот своевременный, циничный, но увы, оставшийся единственным возможным акт. Если бы не было этого пакта, Гитлер напал бы на нас через Литву и прибалтийские страны, потому что…

Млечин: Извините, ради бога, я вас не прерываю…

Нарочницкая: …мы бы…

Млечин: …можно я уточню…

Нарочницкая: …англосаксы, да, англосаксы бы, конечно, не позволили Гитлеру завоевать от Буга до Тихого океана, они бы били его, но на нашей территории, загоняя нас в тундру. Япония, которая была обескуражена этим пактом, поняла, что нельзя напасть. Тогда Гитлер ей сказал…

Сванидзе: Я прибавляю 20 секунд, я прошу прощения, не больше.

Млечин: Я отдам свое время, ради бога, Наталья Алексеевна, только…

Нарочницкая: Сталин…

Млечин: Я прошу прощения, можно уточнить…

Нарочницкая: Не надо идеологией подменять историю.

Млечин: Можно я уточню ваш ответ?

Нарочницкая: Демоны революции, тем не менее, оказывались во главе нашего государства, которое было признано другими государствами, меня не беспокоит то, что договор называется «Договор о дружбе». На гитлеровских балах во время приемов вальсировали точно так же посланники и послы Британии и так далее, и так далее…

Млечин: Ну, правда, «о дружбе» договор никто не подписал.

Нарочницкая: Есть типы договоров, которые…

Млечин: Наталья Алексеевна, я хотел просто одну вещь спросить.

Нарочницкая: …степень обязательности

Млечин:. Наталья Алексеевна, скажите, пожалуйста, Вы сказали: если бы не был подписан пакт, Гитлер в 39 году вслед за Польшей напал бы на Советский Союз…

Нарочницкая: Да.

Млечин: Вам известен хотя бы один документ немецкий — Верховного командования вермахта, командования сухопутных сил –

Нарочницкая: Полно.

Млечин: …о подготовке нападения на Советский Союз?

Нарочницкая: Полно.

Млечин: 39 года?

Нарочницкая: Полно.

Млечин: Ни одного!

Нарочницкая: Более того,

Млечин: Ни одного!

Нарочницкая: …мне известны документы, полностью свидетельствующие о двурушнической позиции прежде всего англосаксов…

Млечин: Да при чем тут англосаксы? Немцы не могли напасть — армия была не готова, после кампании 39 года против Польши…

Нарочницкая: Гитлер записал…

Млечин: …Гитлер воевать ни с кем не мог

Нарочницкая: Гитлер записал в июле в своем дневнике…

Сванидзе: В июле какого года, Наталья Алексеевна?

Нарочницкая: 39-го. Запад глуп и туп. Если он не понимает, что все, что я делаю, направлено прежде всего против Советского Союза, и не хочет мне дать возможность напасть на Польшу, потому что я все равно ее возьму, я пойду другим путем: я договорюсь в Советском Союзе о временном ненападении, разгромлю сначала Запад и со всей полученной мощью потом разделаюсь…

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: …с Советским Союзом. Это записано у Гитлера.

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: У Геббельса записано: нельзя потерпеть на Востоке такого…

Сванидзе: Наталья Алексеевна, спасибо.

Нарочницкая: …огромного государства.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, спасибо. Спасибо. Значит, на самом деле все, что здесь говорится, об этом сказал, как пелось в песне Высоцкого: «Черчилль в 18 году». Но не в 18-м, а много позже, когда Черчилль сказал, что тактика — это было как раз во второй половине 30-х годов — он сказал, что тактика Гитлера — поодиночке, поодиночке. Гитлер понимал, что он не может одновременно воевать с Англией и Советским Союзом, поэтому в данном случае он пошел на союз с Советским Союзом, чтобы обескровить Англию, а потом напасть на Советский Союз. Это была тактика Гитлера.

Ну, как я и ожидал, двумя днями слушаний по теме Пакта Молотова-Риббентропа ограничиться не удастся, и завтра у нас будет третий день слушаний на эту тему. А сейчас — короткий перерыв. После которого я предоставлю сторонам возможность произнести заключительное слово по этому дню слушаний.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Пожалуйста, заключительное слово сторон по сему дню слушаний. Прошу, сторона обвинения, Леонид Михайлович, коротко.

Млечин: Можно было бы даже говорить, что Сталин довольно ловко провел все эти дипломатические игры 39 года, если бы не трагический итог этих игр, если бы он и в самом деле сделал так, чтобы в 41 году Красная армия не потерпела такой ужасной катастрофы лета 41 года. Я не знаю, напал ли бы Гитлер на Польшу, если бы не Пакт Молотова-Риббентропа, если бы он боялся Сталина. Он точно — Гитлер — не напал бы в 40 году на Францию, имея в тылу враждебную Польшу и Советский Союз, и точно в 41-м не напал бы на Советский Союз, имея в тылу враждебную Францию и Англию. В 39 году, осенью, вермахт ни в коем случае не мог напасть на Советский Союз, такая задача и не ставилась никогда. В 39 году вермахт был значительно слабее Красной армии, чего не скажешь о 41 годе, когда он сравнялся в мощи с Красной армией. В 39 году вермахт едва осилил войну с Польшей. После этой кампании небольшой Гитлер не смог напасть на Францию, как он хотел, а вынужден был отложить до мая 40 года, потому что его авиация лишилась всего запаса бомб…

Сванидзе: Время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: …значительная часть бронетехники вышла из строя, и производство бронетехники осенью 39 года упало вдвое. Таким образом, Пакт Молотова-Риббентропа оказался причиной трагедии 41 года. Благодарю вас, ваша честь.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу вас.

Кургинян: Нам говорят о трагическом итоге в качестве первой стадии войны, да, первого года или первого полугодия этой войны. Да, это трагический итог. Это трагический итог, его никто не будет оспаривать. Но если бы эти полтора года не были получены, если бы эта отсрочка не позволила нам хотя бы добиться двух-трех тысяч тяжелых танков и всего остального, то этот трагический итог был бы другим. Если бы мы не получили эту отсрочку, то мы бы столкнулись с блоком англо-французским и немецким против себя. Если бы мы не сделали тогда того, что мы сделали, то здесь сейчас никто бы в этом зале не сидел, и война бы кончилась не трагическим итогом в виде великой победы, за которую заплачена ужасная цена, а полным разгромом и геноцидом нашего населения. Вот что мы считаем, и мы это будем доказывать дальше.

Сванидзе: Спасибо.

Мы сейчас прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушания по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» будут продолжены в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, тоже будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?»

Сегодняшняя тема больная, потому что она сплетена с таким великим испытанием нашей истории, как война. Шоковое, трагическое начало войны вынуждает снова и снова думать о том, каковы были истинные планы Сталина, и какую роль в них играл пакт с Гитлером. Чем дальше, тем больше становится ясно, что вопросы безопасности страны не были в числе первоочередных для Сталина. Его увлекали собственные геополитические проекты.

Мы запускаем наше телевизионное голосование. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Германия атаковала приграничные территории СССР от Балтийского до Черного моря, при том, что между Советским Союзом и Германией действовал договор о ненападении — знаменитый Пакт Молотова-Риббентропа. Сегодня многие историки склонны считать, что этот документ не мог предотвратить войну, но, в то же время, Сталину удалось выиграть время: нападению на Советский Союз в 39-м Адольф Гитлер предпочел захват Западной Европы. Тем не менее, ряд западных историков склонны представлять прагматизм советского руководства трусостью и предательством бывших партнеров по антигерманской коалиции. До сих пор в адрес Сталина звучат обвинения в сотрудничестве с Германией накануне войны. Однако оппоненты уверены: фактор нравственности не имеет никакого значения, когда речь идет о судьбе огромной страны. По их мнению, Пакт Молотова-Риббентропа спас Советский Союз. Был ли у советского руководства, которое к тому времени осталось без западной поддержки, выбор — голыми руками бросаться на врага или полтора года готовиться к неизбежному нападению? И мог ли договор о ненападении предотвратить войну в СССР?

Сванидзе: Сейчас я предлагаю ознакомиться с фрагментами Договора о ненападении с Германией. И фрагментами из секретных протоколов к нему.

Из договора о ненападении между Германией и СССР:

Обе Договаривающиеся Стороны обязуются воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения в отношении друг друга как отдельно, так и совместно с другими державами.

В случае если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу.

Настоящий договор заключается сроком на десять лет.

Из секретного дополнительного протокола:

В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих прибалтийским государствам (Финляндии, Эстонии, Латвии, Литве), северная граница Литвы будет являться чертой, разделяющей сферы влияния Германии и СССР.

В случае территориальных и политических преобразований в областях, принадлежащих Польскому государству, сферы влияния Германии и СССР будут разграничены приблизительно по линии рек Нарев, Висла и Сан.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний. Первый вопрос сторонам: Позволил ли Пакт Молотова-Риббентропа подготовиться СССР к войне с Германией? Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, вам слово.

Млечин: После заключения этого пакта, о котором мы говорим уже третий день, обе стороны готовились к войне и знали, что она неминуема — и Советский Союз, и Германия. Вопрос в том, кто подготовился лучше. В 39 году по всем объективным показателям Красная армия была сильнее вермахта. Тут в один из дней возник вопрос, такой прозвучал вопрос: сколько бы людей наших погибло, если бы в 39 году схватились Германия и Советский Союз? Я не знаю, но могу сказать точно: меньше, чем в 41-м. Это время, говорят, Сталин использовал для подготовки. Использовал, использовал, конечно. Страна делала все, что могла. Но Гитлер-то сделал больше, ему эта передышка дала больше. Во-первых, он уничтожил всех своих врагов в Европе, если в 39 году там было мало друзей, кроме Италии, пожалуй, я не знаю, Румынии, может быть, к 41 году практически вся Европа была под властью Гитлера и только островная Англия ему противостояла. Ситуация геополитическая изменилась не в пользу Советского Союза. И да, мы победили в этой войне. С моей точки зрения, мы не могли не победить. Советский Союз, конечно, могущественнее держава, чем Германия, и тот факт, что мы потеряли так много людей, — это преступление Сталина, этого не должно было быть. Он плохо использовал это время. Более того, он это еще время использовал для помощи Германии. Ведь эти полтора года Советский Союз снабжал Германию тем сырьем, без которого военная промышленность Германии не смогла бы работать.

Теперь, если можно, я задам этот вопрос Александру Владимировичу Панцову, профессору, доктору исторических наук. Скажите, пожалуйста, Александр Владимирович, итак, дал ли Пакт Молотова-Риббентропа Советскому Союзу возможность подготовиться лучше к войне, которая была неминуема?

Панцов: Ну, я бы ответил на этот вопрос отрицательно и хотел бы привести некоторые цифры вначале, а потом — буквально, пару тезисов, и все.

Конечно, я с вами совершенно согласен, что полтора года Советский Союз использовал для того чтобы улучшить показатели в тяжелой металлургии, промышленного производства, и естественно, они не терялись впустую. Но дело в том, что, во-первых, в 39 году — мы все время почему-то говорим о возможности войны Советского Союза с Германией в 39 году –

Сванидзе: У вас полминуты.

Панцов: …в 39 году не было такой возможности. Достаточно посмотреть на карту — почему-то все об этом забывают: Советский Союз ни с какой Германией не граничил — посередине была Польша. И поэтому вопрос шел именно о Польше. Англия и Франция хотели сохранить Польшу, а Советский Союз поделил Польшу с Германией и привел границу как раз к Германии.

Млечин: Своими руками лишил себя буфера.

Панцов: Да, конечно, конечно, своими же руками лишил себя буфера, и, естественно, немцам… потом оккупировал Прибалтику, и, естественно немцам было гораздо удобнее напасть на Советский Союз сейчас, после этого.

Сванидзе: Время, время истекло, 20 секунд вам добавляю.

Панцов: Советский Союз захватил Северную Буковину, тем самым дал толчок тому, что бы мы сотрудничали с немцами и стали поставлять им нефть. Только один факт, одна цифра: в 39 году в Германии было 52 с половиной дивизии, в Советском Союзе было 147 дивизий в то время, а в 41 году в Германии было 166 дивизий, а в Советском Союзе 190 дивизий. Я могу привести и другие данные по тяжелому вооружению, по самолетам и так далее. И видно, что за это время Германия намного, в несколько раз улучшила свои показатели в вооружении и, конечно, была подготовлена гораздо лучше к нападению на СССР.

Сванидзе: Спасибо.

Панцов: Но, еще раз повторю: в 39 году не стояло такого вопроса.

Сванидзе: Спасибо, Александр Владимирович. Прошу вас, Сергей Ервандович. Сторона защиты может задать вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Потери начала войны — это тема отдельной передачи: потери как бы на первом этапе Великой Отечественной войны — объективно обусловленная жертва или ошибка Сталина, да? Мы не будем сейчас так это обсуждать, мы только понимаем, что если бы, как у нас тут сказали, «одна островная держава», а тогда это называлось «величайшая держава мира, держава номер один», Великобритания, Америка только готовилась стать державой № 1, не оказалась бы в условиях непримиримого конфликта с Германией, в который потом оказалась включена поэтому и Америка, да, то наши потери были бы несоизмеримо больше. И что оказалась она туда включена за счет той реал-политики, при которой начался конфликт между Германией и Англией, а он мог бы не быть. Вот, это понятно.

Теперь мы обсуждаем, как использовал время Советский Союз для подготовки к войне. Это военно-техническая проблема, и я прекрасно понимаю, что все историки не обязаны знать каждый день и каждое число, но я просто спрашиваю: вот, в принципе, военно-технические задачи на первые три пятилетки вы представляете себе? То есть, представляете себе, что на первую пятилетку была поставлена задача выиграть в маленькой войне, во вторую пятилетку — на одном театре военных действий, и только на третью пятилетку, которая кончалась в 42 году, задача была поставлена — быть полноценным геополитическим государством. Вы это…

Панцов: Я согласен, да.

Кургинян: …согласны? Согласны, хорошо. Значит, как вы думаете… Нет-нет, опять, не думаете… Согласны ли вы — вот мне так очень… кажется, что это такая вещь…что, так сказать, к концу, только концу 39 года были доведены до производства — только доведено до производства — производство средних и тяжелых танков Т-34 и КВ, а также самолетов-штурмовиков ИЛ. Согласны ли вы, что дата доведения до производства — 39 год.

Панцов: Я согласен.

Кургинян: Согласны ли вы, что только 3–4 года, никак не меньше, нужно для того, чтобы от стадии доведения до производства до серийного выпуска довести?

Панцов: Ну, кто спорит.

Кургинян: Так. Значит, только к 42 году по-настоящему могли развернуть эти вооружения. Согласны ли вы, что Танк Победы и все остальные, так сказать, те средства, с помощью которых мы вели войну, оказались реально, так сказать, задействованы хотя бы в количестве, там, КВ — 639 (говорю по памяти), Т-34 — 1250, только к 41 году.

Панцов: Да.

Кургинян: Значит, мы должны сделать вывод, что, начиная войну раньше, мы оказались бы без этих вооружений, мы оказались бы с конницей, легкими танками и так далее. Это же арифметически следует. Согласны вы с этим?

Панцов: Нет. Дело…

Кургинян: Почему? Можно еще одну вещь? Приведите доказательство. Приведите доказательство, которое… Согласны ли вы с этими цифрами? Минометы, 39 год — 4457, 40 год — 38 349. Авиабомбы: 39 год — 2 834, 40 год — 7691. И так далее. По самолетам, бомбардировщикам и танкам я уже назвал, в чем дело — шло перевооружение с легкой техники на ту технику, с которой мы воевали.

Сванидзе: Вы уже задали вопрос, Сергей Ервандович.

Кургинян: Согласны ли вы с этими цифрами?

Сванидзе: Я даю 30 секунд. 30 секунд вам даю, потому что время уже истекло на ответ на вопрос.

Панцов: Да я с цифрами-то согласен. Я с самого начала вам сказал, что Советский Союз, конечно, использовал время для того, чтобы нарастить свои вооружения, кто же спорит-то с этим?

Кургинян: Нет, вот если бы без этих вооружений он воевал, что бы было?

Панцов: Да, во-первых, я возвращаюсь к тому же самому вопросу, на который вы не ответили. Я не знаю, имею ли я право задавать вопросы…

Сванидзе: Ну, не вполне, не вполне.

Панцов: Но в 39 году…

Кургинян: Не имеете, но я полностью… Я отвечу на вопрос.

Панцов: Почему вы считаете…

Сванидзе: Не вполне. Вы можете задать риторический вопрос.

Панцов: Почему вы считаете, что в 39 году Германия должна неминуемо была напасть на Советский Союз?

Кургинян: Я так не считаю. Я считаю совершенно

Панцов: Тогда почему мы ведем речь о том,

Кургинян: Отвечаю вам: я так не считаю…

Панцов: …что Германия должна была воевать с Советским Союзом?

Кургинян: Я считаю, что в 39 году могла возникнуть ситуация, при которой, так сказать, возникла бы договоренность между Англией, а значит и всем остальным, и Германией, она неминуемо могла возникнуть. Мы оказались бы в изоляции. Оказавшись в изоляции, мы стали бы тут же жертвой агрессии. Я не знаю при этом была ли бы оккупирована Польша,

Панцов: Через Польшу?

Кургинян: …или Польша пропустила бы войска

Панцов: Ну зачем же так?

Кургинян: Но ясно же вам, что она бы их пропустила.

Панцов: Да это не так совершенно!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо.

Кургинян: Ну зачем же так?

Панцов: Ну зачем же так вы-то допускаете? Вы сами говорите о фактах, а потом говорите о гипотезах.

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Кургинян: Если Англия и Германия заключают договор, а Польша — союзница Англии, она не пропускает войска?

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Панцов: Ну я не понимаю…

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Ервандович, я должен сказать, что то, что вы говорите…

Панцов: Вы совершенно о другом говорите.

Сванидзе: Секундочку, то, что вы говорите, глубоко гипотетично. Есть хоть одно основание полагать, что Германия могла вступить в военный союз с Англией против России и напасть на Россию в 39 году?

Кургинян: Конечно.

Панцов: Да нет таких…

Сванидзе: Какое?

Панцов: Да нет таких…

Кургинян: Что вы здесь называете фактами?

Сванидзе: Что угодно — факты. Фактами я называю факты.

Кургинян: Я знаю, что Политбюро…

Сванидзе: До 40 года нет…

Кургинян: Да.

Сванидзе: …ни одного упоминания о том вообще, письменного и документального, что Гитлер собирался… он скрывал… может быть у него это было, наверняка было в голове, собирался, но ни в каких документах этого не было,

Кургинян: Но вот то, что…

Сванидзе: а уж Англия-то вообще ни при чем.

Панцов: Более того,

Кургинян: Вы с этим 13-томником знакомы, который выпустили в Баварии.

Сванидзе: Я знаком с 13-томником.

Кургинян: Знакомы? Вы читаете по-немецки?

Сванидзе: Нет, по-немецки я не читаю.

Кургинян: Вам его переводили? Не важно! Но смысл заключается в том, что такие факты есть. Это первое.

Сванидзе: Какие? Нет таких фактов.

Кургинян: И второе. Самое главное без всяких фактов заключается в том…

Сванидзе: Нет, без всяких фактов ничего не может быть, Сергей Ервандович.

Панцов: Николай Карлович, милый, дорогой…

Сванидзе: …можно предположить все что угодно, и что Америка с ними вступила бы в войну…

Кургинян: Вы можете вставлять любые шпильки и перебивать меня как угодно, но я знаю твердо, что я считаю, и я то, что я считаю, доведу до сведения, понимаете

Сванидзе: Да нет, доведите то, что вы считаете, но меня интересует…

Кургинян: я вот это и делаю

Нарочницкая: Задайте мне вопрос, я приведу вам…

Сванидзе: чтобы то, что вы считаете, соответствовало бы хоть каким-нибудь историческим фактам, понимаете.

Панцов: Да в 38 году Литвинов говорил, что мы прекрасно понимаем, что Гитлер решает…

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович. Я вам как раз сейчас хочу предоставить слово. Ваш тезис, ваш свидетель. Прошу вас.

Кургинян: Вот я хочу сказать одно, что достаточно одного того, чтобы Германия и как бы Англия, а также все остальные страны оказались в союзе или даже в ситуации нейтралитета — и нам конец! Нам конец, все! В этом смысле то, что называется преступлением, сговором и всем прочим, — есть величайшее достижение дипломатии и военно-стратегической мысли. Теперь… Это моя позиция. Теперь я хочу спросить…

Сванидзе: Сергей Ервандович, извините меня, но на улице, на улице можно подойти к человеку, исходя из того, что, кто его знает, может, у него в кармане нож и он сейчас вас им пырнет, и на всякий случай дать ему кирпичом по голове.

Кургинян: Николай Карлович, это оригинальнейшая вещь…

Сванидзе: Сергей Ервандович, на всякий случай, от греха, от греха…

Кургинян: Я же называю вам факты за фактами, а вы блистаете иронией, блистаете.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, продолжайте.

Кургинян: Итак. Теперь я хотел бы спросить Михаила Мельтюхова. Скажите, пожалуйста, как вы считаете, мы воспользовались этим временем или нет?

Мельтюхов: Ну, в данном случае…

Кургинян: Эффективно воспользовались или нет?

Мельтюхов: На мой взгляд, мы здесь должны перечислить целый ряд факторов, которые как раз и составляли содержание, да, вот этого вот периода действия советско-германского договора. Прежде всего, Советский Союз, как мы уже сегодня говорили, смог вернуть в свой состав Прибалтику, Западную Украину и Западную Белоруссию, Бесарабию, Северную Буковину, то есть, соответственно, те стратегические регионы, которые, безусловно, повышали его обороноспособность и создавали новые условия для развертывания советских вооруженных сил в случае войны с Германией. В ходе этих событий Красная армия получила реальную практику сосредоточения на театре военных действий, развертывания, ведения боевых действий, особенно в Финляндии. Естественно, на этой основе происходила реконструкция советских вооруженных сил, какие-то, так сказать, слабые места пытались расшивать, и так далее, и так далее. Как здесь уже говорилось, происходило формирование новых воинских частей и соединений, в том числе, кстати сказать, танковых, и так далее, и так далее. Сокращалась кавалерия, то есть, здесь такой очень сложный процесс модернизации советских вооруженных сил. Плюс еще и вот та проблема перевооружения, о которой здесь говорилось. Третий фактор — это фактор экономический. Мы с вами тут уже тоже затрагивали вопрос о том, что были взаимные поставки Германии и Советского Союза, и я здесь должен напомнить, что Советский Союз поставлял Германии, в основном, сырье в ограниченных масштабах, а Германия поставляла Советскому Союзу как раз технические различные изделия, начиная от станков и кончая различными образцами военной техники, что, безусловно, способствовало развитию советской экономики, в том числе и военного производства. И в этом смысле, конечно, вот те успехи, о которых сегодня говорилось, в плане, так сказать, запуска в производство новых образцов и их доведения до армии, это, конечно, большой, мне кажется, выигрыш. И кроме того, мне кажется, мы с вами должны еще вспомнить и о том, что вот в общем глобальном контексте вот эта вот позиция Советского Союза — невоюющего и постепенно усиливающегося — конечно же привлекала внимание англичан, прежде всего, которые были, как мы с вами помним, заинтересованы в том, чтобы немцы где-нибудь еще повоевали, кроме как блокировать британские острова. И как мы с вами помним, в 40 году…

Сванидзе: Время истекло, если можно, завершайте.

Мельтюхов: Да, я заканчиваю. Начинается как раз вот прощупывание англичан: что они могут получить от Советского Союза, если вдруг дело дойдет до войны между Германией и Советским Союзом. Так что, на мой взгляд, это достаточно серьезные выигрыши…

Сванидзе: Спасибо.

Мельтюхов: …хотя, конечно, были и ошибки.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу вас. Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Михаил Иванович, конечно, вопроса нет, конечно, полтора года старались и делали, что могли. Вопрос вот в чем: кто использовал лучше? Кто больше выиграл? Кто больше приобрел и кто больше потерял за эти полтора года, за это время, прошедшее после Пакта Молотова-Риббентропа и до 22 июня 41 года. Все-таки есть такое ощущение, что Гитлер приобрел больше. Я еще раз повторю, что этот такое. Он сокрушил всех врагов, и фактически не оставалось союзников у Советского Союза на случай войны, да? Он… да, конечно, наши войска в коротких кампаниях в Польше и не очень удачной войне с Финляндией приобрели определенный опыт, но вермахт-то больше приобрел опыта. Кроме того, Гитлер сумел мобилизовать ресурсы большей части Европы и воспользовался нашими поставками. Нет ли ощущения… Ведь мы о чем говорим? Нет ли ощущения, что все-таки это было мнимое… что мы отсрочили, и мы благодаря этому выиграли? Гитлер выиграл-то, нет?

Мельтюхов: Леонид Михайлович, вы меня простите, ради бога. Насколько мы с вами помним, войну все-таки выиграл Советский Союз, и вот с этой точки зрения…

Млечин: Он же мог выиграть это меньшей ценой. Да Гитлер вообще…

Мельтюхов: Подождите…

Млечин: …не должен был нападать на нашу страну при наших-то масштабах.

Мельтюхов: А почему же он не знал, зараза, об этом, что он не должен был нападать?

Млечин: А потому что он авантюрист!

Мельтюхов: Взял и напал…

Млечин: Если бы у него вообще что-то было в голове, он бы вообще не начал войну, которая закончилась катастрофой для Германии

Мельтюхов: Правильно. Вот, замечательно.

Млечин: Мы говорили с вами с первого дня…

Мельтюхов: Я с вами в данном случае полностью согласен.

Млечин: …это чудовищный авантюрист! Конечно!

Мельтюхов: Вот, к сожалению, советское руководство в то время тоже считало, что Гитлер не такой вот авантюрист, как мы сейчас знаем…

Млечин: Да, да.

Мельтюхов: …и не полезет он воевать просто так. Это была, к сожалению, очень серьезная ошибка, в том числе, кстати, и ошибка советской разведки, да?

Млечин: Сталинская, в основном, сталинская.

Мельтюхов: Хорошо, сталинская, какая разница, дело-то не в этом. Но вы поймите, что с точки зрения вот именно выигрышей глобальных, это все нюансы. В итоге, в итоге Советский Союз оказался среди трех держав, которые определяли структуру мира после второй мировой войны.

Млечин: Но нюанс, знаете… 26–27 миллионов погибших — это нюансом, вы меня извините, конечно, не назовешь.

Мельтюхов: Простите, я…

Млечин: Я просто… Извините, я буквально одну секунду… Я что хочу сказать, наша страна по своему демографическому, промышленному, военному потенциалу превосходила Германию, и война либо вообще не должна была начаться, либо, конечно, немецкие войска должны были быть остановлены у Днепра и разгромлены там, конечно. И значительно меньшими усилиями. Вот об этом…

Мельтюхов: Леонид Михайлович, вот вы помните, говорили в прошлый день о том, что германские генералы отговаривали Гитлера от войны с Францией, да? Вот та же самая ситуация: никто не верил, что немцы быстро выиграют войну во Франции. И вдруг вот этот вот облом весь — Франция упала сразу.

Млечин: Да.

Мельтюхов: Понимаете, немцам удалось создать тогда новейший механизм вот этого нового блицкрига. Никто так еще до немцев не воевал. Это действительно ноу-хау, нравится это нам или нет, это уже другой вопрос. И в этом смысле как раз вот то, о чем вы говорите…

Сванидзе: Время истекает.

Мельтюхов: …неудачи советских войск, да — это как результат того, что мы не умеем пока вот с этим бороться. Мы выиграли за счет того, что

Млечин: Скорее, мы не хотели, вы помните, что Тимошенко говорил: «Ничего на Западе нового, интересного не произошло, учиться не надо». У нас был год с мая 40 года — можно было научиться, согласитесь.

Мельтюхов: Нет, нельзя научиться. К сожалению, это вот та самая ситуация про боксеров — Сергей говорил, да –

Сванидзе: Завершайте, господа.

Мельтюхов: …это практика. Теория — это все замечательно, но как это работает реально? Это можно только…

Сванидзе: Но когда ты с порога даже не хочешь учиться…

Мельтюхов: …выучить.

Млечин: …то это ведет к катастрофе, на мой взгляд.

Сванидзе: Благодарю вас, да. Спасибо. Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжаем наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Сегодня третий день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» Мой вопрос сторонам: нравственный фактор соглашения с Гитлером. Существенен ли он для геополитики или не имеет для нее определяющего значения. Слово предоставляется стороне защиты, прошу вас Сергей Ервандович.

Кургинян: Я прошу вывести на экран два доказательства. Сначала из воспоминаний народного комиссара иностранных дел Молотова.

Сванидзе: Доказательство, пожалуйста, защиты.

Материалы по делу.

Из воспоминаний народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Молотова. «Мы знали, что война не за горами, что мы слабей Германии, что нам придется отступать. Весь вопрос был в том, докуда нам придется отступать — до Смоленска или до Москвы… Мы делали все, чтобы оттянуть войну. И нам это удалось — на год и десять месяцев. Сталин еще перед войной считал, что только в 1943 году мы сможем встретить немца на равных…»

Кургинян: Большое спасибо. Теперь Черчилля, если можно.

Сванидзе: Следующее доказательство, пожалуйста.

Материалы по делу.

Уинстон Черчилль о границах СССР: «Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий, с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи… Им нужно было силой или обманом оккупировать прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной».

Кургинян: Теперь я сразу передаю слово Наталье Нарочницкой и хочу спросить: вот каково значение все-таки нравственного фактора в геополитике или в реал-политике, что близко.

Нарочницкая: Ну, то, что человек задумывается о нравственной стороне любого поступка, в том числе исторического деятеля, — это говорит о нас хорошо: мы различаем добро и зло, грех и добродетель, и всегда моральная сторона исторического деяния для нас важна. И мы поэтому не были бы русскими, если бы не спорили бы до сих пор о том, кто такой Иоанн Грозный. Англичане никогда не пишут плохо о своем Кромвеле, о Генрихе VIII, французы не пишут плохо о Екатерине Медичи. Но. Почему вдруг вот этот акт Молотова-Риббентропа, и даже пактом его называют, хотя это удовлетворяющий всем критериям международных договоров определенного типа договор о ненападении, демонизируется сегодня как что-то из ряда вон выходящее и аморальное? Со времен Вестфальского мира до Дейтона стороны рисовали границы для других государств, а уж секретный дипломатический вообще только этому посвящены. Наполеон в Тильзите безуспешно пытался Александра I уговорить «проглотить» Пруссию, на Венском конгрессе державы, чтобы не допустить усиления одних держав, прирезали к Швейцарии стратегические горные перевалы, на Берлинском конгрессе после русско-турецкой войны 1877–78 года… значит … помните, Ленин писал: «Грабят Турцию»? — делили территории. Боснию захватила Австро-Венгрия в 1908 году, получила согласие держав. Теодор Рузвельт с Кацурой договорились о том, что Япония оккупирует Корею, а США — Филиппины. На Версале победившие демократические страны, в отличии от большевистской России, про которую они забыли и даже про свои обязательства перед ней, расчленили Австро-Венгрию, притом так: решили, кому можно иметь независимость, кому нельзя, кого, как Галицию, передать от одного хозяина к другому, русинов, вообще, так сказать, разделили, лишили национального самоопределения. В конце концов, Ялта и Потсдам — это тоже решения держав, когда рисовались границы: изменена была итало-французская граница в пользу Франции, Калининградская область передана нам, там, и так далее, и так далее. Может быть, это только в период борьбы тоталитаризма и демократии, как сейчас трактуют все исторические события в бытность Советского Союза, в нашу бытность в форме Советского Союза. Нет! Дейтон, пожалуйста. Сербы победили, их принудили по указанию Джорджа Кеннона — я читала его, опытнейшего патриарха — нарисовали новое территориальное статус-кво и заставили стороны его соблюдать. Поэтому ничего необычного в Пакте Молотова-Риббентропа, если проанализировать вот все такие договоры и прочее, не было. И Соединенные Штаты демократические, за своего Самосу, помните, такой был замечательный диктатор? — пили шампанское на приемах (я работала тогда в Соединенных Штатах)…

Сванидзе: Время истекло, Наталья Алексеевна.

Нарочницкая: …а потом объявили его диктатором, не демократом и скинули, когда мавр сделал свое дело. Поэтому я не защищаю моральную сторону этого договора о ненападении, но то, что он точно не выпадает из ряда обычных дипломатических успехов ценой некоего нравственного компромисса, — это признал Киссинджер в своей книге «Дипломатия», сказав, что искусство, с которым Сталин обвел Британию и сделал этот пакт, могло быть заимствовано из учебника дипломатического искусства XVIII века.

Сванидзе: Спасибо. Вопрос нравственного звучания этого договора мне представляется ключевым. Я скажу, почему. Дело в том, что можно спорить и никогда не придти к единому мнению о том, какие реально политические последствия имел этот договор. Вот здесь спорят две группы экспертов и не могут придти к единому мнению, исходя из одних и тех же фактов. Одни говорят, что…

Нарочницкая: (неразборчиво)

Сванидзе: Совершенно верно, одни и те же факты по-разному интерпретируются. Одни говорят, что это облегчило Советскому Союзу подготовку к войне, другие говорят, что это лишило Советский Союз буфера в виде Польши, позволило Германии подготовиться лучше и так далее, и спорить можно до бесконечности. Сколько бы мы потеряли, если бы это было… мы не знаем. А вот нравственный вопрос, он на мой взгляд важен и подлежит обсуждению. Вот тот же Черчилль, он сказал про Чемберлена, когда Чемберлен приехал с «Мюнхеном», когда Чемберлен отдал Чехословакию Гитлеру, Черчилль вы знаете, что сказал? Он сказал: «Вы между войной и бесчестьем выбрали бесчестие и получите войну», — вот, что сказал Черчилль. И Чемберлен в Англии — презираемая фигура. Мы же, на мой взгляд, и меня интересует здесь ваше мнение, Наталья Алексеевна, мы же, на мой взгляд, никак не можем отделить нашу великую историю от Сталина и его преступлений. И нам кажется, что если мы поставим точки над iи назовем все так, как есть, и употребим то слово, которое употребил Леонид Михайлович, то мы как бы таким образом очерняем свою историю. А вам не кажется, что это не так? Вам не кажется, что мы таким образом нравственно очищаемся и говорим правду и себе, и своим детям, вам не кажется?

Нарочницкая: Я очень рада, что вы задали мне именно этот вопрос. Я хочу всех призвать не бояться вот этого морального внутреннего разделения, которое в сознании каждого из нас, потому что большинство наших людей, и даже те, кто под коммунистическим флагом до сих пор, прекрасно понимают, что революционный проект был ужасный, сам предполагал репрессии, сначала ленинские, потом сталинские, и так далее. И мы отвергаем и не желаем повторения этого времени и вот этого революционного проекта, но Запад, видя это, ловит нас на удочку, пытаясь увязать нашу победу в Великой Отечественной войне и наш главный вклад в победе над фашизмом вот с этой моральной стороной революционного проекта и обесценить в нашем сознании нашу победу. И народ наш именно потому вдруг стал опять любить Сталина, потому что он не может объяснить, но он интуитивно чувствует здесь подмену понятий, что вот это

Сванидзе: Да бог бы с ним, с Западом, Наталья Алексеевна…

Нарочницкая: Да нет, но…

Сванидзе: …давайте в глазах наших с вами, наших самих выглядеть нормально.

Нарочницкая: Так все же это идет из такой новой интерпретации Второй мировой войны. Даже в холодную войну, когда стороны обливали друг друга огро… такая была психологическая пропаганда, и готовились к новой войне и Советский Союз, и тогда уже блок западных стран, и уже с НАТО, а у нас еще ничего не было, ни Варшавского…никто не отождествлял, ни политики, ни политологи нацизм с коммунизмом, потому что все понимали, что это абсолютно разные вещи, и никто не называл Советский Союз таким же ужасным тоталитарным монстром…

Сванидзе: Знаете, я, извините, разные вещи, Наталья Алексеевна

Нарочницкая: Это нужно для того… но, позвольте…

Сванидзе: Извините, извините

Нарочницкая: …фразу закончить.

Сванидзе: Да, конечно, просто я…

Нарочницкая: Это нужно для того, чтобы изменить толкование смысла второй мировой войны. Раньше считалось, что гитлеровская агрессия лишала народы права на историю. Война была за право француза остаться французом, русского — русским, литовца — литовцем, поляка — поляком. Строй выберем потом, как вот сейчас это происходит. Потом американцы взяли другой тезис: война была за американскую демократию.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, Наталья Алексеевна, Наталья Алексеевна

Нарочницкая: И те страны, которые не были демократичными, — одинаково плохие.

Сванидзе: Наталья Алексеевна, извините, бога ради, извините, бога ради,

Кургинян: Простите, я только хочу на минуточку сказать…

Сванидзе: Да.

Кургинян: Я с восхищением слушаю ваш спор, но только сейчас нам скажут, что другие свидетели…

Сванидзе: Мы говорим о нравственности, мы говорим о нравственности, Сергей Ервандович…

Кургинян: Конечно, это великий бесконечный

Сванидзе: Поэтому я позволил себе задать этот вопрос…

Кургинян: …русский разговор, Достоевский…

Сванидзе: …Наталье Алексеевне.

Кургинян: Я не против, я обращаю ваше внимание на чисто технические…

Сванидзе: Это замечательно, это замечательно.

Кургинян: …я с удовольствием его слушаю.

Нарочницкая: Поэтому я совершенно не боюсь того, что я…

Сванидзе: Ближе к нам, бог с ней, Наталья Алексеевна, бог с ней, с Америкой…

Нарочницкая: я с содроганием, я с содроганием вспоминаю,

Кургинян: Тогда вы не останавливайте.

Сванидзе: Позвольте мне действовать, хорошо?

Нарочницкая: …что брат моего отца стал врагом народа в 37 году, а в ленинский террор погибли, там, другие, но при этом я все время своим западным коллегам задаю вопрос, который для них не политкорректный. Почему вы не делает никогда…

Сванидзе: Наталья Алексеевна, ну я вам…

Нарочницкая: …злодея из Робеспьера и Кромвеля, и вдруг из

Сванидзе: …я вам про…

Нарочницкая: Сталина одного сделали вселенского зла

Сванидзе: Наталья Алексеевна, я вам про наших детей, а вы мне про западных коллег.

Нарочницкая: И детям надо говорить, что революционный проект…

Сванидзе: Да плевать на западных коллег! Сто тысяч раз!

Нарочницкая: революционный проект стоил нам очень дорого…

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: Он расчленил русский народ на квазигосударств и мы потом рассыпались, мы истребили в безумной классовой борьбе за какую-то абстрактную человеческую идею очень много друг друга, мы ослабили себя перед лицом неминуемой в любом случае гитлеровской агрессии, но тем не менее, наша победа и наш вклад, и наши действия были единственно правильные, если мы вообще как данность берем то,

Сванидзе: Спасибо, Наталья Алексеевна, спасибо большое.

Нарочницкая: …что у нас была революция и мы стали другими.

Сванидзе: Спасибо

Нарочницкая: Вот теми другими, какими мы были, лучшего мы не могли сделать.

Сванидзе: Спасибо.

Нарочницкая: И сделали все-таки, и победили.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Сегодня третий день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» Леонид Михайлович, ваша возможность задать…

Млечин: Ваша честь, я готов принести себя в жертву… Свидетель произнесла два взволнованных монолога и очень ясно обрисовала свою позицию, поэтому давайте сэкономим время…

Сванидзе: Нет, былине монологи, а просто свидетель отвечала на мои вопросы и…

Млечин: Да, я страшно благодарен и позиция совершенно обрисована, поэтому…

Сванидзе: Да.

Млечин: Я готов пожертвовать собой…

Сванидзе: Тогда ваша возможность высказать тезис…

Млечин: Благодарю вас.

Сванидзе: …обратиться к своим свидетелям.

Млечин: Благодарю вас, да. Конечно, господи, послов посылают даже к людоедам, и послы там приходят и кланяются, да, и о чем-то говорят. Но это одно дело. А когда ты дружишь с людоедом, это совсем другое, когда заключаешь договор о дружбе с нацистской Германией, с фашистской страной, ты знаешь, с кем ты имеешь дело и подписываешь договор о дружбе. Тут что-то другое. Это — текст Совместного заявления советского и германского правительств от 28 сентября 39 года, где речь идет о дружественных отношениях между двумя странами. Я просто хотел сказать: «о дружественных отношениях»! Самое потрясающее произошло во время второй беседы…

Риббентроп, министр иностранных дел Германии вновь прилетел тогда в Москву и беседовал со Сталиным. И Сталин ему сказал — вот это я цитирую точно по записи: «Если Германия вопреки ожиданиям попадет в тяжелое положение, то можете быть уверенными, что Советский Союз придет на помощь Германии и не допустит, чтобы Германию удушили. Советский Союз заинтересован в сильной Германии». Риббентроп приехал и рассказал это, и в Берлине ему не поверили. И посла немецкого в Москве попросили придти к Молотову и попросить копию советской записи беседы. И она была представлена, и там было написано то же самое. В Берлине не поверили, что Сталин фактически предлагал нацистской Германии помощь в том случае, если она будет терпеть поражение в войне. Теперь, если позволите, я попрошу свидетеля, Андрея Сергеевича Маслакова, философа, и мы с ним поговорим как раз на вопрос о нравственности. Скажите, Александр Сергеевич, тем не менее, нравственность — не самое главное, что играет роль в мировой политике, но может быть, Сталин был прав: черт с ним — дружим с нацистской Германией — это полезно для страны. Вот полезно это оказалось и или не полезно?

Андрей Маслаков, кандидат философских наук, доцент МПГУ, исследователь истории Советского Союза 1930–1940 гг.: Ну в какой-то степени ответ на этот вопрос здесь был уже дан сторонами, насколько дало это возможность подготовиться, которая была, действительно, я здесь согласен, неизбежна. Но здесь вопрос немножко в другом… Наталья Николаевна совершенно справедливо поставила эту проблему — насколько вообще можно говорить о…

Млечин: Наталья Алексеевна.

Маслаков: Наталья Алексеевна, прошу прощения. … о нравственности политики. Но тогда, если мы говорим, что политика и нравственность несовместимы, тогда почему мы называем действия Сталина абсолютно оправданными с моральной точки зрения. Мне непонятно, где здесь критерий. То есть, «права она или нет — это моя страна», — это так получается, или вот как? Это один момент. Второй момент: здесь не нужно забывать, что, когда англичане и французы договаривались с Гитлером в Мюнхене, они договаривались со вполне респектабельным главой государства, который в общем-то выдвинул идею собирания немецких земель, да, после Версаля, который был, кстати говоря, «человеком года» по версии журнала Time 38-го, да, и который не воспринимался тогда еще вот так, как он воспринимается сейчас. В Советском Союзе Гитлер изначально был исчадием ада, это изначально был, ну… не совсем даже человек: враг-то не человек, с врагом не спорят, своего врага уничтожают — это же известный тезис.

Млечин: Советских людей воспитывали в антифашистском духе.

Маслаков: Конечно, конечно. И тот факт, когда вот эта пропаганда развернулась, да вот,

Млечин: В один день.

Маслаков: …ровно на 180 градусов, то есть, как вы верно заметили, пакт заключаете, но зачем дружить еще при этом, да? Все были учениками, но почему ты был лучшим учеником? Вот для чего вот это необходимо, да вот? И плюс к этому, конечно же, еще нельзя оценивать пакт просто как отдельно взятый факт, как и Договор о дружбе. Нужно смотреть, что за этим последовало. То есть если мы говорим о пакте, о Договоре о дружбе, нужно сразу, конечно же, вспомнить и о Катыни, вспомнить о советизации на присоединенных землях…

Млечин: Я прошу прощения, что я вас прерываю.

Маслаков: и так далее, и так далее.

Млечин: Давайте вспомним о том,

Сванидзе: Время истекает, господа.

Млечин: …что гестапо выдали немецких антифашистов и коммунистов,

Маслаков: и об этом тоже, да.

Млечин: …которые нашли убежище в нашей стране и считали, что мы антифашистская страна, и их вслед за Пактом Молотова-Риббентропа, через этот мост, через Буг ведущий, передали их в гестапо на уничтожение.

Сванидзе: 20 секунд.

Млечин: Благодарю вас, я все сказал, спасибо.

Сванидзе: Сергей Ервандович, пожалуйста, прошу вас. Сторона защиты может задать вопрос свидетелям обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вам известно такое выражение: «язык дан дипломату, чтобы скрывать свои мысли»?

Маслаков: Известно.

Кургинян: Да? Это Талейран, да?

Маслаков: Да, да, конечно.

Кургинян: Значит, почему мы говорим о том, как два дипломата, призванные говорить только для того, чтобы скрывать свои мысли, и ненавидя друг друга… «значит, мой дорогой, я тебя обожаю»… что именно они сказали, почему это имеет такое значение? Или вам кажется. что это имеет такое значение?

Маслаков: Можно конкретизировать, не очень понятно, что именно вы спрашиваете.

Кургинян: Вот вы там… У нас дружба, мы с вами…да мы… мир-дружба-жвачка да мы так любим друг друга… мой дорогой…мой обожаемый Иоахим… После этого этот Иоахим висит в петле, да, а русский Ваня гуляет по Берлину. Значит, это называется высокое достижение дипломатии, когда язык дан человеку, для того чтобы скрывать свои мысли. В данном случае речь идет о дипломатии. Почему мы ставим в вину людям, ведущим по профессии циничную дипломатическую игру, то они говорят «мой дорогой», имея в виду: «как я тебя повешу».

Маслаков: Можно ответить?

Сванидзе: Да, конечно.

Маслаков: Сергей Ервандович, ну, во-первых, да, речь идет здесь не о дипломатических…

Кургинян: Простите, это не вы, это Млечин, вы можете сказать, что это не к вам…

Маслаков: Нет, нет, я могу ответить.

Кургинян: да, пожалуйста.

Маслаков: Здесь речь не идет о дипломатических документах. Речь идет о документах, которые были предназначены, так скажем, для внутреннего употребления, да, для советских людей газета «Правда» печаталась, а не Гитлера и не для Риббентропа. И реально, если мы почитаем, посмотрим с вами газеты 39-го, с августа, 40-го, ну в начале 41 года там немножко уже ситуация изменилась, там это было понятно, что, действительно, пропаганда разворачивалась, но, но факт остается фактом, да. Подобного рода вещи были.

Кургинян: Я понял позицию. Мне нужно было только понять позицию.

Маслаков: Только я в вину это не ставлю, да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, второе. Вы считаете, что… вы действительно считаете, что к 38 году Гитлер был респектабельным политиком? — вы ведь это сказали. А холокост?

Маслаков: Подождите, в 38 году никакого холокоста еще не было…

Кургинян: «Хрустальная ночь» еще…

Маслаков: «Хрустальная ночь» была после Мюнхена, она была после Мюнхена.

Кургинян: Ах, значит, этого не ждали? Не читали «Майн Кампф», не было уже выкидывания евреев из всего чего угодно? Он не назывался главным антисемитским хулиганом мира, он был респектабельным политиком к 38 году? А в 39… Но тогда, простите меня, он и в 39 такой же. Это одно и то же. И тут я имею право сказать, поскольку это не мой политик, это один и тот же мерзавец и негодяй, каким он был с 33-го и раньше, он уже полностью себя проявил. Но им хотелось видеть его респектабельным политиком, а вы-то что по этому поводу считаете?

Маслаков: Нет, я с вашей оценкой абсолютно согласен.

Кургинян: Спасибо.

Маслаков: Как и любой здравомыслящий человек, по-моему…

Кургинян: Спасибо, теперь скажите, пожалуйста,

Маслаков: Нет, давайте я все-таки отвечу…

Млечин: Дайте договорить.

Маслаков: Я вас не перебивал все-таки…

Кургинян: Нет, нет, я…

Маслаков: Ну так вот…

Кургинян: …я думал, что вы закончили.

Маслаков: Я в данном случае основываюсь на вполне конкретных фактах, как вы это говорили.

Кургинян: да.

Маслаков: Если мы посмотрим, на ситуацию, да, вокруг Чехословакии, если мы к ней вернемся, да, как она оценивалась не только, да, вот, руководителями держав…

Сванидзе: Если можно, коротко.

Маслаков: а истеблишментом, вот… тем, что тот же самый Линдберг, вот в качестве примера, вот первое, что приходит в голову — это же был просто фанат Гитлера, известнейший летчик, да, амер… он был горячим его поклонником. То есть среди политической элиты и Штатов, и Франции, да, Гитлер не оценивался тогда так однозначно, как мы оцениваем его сегодня.

Сванидзе: Я не понимаю, честно говоря, к чему этот разговор сейчас?

Кургинян: Я спрашиваю: вы снимаете позицию, что Гитлер был респектабельным политиком в 38 году?

Маслаков: Нет, нет. Это не моя позиция, я этого не говорил.

Кургинян: А чья позиция?

Маслаков: Это позиция тех политиков, которые тогда эту, собственно говоря, политику вели.

Кургинян: Но эти политики были правы — тогда?

Маслаков: История показала, что они ошибались, по-моему.

Кургинян: Нет, а тогда, вот в 38-м они смотрят него вот такого, он уже существует, и говорят: «это респектабельный политик, душка»

Маслаков: Нет.

Сванидзе: Еще можно короткий вопрос, потому что все время вышло.

Маслаков: Нет.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Ваша честь, извините, мы о каких-то политиках говорили… никто из них пакт о дружбе с Германией — нацистской — не подписывал. Но ведь кто же это скажет.

Кургинян: О-о-о… Как они обнимались, как они его называли «мой дорогой».

Млечин: Не знаю, кто с кем обнимался — это вам ближе…

Кургинян: На Олимпийских играх не сидели рядом?

Млечин: Но факт… Никто пакта с Гитлером больше не подписывал. Ну это хотя бы вы знаете, хоть немножко-то вы должны знать историю.

Кургинян: Как никто? Чехи не подписывали?

Млечин: Пакт о дружбе, друг мой, о дружбе!

Кургинян: Поляки не подписывали?

Млечин: Пакт можно подписывать о торговле, еще о чем-то… о дружбе

Нарочницкая: Не о дружбе, а о ненападении, зачем…

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Дорогой мой, это шедевр! Это шедевр интеллектуальной дискуссии.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Идет третий день слушаний по теме: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?» И я предоставляю возможность для заключительного слова обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, короткое заключительное слово по теме.

Млечин: О чем мы здесь спорили три дня? Мы спорили о том, с моей точки зрения, могла ли наша страна выиграть Великую Отечественную быстрее и с меньшими жертвами — вот о чем мы помнили. Потому что война, растянувшаяся на столько лет и так дорого нам стоившая, оставила память во всех поколениях. И все время возникает вопрос: а могло ли быть это иначе? История теперь говорит нам, что возможно сослагательное наклонение, вот эта диктатура изъявительного наклонения: могло быть только так, а по-другому никак — это отброшено. Нет! С моей точки зрения, это могло быть по-другому. Если бы у власти находился другой человек, если бы не было уничтожено руководство Красной армии, если бы не было бездарно построена внешняя политика, если бы Сталин не подумал, что союз с Гитлером на какое-то время будет ему выгоден и допустил тем самым колоссальный просчет, лишившись союзников, дал возможность Гитлеру восторжествовать над всей Европой, и так хорошо подготовиться к 41 году. Мы, конечно, победили, мы должны были победить, мы не могли не победить — мы великая страна! Прошу прощения, Германия — держава среднего разряда. Мы должны были победить ее значительно быстрее, с меньшим числом жертв. И знаете, я вам так скажу, такая простая вещь: нас сейчас смотрело бы больше зрителей, просто людей было бы больше, понимаете, не погибло бы 28 миллионов человек. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу вас.

Кургинян: Если бы все это не было сделано, то здесь на этой территории был бы Остланд, смотрели бы тех, кто быстро выучил бы немецкий язык, а остальные ходили бы в лаптях, если бы ходили, или бы лежали бы в гробах. Вот что, с моей точки зрения, мы выяснили, если в двух словах, но я-то считал, что выясняем мы не этот вопрос, а выясняем вопрос о том, Пакт Молотов-Риббентроп — путь к началу мировой войны или необходимая передышка? Мы постарались показать как можно больше исторического материала для того, чтобы можно было сформировать нормальное мировоззрение. Мы показали, как Польша заключала такой же пакт, мы показали, как эти пакты заключались по всему миру, мы показали, как Польша рвала тело Чехословакии вместе с Гитлером. Мы показали, что когда-то нас взяли «на хапок», народ взяли «на хапок», на вот этот моральный шантаж, и с этого начался тогда распад Советского Союза, тогда это использовали цинично и грубо для этого распада. И дальше используют, для того чтобы лишить вас права на Победу. И пока народ против этого не ответит настоящее сосредоточенное «Нет!», мы будем страной с переломанным историческим хребтом, а этого не должно быть!

Сванидзе: Спасибо.

Мы прекращаем голосование. Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?». Пожалуйста, голосуйте, возьмите пульты. Кнопка № 1 — «путь к началу Второй мировой войны», кнопка № 2 — «необходимая передышка для СССР».

Прошу вывести результаты голосования на экран.

«путь к началу Второй мировой войны» — 56 % сидящих в этом зале

«необходимая передышка для СССР» — 44 % нашего зала.

Наша великая Победа, добытая неслыханными жертвами, списала Сталину провальную дружбу с Гитлером. Все послесталинское советское руководство, историческая наука говорили о пакте с Германией сталинскими словами и ссылались на то, что Запад первый начал игры с Гитлером. Мюнхенское соглашение Англии и Франции с Гитлером — чистая правда. Но правда и то, что эти страны давным-давно назвали этот факт позором и провалом и своей политики, написали об этом в школьных учебниках. И ничуть не меньше от этого стали уважать самих себя. Это — мое личное мнение.

Теперь я прошу вывести на экраны результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах

«путь к началу Второй мировой войны» — 9 %

«необходимая передышка для СССР» — 91 %

14. Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

На первый взгляд время Петра I уж точно подпадает под богато звучащий термин «точка бифуркации», что попросту означает развилку. Историческую развилку, когда страна выбирает путь дальнейшего развития. Именно в этом русле в России шли дискуссии о Петре, и в XVIII и в XIX веке. Одни говорили: здорово, что Петр ввел Россию в Европу. Другие видели в этом большое зло. К концу XX века страна продемонстрировала, что вопрос гораздо сложнее. Задачи по-прежнему те же, что и в петровские времена. Решение предполагается оттуда же, то есть сверху. За три века основы устройства страны не изменились. И это многое говорит о сути петровских реформ.

Итак: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

31 декабря 7207 года Россия пребывала в недоумении. В народе поговаривали, что завтра наступит не 7208, а всего лишь 1700 год. Молодой государь, вместо союзников в войне с Османской империей, привез домой из Европы бритву, рубанок и новый юлианский календарь. Реформы и нововведения Петра Iсовпали с рубежом двух столетий и коренным образом изменили историю государства. В России появляются мощные армия и флот. Вместо неэффективной боярской думы учреждается Сенат — прототип кабинета министров, с персональной ответственностью руководителя. Вводится знаменитая «Табель о рангах». Теперь продвижение по службе зависит не от происхождения, а от собственных достижений. Проводятся реформы образования. За 25 лет в стране выпускают в 2 раза больше книг, чем за всю прежнюю историю книгопечатания в России. Всеми силами Петр пытается изменить облик российского солдата, дворянина и помещика. Одним из его первых указов стал запрет на ношение бороды. Но главное — постепенно в правящей среде, а затем и среди остального населения, складывается совершенно иное мировосприятие, иная система ценностей и эстетических представлений. Вольтер позже напишет, что русские за 50 лет смогли добиться того, чего другим нациям не удаётся сделать и за 500. Однако указы царя Петра, нарушавшие привычный уклад жизни, поначалу не приняли не только в российской глубинке, но и при дворе. А интенсивная модернизация не смогла не сказаться на здоровье нации. Как считают многие критики Петра, население России после этих реформ сильно сократилось. По словам историка В. Ключевского: «После Петра Россия стала сильнее, но народ беднее».

Что было бы со страной, если бы не было Петра? Можно ли говорить о том, что петровские преобразования оправдали затраченные средства? И оказалась ли страна в выигрыше от царских реформ?

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и к Кургиняну — в чём актуальность темы? Прошу Вас, сторона обвинителя. Вернее, сам обвинитель. Вам слово, Леонид Михайлович.

Млечин: Иногда, ей-богу, кажется, что в нашей стране вообще ничего не меняется. Как при Петре сидели и ждали, что батюшка придумает, так и сейчас. Как тогда вся модернизация шла от императора, так и сейчас, мне кажется, о модернизации в стране говорит один только президент Д.Медведев. Как и тогда, так и сейчас, люди замерли, пассивные, в ожидании, что сделают сверху, придет ли что-то сверху. А не придет, может быть, даже станет и легче.

Петр, конечно, останется в истории как Великий. И памятник стоит ему в Петербурге. И будет стоять всегда. И он действительно принес, и старался принести в нашу страну, всё, что он мог, хорошего. И это правда, но что именно он принес, давайте задумаемся.

Условно говоря, часы. Увидел нечто, привез часы. Ага! И по сей день, давайте, сейчас в зале посмотрим, у кого какие часы? Все иностранные. И пошло, и поехало! Что-то не растет кукуруза, увидели — давайте будем кукурузу здесь растить. Нет автомобилей — покупаем «Фиат». «Жигули» и по сей день существует, а наших автомобилей как не было, так и нет. Он привнес сюда конечный продукт! И при этом выстроил систему, при которой страна сама, общество само, народ сам по себе ничего не придумывает и не создаёт. А в этом беда! Импортным можно пользоваться, но недолго. Заёмное нужно, но только до того момента, пока сам научишься что-то создавать. Он выстроил жесткую систему, которую называйте, как хотите, хоть вертикалью власти, как сейчас любят. И приказ иногда хорошо. На фронте.

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: Но по приказу открытие, за которое дают Нобелевские премии, не дают. Не позволяют создать. И нет у нас Нобелевских премий. И нет, к сожалению, общества, способного создавать своё.

Сванидзе: Время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: В этом вина Петра. Благодарю Вас, Ваша честь.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, защитник, Сергей Кургинян. Прошу.

Кургинян: Возможно, вина Петра и состоит в том, что у нас сегодня нет Нобелевских премий. Но я, наверное, думаю, что с таким же успехом эту вину можно возложить на Владимира Мономаха, или на Рюрика, или на кого-нибудь ещё. Нельзя ли поискать поближе что-нибудь? Это первое.

Теперь второе. Петр исповедовал концепцию «меркантилизма», согласно которой внутренний рынок очень быстро насыщался внутренними товарами. Рассказы о том, что только завез товары сюда — это сейчас завозят «Мерседесы». Гигантское увеличение чугуна, создание нового типа продукции, новый рост мануфактуры и так далее, определялся тем, что гигантские налоги на ввоз продукции из-за рубежа сопрягались с мерами поощрения внутреннего рынка. Но всё это мелочи.

Мне кажется, что намного важнее другое. В течение тысячелетий история занималась — чем? Издержками и приобретениями действий тех или иных великих фигур. Одни говорили — больше издержек, другие — больше приобретений. А потом родилась специфическая субкультура, которая отделила одно от другого. И стала огульно убивать достижения, и подчёркивать издержки. И я лично считаю, что эта субкультура, которую можно называть по-разному: специстория, пропаганда, или вот мне ближе термин «постмодернистский вариант истории». Она представляет собой огромную угрозу. Ибо, обратите внимание, она особо бурно разрастается именно у нас. И если мы это не остановим, мы будем получать то дискредитацию Александра Невского, то Петра, то всей нашей истории.

Сванидзе: Время закончилось, Сергей Ервандович.

Кургинян: И жить мы не сможем!

Сванидзе: После короткого перерыва мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире Суд Времени. В центре нашего внимания Петр I. Первый вопрос сторонам: Можно ли назвать реформы сверху историческим изобретением Петра?

Я предоставляю слово стороне обвинения.

Млечин: Если можно, давайте для начала выведем цитату одного замечательного историка, книги Сергея Соловьева «Публичные чтения о Петре Великом». По-моему, доказательство № 1 просто называется.

Сванидзе: Пожалуйста, первое доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из книги Сергея Соловьева «Публичные чтения о Петре Великом»: «Необходимость движения на новый путь была сознана, обязанности при этом определились; народ поднялся [и собрался] в дорогу, но кого-то ждали, ждали вождя, вождь явился». Соловьев С. М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984. С. 38

Млечин: Конечно, это традиция российская, в ожидании кого-то другого, это правда. Были и до Петра люди, которые многое делали для России. Мы тоже не должны себе представлять так, что появился Петр, а до Петра вообще ничего не было, и ничего не создавалось. А можно ли я приглашу первого свидетеля: Андрей Михайлович Буровский, профессор, доктор наук, автор книги о Петре. Андрей Михайлович, будьте добры. Давайте мы с Вами побеседуем. Так что же у нас, реформы сверху — это историческое изобретение Петра? Или до него тоже кое-что было сделано?

Андрей Буровский, кандидат исторических наук, доктор философских наук, профессор: А царя Соломона вспомнить не хотите? Начиная с глубочайшей древности, с фараона Нехо, даже с фараона Джосера, то есть за 30 веков до Рождества Христова были…

Млечин: А если к России поближе?

Буровский: Владимир, оба Ивана Грозных — и Иван III, и Иван IV. А Борис Годунов? А всё Смутное время? А первые Романовы? Весь XVII век в России — это сплошные реформы. Это специфическая традиция абсолютно любой страны почти на любом витке её истории. Реформы снизу редки. Более того, реформы узурпаторов не проходят — они незаконные. Нужен законный владыка, который деспотически, жестко поведёт страну. Вопрос — куда он поведёт?

Дело в том, что в отличие от большинства реформ, которые мы назвали, реформы Петра I— это фикция. Всё, что приписывают Петру: от кукурузы и зеркал, и кончая реформой армии и флота — дело его отца и деда. А конец реформ приходится на правление Федора, старшего сводного брата Петра. Примерно 1680–1681 годы. Тогда, благодаря этим реформам была выиграна первая война с Турцией. Причем блестяще выиграна!

Млечин: Вы совсем отрицаете за Петром звание реформатора, Андрей Михайлович?

Буровский: Нет, почему же, в определенной степени, реформы были. Вопрос — какие? Это не те реформы, которые прописаны в учебниках. Это превращение свободной европейской страны в примитивную, восточную деспотию.

Млечин: Россия была европейской страной до Петра?

Буровский: Несомненно. Более демократичная, чем Британия.

Млечин: Благодарю Вас, Ваша честь.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, сторона защиты. Вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а вообще бывает другой путь? Кроме того, который описан С.Соловьевым, который восхищен Петром Великим. Тут… Кажется ли Вам, что тут описана классическая схема любого исторического преобразования? По-моему, Вы это и сказали?

Буровский: Нет, я сказал то, что это очень типичная, но не единственно возможная картина.

Кургинян: Вы не можете назвать другую?

Буровский: Пожалуйста.

Кургинян: В такое, «додемократическое» время, до XXI века.

Буровский: Да, пожалуйста, ради бога. Избрание Романовых на престол.

Кургинян: И что?

Буровский: Земля избирала царя, а не царь проводил реформы. Земля была главней царя.

Кургинян: И что?

Буровский: В Европе примеров такого рода гораздо больше. Начались раньше.

Кургинян: Людовик XIV…

Буровский: Вот после Смутного времени, вполне однозначно, Россия стала государством, стала страной, где земля была важней царя. И царь не проводил никаких реформ без согласования с землей, с Земским собором.

Кургинян: Я понял.

Буровский: Участвовало в этих Земских соборах, пассивно или активно, примерно 5 процентов населения России.

Кургинян: А что это были за 5 процентов? Вы не уточните?

Буровский: От свободных крестьян…

Кургинян: Сколько их было?

Буровский: Вы имеете в виду, сколько свободных крестьян?

Кургинян: В процентах, Вы же называете проценты.

Буровский: Порядка 30 процентов?

Кургинян: Крестьян? А остальные?

Буровский: Посадские люди, служивые люди. Священники, их было много — полмиллиона.

Кургинян: Аристократия вообще не участвовала в принятии решений?

Буровский: Аристократии было очень мало. Всего 100 боярских родов. Россия как раз до Петра — классическая страна, где очень мало аристократии и почти нет чиновников.

Кургинян: То есть Россия — это демократическая страна?

Буровский: Несомненно!

Кургинян: И при Иване Грозном тоже?

Буровский: Да, конечно! Несомненно!

Кургинян: Понятно. Давайте зафиксируем, что Вы считаете страну демократичной при Иване Грозном…

Сванидзе: Время истекло, поэтому завершайте.

Кургинян: …и на этом поставим точку. Спасибо.

Буровский: Не только при Иване Грозном. А вот теперь — точку!

Сванидзе: Сторона защиты. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, на экран наше доказательство.

Материалы по делу.

Из книги Федора Достоевского «Дневник писателя»: Царь Иван Васильевич употреблял все усилия, чтобы завоевать Балтийское побережье, лет сто тридцать раньше Петра. Если б завоевал его и завладел его гаванями и портами, то неминуемо стал бы строить свои корабли, как и Петр, а так как без науки их нельзя строить, то явилась бы неминуемо наука из Европы, как и при Петре.

Кургинян: Я обращаю внимание, что Достоевский — почвенник, как мы знаем. Он не западник. И что он отдает должное Петру, это первое. И что его позиция абсолютно созвучна той, которая говорилась в доказательстве защиты [читай «обвинения» — прим. стенографа], за которое мы очень благодарны: страна ждала вождя; она созрела для вождя. Исторические преобразования были необходимы, они начались.

Теперь, я хотел бы передать слово Павлу Александровичу Кротову, доктору исторических наук, профессору Санкт-Петербургского государственного университета.

Павел Кротов, доктор исторических наук, профессор СПбГУ: Спасибо.

Кургинян: У нас основной вопрос, можно ли назвать реформы сверху историческим приобретением Петра?

Кротов: Петр не вписывается в обычные ординарные рамки. Вот, выдающийся историк С. Соловьев сказал: «…народ поднялся и собрался в дорогу, ждали вождя, и вождь явился». В моем представлении всё было наоборот. Народ был пассивен. Народ, может, и ждал вождя, но он… куда его поведут, туда он в реальной обстановке России XVII века и шёл. И вот явился Петр. И из страны слабой, отсталой, которую открыто не уважали, сделал великую державу. Сделал за два десятилетия. Создал флот, которого не было.

Сванидзе: Если можно, завершайте, время уже закончилось.

Кротов: Регулярную армию, из той, которая бежала от одного слуха, что идут шведы. В общем, новую столицу за двадцать лет сделал, которая стала крупнейшим городом на Балтике. И одним из крупнейших портов. И всё это делал — я завершаю — вопреки, а не благодаря. То есть, я завершаю цитатой. Историк… публицист петровский Посошков сказал, думаю, он более прав, чем С. Соловьев: «Ты, государь, на гору один тянешь за десятерых. А под гору — миллионы». Ему приходилось преодолевать сопротивление миллионов. Восстания, бунты, заговоры. Но он сделал своё дело. И это дело продолжается и поныне. И Россия — она была великой, и она останется, благодаря Петру. Она вышла тогда…

Сванидзе: Спасибо.

Кротов: Пожалуйста.

Сванидзе: Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю.

Млечин: Павел Анатольевич, давайте с Вами продолжим этот разговор. Разве Петр не подмял под себя города, где были зачатки демократии, о которой говорил Ваш коллега профессор, сидящий напротив. Не подмял, и не лишил возможности людей присоединиться к нему в реформировании. Разве не в этом вот историческая-то проблема России, что ждем: придет император-реформатор и потащит один вверх — хорошо, а не придет — все вниз покатились. Разве не как раз это-то Петр и не сделал? Всё подчинил. Разделил на губернии. Лишил даже того минимального демократического начала, которое уже было в России, которое могло бы развиваться, как и в других странах. Вы не согласны со мной?

Кротов: Я, конечно, не согласен с Вами. Дело в том, что…

Млечин: Почему — конечно?

Кротов: Ну, потому что я принципиально другой позиции придерживаюсь. Она основывается на всем моем, ну, наверно, 30-летнем опыте изучения Петра Великого. И я хочу сказать, что Вы не учитываете, в каких условиях Петр начал. Подмял под себя города? Города были слабые. И вот, протопоп Аввакум, лидер старообрядчества, сказал: как положено испокон века, так и должно быть, — я своими словами говорю. Вот народ что думал. Не надо реформ. Надо сохранять Святую Русь, как тогда говорилось. И Петр пошел, разорвал с традицией.

Млечин: Извините ради бога, я Вас нисколько не прерываю. Разве в городах не развивалось то, что важно так — русская культура? Да, они были слабые. Так их придушат. Ребеночек рождается слабый, так ты его придуши сразу! А может дать ему возможность развиться? Смотришь, и олимпийский чемпион по тяжелой атлетике!

Кротов: Петр I это и дал! Он создал Петербург…

Млечин: Где ж дал! Где города? Во что они превратились? Эти города в России.

Кротов: …и 483 корабля пришло в Петербургский порт! Заморских, с моря — в 1723 году. Порта не было еще двадцать лет, примерно, назад, двадцать ровно. А тут крупнейший на Балтике порт. Петр перенес торговлю из Архангельска в Санкт-Петербург. Петербург стал крупнейшим уже на Балтике, самым красивым городом, за двадцать лет.

Млечин: Ну, посмотрите, что произошло со старыми русскими городами? Тверь, Псков, Новгород! Посмотрите, что с ними произошло. А ведь это было — центр русской культуры. Здесь развивалась Россия.

Сванидзе: Время закончилось. Завершайте, пожалуйста.

Млечин: И куда это все делось? Разве не Петр придавил все это?

Кротов: Россия совершила скачок. Во всех отношениях. В том числе и в городской жизни.

Сванидзе: Очень коротко, если можно.

Кротов: И реформированы были практически все области. В том числе и городская жизнь. По крайней мере, не была угнетена. И он дал самоуправление городам. В 1699 году были созданы бурмистерские избы. Прав было, конечно, маловато, но…

Млечин: Вот именно, первых секретарей райкомов, председателей горисполкомов, прав было море. Благодарю Вас.

Сванидзе: Спасибо, коллеги, спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Тема наших слушаний: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик».

Вопрос сторонам: Была ли возможность у Петра I проводить реформы другими методами?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович.

Кургинян: Россия — великая. Мы не спорим, что она великая. Она бы могла быть более великая. Но если Петр завел страну в тупик, то одно из двух. Либо её из тупика кто-то вывел. Тогда кто? И второе. Если она заведена в тупик и её никто из него не выводит, то она не может быть великой.

Теперь вопрос еще один. Есть такой уклад, абсолютно традиционалистский, из которого выйти уже невозможно. Это превращается в застой, а потом застой в такое всяческое удержание традиций вопреки всему. Чем выше этот уклад, тем больше усилий нужно, чтобы вывести из него. Конечно лучше, чтобы усилия были не так велики. Но иногда кажется, что вот только таким способом её можно выводить.

Теперь, пожалуйста, можно на экран доказательство. Доказательство № 6.

Сванидзе: Доказательство № 6 защиты.

Материалы по делу.

Из речи царевича Алексея о своем отце Петре I: «Близкие к отцу люди будут сидеть на кольях, и Толстая, и Арсеньева, свояченица Меньшикова; Петербург недолго будет за нами.»

Кургинян: Это позиция традиционалистской «демократии», которую здесь защищали. Вот это — то, что было альтернативой. Говорят, а вот тогда бы у нас началась демократия. «Будут сидеть на кольях…» И этот будет сидеть, и этот, и этот. Петербург — к черту. Вот в чем позиция…

Млечин: Нельзя ли уточнить, что произошло с самим Алексеем? Кто на кольях-то оказался, в конечном счете?

Кургинян: Нет. На кольях…

Млечин: Уточните, пожалуйста.

Кургинян: С Алексеем что произошло, не знает никто.

Млечин: Да-да-да.

Кургинян: Он умер.

Сванидзе: Прошу прошения, у меня есть два замечания. Царевич Алексей умер при очень странных обстоятельствах в тюрьме. И, по общему мнению, был задушен. Кем? Когда? Другой вопрос. Но он перед этим был приговорен к смертной казни по приказу своего отца Петра I.

Второе. Никаким он, к чертовой матери, демократом не был. Шла при дворе борьба за власть. На стороне царевича Алексея была часть приближенных его отца. А именно круг, связанный с Долгоруковыми и Голицыными. Противостояли ему другие приближенные его отца, в частности Меньшиков. Он поссорился с отцом. Был он заточен. И вот, задушен.

Теперь прошу Вас продолжить.

Кургинян: Нет, я не могу просто продолжить, поскольку эта длинная филиппика должна иметь ответ.

Сванидзе: Длинная…? Это не филиппика, это замечание по поводу цитаты из Алексея и вашего диалога.

Кургинян: Ну, можно назвать её — давайте не будем спорить, филиппика это или замечание. Скажем — замечание

Сванидзе: Скажем, замечание.

Кургинян: Но, на это замечание невозможно не отвечать.

Сванидзе: Нет, я прошу прошения. Филиппика — это обвинительная речь, Сергей Ервандович…

Кургинян: Хорошо, хорошо.

Сванидзе: …а никаких обвинений в моей речи не было.

Кургинян: Это моя оценка. У Вас — другая. Можем по-разному относиться, но не отвечать я не могу.

Сванидзе: Пожалуйста, отвечайте. Дело в том, что Вы завели разговор о демократических взглядах Алексея — я впервые об этом слышу.

Кургинян: Пожалуйста-пожалуйста. Пожалуйста, я завел разговор о том, о чём считаю нужным.

Первое. Я хотел только подчеркнуть, что царевич Алексей умер неизвестной смертью. Так сказать, то, что он был арестован и был приговорен к казни, — и зачем его надо было не казнить, а убивать? Это вопрос сложный, о нем дискутируют историки.

Сванидзе: Да чего там сложного — он поссорился с отцом!

Кургинян: Хорошо. Неважно. Но не в этом главное.

Сванидзе: Ничего сложного не было…

Кургинян: Не в этом главное. Главное, что Вы блестяще доказали сейчас, в своём замечании развернутом, что у России альтернативных демократических возможностей не было. Или альтернатива была вот эта. Эту Вы сами назвали недемократической, и сказали, что она будет… А я показал, что эта альтернатива использовала кол в качестве главного средства демократии. В этом и есть дискуссия, и за этим я привел цитату. А теперь, я бы хотел…

Сванидзе: Прошу Вас, продолжайте.

Кургинян: Чтобы мою позицию опровергли или поддержали, так сказать — я подчеркиваю — опровергли или поддержали специалисты. Я прошу Наталью Гурьевну Самарину, кандидата исторических наук, профессора Московского гуманитарного педагогического института, сказать — так ли это. Может быть, это по-другому? Сложнее.

Наталья Самарина, кандидат исторических наук, профессор МГПИ: Я рада, что сторона обвинения нас поддержала в этом отношении. Потому что в первом же тезисе прозвучало, что реформы снизу не проводятся. Да, у нас есть две альтернативы: или это революция и, соответственно, какие-то массовые движения, или реформы сверху, да? Поэтому, в данном случае, реформы сверху были неизбежны. Они были подготовлены, да, всем предшествующим ходом развития. И в этом смысле, Петр как раз выступил как деятель исторический, который осознавал необходимость этих преобразований. Но Петр оказался в ситуации, когда реформы надо было бы проводить, ну, во-первых, да, безусловно, испытывая сопротивление. Безусловно, аристократия, как она в свое время не поддерживала реформы Ивана Грозного, так она и не поддерживала реформы Петра Великого.

Сванидзе: Наталья Гурьевна, завершайте.

Самарина: Да. И, да, происходило усиление угнетения. И третий фактор, наверное, это Северная война. Потому что Петр ввязался в войну за Балтийское море. И, как писал тот же самый В. Ключевский, война сообщила такой нервный ход реформе. И ускорила её проведение. Это привело к тому, что реформы проводились методами насильственными. Но это было неизбежно в данной ситуации.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Прошу Вас, сторона обвинения может задать вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Наталья Гурьевна, нет вопроса. Конечно, нужны были реформы. Нет вопроса, что сверху. Конечно. Вот Вы преподаватель, вот Вас назначают ректором вашего учебного заведения. Вы приходите и говорите, пожалуй, всё преподавание было неправильным — новые учебники, новые методики. Это реформы сверху. А есть другой вариант. Вы приходите и говорите, всех преподавателей сейчас расстреляем, а книжки сожжем. Это тоже реформы сверху. Но, есть разница, согласитесь со мной? Обязательно ли надо расстреливать? Давайте об этом замечательном реформаторе скажем, как есть.

А лично головы рубить?! Вот Вы представьте себе, не всякий нормальный человек курице голову отрубит сам топором, не всякий! А повесить стрельцов, двести или шестьсот там?! И чтоб трупы их не снимали по нескольку недель или месяцев в Москве, под Новодевичьем монастырем, чтоб царица Софья это видела. Это как?! А сказать палачам: «вы ноздри плохо рвёте, не так надо, до кости»? Это — реформатор сверху?! Вы считаете, это такими методами, этих методов ждала Россия?! Эти методы, Вы думаете, каким-то образом помогли России? Да, напугали! Да, конечно, они со страху всё сделали! А как он спиной повернется, так я плюну на всё на это! Вот что с Россией произошло. Вот проблема. Когда сверху, вот так вот.

Самарина: Во-первых, я бы развела реформы и Петра. Да, в основном то, что Вы сейчас говорили, это относится к личности Петра. И, кстати говоря, историки постоянно разводили эти две проблемы, когда они возникли. Потому что есть личные особенности реформатора, который, да вот, в такие вот, какие-то экстремальные эпохи возглавляет преобразования. И есть реформы как таковые, да? Поэтому я бы их здесь не смешивала все в одну кучу.

Млечин: Ну, я тоже считаю, если мне ноздри рвут, я не знаю — тут вот реформатор, тут вот личные качества, — без ноздрей.

Самарина: Но мы, в тоже время, говорим и о судьбе России, о том, что повернул…

Млечин: Но судьба Россия не стала лучше, от того, что их казнили и ноздри им! Я об этом говорю! Судьба России стала хуже от этого!

Самарина: Так, но поскольку мы уже выяснили вопрос, что до Петра демократии не было, по-моему, тут у нас какая-то общая позиция назрела. Поэтому методы-то были в данном случае традиционными.

Млечин: Ой, разве! Не все!

Самарина: Нового он не привнес, в этом смысле.

Млечин: Как не все лично ноздри рвали. Его папа этого не делал, Тишайший-то Алексей не рвал ноздри.

Самарина: А как же! А медный бунт, а соляной бунт!

Млечин: Лично? Сам?

Самарина: Я и говорю, что речь идет о личных особенностях. А мы, в данном случае с вами говорим и о реформах как таковых.

Млечин: Это имеет значение!

Самарина: И, на мой взгляд, в тех условиях… реформы они вообще сопровождаются вот в такие эпохи, как в данном случае, когда мы говорим о Петре, они сопровождаются жертвами. Конечно.

Млечин: А вот разве это хороший метод? Разве…

Самарина: А нельзя, с точки зрения исторической, сказать — хорошо это или плохо.

Млечин: А почему? Как нельзя?

Самарина: Потому что можно сказать, что оправдано это исторически.

Сванидзе: Время завершилось, коллеги.

Млечин: Вот если бы Вы убедили меня в своей правоте, Вы обошлись бы без насилия. А так Вам придется мне голову срубить.

Самарина: Нет.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Если можно, доказательство № 3.

Сванидзе: Пожалуйста, третье доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из книги Михаила Богословского «Областная реформа Петра Великого»: «Подданный не только был обязан нести установленную указами службу государству, он должен был жить не иначе, как в жилище, построенному по указанному чертежу, носить указанное платье и обувь, предаваться указанным увеселениям, указанным порядком и в указанных местах лечиться, в указанных гробах хорониться и указанным образом лежать на кладбище, предварительно очистив душу покаянием в указанные сроки…» Богословский М. М. «Областная реформа Петра Великого. Провинции 1719–1727». М., 1902, С 12–13.

Млечин: Если можно, доказательство № 4. Хотя, вообще, и этого достаточно было бы, но уж, тем не менее.

Сванидзе: Следующее доказательство обвинения, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из книги Василия Ключевского «Сочинения»: «Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства — это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времен Петра два века и доселе не разрешенная.» Ключевский В. О. Сочинения. М., 1958, Т.4, С.221.

Млечин: И, если можно, последнюю цитату, подводящую итог.

Материалы по делу.

Из доклада Павла Ягужинского Сенату 1725 года «О содержании в нынешнее мирное время армии и каким образом крестьян в лучшее состояние привесть»: «…(крестьяне) от такого несносного отягощения пришли в крайнюю нищету и необходимо принуждены побегами друг за другом следовать, и многие тысячи уже за чужие границы побежали, и никакими заставами удержать от того не можно.»

П.И. Ягужинский (1683–1736) — граф, генерал-аншеф, государственный деятель и дипломат, сподвижник Петра I.

Млечин: Это о положении крестьянства в петровской России. А теперь, если можно, свидетель, Елена Борисовна Емченко, проработавшая всю жизнь в Институте Российской истории, а ныне возглавляющая кафедру истории.

Елена Борисовна, в общем, у нас спор идет об одном и том же. Итак, была ли альтернатива этим методам? Вот мне кажется, что у нас вырисовывается понимание, что существовала другая возможность. В России были развивавшиеся, как и в западной части Европы, города, с уже определенной демократией, возможной на тот период, разумеется. И их развитие, этих городов, с их демократией, с их культурой, могло бы и составить вот основу России. И Петр с этим покончил. Правильно я понимаю или нет?

Елена Емченко, кандидат исторических наук, заведующая кафедрой отечественной истории и культуры МИИГАиК: Первое, что я хотела бы сказать то, что Великая Россия — впервые этот термин появляется в XVI веке. Иван Грозный — это не только опричнина, это время очень успешных реформ конца 40-х — 50-х годов. Это Земские соборы, это земская реформа, это создание сословно-представительных органов…

Сванидзе: Елена Борисовна, я прошу прошения, я бы всё-таки… Иван Грозный — отдельная и очень крупная фигура, и я бы всё-таки попросил бы Вас сосредоточиться на Петре.

Емченко: Просто, я хотела бы отметить, что в более тяжелые времена, то есть в Смутное время, когда государственность была разрушена, когда необходимы были средства, когда необходимо было освободить страну от поляков, от оккупации, и тут Совет всея земли справился с этим, с этими задачами. Собрал средства, собрал ополчение, освободил страну и начал строительство новой государственности. Единственное, что не хватало сословно-представительным учреждениям в России, — это законодательное оформление. Вот, а в общем, сословно-представительные органы, как показало Смутное время, вполне успешно справлялись с очень тяжелыми задачами. Кстати, я могу привести даже параллели из западноевропейской истории. Собственно, сословно-представительные органы возникли тогда, когда королевской власти нужна была помощь, когда нужны были средства. Может быть…

Млечин: Елена Борисовна, правильно ли я Вас понимаю, что была…

Сванидзе: Очень коротко.

Млечин: Очень коротко, просто резюмировать. Была альтернатива, то есть люди сами образовывали общество, которое справлялось, как Вы говорите, с самыми сложными проблемами. И вовсе не обязательно нуждались в том, чтоб вознесся на царь и предписывал нам, как ходить — налево или направо, в каком мундире нам быть. И они спасали Россию!

Емченко: Да, совершенно верно.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю Вас, ваша честь.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот как Вы относитесь к методу, когда, первое, — игнорируется содержание эпохи. Ведь всё-таки абсолютизм. Мы не отменяем это понятие, да?

Емченко: Абсолютизм?

Кургинян: Вот есть абсолютизм, есть его методы, которыми он себя ведет. Есть Людовик XIV, есть Петр Великий. Мы не отменяем логику абсолютизма как основу метода?

Емченко: Нет, логику абсолютизма мы не отменяем, но, тем не менее, в западноевропейских странах…

Кургинян: Он был более мягким.

Емченко: …сословно-представительные органы, они всё равно существовали. То есть, Петр I берет шведскую модель управления обществом, государственного устройства, и из этой модели он вычеркивает сословно-представительные органы. Вот эту самую низшую…

Кургинян: Понятно. И мы говорим, и мы критикуем его за эту ошибку.

Емченко: Мы не можем…

Кургинян: Большую ошибку. Скажите, эта ошибка завела его в тупик? Мы пребывали в тупике 300 лет Романовых, а потом и всё оставшееся время?

Емченко: Значит, было создано бюрократическое государство. Бюрократия работает на себя. Человеческая личность ничего в это время не стоит.

Кургинян: Понятно. А когда, простите, я не хочу Вас перебивать совершенно, но скажите, когда Людовик XIV говорит: «Государство — это я!», он, как бы, не ущемляет ничьи права? Это такая логика развития — а-ля Джон Фитцджеральд Кеннеди?

Емченко: Ну, я думаю, что, ну, говорит и говорит. Мало ли, что говорит.

Кургинян: Как говорит и говорит? Давайте я Вам скажу, кто за это и чем отвечает. Теперь, второе. Как Вы относитесь…

Емченко: Ну, существовало законодательство, по которому работало и действовало государство…

Кургинян: Законодательство существует везде…

Емченко: …а он мог говорить.

Кургинян: …где нет тоталитарного произвола. Это законодательство есть везде, и Вы это тоже знаете.

Млечин: Нет! Вам свидетель объясняет, что не было здесь законодательства. Слушайте, ради бога.

Кургинян: Вообще не было?!

Емченко: Дело в том, что, когда мы сравниваем с западноевропейскими странами, там существовало законодательство, которое допускало сословно-представительные органы. В России такого законодательства не было. И не было законодательства, которое бы оформляло бы вообще сословия. Эти сословия были оформлены в конце XVIII века, только при Екатерине.

Сванидзе: Понятно. Спасибо.

Кургинян: Спасибо. Теперь у меня следующий вопрос, скажите, пожалуйста, а как Вы относитесь к двум приемам. Первое. Когда достижения вообще не обсуждаются, а обсуждаются издержки. А дальше говорится, там, он рвал ноздри, он… Вы понимаете, что, там, Карл IX или современник Петра Людовик XIV тоже много чего делал? И вообще, Вы как считаете, что если человек сидит рядом с палачом и говорит: рви ноздри, — то он более гуманистичен, если он сам их рвет?

Сванидзе: Если можно, коротко.

Кургинян: Это качественно принципиальная для Вас разница? Или, конечно, отвратительная деталь, которую привлекать к делу необязательно.

Емченко: Ну, Вы знаете…

Кургинян: Ведь у нас вся история начинает строиться на отвратительных деталях. Согласны Вы с этим методом?

Млечин: Кто без головы остался — тому не деталь.

Емченко: Да нет, по-разному, история очень разная. Я не могу сказать о том, чтобы она была везде одинаковая.

Кургинян: Спасибо Вам за этот, очень объективный ответ.

Сванидзе: Спасибо. Еще вопрос к Вам, Наталья Гурьевна. Вот была приведена цитата из В. Ключевского. На мой взгляд, блистательная цитата. Петр хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Вот сравнивали там XVII век русский и западный. Кто читал «Три мушкетера», помнит, что у них, прежде всего, личная честь. Да? Личная честь — за что они всё время шпагу то рвут из ножен, дворянство французское. Личная честь!

Самарина: Но это тоже сословная привилегия.

Сванидзе: В России, в России, Петр это всё задавил так, что какая там личная честь. Телесные наказания для дворян запретила только Екатерина. Это в конце XVIII века. Вот, подавление личности, подавление свобод, подавление инициативы, на Ваш взгляд, насколько это согласуется с самим понятием реформ?

Самарина: Ну, я бы не ставила вопрос так резко, что подавление личности. Во-первых, там было еще одно доказательство у защиты, на счет регламентации одежды сословий и прочего. Сословный строй вообще подразумевает регламентацию. И сам по себе сословный строй он личность подавляет. Вот когда Вы говорите о дворянской, о мушкетерах, это привилегия дворянства. Дворянство в любой стране — привилегированное сословие. И, конечно, оно имеет определенный кодекс чести, чего нельзя сказать о французском крестьянстве.

Сванидзе: А российское дворянство до Екатерины аж не имело подобных привилегий.

Самарина: Да, при Петре, да, в данном случае. Но, Петр дифференцировал своё окружение. И, кстати, тот же самый В. Ключевский писал, что он был блестящим организатором, умел выбирать людей, которые становятся опорой реформы. И здесь я бы не говорила о едином целом, в данном случае, о дворянстве. Оно находилось в процессе…

Сванидзе: На Ваш взгляд согласуется ли… Не, ну какой процесс! Ну, в процессе, не в процессе — подавлено было! Телесные наказания были разрешены! Надувал он их, извините меня, через задницу мехами. Это уже к вопросу о его садизме…

Самарина: Ну, это…

Сванидзе:…который уже затрагивался, и к вырыванию ноздрей. Это всё это имело место.

Самарина: …можно трактовать и так демократизацию.

Сванидзе: Ну не могли, не могли против него слово сказать.

Самарина: Одинаковые наказания для всех сословий можно трактовать как демократизацию некоторую.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания реформы Петра I. Вопрос сторонам: Искупали ли приобретения модернизации её издержки?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваше слово.

Млечин: Благодарю Вас. А можно ли попросить доказательство № 7? Я не большой поклонник иностранных оценок, но любопытно, как люди смотрели на это все со стороны.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из статьи Дени Дидро «О России»: «…хорошие наблюдатели, которые исследуют результаты деяний, без труда разберутся в череде блестящих ошибок, оставивших обширные области без законов, без свободы, без богатств, без населения и без промышленности.» Г. Рейналь «Философская и политическая история … обеих Индий». Амстердам. 1770. С.204.

Млечин: Благодарю Вас. Я сейчас, если можно, обоих своих свидетелей попрошу ответить коротенько.

Сванидзе: Да, прошу Вас. Конечно, это Ваше право.

Млечин: Елена Борисовна, я знаю, что Вас особенно ценят в кругах православной церкви за Ваши исследования по истории церкви. Скажите, что Петр сделал с православной церковью. Не превратил ли он её в часть государственного механизма? Просто, как бы, в аппарат, отдел.

Емченко: Да, ну, собственно, так и происходило на самом деле. Потому что в допетровской Руси церковь сохраняла свою автономию. Чего, конечно же, Петр очень боялся. В Духовном регламенте он написал, что для многих простых сердец — я, к сожалению, точно не смогу процитировать — но патриарх — это второй государь. И, конечно, вокруг патриарха, вокруг церковных сил могли группироваться люди инакомыслящие. Это было недопустимо. Для Петра I любое инакомыслие — это было преступление. Поэтому церковь стала частью государства.

Млечин: Елена Борисовна, извините, может быть, это церкви пошло на пользу?

Емченко: Вы знаете, я не думаю. Во-первых, в допетровской Руси — я не идеализирую допетровскую Русь, — но у иерархов было право печалования. То есть, когда митрополит или патриарх мог попросить царя о снисхождении к преступнику, к осужденному, опальному. И царь обязан был исполнить эту просьбу патриарха. Значит, здесь эта система была разрушена. И церковь, действительно, стала частью государственной системы. И она должна была проводить исключительно государственную идеологию.

Млечин: Елена Борисовна, спасибо большое. Я прошу прощения, что я Вас прервал, просто хочу, чтобы Андрей Михайлович Буровский тоже сказал бы. С Вашей точки зрения, может быть, модернизация искупила все издержки?

Буровский: Не было никакой модернизации. Не говоря об уничтожении свободы, было уничтожение промышленности. Вот возьмем то, что ставится Петру в заслугу чаще всего. Построение флота. Да не было никакого построения флота! Построен был кое-как собранный, из очень плохого дерева, которое плохо было просушено, плохо просмолено, кое-какой флот, который выйти в море не мог. Реально, Алексей Орлов, через много-много десятилетий после Петра, реально создал русский флот.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Я вот…Для меня очень сложно, и я, между прочим, считаю, что, может быть, и нужно применять такие как бы адресации, как к «Трем мушкетерам» Дюма, да. Но там есть и другие произведения, например, «Королева Марго», где изображены зверские пытки. И там фигурирует не только Бастилия, но и Грефская крепость. А также есть Король-Солнце Людовиг XIV, перед которым холуйствовало это дворянство так, как никто.

Скажите, пожалуйста, не считаете ли Вы, что есть какая-то универсальная практика абсолютизма? Нормы его поведения, конечно, варьируются, но они, так сказать, не могут быть раскритикованы, исходя из норм совершенно других эпох?

Емченко: Я могу привести два примера. Один из допетровской Руси — это во время городских восстаний 1648 и 1662 года — бунтовщики очень свободно общались с Алексеем Михайловичем. То есть, если говорить о 1662 годе, они явились к нему в Коломенское, и один из гилевщиков [Гилевщик — участник в гиле; Гиль — смута, мятеж, скопище — прим. стенографа], как опять же написано в источниках, вот так вот крутил пуговицу на кафтане у Алексея Михайловича, и они били по рукам. Вот. А в первом случае, в 1649 году, когда бунтовщики…

Млечин: Били по рукам — в смысле договаривались.

Емченко: Ну, да, били по рукам — договаривались, да. А в 49 году Алексей Михайлович для того, чтобы спасти своего близкого человека Морозова, вышел на крыльцо перед восставшими и со слезами на глазах просил бунтовщиков оставить в покое Морозова. И могу привести примеры уже из послепетровской Руси: дворцовые перевороты, табакеркой по голове и шарф на шею — Павел I.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я прошу вывести доказательства № 8.

Материалы по делу.

Из книги Льва Тихомирова «Монархическая государственность»: «Он понял, что как монарх, как носитель царского долга имел обязанность бестрепетно взять на свои плечи тяжкую задачу: привести Россию возможно быстрее к возможно полному обладанию всеми средствами европейской культуры. Это составляло для России вопрос „быть или не быть“. Страшно даже подумать, что было бы, если бы мы не сравнялись с Европой до конца XVIII века. Мы и при Петровской реформе попали в доселе длящуюся кабалу к иностранцам, но без этой реформы, конечно, утратили бы национальное существование, если бы дожили в варварском бессилии своём до времен Фридрихов Великих, французской революции и эпохи экономического завоевания Европой всего мира. Петр, железной рукой принудивший Россию учиться и работать, был, конечно, спасителем всего национального будущего.»

Кургинян: Я хочу обратить внимание здесь на очень интересное слово «средствами», средствами европейской культуры, да? И на то, что вопрос стоял «быть или не быть». Как бы… Что же касается того, что эпоха была абсолютистская, страшная, полицейская, авторитарная — такая была вся эпоха, в которой мы жили. Результаты Петровских реформ, с моей точки зрения, ясны всем, кто приезжал просто в Петербург, и ходил по нему. И видел это чудо.

Но, я бы хотел спросить снова Наталью Гурьевну Самарину. Скажите, пожалуйста, всё-таки с Вашей-то точки зрения, окупают ли издержки приобретения или нет?

Самарина: Ну, в данном случае, постановка вопроса, она с точки зрения исторической эпохи, наверное, не очень правомерная. Потому что есть какие-то закономерности. И вот, я как раз начинала с подготовленности преобразований. То есть наступил этот период борьбы нового и старого. И новое как раз было в том, чтобы Россия повернулась на Запад и стала таким же господствующим элементом в Восточной Европе, как германский элемент в Западной Европе. То есть Петр стремился русский народ сделать великим народом.

Кургинян: А можно я спрошу еще второго своего свидетеля, который этим занимался специально? Скажите, пожалуйста, у нас был какой-то огромный флот до Петра? И что, Гангутскую битву выиграли плохо просмоленные ладьи? Вы — специалист по флоту. Скажите, как это выглядит?

Кротов: С большим трудом удалось понять мысль своего оппонента об уничтожении флота. В общем, сводилось к тому, что…

Кургинян: Вы много занимались флотом, да?

Кротов: Да, у меня две диссертации…

Кургинян: У Вас две диссертации по этому.

Кротов: По петровскому флоту. Флот был создан прекрасный. До Петра флота не было, был торговый флот. А Петр создал за полтора десятилетия, за два, флот, который вышел на 3-е место в Европе! После английского и французского. Обогнав голландский, датский, шведский — и по количеству, и качеству судов. Его, созданная им, найденная мной в архиве, табель о корабельных пропорциях по технологии обогнала на 15 лет английский флот! В Англии застой — а у нас гений на престоле! Лучший в Европе корабельный мастер — Петр! И он создал этот документ, технологический прорыв. Где Петр — там везде прорывы! Какой был флот уничтожен, если блестящие победы он одержал, если…

Сванидзе: Завершайте.

Кротов: …третье место в Европе, и иностранцы были в восторге от качества наших кораблей. Я не понимаю, как можно такое говорить тогда.

Сванидзе: Спасибо.

Кротов: Пожалуйста.

Сванидзе: Прошу Вас, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Павел Александрович, можно я про флот Вас расспрошу сейчас, удовлетворю собственное любопытство. Построили флот, однако ж Англия как была, так и осталась владычицей морей, а Россия не стала. Вот, что мне… Вот, что я у Вас хотел бы спросить. Если я правильно понимаю, Петр строил флот…

Кургинян: Так он построил флот!

Млечин: …и хотел вырваться к морям, правильно? Ну, в общем, я думаю, в основном для торговли, не столько для завоевания всего мира — я не буду ему приписывать этого.

Кургинян: Конечно, конечно.

Млечин: Для развития торговли. Что произошло-то? Не стала Россия много продавать! Почему? Купечества не было! Продавать было, в общем, не много что. Или, вернее, что тогда продавали, то, в общем, и потом.

Кургинян: Экспорт превышает импорт!

Млечин: В основном, получилось, импорт вырос! То есть открыли все для импортного товара. Я не против этого.

Кургинян: Как открыли?

Млечин: Я просто хочу сказать, в чем вот мне представляется проблема. Да, вырвались к морям, и это замечательно. Построили флот, и это чудесно. А главное, не создали здесь базу для торговли. То есть того, что можно было бы продавать.

Кургинян: Как не создали?

Млечин: К сожалению, импортные товары лучше.

Кургинян: Что это всё означает?

Млечин: Боже мой, я сейчас прочитал это с изумлением, тогда был импортный товар лучше — и сейчас.

Кургинян: Как импортный товар?

Кротов: С удовольствием отвечаю. Дело в том, что Россия шла и идет своим путем. И вывоз морским путем, через порты, например, в 1726 году составлял 2 миллиона 600 тысяч рублей. При бюджете 10 миллионов. То есть это… Россия стала торговой страной. Значит, было что вывозить, если четверть бюджета формировалась за…

Млечин: Нет, а все равно, импорта-то больше!

Кургинян: Нет! Ну как же больше?

Кротов: Нет. Импорт меньше. Импорт — 1 миллион 600 тысяч, а экспорт — 2 миллиона 600 тысяч…

Кургинян: Это же цифры!

Кротов: …с ними не поспоришь. То есть Россия стала вывозящей промышленной державой. Было совершено это благодаря гениальной личности Петра в считанное время. И вообще, личность Петра настолько мифологизирована, вот тут…

Кургинян: И чудовищные налоги на импорт!

Сванидзе: Спасибо. Ну, очевидно, что тема Петра I одной… одними слушаниями исчерпана быть не может, и завтра мы продолжим эти слушания. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушание по теме: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема второго дня наших сегодняшних слушаний: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

На первый взгляд время Петра Iуж точно подпадает под богато звучащий термин «точка бифуркации», что попросту означает развилку, историческую развилку. В которую страна выбирает путь дальнейшего развития. Именно в этом русле в России шли дискуссии о Петре, и в XVIII, и в XIX веке. Одни говорили: здорово, что Петр ввел Россию в Европу. Другие видели в этом большое зло. К концу XX века страна продемонстрировала, что вопрос гораздо сложнее. Задачи по-прежнему те же, что и в петровские времена. Решение предполагается оттуда же, то есть сверху. За три века основы устройства страны не изменились. Это много говорит о сути петровских реформ.

Итак, второй день слушаний по теме: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В 1699 году уже по новому, юлианскому календарю, Петр I ввел повсеместное празднование Нового года 1 января. В его специальном указе было записано: «В знак доброго начинания в сей день поздравить друг друга, желая в делах благополучия и в семье благоденствия. В честь Нового года учинять украшения из елей, детей забавлять, на санках катать с гор, а взрослым людям пьянство и мордобой не учинять, на то и других дней хватает». Как показала история, даже мало-мальски значимые наказы Петра Россия сохранила надолго. По мнению ряда историков, современное общество насквозь пронизано Петровскими нововведениями, и за 300 лет мало что поменялось. Спустя годы страна вернулась к назначению губернаторов — так было и при Петре. Действует система обязательного образования. Даже «Табель о рангах», в том или ином виде, России не чужда. Всё это — отголоски Петровских реформ. Современники отмечали, что царь привозил из Европы всё, что попадалось на глаза. А потому некоторые его инициативы у своевольных русских успеха не имели. А самые непопулярные пришлось свернуть. Россия не может, и не могла стать Европой, отмечают критики Петра. Например, знаменитый историк Карамзин ставил царю в вину смену ориентации Российского государства с традиционной Византии на Европу и попытку уничтожения русской самобытности.

И всё же, как преобразования Петра отразились на истории России? Какие реформы позволили стране ускорить своё развитие, а какие оказались лишними?

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Начинаем второй день слушаний. Вопрос сторонам: Успел ли царь-реформатор завершить своё дело, и были ли достойные продолжатели реформ Петра I?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Ни один реформатор не может завершить свое дело, иначе бы жизнь остановилась. Но мне кажется, кое в чём Петр преуспел. Он хотел создать такое жестко управляемое государство, такое бюрократическое государство, где власть принадлежит бюрократам. Где собственно и государство-то существует ради бюрократов. И преуспел в этом. И мы пожинаем плоды этого и по сей день. Можно я попрошу вывести доказательство № 12, это Карамзин, упоминавшийся здесь.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из книги Николая Карамзина «Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях»: «Петр уничтожил достоинство бояр; ему надобны были министры, канцлеры, президенты…Ещё народные привычки имели столь великую силу, что Петр … долженствовал прибегнуть ко всем ужасам самовластия для обуздания своих, впрочем, столь верных подданных … пытки и казни служили средством нашего славного преобразования государственного.»

Млечин: Можно ли я попрошу двух свидетелей, двух историков: Анатолия Владимировича Макеева, Александра Борисовича Широкорада. Александр Борисович — автор книги «Прибалтийский фугас Петра Великого», автор книги о самом Петре.

Александр Широкорад, историк, писатель: Ну и еще ряда… ряда, около 50 опубликованных монографий. Значит, Петр, на мой взгляд, не успел провести реформы, и он сам точно не знал, что же он хотел. Дело в том, что здесь не прозвучал момент об ответственности правителя перед обществом, перед государством. Петр не боялся никакой ответственности. К примеру, скажем, давайте подойдем к вопросу о войнах Петра Великого по критерию знаменитого генерала Клаузевица, что война есть продолжение политики иными средствами. Вопрос. Все войны Екатерины Великой это были продолжение политики России, все они были нужны Российской империи. А у Петра, простите, только Северная война более-менее отвечала интересам России. Все два Азовских похода Петра, Прутский поход — они, это была дорога в никуда. Петр должен был знать, что, захватив Азов, он никуда не выйдет в море. Дальше шла Керчь, которая контролировала Керченский пролив своими пушками. А дальше шел Босфор. То есть выход на Средиземное море был недостижим ни для Петра, ни для его ближайших преемников. То же самое можно сказать и о Персидском походе. Это вообще было фантастической глупостью — поход Петра. Наконец, самое… мы почему-то считаем, что Петр построил Петербург на ровном месте. Там стоял город Ниен — огромный город с 30-тысячным населением. А он сдался Петру Iв мае 1703 года. Поначалу Петр три недели хотел иметь там свою столицу. Потом передумал и велел разрушить этот огромный город.

Млечин: Спасибо большое. Если можно, два слова все-таки и Анатолию Владимировичу Макееву.

Сванидзе: Время ваше истекло.

Млечин: Ну, несколько секундочек, ну хотя бы?

Сванидзе: Хорошо. Даю Вам двадцать секунд.

Млечин: Спасибо большое, да.

Анатолий Макеев, автор исторических экскурсий по Москве: Спасибо. Значит, завершил ли Петр реформы? Вопрос сразу же: а были ли они вообще, эти реформы? Вот насколько это можно подтвердить? Ведь, вообще, минуточку, вообще, в основе любой реформы его личность лежит. Личность Петра была очень противоречива, очень противоположна. Вы понимаете, я знаю, да, точно сказать, что…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Макеев: …моральные, и так сказать, качества многих правителей, они не отличались высокими качествами. И пьянство своё, в общем-то, как-то не очень скрывали. Но Петр — это первый и единственный, который возвел пьянство и табакокурение в ранг государственной политики, когда насильно всех заставляли пить и курить, трубки не вынимая.

Сванидзе: Спасибо.

Макеев: Иначе казни, вы почитайте указы его.

Сванидзе: Спасибо.

Макеев: И еще одно маленькое замечаньице, короткое совершенно. Благодарность Питеру. Питер — замечательный совершенно город, я его люблю очень. Но, вот, скажите, питерцы, уважаемые, что там от Петра осталось? Вот, надо стать на колени перед Елизаветой Петровной и Екатериной Великой — они сделали Питер. Вот им поклон.

Сванидзе: Спасибо.

Прошу Вас, сторона защиты, вопрос свидетелям обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а Елизавета Петровна не считала себя полной наследницей дела Петра? Не преклонялось перед этим делом, да или нет?

Макеев: Елизавета Петровна не считала себя полной наследницей.

Кургинян: Не считала. Спасибо.

Макеев: Не считала, но Питер-то она сделала.

Кургинян: Спасибо. Значит, Елизавета Петровна не считала себя полной наследницей Петра.

Макеев: Она была человеком, в отличие от папеньки своего, человеком очень ответственным. При всех её недостатках, но, тем не менее, это было так.

Кургинян: Хорошо. Спасибо. Скажите, пожалуйста, второй вопрос. Я считаю, что литературные цитаты — это абсолютно допустимое, но оно обоюдоострое оружие. Для Вас вот эта цитата из Булгакова, или всё, что Пушкин написал о Петре, — что важнее? Для Вас лично.

Макеев: Видите ли, Пушкин сначала написал «Полтаву», где Петра восхвалял, а потом написал «Медного всадника», где железный конь своими копытами давил граждан, людей в этом самом городе.

Кургинян: И где было сказано:

Отсель грозить мы будем шведу,

Здесь будет город заложен

Назло надменному соседу.

Макеев: Да, как оказалось, как оказалось…

Кургинян:

Прошло сто лет, и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво.

У меня больше вопросов нет!

Макеев: Как оказалось, было много альтернатив Питеру!

Кургинян: У меня больше вопросов нет!

Сванидзе: Прошу Вас, сторона защиты, Сергей Ервандович, Ваш свидетель, Ваш тезис.

Кургинян: Я, пожалуйста, прошу на экран доказательство № 9.

Сванидзе: Доказательство защиты, пожалуйста.

Материалы по делу.

Указ Елизаветы Петровны от 12 декабря 1741 года: «12 декабря 1741 года явился именной Указ … для отвращения прежних непорядков императрица повелевала … все указы и регламенты Петра Великого наикрепчайше содержать и по них неотменно поступать, не отрешая и последующих указов, кроме тех, которые с состоянием настоящего времени несходны и пользы государственной противны». С. М. Соловьев. История России с древнейших времен.

Кургинян: Это по поводу того, как Елизавета Петровна не продолжала дело Петра. Все знают историки, что она продолжала дело Петра, молилась на Петра, двигала его дальше. В сущности, она и является главным, кто оформил результаты революции сверху Петра.

А теперь я хочу спросить… передать слово своему свидетелю, господину Кротову, и спросить: так всё-таки, были ли продолжатели? И что происходило в реальности! В реальности, от которой пытаются оторвать. Успел ли царь-реформатор завершить, так сказать, были ли у него последователи?

Кротов: Да, понятно. Царь прожил неимоверно мало для государственного деятеля — 52 года. Но всё же, как представляется, цель свою он достиг. Эта цель, в моем понимании, — это строительство империи. Книгу «О деяниях Александра Македонского» ему положили на стол — целый год писали эту книгу — в 4 года. Царь Алексей Михайлович четырех иконописцев задействовал, переписчиков. По этой книге в 4 года царь учился азбуке. И Петр усвоил с детских лет эту государственную модель имперского строительства. Он желал быть не меньше чем Александр Македонский, Юлий Цезарь, Траян, византийские императоры. Он желал, чтобы страна его, отчизна, Россия, была с такой же ролью великой, как Древний Рим, как…

Кургинян: Можно мне уточняющий вопрос. Желают-то все. Но он стал!

Кротов: Да!

Кургинян: Он вошел в список великого Тойнби, да?

Кротов: Да, в 20 самых великих деятелей всех времен и народов.

Кургинян: Англичанина?

Кротов: Да. Согласно мнению этого выдающегося англичанина — объективного! — середина XX века, великий историософ Арнольд Тойнби. Так вот, Петр — великий уже при его жизни. Пруссия, Дания, Швеция и другие державы признали императорский титул. Англия еще в 1710 году признала императорский титул — добровольно его поднесла. Петр не просил. После Полтавы Англия сама признала Петра императором в 1710 году. И Петр в основном своё дело успел завершить.

Сванидзе: Какое?

Кротов: Строительство великого государства — империи. И вот Петр в итоге своей реформой сделал, что Россию уважали, Россия была модернизирована.

Сванидзе: Время истекло, завершайте потихоньку.

Кротов: Да. Современное государство — с Академией наук, с обсерваториями, наукой. Науки не было в России — теперь профессиональная наука, славные ученые.

Кургинян: Школы были созданы?

Кротов: Петербург!

Кургинян: Школы были созданы? Новая генерация школ, учебники?

Кротов: Были, много. Первый университет, академия наук, армия регулярная. Петр насильно внедрил понятие чести. И дал стимул! Если имеешь честь, если есть у тебя достоинство, то, как он записал в «Табели о рангах», «знатность по годности считать». И стали простые пирожники, как Меньшиков, генералами, фельдмаршалами, генералиссимусами и адмиралами.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Спасибо.

Кургинян: Какая блестящая фраза — «Знатность по годности считать»! Какая актуальная фраза!

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Давайте по поводу того, что же он создал. Создал империю — создал. Вертикально управляемую. Лишил страну возможности самоуправления местного — лишил. Лишил-лишил! Да потом, бургомистры, конечно, первые секретари райкомов, это у нас всё было. А возможности развития у людей, города? В городах рождается всё, от культуры до промышленности, от открытий до всего. Это он всё напрочь закрыл. Он, мне кажется, вообще закрыл возможность иную, тенденция до него нарастала, некрепостнического развития России. И это, к сожалению, если говорить об отдаленных последствиях, и привело нас к катастрофе 1917 года. Не согласитесь со мной, Павел Александрович?

Кротов: Я, конечно же, не соглашусь!

Млечин: А почему — конечно?

Кротов: Вопрос о жертвах, он буквально преувеличенный, буквально выдуманный. Или это ошибка историков, как Милюкова, который сказал, что…

Млечин: Буквально выдуманный, это со стороны — когда палач, сам казнишь, а когда тебя казнят — это точно не выдуманный! Вот поверьте мне!

Кротов: А вот как крестьяне к этому относились, как «жертвы»…

Кургинян: Это относится к жертвам всей истории? Это относится ко всем жертвам истории или только к жертвам в русской истории?

Кротов: Вот путешественник спросил, спросил крестьян местных…

Сванидзе: Нет, сейчас мы обсуждаем русскую историю, Сергей Ервандович. Действительно, история не вымощена батистовыми платочками, как известно из литературы. Вся — и русская, и нерусская. Но в данном случае мы обсуждаем русскую историю, а именно — великого русского императора Петра I. И если от того, что он был жесток, рубил сам головы стрельцам, и учил палачей, как вырывать ноздри, мы знаем, несмотря на это, что Генрих VIII делал примерно то же самое, и кто-то еще делал то же самое, от этого Петр I не становится более гуманным. И если, и если в соседнем дворе кто-то задушил девочку, — это не значит, что мы можем позволить себе из патриотических соображений тоже задушить девочку. Согласитесь?

Кургинян: Николай Карлович, мы обсуждаем не «патриотические соображения», а ме-то-до-ло-гию.

Сванидзе: Совершенно верно — вот методологию. В Библии сказано, в откровении Иоанна, что есть две абсолютных ценности: бог и человек. Поэтому когда убивают людей, когда они погибают массами, то это — часть методологии правителя. И результат должен, соответственно, когда мы оцениваем этот результат, мы должны оценивать количество жертв. Сколько бы ни было чугуна, стали, тракторов, штук ткани, если в борьбе за это погибло много людей, мы должны об этом говорить. Это важно!

Кургинян: Мы обсуждаем тупик. Мы обсуждаем тупик — это первое. И второе. Люди, как мы убедились в целой серии наших очень интересных обсуждений, гибнут иногда не только по воли сильных правителей, но и по воле слабых.

Сванидзе: Совершенно верно.

Кургинян: И в гораздо большем количестве.

Сванидзе: В разном количестве.

Кургинян: В разном.

Сванидзе: Да, в разном количестве гибнут.

Кургинян: Да?

Сванидзе: Да.

Кротов: Могу сказать, что это миф, придуманный историками, с тем, чтобы…

Сванидзе: Добавляю минуту, потому что я её занял.

Кротов: …с тем, чтобы одной чертой или, вот, двумя, перечеркнуть всё его великое дело. Это очень эффектно, но это не соответствует фактам. Милюков пришел к выводу, что миллион людей погиб якобы при реформе Петра I. А потом выяснилось, что это погрешность источников, погрешность подсчетов. А как вот отношение жертв к Петру? Вот Вы спрашивали, Леонид Михайлович, вот скажу. Путешественник спросил крестьян, поморов, на Севере: «Бают (говорят), здесь тысячи людей погибли?». Это, кстати, — миф тоже. Но крестьяне ответили: «Так хоть и погибли, а по крайности у дела. А так без пользы бы всякой бы и умерли». Вот отношение жертв. Выяснилось, кстати…

Млечин: Какой кошмар! Вам это нравится?

Кротов: Нет.

Млечин: То есть люди в такой обреченности, что они должны погибнуть, и вам это нравится.

Кротов: В своих работах я как раз показал, что там вообще никто не погиб.

Млечин: Постойте, Вы знаете, я прошу прощения…

Кургинян: Это называется жертвенное отношение к Отечеству!

Сванидзе: Короткий перерыв объявляется, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания — реформы Петра I. Вопрос сторонам: Осталась ли Россия в выигрыше в результате Петровских реформ?

Пожалуйста, сторона защиты. Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство.

Сванидзе: Доказательство защиты, пожалуйста.

Материалы по делу.

«За годы правления Алексея Михайловича: В 1669 г. под Коломной строится первый русский боевой корабль „Орёл“.

За годы правления Петра I: К концу царствования у России 48 линейных и 787 галер и мелких судов.» Ратная слава Отечества. Кн. 2. «Войны эпохи Петра Великого и Екатерины II», 2000.

Из речи царевича Алексея Петровича: «Когда буду государем, буду жить в Москве, а Петербург оставлю простым городом, корабли держать не буду, войско стану держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хочу… зиму буду жить в Москве, а лето в Ярославле.» С. М. Соловьев. История России с древнейших времен.

Кургинян: Вот — альтернативная позиция. Дальше английский адмирал Норрис, который воевал: «Русские корабли во всех отношениях равны наилучшим кораблям этого типа, какие имеются в нашей стране, и притом более изрядно закончены». Тарле: «Мало того, так это во Франции признано было необходимым — спешно увеличить королевский французский флот. По совету Компредона французское правительство хотело купить у России линейный 92-пушечный корабль. Но цена оказалась высокой. Самая мысль, что Франция, старая морская держава, желает покупать линейные корабли у России, могла бы еще в 1715 году показаться фантастической». Обращаю ваше внимание, что это слова великого академика Тарле.

А теперь я предоставляю слово историку Александру Сергеевичу Орлову, кандидату исторических наук, директору Музея истории МГУ имени М.В. Ломоносова, автору учебника по истории России. Скажите, пожалуйста, как Вы лично отвечаете на этот вопрос?

Александр Орлов, кандидат исторических наук, директор Музея истории МГУ им. М. В. Ломоносова: Петр получил в наследство страну с низким, удивительно маленьким совокупным общественным продуктом. Страну, где 92 процента населения составляли крестьяне. Страну, которая еле выживала в условиях сложнейших природно-климатических условий. И получив эту страну, Петр вынужден был, считаясь с обстоятельствами, сделать её великой державой. И он это сделал! Ну а… Петр получил страну с крепостным правом, и он не только уменьшил крепостничество, крепостное право при Петре получило дальнейшее развитие. Указ 1721 года, прикрепляющий крестьян к заводам, — они стали называться посессионные работники, которых продавали вместе с заводами — один из таких указов. Я не говорю о переписи населения, которая носила чисто фискальный характер. То есть, иными словами, Петр находился на уровне передового знания того времени. И это знание использовал для того, чтобы добиться выхода к Балтийскому побережью; для того, чтобы реформировать государственный аппарат, с использованием западного опыта; для того, чтобы сделать Россию великой державой, которой она просуществовала, после Петра, несколько столетий. И, дай бог, сейчас будет существовать. Петр был сложнейшей личностью. Когда великий Пушкин говорит — и он лучше всех оценил Петра — когда он говорит о том, что указы Петра «написаны кнутом, что их писала рука нетерпеливого помещика, перед ним всё дрожало и трепетало», — пишет Пушкин, то, о чем говорил Сергей Ервандович. Который Россию поднял на дыбы. Когда под стук топора и грохот пушек, Россия вошла в число мировых держав и стала в своё время мировой державой. Вот что такое Петр!

Сванидзе: Прошу прошения, Александр Сергеевич, Вы, с одной стороны, ставите Пушкина оценку, а с другой — Сергея Ервандовича?

Орлов: Я ставлю оценку Сергея Ервандовича… Пушкина! Пушкина!

Кургинян: Пушкина, которую я привел. Для меня важнее всего его слова, что он всё это сделал над самой бездной!

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

…

Россию вздернул на дыбы?

Сванидзе: Александр Сергеевич, завершайте, завершайте, хорошо?

Орлов: Я завершу. Просто я спешу, но я хочу сказать, что…

Сванидзе: Потому, что время давно кончилось.

Орлов: Я хочу сказать, что в средневековье, когда неразвиты политические институты, когда у человека нельзя отнять микрофон, когда его нельзя посадить в тюрьму и лишить бумаги, очень большую роль приобретают прямые казни, наказания. И здесь дело не в пьянстве Петра. Не в пьянстве Петра, хотя он имел уменье приложиться к рюмке, так сказать. А дело — в гении Петра, который преобразовал Россию.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Александр Сергеевич, во-первых, рад видеть, я… ради бога, пожалуйста…

Сванидзе: Сидите, сидите, пожалуйста, сидите.

Млечин: Я рад как выпускник Московского университета, рад видеть директора нашего института. Скажите, пожалуйста, ведь здесь спор идет не о том, великий Петр или не великий — великий! Конечно, я говорю, памятник стоит, и будет стоять всегда, и в этом никто не сомневается. А вопрос в другом. А если бы он действовал по-другому? Вот Вы говорите, что он сделал еще более крепостную Россию. А разве это не чудовищно? Разве вот одно это не ставит под сомнение, на самом деле, все остальные его достижения? Разве не это, в конце концов, и погубило российскую империю. Ведь не только это. Вот эта вот система управления, повторяю это вновь и вновь, не дающая возможность народу развиваться, вот эта — жестокий корсет, эти обручи, вот как в бочку запихнули народ — обруч. Потом, в конце концов, страна не выдержала, разрывает к чертовой бабушке, и рушится империя. Разве не тогда, не Петр приложил к этому такие усилия? Всё то же самое, о чём Вы говорите, все его достижения, ведь можно было сделать по-другому. Не было никакой предопределенности.

Орлов: Вот один из самых ярких историков России, который должен был быть на сегодняшней передаче, ленинградец Анисимов…

Млечин: Мы искали его! Вы знаете, он где-то в экспедиции.

Орлов: Очень хорошо. Вот он сказал, что, к сожалению, по-другому сделать было нельзя. Но то, что личность оказала воздействие, — да! Путь России лежал в направлении 1861 года, дальше к 1917 году, и дальше к нынешним временам. И вот мы, историки, обязаны осмыслить этот путь — к чему призывает Сергей Ервандович, понять механизм этого движения, закономерности этого движения. А не обвинять историю! И не обвинять Петра!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Пожалуйста, Леонид Михайлович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш…

Млечин: Благодарю Вас. Доказательство № 13, если позволите.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Млечин: Как раз из Ключевского.

Материалы по делу.

Из книги Василия Ключевского «Афоризмы и мысли об истории»: «После Петра государство стало сильнее, но народ беднее». Ключевский В.О. Афоризмы и мысли об истории // Сочинения: В 9 томах. М., 1990. С.439.

Млечин: Давайте, раз мы пошли по классикам, то еще и Карамзина, № 14.

Материалы по делу.

Из книги Николая Карамзина «Записка о древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях»: «Петр не хотел вникнуть в истину, что дух народный составляет нравственное могущество государств… Сей дух… есть не что иное, как привязанность к нашему особенному, не что иное, как уважение к своему народному достоинству…» Ключевский В. О. Афоризмы и мысли об истории // Сочинения: В 9 томах. М., 1990. С.439.

Млечин: Благодарю Вас. А теперь, если можно, Игорь Владимирович Курукин, доктор исторических наук, профессор, автор многих трудов по истории России.

Игорь Курукин, доктор исторических наук, профессор кафедры истории России и раннего нового времени РГГУ: С чего начался наш разговор? Разговор начался о модернизации. Так вот вопрос? А в чём, собственно, была модернизация? В России появляются вот те самые новые технологии, о которых мы так много говорим, но на подневольном труде. Появляется вот такой российский вариант. Появляется супермонополия. Вот Россия — здесь говорили — производит, там, огромное количество железа. Оно поставляется на импорт. Появляются Демидовы. Что такое Демидовы? 60 % всей металлургии в руках Демидовых. Демидовы подчиняются лично государю-императору. Всё. Вот появляется такой вариант развития, который в дальнейшем, в перспективе, исключает ту самую модернизацию: а на фига работать, если всё и так получится? Зачем совершенствоваться? Кредит в России, чтобы было понятно, да, о чем мы говорим, — тоже тема актуальная сейчас — что такое кредит. Во Франции или в Англии кредит — 2–4 процента, да, если хотите начать свой бизнес.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Курукин: А в России — 20 процентов, и это хорошо: банков нет.

Млечин: То есть как сейчас. Бог мой! Ничего не изменилось!

Курукин: Ну, сейчас может и больше, я не знаю — я не компетентен.

Млечин: К худшему еще…

Сванидзе: Спасибо.

Курукин: И последнее, в России до 1767 года вы не найдете слово «собственность» ни в одном документе. Ваша собственность вам не гарантирована, в любой момент придут и отберут. Всё.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, что… я хочу прежде всего все-таки… для меня это всё интересно, я хочу понять, что… до какого года?

Сванидзе: 767-го.

Кургинян: До 1767-го в России не было института частной собственности?

Курукин: Я говорил о термине. Но если Вас интересует институт, то объясняю, в России была такая формулировка: «потомственное владение». Это означает примерно следующее… те же Демидовы, о которых я сейчас говорил.

Кургинян: При феодализме существует институт собственности?

Курукин: Специфический, не такой, как мы сейчас с вами понимаем.

Кургинян: В России был феодализм? Вот всё-таки…

Курукин: Я бы так вот не сказал.

Кургинян: А что там было? Как? А что? Я теперь начинаю понимать, что в России при Петре не было феодализма. А что там было? Капитализм? Первобытно-общинный строй?

Курукин: Ой… Вот…

Кургинян: Формализуйте.

Курукин: Вот, формулировку я даже затрудняюсь сказать, что у нас было.

Кургинян: Да?

Курукин: Но феодализма в том классическом варианте, когда формировался этот термин применительно к средневековой Европе, в России XVIII века точно не было. Это я гарантирую!

Кургинян: Значит, в России феодализма не было, Николай Карлович. Слышите — не было!

Курукин: В том классическом, в каком виде, как он понимается.

Кургинян: А в каком? Какие-то есть пять способов… Дальше, прошу доказательство, таблицу № 11. Прошу Вас прокомментировать вот эту таблицу.

Материалы по делу.

Начало XVIII века. Общая продукция крупных металлургических заводов составляла 150 тысяч пудов чугуна. Россия закупала для оружейного производства железо в Швеции.

Конец первой четверти XVIII века. К 1726 году металлургические заводы производили 800 тысяч пудов чугуна. В 1726 году за границу было вывезено свыше 55 тысяч пудов железа.

Кургинян: То есть, ну, 3 процента! Вы говорите, что всё было вывезено. Есть цифры! Теперь дальше. За первую половину XVIII века возникло не менее 200 мануфактур, вместо 15–20. Модернизация — это термин Вебера, примененный для того, чтобы как бы описать путь движения в капитализм. Но Россия существует в феодализме! И весь мир в нем существует! Французская революция произойдет, прошу прошения, еще очень не скоро. Мы обсуждаем феодальные пути развития. При наличии таких неопровержимых данных и цифр. И при признании того, что модернизация не началась еще даже во Франции, в строгом смысле слова…

Сванидзе: Время истекает, Сергей Ервандович, задавайте вопрос.

Кургинян: …как мы можем обвинять Петра в том, что он нарушил какие-то каноны модернизации? И какие каноны?

Курукин: Я говорил о модернизации как о создании неких, качественно новых явлений. Если бы, допустим, в России 100 или 200 мануфактур, в Баварском королевстве — 30, значит Баварское королевство во столько-то раз ниже развито? Мы себя обманываем. Во Франции 9 миллионов человек в Петровскую эпоху, треть населения, заняты в промышленности. Но, не в крупных мануфактурах!

Кургинян: И что? Это другая структура производительных сил!

Курукин: Конечно.

Кургинян: Вот то, что только что говорили. И что?

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Завершаем наши слушания по реформам Петра I. Последний вопрос: Стала ли Россия европейской после реформ Петра I?

Пожалуйста, сторона защиты. Сергей Ервандович.

Кургинян: Прошу на экран доказательство № 18.

Материалы по делу.

Из книги «Сто великих битв». Обращение Петра I к армии перед Полтавской битвой:

«Воины! Пришел час, который должен решить судьбу Отечества. Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство… А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия во славе и благоденствии для благосостояния вашего.

Карл XII воодушевляя солдат, объявил, что завтра они будут обедать в русском обозе, где их ожидает большая добыча.»

«Сто великих битв», М., 2004.

Кургинян: Да, он был в каком-то смысле, потрясающим синтезом западника и традиционалиста. А теперь я хотел спросить Владимира Алексеевича Артамонова, кандидата исторических наук, историка, автора книги «Полтавское сражение». Что Вы можете об этом сказать?

Владимир Артамонов, кандидат исторических наук, историк Института российской истории РАН: В отношении Петра Великого всегда сказывается политическая предвзятость. Все цитаты, которые здесь приводились, они исходили из современного положения России. Например, Милюков критиковал царизм времен Николая II на самом деле. Критикуя царизм, он критиковал и Петра Великого. Насчет крепостничества хочу сказать. Представляете, когда в России полгода земля под снегом, когда крестьянину не хватало совершенно на элементарное пропитание, то все 90 процентов страны заняты были в сельском хозяйстве. Рынка рабочей силы не было. Поэтому и получились приписные крестьяне, которые к заводам прикреплялись. Иного рычага политического развития для России не было. Только вот развития вот этого жестокого крепостного права.

Сванидзе: А освободить крестьян. А освободить крестьян?

Артамонов: Как, как?

Кургинян: Николай Карлович, а Вы знаете эту гениальную фразу, когда крестьяне при Александре II, великом человеке, спрашивают: «А как мы будем свободны? А земля?». А земля, говорят, будет наша. «Давай, говорят, лучше земля будет наша, а мы будем — твои». Потому что они понимают, что их — на голодную смерть. Отобрать — это у правящего класса эпохи абсолютизма, ну, значит, быть казненным на дыбе!

Сванидзе: Ну, исходя из этого, я с Вами согласен, что таковы могли быть позиции. И были позиции крестьян на протяжении веков. Но тогда, исходя из этого, лучше вообще не отменять крепостное право.

Кургинян: Нет. Когда развиваются производительные силы, и создаются условия для прихода капитализма, их надо немедленно освобождать. И самое большое преступление власти, что она это не сделала. Самое большое преступление в российской истории. Но эти условия к эпохе Петра — ну всем очевидно — не были сформированы.

Артамонов: У России не было золотых рудников, как у Испании. Россия не имела такой торговли, как Голландия. Она не имела колоний, как Англия. И только единственно из крепостного крестьянства можно добывать вот это вот средства для дальнейшего развития.

Сванидзе: Тридцать секунд добавляю Вам.

Артамонов: Действительно, очень чудовищный пресс на крестьянство был — это я согласен. Но, например, такая вещь, как солдаты. Ведь солдаты, по сути дела, стали сословием. Человек, который поступал…

Сванидзе: Рекрутчина была.

Артамонов: …он не становился уже крепостным. Он уже становился свободным человеком в армии. И он считал себя выше крестьянства — любой солдат. То есть сословие получалось. И даже его дети освобождались от крепостного права.

Кургинян: И офицером он мог стать.

Артамонов: Да и офицером — в «Табели о рангах».

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас. Сторона обвинения, вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Вы сами говорите: крестьяне большую часть времени свободны были. Так зачем же их закабалять? Что ж им не дать…

Артамонов: Где?

Млечин: Не заняты трудом, да? Вы же сами сказали, большую часть года они не заняты трудом в поле.

Артамонов: Нет-нет. Вы не правильно меня поняли.

Млечин: А? Уточните.

Артамонов: Они до предела были заняты добыванием необходимых средств к существованию.

Млечин: Но не зимой? Вы говорили, по-моему?

Артамонов: Всё время! Зимой уже отходные промыслы были.

Млечин: Вот! Так зачем же было их закабалять, вместо того чтобы дать им возможность зарабатывать? Ну когда это крепостной труд был лучше свободного? Что ж тут хорошего?

Артамонов: Отхожие промыслы получили своё максимальное развитие уже только во второй половине XVIII века…

Млечин: Да я не про отхожие промыслы говорю! Я говорю про крепостничество! И Вы так легко об этом говорите: ну да, пресс стал тяжелее. Основная часть России — это крестьяне, это почти все население. Вот это есть Россия! Вот это есть русский народ! И он закабален! Ещё хуже! И Вы это в заслугу ставите Петру?

Артамонов: Это тяжелый путь России. Это, по сути дела, подвиг русского народа был совершен.

Млечин: Да зачем же? Он не хотел такого подвига! Почему же он должен был так мучиться-то?

Артамонов: Нет, нет, нет.

Млечин: Их что… можно, я крепостным буду? Император своей волей заставил! И Вы называете это достижением? Теперь, Вы сказали по поводу армии, что солдат становится свободным. Служба бессрочная, это называется свободой?

Артамонов: Да.

Млечин: Велел клеймо ставить на руку, чтобы угадать, который рекрут беглый.

Артамонов: Верно-верно.

Млечин: И замечательный, значит, указ от 1724 года.

Сванидзе: Двадцать секунд даю, на всё про всё, на вопрос и ответ, Леонид Михайлович.

Млечин: Очень коротко. Такие вечные квартиры для полка. То есть, ты не только служишь, а ты живешь здесь. Значит, жену тебе подберут из местных, чтобы ты вообще никуда не делся. И Вам нравиться такое развитие, Вы называете это свободным? Это еще хуже крепостничества!

Артамонов: Солдат считал себя, когда попадал в деревню крестьянскую, он считал себя чуть ли не барином. Он был, по сути дела, господином там. И в первые годы службы рекруты бежали в массовом порядке. Но потом они втягивались в эту лямку служебную и чувствовали себя, по сути дела, таким же сословием, условно говоря, как казачество.

Сванидзе: Спасибо. Так, прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Так. Благодарю Вас. Если можно, Андрей Михайлович Буровский, профессор, доктор исторических наук, автор книги о Петре. Давайте, как Вы считаете?

Сванидзе: Как Вы считаете что, Леонид Михайлович? Какой вопрос?

Млечин: Мы обсуждаем последний вопрос, если я не ошибаюсь — стала ли Россия европейской державой? Вот этот вопрос я и переадресую.

Буровский: А это очень провокационный вопрос. Потому что само понятие «европейская» сейчас в России используют, во-первых, оценочно. То есть, «европейское» — то, что мне нравится, то, что считаю хорошим. А во-вторых, это такая, как бы знак качества: европейское, значит хорошее. Если Петр привел любой ценой, неважно какой ценой, Россию в Европу — он хороший. Не привел — это уже хуже. Или плохой, вообще. Давайте уточним, что такое Европа. Обычно используют признак этнографический. Вместо сарафанов — платья в талию, в зубах трубка, немецкий кафтан, а не русский — уже Европа, да? Отказываюсь признавать всерьез. В Голландии железных руд нету. Там выплавить чугун при всем желании не могли. В Англии тоже. Но 80 % чугуна, произведенного в России Демидовыми, ввозилось в Англию. Из этого скверного, негодного чугуна, где свободные, подчёркиваю красным карандашом, лично свободные британские мастера выплавляли хорошее железо, которое шло потом в Россию обратно. В этом смысле, Петр, независимо от количества мануфактур, пушек, количества штук сукна и мачтовых… там, с парусами, совершил страшное преступление перед своим народом. Народом европейским по духу. По сути.

Сванидзе: Десять секунд.

Буровский: Хорошо. Народом, вечно борющимся со своим то деспотическим, то демократическим государством. Петр совершил страшное преступление, создав жуткую восточную деспотию. Вопреки которой русский народ прожил 150 лет своей истории и вопреки которой остался европейским народом.

Сванидзе: Спасибо.

Буровский: За что ему честь и слава!

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Вы говорите, что народ у нас всегда вопреки государству как-то выживал и делал. Я говорю: народ всегда понимал, что без государства он был бы уничтожен! Растоптан! Ликвидирован до конца. Он это государство любил. Он его строил вместе со всеми. И он все время стремился сделать его лучше. Потому что народ понимает, что без этого государства он жить не будет вообще. Что придет чужая армия, и он будет её рабом. А то, что мы должны делать государство лучше, демократичнее и давать больше возможностей народу — это абсолютная правда! Но не противопоставлять народ государству, а соединять его с государством! Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает своё историческое предназначение!

Сванидзе: Ваш вопрос. Сергей Ервандович.

Кургинян: Вам этот тезис чужой или нет?

Буровский: Ответ такой. В Московии это единение государства и народа, пусть очень несовершенное, но всё же было. В более поздние эпохи этого не было никогда. Это является мифом. Я просто приведу один пример. В 1812 году партизан, выступавших в тылу французов на стороне Российской империи, чьи портреты потом вешали в Зимнем дворце, и так далее, соотносилось с другими повстанцами, которые били и французскую, и русскую армии, как один к десяти. Вот и всё.

Кургинян: Я благодарен Вам, я благодарен сам за то, что Вы выразили эту позицию. Она мне глубоко чужда. И я понимаю, как именно она начнет работать на следующем этапе нашей истории. Спасибо Вам, за то, что Вы её так внятно проартикулировали.

Сванидзе: Спасибо.

Буровский: Пожалуйста-пожалуйста.

Сванидзе: Спасибо. У меня есть к Вам вопрос, такой немножко чудноватый, наверно. Потому что касается низкой стороны жизни. Но, на самом деле, он важный. И выходит далеко за эту сторону жизни. В связи с Петром. Петр среди своих многочисленных регламентов и указаний, в том числе касающихся очень больших подробностей и частной жизни людей, как известно, поставил специального человека и целую цепь людей следить за чистотой туалетов. Он приказал, значит, если кто будет, я извиняюсь, гадить мимо очка, так переводя, так сказать, хотя примерно так это и было сказано.

Буровский: Да-да, так и было сказано.

Сванидзе: Тогда находить таких людей, бить кошками, и заставлять чистить.

Млечин: Ваша честь, Указ не исполняется и по сей день, должен заметить!

Буровский: А моё отношение к нему…

Сванидзе: Позвольте, позвольте Леонид Михайлович, позвольте.

Кургинян: Для этого надо обсуждать не нынешнюю власть, а Петра Великого.

Сванидзе: Тема вызвала столь горячий интерес, вы мне дайте, собственно, завершить вопрос. Я еще вопрос-то не задал. Значит, естественно, да, все присутствующие понимают, кто имел некоторое отношение в обозримый какой-то период прошлого к общественным туалетам, что приказ не исполняется до сих пор. Значит, вот в связи с этим. Ну, не Петр же в этом виноват?

Буровский: В том, что люди гадили мимо очка?

Сванидзе: В том, что до сих пор мимо. Ну, не Петр же в этом виноват!?!

Буровский: А-а-а. Нет, не Петр. Если интересно, я могу высказать гипотезу, кто виноват. Но пока, давайте о Петре. Петр, на мой взгляд, пытался воспротивиться некой народной традиции — безразличие к отхожему месту. Ну, всегда земли было у русских очень много.

Сванидзе: Я, кстати сказать, поясню. Бить кошками…Кошками — это знаете что? Кошками — это не значит, что котятами, кошками — это плётками.

Буровский: Нет, плетками с железными, с этими, как называются, когтями. Да. Ну что же. Петр варварскими средствами пытался восстать против этой народной традиции. И, кстати, пример очень хороший! Почему? Как бесплодны попытки не менять образ жизни народа, а наказаниями, пытками и казнями, заставлять его изменять своей натуре. Бесплодность этого указа, одного из 20-ти…

Сванидзе: А кто виноват? Вы хотели, Вы обещали сказать, кто виноват в том, что до сих пор указ не исполняется.

Буровский: А я уже, собственно, сказал. Земли у нас очень много! Русский народ привык, что земли много и об отхожем месте можно не заботиться.

Кургинян: Можно в качестве интереса спросить, в какой стране того времени, от Китая до Англии, этого не было?

Буровский: Начнем с Китая. Начнем с Китая и Японии. Там было. Далее. Если говорить о сортирах, простите, пожалуйста…

Кургинян: Я не про сортиры.

Сванидзе: Я бы не хотел остаток времени посвятить обсуждению сортиров.

Кургинян: В каких вещах некоторые нормы не отстаивали в эту эпоху драконовских мер — где не рубили, к примеру, руку за воровство, не сдирали кожу…Где это всё? Такая… назови мне такую обитель.

Буровский: На этот вопрос тоже можно ответить. Есть некоторая гипотеза на этот счет…

Кургинян: Только той эпохи. Не сегодняшнюю Швейцарию.

Сванидзе: Вопрос, вопрос-то не в этом, Сергей Ервандович. Вопрос задан не в интересах, я даже не знаю, какой-либо одной стороны.

Кургинян: Я понимаю.

Сванидзе: Я сам хочу выяснить, почему до сих пор мимо.

Кургинян: Хорошо, отвечу. Хотите, чтобы я ответил?

Буровский: Но на этот вопрос я тоже готов ответить!

Сванидзе: Всё, спасибо.

Буровский: Нет-нет, извините Ваша честь, но тут все принципиальные вопросы.

Сванидзе: Если Вы считаете его принципиальным? Я тоже считаю его принципиальным.

Буровский: В чем-то провинился, везде рубили руки — все правильно, везде рубили руки, везде сажали на кол. Только понимаете, какое дело. Можно взять каждый уголовный кодекс — сравнить. Сколькими конкретно пунктами и параграфами закона, в каких случаях, полагается такая кошмарная казнь. И вот интересная вещь: при Алексее Михайловиче 66 статей, а при Петре их была почти сотня. А вот в тогдашней Британии было их около двухсот.

Кургинян: Опа!

Буровский: Казнили, соответствующих статьей… А что — опа? А потом большая, красивая …опа!

Кургинян: Да.

Буровский: А я не возражаю!

Сванидзе: Кстати, так сказать.

Кургинян: К вопросу, а поднятой Николаем Карловичем теме.

Сванидзе: Все спасибо. Да-да-да-да. Наши слушания двухдневные по кандидатуре императора Петра Алексеевича завершаются. И я предоставляю последнее заключительное слово обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: Мы здесь спорили не о том, нужно ли государство или нет. А мы спорили о том, какое государство нам нужно, слабое или сильное. Слабое государство — это то, которое полностью зависит от высшего одного лица, и который командует — как шить кожу. А знаете, какой ответ? Кожаные куртки, если у кого есть дома, — они все импортные. Слабое государство — это где чугуна можно выплавить — во! Потом, в советские времена, чугуна будем выплавлять больше, чем Соединенные Штаты, и тракторов больше! И трактора все будут стоять в поле, а чугун пропадать. А зерно будем возить из Соединенных Штатов. Слабое государство — это где вот увидели конечный продукт хороший: автомобиль, — и привозим сюда. «Фиат» — выпускаем «Жигули», выпускаем уже несколько десятилетий и ездим. На итальянской старой машине — а своей нет. Вот это — слабое государство! Потому что всё решает один человек. Вот как скажет, так и будет. А все остальные должны слушаться. И так пошло с Петра! А сильное государство — государство, которое организовано, где люди сами понимают, что и как им делать.

Сванидзе: Время.

Млечин: И я думаю, что вопрос о том, который Вы задали, он связан с тем, что самоуправление было подавлено. Если в городе есть нормальное самоуправление — наводится порядок. Я проголосовал за этого районного начальника, он отвечает здесь, вы ему выделили деньги — и в городе чисто. Так мы видим в городах, где есть местное самоуправление. Петр уничтожил местное самоуправление. Города грязные и по сей день.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, сторона защиты.

Кургинян: Мы спорим об издержках и приобретениях. О деяниях Петра и злодеяниях. И никто, по крайней мере, никто из нас, не скажет, что злодеяний не было. Что Петр не совершал ошибок, включая страшные. Вопрос в том, что он при этом совершал великие деяния.

Великие деяния — он назван Великим. Он действительно сделал безумно много для страны. Что касается того плохого, что он сделал, издержек, то, как я подчеркну еще раз, они искупаются не его деяниями, хотя и ими тоже, они искупаются теми чудовищными издержками, которые были бы, если бы он эти великие деяния не сделал. Вот тогда народ был бы уничтожен.

И есть еще одна формула. Самое страшное — да, когда издержки есть и нарастают, а великих деяний — нет! Вот когда народ начинает думать снова о тех, кто совершил великие деяния. «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо, как Россия»!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?». Возьмите, пожалуйста, пульты. Первая кнопка — «Прорыв в будущее», вторая кнопка — «Путь в тупик».

Пожалуйста, выведите на экран результаты голосования в зале.

«Прорыв в будущее» — 78 % зрителей в нашем зале,

«Путь в тупик» — считают 22 % зрителей в нашем зале.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Помимо многих своих начинаний, Петр I ускорил в России один процесс, который будет иметь отдаленные последствия. Петр необыкновенно ценил знания. Он, во многом насильственно, давал эти знания привилегированному классу. Более того, Петр запустил новый социальный лифт. Тесный, но всё же расширявший круг тех, кто мог учиться и увидеть мир. Это будут люди иной культуры внутри огромной старой страны. Со временем из детей и внуков этих Петровских людей причудливым образом сложится особый русский социальный слой — интеллигенция. Роль этого не слишком многочисленного слоя в стране, в конце концов, окажется решающей и незавидной. Это — моё личное мнение.

Сейчас, пожалуйста, огласите результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах.

Суд Времени. Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?

80 % — прорыв в будущее

20 % — путь в тупик.

15. Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! В России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?».

Холодная война это долгая история. У моего поколения на холодную войну пришлось 30 лет жизни. Однажды, в 62-м, эта холодная война чуть не закончилась ядерной. Но по- малолетству я этого тогда не почувствовал. Финиш холодной войны должны помнить еще многие. Это драки в продуктовых магазинах за кусок дрянной колбасы, отсутствие детского питания, колготок и лекарств. Это неведение населения о том, что такое дезодорант и предметы женской гигиены, это счастье от случайного приобретения туалетной бумаги. У нас отобрали все ради гонки вооружений. Но даже это не помогло.

Итак, тема наших сегодняшних слушаний «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Холодная война — мировая конфронтация между двумя военно-политическими блоками во главе с США и СССР. Участие в ней принимали более 60-ти государств. Это больше, чем во Второй мировой.

Открытого вооруженного противостояния главных участников мир не увидел. Однако 45 лет человечество находилось на грани полного уничтожения.

После взятия Берлина в 45-м году Запад назвал Советский Союз главной угрозой демократии в мире.

Уже 5-го марта 1946-го Уинстон Черчилль в своем выступлении в США призывает начать борьбу с коммунизмом. Эта дата формально становится началом глобального противостояния.

Спустя несколько дней Сталин сравнивает Черчилля с Гитлером и обвиняет в развязывании войны с СССР. Справедливости ради многие эксперты говорят о том, что подобный план у главы британского правительства действительно был. Как писал Черчилль «на всякий гипотетический случай».

Большинство современных историков считает, что основной причиной конфронтации стала борьба идеологий.

Оппоненты же уверены, что изначально Запад делал резкие выпады только на конкретные шаги Советского правительства: территориальные претензии Турции, установление контроля над странами Восточной Европы, требование протектората над Ливией, чтобы обеспечить присутствие Советского флота в Средиземном море.

Кроме того, Москва прикладывала невероятные усилия, чтобы лишить Соединенные Штаты монополии на ядерное оружие. Американские эксперты предупреждали, что рано или поздно СССР удастся обзавестись ядерным арсеналом. Испытания 49-го года шокировали западные державы. Никто не мог предположить, что это произойдет так скоро.

Почему же бывшие союзники по антигитлеровской коалиции не смогли договориться между собой?

И как страны, проливавшие кровь друг за друга во время Второй мировой, оказались на грани взаимного уничтожения после нее?.

До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну. В чем актуальность темы?

Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Актуализируйте тему.

Кургинян: Я помню время, когда господствовали мощные и приведшие к катастрофическим последствиям иллюзии. Согласно которым, холодная война неизбежна, потому что мы так скверны, что с нами нельзя не воевать. Что мы всех задираем.

А вот если мы станем хорошими, станем паиньками, откажемся от своей идеологии. Так сказать чего-нибудь такое сделаем с территориями и разоружимся, то нас все полюбят и заключат в объятия. Мы знаем, чем это кончилось. А потом, когда это все произошло над нами еще и посмеялись.

Так вот, я обвиняю эти иллюзии в том, что они не соответствовали ничему: ни исторической истине, ни представлению о должном.

Потому что, на самом деле, неизбежности холодной войны нет.

И ближе всего к равноправному сотрудничеству мы были тогда, когда в Америке был Рузвельт, а у нас Сталин. Тот самый чудовищный Сталин, который и был идеологичен, и великодержавен. Вот тогда-то, как мы намерены доказать, был реальный шанс на равноправное сотрудничество.

Потом он все время существовал, но он зависел, прежде всего, от того, насколько мы сильны и гибки одновременно. Одна только грубая сила ничего не дает.

Но есть возможность избежать холодной войны. Она была тогда. И она абсолютно не означала, что мы должны капитулировать. Напротив. Мы должны были одной рукой наращивать нашу мощь правильным образом, а другую руку протягивать противнику.

Это было. Это было в отношениях Сталина с Рузвельтом. И мы намерены это доказать. Поэтому неизбежности холодной войны не было! Это миф!

Сванидзе: Спасибо.

Леонид Михайлович, прошу Вас! Сторона защиты — Ваше слово.

Млечин: Сейчас, может быть, даже и не все вспомнят, откуда и выражение тогда пошло. А был такой, знаменитый в ту пору американский журналист Уолтер Липман, который летом-осенью 47-го года напечатал в газете «New York Herald Tribune» серию статей об американской внешней политике.

В конце года она, как у нас журналистов положено, вышла под названием «Холодная война». И этот термин вошел в историю, потому что это было действительно нечто совершенно необычное. Война без линии фронта. Иногда война, которая не убивает. А иногда убивает. Потому что в этой войне сплелось множество интересов. Она, то вспыхивала, то затухала. То в одном краю мира, то в другом. Иногда она рассекала союзников, и союзники перебегали на другую сторону. Иногда они возвращались. Иногда эта война рассекала собственные страны, когда вспыхивали восстания. Это была война, я бы сказал, в первую очередь, непонимания и подозрительности. Вот подозрительность, как мне кажется, самое точное слово. Тогда родилось выражение «промывание мозгов». Сейчас об этом знают из художественных кинофильмов. Ученые искали способы воздействия на мозг человека. Иногда этих лекарств просто не требовалось, и какой-то амок охватывал целые народы. Целые народы и целые государства становились подозрительными и готовыми начать воевать. И в этом был весь ужас. Холодная война — это когда сидишь на пороховой бочке, со всех сторон фитили и нет ни одного предохранителя. И в любую минуту может взорваться. Поскольку мы здесь сидим и обсуждаем, мы знаем, что этой самой страшной войны не произошло. Но было очень много других войн в рамках холодной войны, и там людей убивали. И, кроме того, наследство холодной войны в определенном смысле существует. Когда вот сейчас были пожары, и я слышал разговоры о том, что на самом деле, эту засуху устроили американцы. И я понимаю, что какое-то наследство холодной войны все еще существует в нас самих. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо.

В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания холодная война.

Первый вопрос сторонам: «Была ли идеология главной причиной холодной войны»?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович! Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я согласен с тем, что подозрительность — это чудовищная вещь.

И, как мы знаем, она была двусторонней. И все эти паники с американской стороны мы тоже себе представляем по этой части.

Но, с моей точки зрения, есть еще более плохая вещь, чем подозрительность.

Это наивность. Про которую Коржавин говорил: «Наивность, хватит лицемерия, она отнюдь не благодать». Пожалуйста, доказательство.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения.

Материалы по делу.

Из интервью Збигнева Бжезинского газете «Сегодня»:

«Американское партнерство с Россией не существует, и существовать не может.

Россия не является партнером США. Россия — клиент США.

Когда говорят о партнере, имеют в виду равенство.

Россия — побежденная держава. После 70 лет коммунизма она проиграла титаническую борьбу.

Говорить, что Советский Союз — не Россия — значит бежать от реальности. Советский Союз был исторической Россией. Россия бросила вызов США и была побеждена. Не надо подпитывать иллюзии о великодержавности России».

«Сегодня», 1994 г.

Кургинян: Итак, здесь сказано, что когда мы говорим, что Советский Союз — не Россия это все болтовня.

«Мы победили историческую Россию, мы воевали с исторической Россией…».

Значит тезис, о котором нас спрашивают: «Идеология главная причина или нет?»

Конечно, нет, если победили историческую Россию.

А теперь я бы хотел, чтобы чего-нибудь сказал по этому поводу Андрей Афанасьевич Кокошин. Российский государственный деятель, ученый, политолог, депутат Государственной Думы.

Андрей Афанасьевич, что Вы думаете по этому поводу?

Кокошин: Ну, идеологический фактор, безусловно, играл важную роль. Иногда, может быть, даже очень важную.

Но я согласен с тем, что если взглянуть на мышление государственных руководителей вот этих обеих сторон в холодной войне, то в нем доминировали, конечно, классические геополитические соображения в духе, в значительной степени, 18–19 века. Это было и в голове у Сталина, и у ближайшего окружения. Молотова возьмем, хотя бы, того же. Наиболее осведомленного и наиболее просвещенного в этих вопросах.

И уж тем более у Черчилля — одного из классических представителей политического реализма в самой такой, я бы сказал, откровенной и даже циничной форме.

Это же присутствовало в значительной степени и у американского государственного руководства, хотя там можно усмотреть разные оттенки.

И столкновение после Второй мировой войны между союзниками в этой войне — оно во многом было обусловлено, конечно, вопросом различной трактовки, что кому положено получить в результате этой войны. Это же было и предметом столкновения, и, в то же время, это было предметом торга.

И я глубоко убежден в том, что при определенных условиях возможности договоренностей здесь вполне имелись, хотя, конечно, продолжение того сотрудничества, которое сложилось в ходе Второй мировой войны в борьбе с такой страшной опасностью, которой была гитлеровская Германия, вряд ли можно было ожидать. И конфликты были неизбежны. Весь вопрос был в том, какие масштабы примут эти конфликты. Я, исходя из своего собственного видения истории того периода, конкретных исторических фактов, могу заключить, что при наличии, скажем, Рузвельта во главе Соединенных Штатов возможности компромиссов, избежания вот таких лобовых столкновений, которые имели место в 40-е уже годы между СССР и США, между СССР, США и Великобританией были достаточно большими.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, сторона защиты, можете задать вопросы свидетелю обвинения.

Млечин: Андрей Афанасьевич, а давайте обратимся сейчас к первоисточнику и выведем на экран выступление Черчилля в Фултоне. Ну, часть его. То самое, которое считается началом холодной войны и вот, если можно, после него задам Вам вопрос.

Да? Можно вывести да?

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из речи Уинстона Черчилля в Фултоне, 5 марта 1946 года:

«От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике железный занавес опустился на наш континент. По ту сторону занавеса все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы — Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София. Все эти знаменитые города и их население оказались в советской сфере…

Почти все эти страны управляются полицейскими правительствами, в них нет подлинной демократии…Это явно не та свободная Европа, ради которой мы сражались. Я не верю, что Советская Россия жаждет войны. Она жаждет неограниченного расширения своей власти и идеологии. Из того, что я наблюдал в годы войны, я заключаю, что наши русские друзья и соратники ничем не восхищаются больше, чем силой, и ничего они не уважают меньше, чем слабость, особенно военную слабость».

Млечин: Скажите, Андрей Афанасьевич! Вот что собственно в этой цитате может вызвать спор? Железный занавес был? Был. Зона влияния, так как понимал ее Сталин в этих государствах, которые мы потом будем называть социалистическими, восточно-европейскими, установил режимы такие, какие он хотел? Это так. Могло это вызвать одобрение в Вашингтоне или в Лондоне? Могло понравится это этим людям? По моему, нет. Разве не было это? Не предопределяло ли это холодную войну?

Кокошин: Я могу сказать, что не надо преувеличивать роль фултонской речи Черчилля. Мне кажется, что здесь некая есть аберрация общественного сознания. Даже у многих историков она присутствует. Это только один из фрагментов. Хотя она была очень важной.

Млечин: Достаточно характерной. Вы согласитесь, Андрей Афанасьевич?

Кокошин: Да, поскольку эта речь была заранее широко разрекламирована. Она была произнесена в присутствии Трумэна, который уже целый ряд таких нехороших сигналов послал…

Млечин: Трумэн отрицал, что он с нею знакомился и говорил, что это была личная инициатива Черчилля. Вы же знаете…

Кокошин: Ну, он отрицал, но мы знаем, что окружение Трумэна было точно с ней ознакомлено. Что Черчилль заранее послал эту речь…

Сванидзе: Я прошу прощения, Андрей Афанасьевич. Тут речь идет не роли речи в Фултоне Уинстона Черчилля. Ясно, что Черчилль констатировал определенную реальность. Вот как раз вопрос Млечина, если я правильно понимаю, состоит в том, что действительно ли то, о чем говорит Черчилль, было правдой? И если это так, то как можно было тогда избежать холодной войны?

Кокошин: Вы знаете, я думаю, что Черчилль забежал вперед. По крайней мере, на пару лет. Основные события в Восточной Европе произошли примерно в 48-м году. События в Чехословакии в первую очередь. Да и в Польше, в значительной степени, то же.

Млечин: Прошу прощения! Можно я только уточню. Я хотел сказать, что спор из-за Польши возник уже в 44-м году.

Кокошин: Даже раньше…

Млечин: Нет. По-настоящему в 44-м году уже раскололись союзники из-за Польши. Так, что он вряд ли забегал вперед.

Кокошин: Ну, тогда еще, как говорится…

Сванидзе: Я бы сказал, что он возник в 39-м году. Так, по большому-то счету.

Млечин: Нет. То, как он расколол союзников в 44-м году. Да великие. Вместе воюют. И все расколото.

Кокошин: Нет, я не согласен, что он расколол союзников. После 44-го года еще все-таки были все основные соглашения о разделе сфер влияния. И союзники согласились с тем, что Польша попадала в сферу влияния Советского Союза. И, фактически, они уступили контроль.

Сванидзе: Полминуты добавляю.

Кокошин: Поэтому, еще раз, дело не в речи Черчилля в Фултоне. Хотя она сама носила, я бы сказал, довольно раздражающий и в какой-то степени даже оскорбительный характер. Хотя Черчилль, вспомним, сделал даже несколько реверансов в адрес Сталина. В начале.

Млечин: Чего не сделал Сталин, в феврале 46-го года за месяц до него выступая…

Кокошин: В Большом театре…

Млечин: …перед избирателями на выборах в Верховный Совет. Где сказал, что война с миром капитализма неминуема. Чего Черчилль не говорил, кстати говоря.

Кокошин: Но дело там — в реальных действиях и столкновении интересов по самым разным направлениям. Вспомним хотя бы Иран и прочие…

Сванидзе: Меня интересует Ваше мнение. Поскольку здесь собрались, я бы сказал, элитные специалисты по истории международных отношений. Вот реальность была такова, что в той или иной форме холодная война была, на Ваш взгляд, неизбежной в тот момент или нет?

Кокошин: Нет.

Сванидзе: Нет? Хорошо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: С моей точки зрения, к сожалению, холодная война была неизбежна потому, что на время войны государства вступили между собой в союз перед самым страшным врагом и закрыли глаза на то, как они не любили и ненавидели друг друга. И мы знаем, что для американских и для британских политиков Сталин не многим был лучше Гитлера. Так они его воспринимали. И это все вспыхнуло вновь, как только Гитлер был уничтожен. В этом смысле, мне кажется, к сожалению, холодная война была неизбежна.

Но можно я обращусь к своему свидетелю?

Анатолий Леонидович Адамишин. В прошлом заместитель министра иностранных дел Советского Союза, посол.

Анатолий Леонидович! Скажите, пожалуйста, с Вашей точки зрения, неизбежно ли это?

У нас здесь территория полной свободы высказывания.

Адамишин: Вы знаете, у американцев есть выражение: «Неизбежны в этом мире только две вещи: смерть и налоги». И я бы сказал, что, скорее всего, холодная война была закономерна. У истории всегда есть какая-то альтернатива. Но главное, что меня интересует, почему возникла холодная война?

И вот моя версия этого такова, что начал холодную войну Трумэн.

И начал он ее от страха, от слабости, не от силы. И почему? После Второй мировой войны капитализм как строй оказался сильно потрепанным. Он был дискредитирован в глазах миллионов людей. Он породил Великую Депрессию. Он породил страшную войну. Он породил фашизм и газовые камеры.

Советский Союз был в этом смысле реальной альтернативой. И это происходило на фоне, когда Европа была в руинах.

Вот-вот греческие коммунисты придут к власти.

Итальянские коммунисты в 43-м году имели 7 тысяч человек. В 45-м году они имели 1,5 миллиона человек.

И вот у Трумэна и его окружения было опасение, что Сталин воспользуется теми возможностями, которые пред ним открываются. Тем более, что в Китае была гражданская война, где выигрывали коммунисты. Индия продолжала бороться за независимость. Шли войны освободительные уже в Индонезии и во Вьетнаме, или были готовы к этому.

То есть, Советский Союз, как считали американцы, может воспользоваться этой ситуацией для того, чтобы создать реальную угрозу американскому капитализму, американскому образу жизни. Советский Союз надо было остановить. Вот в этом была причина, почему американцы начали холодную войну.

Млечин: Не напуганы ли они были тем, что происходит на самом деле в странах Восточной Европы?

Сванидзе: Время истекло, поэтому очень коротко.

Млечин: Разве не это было главным предметом споров уже при Рузвельте? Разве не об этом Гарриман все время сообщал в Вашингтон, говоря о том, как трудно становится договариваться с русскими? Разве не это подтолкнуло в первую очередь?

Адамишин: Вы знаете, это был элемент спора, элемент возникновения холодной войны. Но никакая Восточная Европа для американцев не означала больше, чем собственное государство, чем собственный образ жизни.

И впервые, может быть, в истории, борьба двух общественных систем могла реально закончиться победой социализма.

Вот откуда контрнаступление американцев. Причем подавалось оно в идеологической упаковке.

Сванидзе: Если можно завершайте.

Адамишин: Это наступление против идеологии коммунизма, хотя, на самом деле, имелись в виду геополитические мотивы в соревновании с Советским Союзом.

Сванидзе: Можно уточняющий вопрос Вам, Анатолий Леонидович?

Скажите, пожалуйста, Вы имеете в виду именно защиту капиталистической системы, или Вы имеете в виду определенную систему ценностей, о которых до сих пор идет речь? Ценностей свободного мира и так далее. О чем собственно говорил Черчилль в Фултоне.

Адамишин: И то и другое. Американская логика была простая. Сначала нас отрежут от Европы, куда придут коммунисты, потом нам перекроют пути снабжения нефтью и так далее. Нашу экономику поставят в условия, когда она должна будет защищаться всеми возможными силами, а это подорвет наш американский образ жизни. Так, что здесь была цельная боязнь, страх за то, что это может совершиться на самом деле.

Сванидзе: Спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович! Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: Я поддерживаю каждое слово из того, что Вы сказали. Я хотел бы просто задать Вам как блестящему специалисту, несколько вопросов.

Скажите, пожалуйста, значит, это был объективный процесс? Ну, не мы же вызвали Великую Депрессию. И не мы же вызвали такой рост итальянской или французской компартии, которые называли партиями расстрелянных. И Гитлер! То, что им были так разочарованы — это опять не мы. Это был объективный процесс, который побудил американцев к наращиванию конфронтации. Правильно ли я Вас понял?

Адамишин: Правильно.

Кургинян: Теперь скажите, вот как Вы прокомментируете? Вот как Вы считаете?

4-го декабря 43-го года личное послание Рузвельта Сталину по итогам Тегеранской конференции: «Я считаю, что конференция была весьма успешной, и я уверен, что она является историческим событием, подтверждающим нашу способность не только совместно вести войну, но также работать для дела грядущего мира в полнейшем согласии».

Это, все-таки демагогия Рузвельта, или он в это верил?

Адамишин: Я считаю, что на обеих сторонах было согласие о том, что они продолжат свое сотрудничество и в военное, и в мирное время. Для этого создавалась Организация Объединенных Наций, для этого были заявления на той же Тегеранской конференции и так далее. И правильно говорил Андрей Афанасьевич: «Если бы остался жив Рузвельт, то вполне возможно, что ситуация пошла бы в другом направлении».

Кургинян: Значит, неизбежности не было?

Адамишин: Точно так же, как если бы Господь прибрал Сталина на 8 лет раньше, а это, что называется, для истории мгновение, то и в этом случае тоже могло бы пойти развитие в другом направлении.

Кургинян: Ну, Господь не прибрал. Тем более, неизбежности не было.

Но теперь я хочу обратить Ваше внимание на то, что есть личные заметки Рузвельта, датированные 8-м марта 45-го:

«Начиная с последней встречи в Тегеране, мы работаем в действительно хорошей кооперации с русскими, и я считаю, что русские вполне дружественны. Они не пытаются поглотить всю Европу и остальной мир».

В личных-то записках человек не должен быть, так сказать, лукав.

И второе. Из телеграммы Рузвельта Черчиллю от 28-го сентября 44-го:

«Необходимо относится к СССР как к полноправному, равному члену любой организации великих держав, создаваемой с целью предотвращения войны».

Телеграмма Рузвельта за час до смерти, когда он просит Черчилля:

«Не обостряй польский вопрос».

И, наконец, я хотел, чтобы вывели 16-е доказательство.

Сванидзе: Пожалуйста, 16-е доказательство.

Материалы по делу.

Из книги Уинстона Черчилля «Вторая мировая война»:

«Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас там свои интересы, свои миссии и агенты. Не будет ссориться из-за пустяков. Как вы относитесь к тому, чтобы иметь 90 % господства в Румынии при наших 90 % в Греции, а в Югославии 50:50?

9 октября 1944 года»

Кургинян: Значит, на раздел мира были готовы? В 44-м готовились разделить мир, позиции. И никакой такой вот вещи, что опускается железный занавес?

Черчилля ведь не пугал в этот момент железный занавес? Он же понимал, он называл слово «господство». 90 % господства. Да?

Адамишин: Сергей Ервандович, последние 2 года после окончания Второй мировой войны обе стороны были согласны. Были готовы на то, чтобы продолжать сотрудничество. Сотрудничество не удалось довести до конца именно потому, что капитализм был слаб тогда. И он должен был защищаться. А Сталин принял этот вызов вместо того, чтобы обеспечить более мирный, что называется, модус вивенди с американцами. И поэтому получалось так, что при этих действующих лицах, при Трумэне и при Сталине война стала неизбежной или закономерной, как хотите.

Кургинян: Последний вопрос к Вам как к блестящему специалисту. Очень короткий. Выборы 45-го года в Болгарии и Венгрии, которые полностью контролировались русскими, были демократическими, а не коммунистическими? 45-го, я подчеркиваю.

Адамишин: Я и повторяю, что до 47-го года, до середины 47-го года Сталин допускал поблажки. Он вывел войска из Чехословакии, он обеспечил вот эти демократические выборы, как Вы говорите, он вывел войска из Ирана, он не стал поддерживать итальянских и французских коммунистов. А изменилось это через…

Сванидзе: Завершайте Анатолий Леонидович.

Кургинян: Спасибо огромное. Значит, никакой неизбежности не было. Все были готовы к тому.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени».

Второй вопрос сторонам: «Были ли у холодной войны влиятельные сторонники?»

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович. Вам слово.

Млечин: Я бы хотел пригласить Николая Васильевича Злобина, доктора исторических наук. Николай Васильевич, давайте мы продолжим этот разговор. Так были ли какие-то силы, которые хотели холодной войны? А то можно сделать вывод из предыдущего раунда, что, на самом деле, никто и не хотел, и непонятно откуда она началась тогда.

Злобин: Ну, я в свое время посвятил два года своей жизни работе в архиве Трумэна. И я терпеть не могу, когда начинается непрофессиональными историками игра цитатами. Цитаты можно найти у любого политика по любому поводу. На это и есть политика, а они борются за своих избирателей. Когда работаешь с американскими документами, а я работал

сначала в архиве Рузвельта, а потом в архиве Трумэна, который стал президентом в апреле 45-го года, было видно, что происходит в американской политической машине, было видно в какой ужас приходит американский истеблишмент от того, что происходит в Европе с окончанием Второй мировой войны.

Млечин: Поясните, это очень важная вещь.

Злобин: Одно за другим, как пишут послы американские президенту и в Госдеп, Советским Союзом нарушаются все Ялтинские соглашения. Одно за другим, одно за другим. То же самое потом произошло с Потсдамским договором. Все практически договоренности были нарушены. Войска не выводятся. Что происходит в Югославии? Что происходит в Германии? Советский Союз начинает вывозить германскую индустрию. Когда Трумэн приехал в Потсдам и проехал по Германии… Трумэн, кстати говоря, очень хорошо относился к Сталину, почти до самой смерти. Он писал очень хорошее. В своих личных, кстати, бумагах он писал, называл его «старик Джо». И писал, что он, в общем, симпатичный парень, его там держит за руки Политбюро, но мы бы с ним легко договорились, но эти проклятые коммунисты, что русские, что американские, они не дают нам договориться. Он боялся того, что американские коммунисты, которых к этому времени в Америке было около 3-х миллионов, начнут саботировать работу собственного правительства. Но это был маленький, так сказать, аспект причин, по которому дело шло к тому, что произошло. Главное то, что американцы видели, и как они это видели. То, что Советский Союз после окончания Второй мировой войны, даже немного до окончания Второй мировой войны, по сути дела, перестал быть союзником Соединенных Штатов и стал заниматься, по сути дела, попытками геополитического позиционирования самого себя в тех странах, куда были введены войска. Американская, кстати говоря, была довольно небольшая группировка военная в Европе к этому времени. Все попытки договорится с Москвой. Кстати говоря, последнюю вещь сейчас скажу, Трумэн не знал о содержании речи Черчилля. Черчилль был отставным к этому времени премьер-министром Англии. Большую часть речи (я читал все шесть вариантов, которые Черчилль написал). Это речь, а не экспромт. Этого параграфа вообще нет ни в одном печатном варианте, написанном от руки. Это был совсем полный экспромт Черчилля в последний момент им рожденный. И Трумэн пригласил Сталина выступить на той же трибуне в том же самом городе Фултон. И Сталин категорически отказался. Кстати говоря, речь Черчилля, которую мы так обсуждаем, от 6-го марта 46-го года в Советском Союзе никогда не публиковали. Ее никогда не публиковали, потому что, на самом деле, там была правда.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю защиты. Прошу.

Кургинян: Я с огромным интересом слушал то, что Вы говорите. Вы читали интересные архивы и все прочее. Но не кажется ли Вам, если нет то, пожалуйста, так и скажите, что термин «я терпеть не могу когда, что-то делают другие» в научной дискуссии как-то неуместен?

Ну, как ее вести? Вот я, например, терплю все, что Вы говорите и даже с интересом слушаю. Но что значит «терпеть не могу»? Наверное, это оговорка такая, да?

Злобин: Нет. Трумэн дальше, я не стал просто цитировать, поскольку я сам выступил против цитат, следующая фраза Трумэна такая: «Что эти американские коммунисты, пусть они ради бога живут себе, но они слушают Сталина, а не американское правительство. Я с удовольствием их отпущу в Советский Союз. Я уверен, что через 48 часов они будут в Сибири. Ради бога, пусть уезжают, живут, как хотят, я не их держу».

Кургинян: А сколько там было американских коммунистов?

Злобин: Ну, Трумэн упоминает 2 миллиона.

Кургинян: Это как так? По какой калькуляции? Членов партии? Вы, как эксперт по этому вопросу, Вы знаете количество членов американской компартии?

Злобин: Я не знаю. Нет. Нет. Я ссылаюсь на президента США.

Кургинян: Их 100 тысяч было. Поэтому ни о каких миллионах речи быть не может.

Злобин: Ну, я не знаю, откуда такая цифра у Вас.

Кургинян: Я спрошу уважаемых экспертов. Николай Карлович здесь справедливо сказал, я полностью разделяю эту позицию, что здесь сидят блестящие американисты.

Сванидзе: Сергей Ервандович, только с одним вопросом о численности тогда американской Компартии. Все. Потому что сейчас Вы задаете вопросы той стороне.

Кургинян: Директор института США и Канады. Это цифра. Цифра не имеет идеологической окраски.

Рогов: Численность Коммунистической партии США в 44-м году составляла 100 тысяч человек. Но, Коммунистическая партия США была распущена. В 43-м году Сталин распустил Коминтерн. В 44-м году Компартия США была преобразована в ассоциацию. Потом заклеймили ревизионистами. Вот Браудер, которому сейчас не дают визу — это внук бывшего Генерального секретаря Коммунистической партии США, который распустил Компартию.

И Черчиллю, когда шла торговля грязная, циничная о процентах, никогда в мировой истории не было, Сталин сказал: «Я заверяю Вас, я не хочу большевизации Венгрии, Болгарии, Румынии и Югославии».

Злобин: Сергей, и Трумэн говорил, которого я цитировал, говорил о коммунистах, а не членах Коммунистической партии. Формальные.

Кургинян: А что тогда имеется в виду под коммунистами?

Злобин: Поэтому я не знаю, откуда такая информация. Коммунистическая партия финансировалась из Москвы. Это было понятно.

Кургинян: Николай, я не буду обсуждать этот вопрос. А также природу маккартизма. Это слишком больная тема американской истории.

Сванидзе: Сергей Ервандович, не уходите далеко сейчас…

Кокошин: Наверное, Трумэн имел в виду всех тех гнусных либералов, которых правые причисляли к коммунистов.

Сванидзе: Вероятно. Вероятно. Которых, он считал, в принципе, поклонниками советского режима.

Злобин: Может быть. Вполне. Я не отрицаю.

Кургинян: Ну, примерно, да. Вице-президента Уилби, кого-нибудь еще… Генри Морган, наверное, тоже.

Сванидзе: Я хочу сказать, что Николай Злобин, в данном случае, не настаивал на численности той или иной Компартии США. Он цитировал Трумэна.

Кургинян: Я просто хочу спросить…

Сванидзе: Сергей Ервандович, уже Вам слово.

Кургинян: Теперь я хотел бы по этому поводу ответить на вопрос: «Были ли у холодной войны влиятельные сторонники?»

И я хотел бы передать слово бесконечно мной уважаемому директору института США и Канады. Который, конечно же, специалист номер 1 для меня по этому вопросу, Сергею Михайловичу Рогову.

Рогов: Спасибо за лестные слова. Но я хочу сказать, что, на самом деле, холодная война началась в 1917 году. Когда большевистская революция расколола мир. «Мы водрузим над землею…» и «до основания разрушим…». То есть, вопрос стоял: «Кто кого?». И тот же Рузвельт был не меньшим антикоммунистом. И не случайно Штаты были последними, кто в 33-м году признали Советский Союз де юре. Но, почему признали? Появился Гитлер, Япония захватила Манчжурию. И вот тут идеологические соображения начали уступать соображениям реальной политики. А это были по существу соображения того, кто будет распределять результаты войны. И Сталин, например, забыв всю борьбу против нацизма, заключает договор с Риббентропом о том, как разделить Европу. И потом, как только начинаются переговоры с англичанами и с американцами, он тут же просит подтвердить результаты границы 41-го года. То есть, то, что он получил от Гитлера. Ему это не дают. Но по мере того, как Красная Армия смогла одержать победу под Сталинградом, в очень большой степени благодаря американской и английской помощи. По мере того, как советские войска выходят на границы Польши, Румынии — вот тут-то настало время торговли. И интересно, вот Вы приводили цитату из того, что предложил Черчилль Сталину.

Кургинян: Да.

Рогов: Но на следующее утро ничего не подозревающего советского посла в Вашингтоне, Громыко… в 6 утра ему звонит…

Сванидзе: Это октябрь 44-го?

Рогов: Это октябрь 44-го года. Ему звонит ближайший помощник Рузвельта Гопкинс и говорит: «Надо срочно встретиться для завтрака». И Громыко потом шлет телеграмму: «Гопкинс мне сказал: „О чем вы говорите с Черчиллем? Нет таких вопросов, которые Америка и Советский Союз не решат между собой от Берингова до Адриатического моря“».

Вот. Великий демократ Рузвельт, а звучит почти как фраза из пакта Молотов — Риббентроп.

Сванидзе: Это риббентроповское предложение Сталину.

Рогов: И Сталин никак не мог поверить тому, что Трумэн отказался от тех заготовок будущего передела мира. И тут возникает вопрос, были ли силы, которые хотели холодной войны? И вот такими силами, я считаю, были две группировки очень часто между собой совпадающие.

Это, во-первых, мощнейший идеологический комплекс антикоммунистический, который сложился и в Америке, и в Англии. И тот же Черчилль был патентованный антикоммунист. Но когда он объединился со Сталиным, Рузвельт сказал, что Черчилль готов хоть с дьяволом сотрудничать против общего врага.

Так вот. Вторая группировка — это мощнейший военно-промышленный комплекс, который достиг и в Америке, которая была до этого почти пацифистской страной. И у нас в стране, которая не была пацифистской страной, мощнейших масштабов. И когда начались геополитические противоречия, каждая сторона обвиняла другую, что она не соблюдает договоренности о том, кто насколько процентов… Вот тут-то на первый план вышло сочетание идеологического крестового похода, вплоть до того, как говорил Рейган: «Империя зла», значит, черно-белая, или, точнее говоря, красно-белая… То же самое и у нас. Не может быть никакого сосуществования с капитализмом. И все, что говорил Сталин про сотрудничество с западными демократами, мгновенно забыто было. Но не сразу — к 48-му году, когда началось. И, одновременно, гонка вооружений. Причем гонка вооружений ядерных. Никогда история… Были когда-то крестовые походы, религиозные войны, но никогда не было…

Млечин: Ваша честь, прошу прощения. Я готов отдать время потому, чтобы Сергей Михайлович продолжил. Потому что мне так нравится, что он говорит, что дайте возможность продолжить!

Сванидзе: Хорошо. Мне очень интересно то, что он говорит.

Рогов: Спасибо. Никогда в истории не было такого сочетания. И никогда не возникала возможность уничтожить целиком и полностью в первом ядерном ударе противника. И одержать победу в глобальных масштабах. Вот отсюда мы видим, как постепенно и в Соединенных Штатах, и у нас начали тон задавать группировки, которые были заинтересованы именно в такой холодной войне. И тот же Жданов во время Великой Отечественной войны в Ленинграде, в общем, играл второстепенную роль. А вот идеологический поход, начатый за очистку советской интеллигенции и, вообще, советского образа жизни от буржуазного влияния. Потом за этим последовала, за ждановской кампанией, борьба против космополитизма. Когда идеология превращалась в средство, ну если хотите, убивать. Но, честно говоря, такая же ситуация, не будем забывать, была и на Западе. Ведь, когда мы говорим о демократии…

Сванидзе Млечину: Вы продолжаете жертвовать своим временем?

Млечин: Да.

Рогов: Тот же Черчилль: «Британскую империю сохранить любой ценой». А Сталин. Сталину Рузвельт сказал: «Я не хочу вести эту войну для того, чтобы сохранить Британскую империю и Французскую империю. Давайте установим над ней опеку».

Ну, товарищ Сталин не стал возражать.

А потом Рузвельт спросил: «А что Вы думаете? А подойдет ли советизация Индии? Только не сверху, а снизу».

На что Сталин, закурив трубку, сказал: «Нет, я думаю, что советский строй для Индии не подойдет».

Вот когда читаешь эти документы, забываешь о том, что это были идеологические противники.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович!

Кургинян: Здесь две вещи. Я тоже с наслаждением слушаю и убеждаюсь все больше, что с 45-го по 48-й годы была реальная возможность избежать неизбежности.

Сванидзе: Нет! Я сейчас в этом как раз не убеждался, когда слышал это.

Кургинян: Нет? Нет? Вы считаете, что с 45-го по 48-й не было шансов избежать холодной войны?

Рогов: Я считаю, что шанс был.

Сванидзе: Сергей Михайлович, скажите, надо ли Вас так понимать, что и у американцев, и у Советского Союза, в частности у Сталина, были свои, достаточно глубокие внутренние причины для холодной войны?

Рогов: Были достаточно глубокие внутренние причины.

Сванидзе: Заинтересованность в холодной войне.

Рогов: Но были в тот момент еще более серьезные причины избежать вот такого лобового столкновения, достигнуть модус вивенди, по-милому договорится. И соперничать, но продолжать какое-то сотрудничество. И если бы не произошла…

Ведь посмотрите, Черчилль выступал, уже проиграв выборы.

Сванидзе: Если можно, коротко, Сергей Михайлович.

Рогов: Пришел новый премьер-министр в Англию. Рузвельт умер.

То есть, смена западных партнеров, которые привыкли к Сталину, знали кто такой Сталин, сколько человек он убил. Но они привыкли к тому, что Сталин выполняет то, что он им обещает.

Трумэн совершенно иначе относился.

Плюс второй момент. Появилась атомная бомба, а это значит мощнейший рычаг.

И тогда мы заставим Сталина уйти на те рубежи, на которых он был до начала войны.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо.

Кургинян: Был короткий, но исторически очень важный период. Все-таки, это же не ристалище.

Сванидзе: Ваше доказательство.

Кургинян: Прошу доказательство. Сначала № 4.

Материалы по делу.

Из дневника морского министра США Джеймса Форрестола:

«Рузвельт высказал опасения, что англичане очень хотели бы, чтобы Соединенные Штаты в любое время начали войну против России, и что, по его мнению, следовать британским планам — значит идти к этой цели.

Март 1945 года»

Кургинян: А теперь № 6.

Материалы по делу.

Из статьи Олега Ржешевского «Секретные военные планы У. Черчилля против СССР в мае 1945 г»:

«Согласно документам Госархива Великобритании, 22 мая 1945 года объединенный штаб планирования военного кабинета Великобритании представил план экстренной операции „Немыслимое“.

Этот план был разработан по заданию премьер-министра Черчилля, полученного военным кабинетом в апреле 1945 года.

Цель плана — „принудить Россию подчиниться воле Соединенных Штатов и Британской империи“.

Способ достижения цели — „разгром России в тотальной войне“.

Дата начала агрессии — 1 июля 1945 года.

Нападение на СССР предлагается осуществлять объединенными силами США, Англии, Британских доминионов, Польского экспедиционного корпуса и 10 дивизий вермахта с последующим наращиванием немецкого контингента, возможно, до 40 боевых дивизий».

Кургинян: Копии этих документов уже предоставлены, наконец, нам. Они рассекречены совсем недавно и предоставлены сейчас нашему институту Всеобщей Истории. Они у нас есть. Поэтому в данном случае речь идет о том, что это абсолютно корректный документ.

И я хотел сказать, что это были мои доказательства в пользу того, что влиятельные силы, которые хотели холодной войны, БЫЛИ.

Но с 45-го по 48-й был шанс ее избежать. Особенно при Рузвельте. И Сталин, и его идеология этому никоим образом не мешали.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, у меня вопрос Вам. Вы можете его, если хотите, переадресовать кому-либо из Ваших уважаемых свидетелей.

52-й год. Немножко позже, но тем не менее. Сталин беседует с лидером итальянских социалистов Пьетро Ненни и говорит: «Америке недостаточно разрушить Москву, а нам — Нью-Йорк. Нужно мобилизовать сухопутные силы для 3-й мировой войны в Европе и Азии. А где Соединенные Штаты найдут миллионы солдат, что бы вести 3-ю мировую войну?».

Андрей Афанасьевич!

Кокошин: То, что вы процитировали это яркая иллюстрация того, что Сталин прекрасно понимал слабость Советского Союза перед лицом США, обладающим значительным количеством ядерных боезарядов. У Советского Союза была испытана бомба, но ядерных боезарядов было крайне мало. И ему нужно было уравновесить американскую ядерную мощь мощью Советского Союза на сухопутных потенциальных фронтах. Это совершенно ясно. И потом, это 52-й год…

Сванидзе: То есть, он рассчитывал, как во 2-ю мировую на свои сухопутные силы. Но вполне практически рассматривал перспективу.

Кокошин: Ну, конечно. Корея. В Корее уже была конфронтация. Наши и американские летчики регулярно входили в боевое столкновение. Были довольно большие потери. Сначала у американцев, потом у нас они возросли. Но я еще раз тоже хочу сказать, что если взять отрезок с 44-го по 48-й год, то у Сталина были серьезные соображения насчет того, чтобы не развязывать того, что потом назвали холодной войной.

Сванидзе: Атомной бомбы не было?

Кокошин: Да. Он прекрасно понимал, какую играли роль колоссальные потери, которые понес Советский Союз в Великой Отечественной войне. 46-й год была засуха у нас. Голод фактически. Были горячие головы у нас среди военных, которые думали, что мы можем там за несколько дней действительно до Ла-Манша дойти. И гипотетически мы действительно могли, но я помню, во всяком случае, мне попадалось, что Сталин на одном из заседаний Политбюро говорил, что мы дойти-то дойдем, но как мы их потом кормить всех будем? Поэтому у него был серьезный настрой, по крайней мере, не вступать в ту лобовую конфронтацию, которую вела фактически линия Трумэна и Черчилля.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Очевидно, что тема холодной войны не исчерпана и не могла быть исчерпана в течение одного дня слушаний. Завтра мы продолжим слушания на эту тему. Сейчас заключительное слово сторон по сегодняшнему первому дню. Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Мне кажется, что мы даже не очень-то и спорим о том, что с 45-го по 48-й год примерно, и, особенно, при Рузвельте, в тандеме Рузвельт-Сталин была возможность избежать холодной войны. Что Сталин в 45-м пошел на демократические выборы в Венгрии и Болгарии. Что всячески он стремился к смягчению из геополитических соображений. Что мы были тогда слабые и не хотели этой войны, помимо всего прочего.

Я только хочу сказать о том, что это настолько несомненный факт, а как говорят математики «контр пример», значит, неизбежности не было.

Но мне важнее другое. Что ее не было при Сталине. Что эта неизбежность исчезает тогда, когда есть сильный и проявляющий внешнеполитическую гибкость лидер, который готов, ГОТОВ строить равноправные отношения.

И второе. Вся возможность избежать холодной войны в одном — РАВНОПРАВИЕ. Равноправные отношения. Как только они исчезают — конец.

Сванидзе: Спасибо.

Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Я, правда, не услышал ни одного аргумента в пользу того, почему можно было избежать холодной войны после окончания 2-й мировой войны. Я услышал, наоборот, замечательный аргумент Сергей Михайловича Рогова, и с которым согласен на 100 %, что холодная война началась 25-го октября 17-го года. Конечно, после прихода большевиков к власти и объявления ими войны всему миру холодная война и началась. Она вынужденно затихла. Или сменилась горячей войной. Во время 2-й мировой войны с 22 июня 41-го года по 9-е мая 45-го года мы были союзниками с Соединенными Штатами. На самом деле, вынужденными с обеих сторон. И обе стороны это понимали прекрасно. Но как только исчез этот враг, из-за которого сплотились, все вернулось на свои места. Как в Советском Союзе ненавидели мир буржуазии, обещали его похоронить, так и в этом мире вовсе не хотели,

чтобы его похоронили. И они боялись Сталина. Боялись его, практически, как Гитлера. И сколько я понимаю, не видели большой разницы между ним и Сталиным. Может кто-нибудь и видел, но только не те, кто приезжал в Москву, только не те, кто работал. Достаточно почитать для этого послов. Там и Кеннона, и Смита, и всех остальных, как они воспринимали Сталина. Поэтому, к сожалению, холодная война была неизбежна. И эта катастрофа продолжалась многие десятилетия, пока она не закончилась. В один день исчезла, и все закончилось.

Сванидзе: Спасибо. Завтра в 21 час слушания «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу» будут продолжены.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! Сегодня второй день слушаний по теме: «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?».

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«26-го сентября 1983-го года офицер ПВО СССР Станислав Петров на основании данных со спутника зафиксировал запуск межконтинентальных баллистических ракет с территории США, однако, проанализировав ситуацию, полковник Петров объявил тревогу ложной. 23 года спустя, в Штатах ему вручили статуэтку с гравировкой „Человеку, который предотвратил ядерную войну“.

Случаев, когда мир находился на грани ядерной войны, а, следовательно, и полного уничтожения, было 5. Четыре ложных сигнала компьютерных систем и Карибский кризис 62-го. Вопрос: „Кто кого?“ стоял между США и СССР только в начале холодной войны. Спустя всего несколько лет на кону была уже жизнь целой планеты. Холодная война получила свое название только потому, что история не знала открытого вооруженного противостояния Москвы и Вашингтона. Ни одна из сторон в итоге не нажала ядерную кнопку. Тем не менее, жертвы были. Идеологическая борьба двух сверхдержав вылилась в многочисленные конфликты по всему миру. Самые громкие — войны во Вьетнаме и Афганистане. Может ли идеология сверхдержавы стоить хоть одной человеческой жизни? Какими средствами Советский Союз и США боролись за влияние в мире? И принесла ли эта борьба дивиденды, хотя бы одной из воинствующих сторон?»

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Второй день слушаний по теме «Холодная война». Вопрос сторонам: «Была ли возможность избежать гонки вооружений»?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, меморандум Стимсона.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство обвинения — меморандум Стимсона.

Материалы по делу.

Из интервью бывшего военного министра США Генри Стимсона журналу «Harper's Magazine»: «Мы не должны опоздать. Ядовитые семена прошлого очень живучи и не могут быть уничтожены профилактическими мерами. Монопольно владея бомбой, по крайней мере, на сегодняшний момент, Соединенные Штаты занимают лидирующее положение в мире. Но это положение, скорее всего, является преходящим. Наша страна должна признать это и действовать незамедлительно».

Кургинян: Вот, что такое 46-й год. Стимсон говорит: «Откажемся, откажемся, ради равноправных отношений, откажемся от монополии на ядерное оружие. Не будем доводить Советы до гонки вооружений, не будем делать так, чтобы Советский Союз изобрел свою бомбу. Ради бога!». Происходит совещание и Трумэн отказывается это делать. Стимсон подает в отставку. Вот какая борьба шла. И отсюда у меня два тезиса главных. Во-первых, все не закончилось. Все не закончилось, совсем не закончилось.

Потому что, когда я увидел американские корабли в Черном море. И, когда, поверьте мне, в очень высоких местах я слышал слова о том, что, если нам надо начать работать по Черному морю, то работать будем, не заходя в него из Средиземки, я понял впервые, что мы опять повисли на грани того же самого.

Отсюда две заповеди. Быть гибкими и сильными, гибкими и сильными и ничего больше. Только эти две заповеди помогут избежать холодной войны.

И второе. Ну, понимаете, мы же обсуждаем все-таки определенный период.

Мы доказываем, что тогда холодной войны можно было избежать. И ее пытались избежать. Но если мы скажем, что это идеологический конфликт, то что же мы скажем, что американо-китайский конфликт неизбежен? Раз он идеологический? Коммунизм и все прочее…

Но это не так! Сталин был готов идти на огромные смягчения в идеологии. На многое другое. У нас есть огромная предвзятость в понимании внешней политики Сталина на этом периоде. Ее надо избежать просто для того, чтобы мы могли учиться и не допустить второй раз холодной, а, на самом деле, горячей войны. Ибо, если идеологическая еще может быть холодной, то конфликт интересов слишком быстро переходит в горячий.

А теперь я бы хотел спросить Сергей Михайловича Рогова, так ли это?

Рогов: Ну, гонка вооружений в период холодной войны — это ее составная часть и, может быть, самая важная. Потому что, действительно, впервые в истории человечество создало средство своего уничтожения. И то, что мир уцелел и существует до сих пор, одни считают, это, благодаря ядерному сдерживанию. Что обе стороны, после того, как мы тоже создали атомную бомбу, ликвидировали американскую монополию, могли уничтожить друг друга. Но есть и другая точка зрения, что вопреки ядерному сдерживанию. Потому что в логике ядерного сдерживания, на мой взгляд, содержатся некоторые философские очень спорные моменты. То есть, я хочу заставить другую сторону действовать рационально и не переходить некую красную черту. Это может быть границы, это могут быть еще какие-то действия. И для этого я должен демонстрировать, что я могу действовать иррационально. Вплоть до того, что пойти на свое собственное уничтожение. То есть, я считаю, это вот страшная самоуверенность, когда ядерное оружие рассматривается, как инструмент воздействия на мышление другой стороны. Изнутри. С помощью особых средств демонстрации мощности ядерного оружия и способности запустить его в течение нескольких минут. И, к сожалению, сегодня, через 20 лет после прекращения холодной войны, мы по-прежнему с Америкой находимся вот в этом состоянии гарантированного взаимного уничтожения.

Вот смотрите, как удивительно. Вроде нет идеологического конфликта, холодной войны нет, а гарантированное ядерное взаимное уничтожение есть.

Сванидзе: Спасибо.

У меня уточняющий вопрос Вам, Сергей Михайлович. Скажите, пожалуйста, вот Сергей Ервандович сказал, что Сталин был готов на значительные идеологические смягчения. Значит, конец 40-х годов — это компания борьбы против космополитов, а в том числе, кстати, напомню в связи с нашей сегодняшней темой непосредственно, меч был занесен над компанией замечательных советских физиков. В частности: Харитон, Капица, Зельдович, Ландау. И этот меч не был опущен только потому, что в какой-то момент успел объяснить Курчатов Сталину, точнее не Сталину, а Берии. Успел объяснить, что эти ребята нам нужны, без них зарез. Это ребята, которые над бомбой работают. Поэтому этот меч не был опущен. Вот вся эта свирепая внутриполитическая компания, завинчивания гаек. А гайки завинчивали. Что такое борьба против космополитов? Это не только ведь компания борьбы против людей с еврейскими фамилиями, или скрывавшими эти фамилии под псевдонимами, так или иначе. Это была борьба против людей, которых обвиняли в тех или иных связях с Западом. Капицу еще аж с каких времен! Вот, на Ваш взгляд, готов был Сталин к идеологическому смягчению?

Рогов: До 47-го, до 48-го года Сталин был готов идти на определенные послабления, но под своим контролем. Вообще-то, честно говоря, ведь он же к этому времени уже в значительной степени встал на великодержавные имперские позиции, используя коммунистическую фразеологию в качестве ее прикрытия. Но проводил курс классической великой державы, которая стремится создать свою сферу интересов. Но когда стало ясно, что с Западом договориться не удалось, вот тут уже, что называется, все маски были сброшены и тут вот действительно был «железный занавес» установлен.

Но, кстати, и на Западе, в тех же Штатах пошел маккартизм и прочие очень некрасивые вещи.

Но, возвращаясь к тому эпизоду с нашими ядерными физиками, о котором Вы сказали.

Вот мне было 5 лет, когда я помню, когда испытали водородную бомбу в СССР. И я очень радовался, что вот теперь у нас есть, чем защитится от американцев. И мы действительно гордимся, что усилиями наших ученых, американская монополия была… (разрушена).

Но кто их защитил? И кто вообще-то был политический создатель нашего атомного оружия? Берия. И я думаю, когда мы говорим о ядерном сдерживании, надо задуматься о том, что у его истоков были не только великие физики, но такой персонаж как Берия.

Что-то, наверное, в этом есть, потому что это оружие массового уничтожения людей. И кому, как не эффективному менеджеру Берия…

Сванидзе: По этой части…

Рогов: По этой части… Было Сталину поручать создание ядерного оружия. Он блестяще это сделал. И с помощью физиков наших, и с помощью наших разведчиков в Америке, которые ускорили процесс создания нашей ядерной бомбы. Но, тем не менее, вот это вот соседство имен великих ученых рядом с именем Берии. Это вот что-то такое, отчего у меня мороз по коже.

Сванидзе: Так я, извините, Сергей Михайлович, повторяю еще раз вопрос. Был готов Сталин к идеологическому смягчению внутри страны или нет?

Рогов: До 47-го — 48-го года.

Сванидзе: Спасибо.

Леонид Михайлович, прошу Вас! Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Сергей Михайлович, в моем представлении, холодная война родилась, как неспособность понять друг друга. И каждой стороне казалось, что другая сторона готовит некий дьявольский замысел, под него вооружается и имеет оружия больше, чем я. И следовательно, я должен ответить. И ответить с лихвой. И, таким образом, идеология завела вот этот вот военно-промышленный маховик. А дальше военно-промышленный маховик уже стал говорить: «А смотри: а у них больше, а у них лучше, а у них есть ТО. Давай ЭТО». Идеология обеспечивает «крышу», пугая нас американской бомбой, а американцев советской бомбой. Разведка, замечательно откликаясь на социальный заказ, сообщает, что у них там в 10-ть раз больше танков, чем на самом деле. Я сейчас не шучу — это реальность. Я так понимаю, что в условиях холодной войны этому альтернативы не было. Ведь даже в разрядку, в период разрядки, ну что? Немножечко, немножечко, чуть-чуть сдержались. Но помимо ядерного оружия создавали биологическое, химическое и обычное. 50 000 танков, по моему, создали. Вы согласитесь со мной?

Рогов: Вы знаете, вот история холодной войны — это история идеологической борьбы, история гонки ядерных вооружений и обычных вооружений, шпионских операций. Но это еще и стратегия изматывания. Вот отец стратегии сдерживания Джордж Кеннан. Он ее как раз предложил в самом начале холодной войны. Что надо победить Советский Союз, не вступая в прямой военный конфликт с ним. Тем более, когда Советский Союз создавал ядерное оружие, это уже становилось действительно самоубийственным. И поэтому, надо втянуть Советский Союз в гонку вооружений. А поскольку американская экономика, Западной Европы и все прочее были во много раз больше, чем советская экономика, поэтому ставка делалась на то, чтобы добиться истощения советской экономики.

И 65-м году Леонид Ильич Брежнев заявил на съезде КПСС: «Мы доказали, что реальный социализм может одновременно удовлетворять потребности трудящихся и крепить надежную оборону». То есть и танки, и масло. А оказалось, что это не так, но для этого потребовалось 4 десятилетия.

Млечин: Я хотел бы уточнить. Немножко, может, это выглядит так, что вот мы такие наивные: нас захотели втянуть, и мы втянулись, как мышка за сыром в мышеловку. Охотно полезли потому, что была масса желающих, которым это нравилось в военном, в военно-промышленном комплексе. Ведь это создавало для них особое ощущение в обществе. Ощущение нужности, полезности. Мы нужны, мы замечательны. Получать ассигнования, строить новые заводы, создавать армии и так далее. Это не такая наивность была.

Рогов: Наивности не было, но было понимание и у Сталина, и у тех, кто возглавлял Советский Союз после него, что конечно паритета в экономической сфере нет. Ставилась задача добиться военного паритета, ядерного паритета и при этом наращивать экономику. И вот сделать и то, и другое не удалось. Расчеты такие были. Вот Хрущев, например, сокращал в огромных размерах обычную армию, за что его до сих пор военные проклинают, делая ставку на ядерное оружие только. Мол, оно дешевое и раз, два и победили империалистов. Но от этого отказались и стали делать и ядерное оружие, и обычное оружие, чтобы у нас и танков было больше всех в мире, и ядерных бомб больше всех в мире. Вот пупок и развязался.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Второй день слушаний по теме «Холодная война». Я повторяю вопрос: «Была ли возможность избежать гонки вооружений?»

Леонид Михайлович, прошу Вас, Ваш вопрос.

Млечин: Можно я сейчас попрошу обоих свидетелей по очереди высказаться?

Евгений Петрович Бажанов, доктор исторических наук, профессор и Николай Васильевич Злобин, тоже доктор исторических наук.

Давайте дальше продолжим обсуждение темы гонки вооружений. У меня было полное ощущение, что, на самом деле, это очень нравилось. Потому что, если ты имеешь возможность командовать полком — это одно дело, а когда у тебя полк разворачивают в дивизию — это еще лучше, а если дивизию в армию, то ты растешь в званиях, ты нужен, у тебя ощущения замечательные. Если дать возможность создать одну ракету — это хорошо, а 10 — лучше. Не создала ли гонка вооружений класс людей крайне заинтересованных в гонке вооружений и в холодной войне? Евгений Петрович, пожалуйста.

Бажанов: Спасибо. Прежде, чем я отвечу на Ваш вопрос, я о Китае слово одно скажу, если можно. Вот Вы (указывает на Кургиняна) говорите, почему нет холодной войны между Китаем и США, если у них вот разные идеологии и все — в идеологии. Дело в том, что Китайцы не устраивают сейчас коммунистические революции в Малайзии, в Сингапуре, в Таиланде, на Филиппинах. Когда устраивали, была холодная война и почти горячая за Вьетнам, и так далее. Поэтому нет, они этим экспортом сейчас не занимаются, а мы занимались, как Вы сами говорили, и, как все говорили. Это первое. Теперь по поводу гонки.

Кургинян: Во Вьетнаме — это мы экспортом занимались?

Бажанов: Ну, немножко, да. В Польше там, в Болгарии там, немножко.

Кургинян: Мы экспортом занимались во Вьетнаме?

Бажанов: Ну, немножко. Вы же сами говорили.

Кургинян: Благодарю Вас.

Бажанов: Это, во-первых. Теперь по поводу гонки. Вот у нас сейчас нет холодной войны, как мы все говорим, но мы считаем каждую американскую ракету и каждый радар. Китайские считаем, хотя мы — стратегические партнеры. Индия, Китай — партнеры, но считают. Все друг у друга считают. Это всегда было и гонка продолжается. Нами не в той степени, как раньше, а большинство стран мира продолжает заниматься гонкой. Теперь, что касается той гонки. Она просто была неизбежна, потому что, как мы все говорим, это была война, глобальная война, когда мы ненавидели их, они ненавидели нас и категорически друг другу не доверяли. Если мы сейчас не доверяем, то уж тогда — тем более. И в руководстве Советского Союза, и не только в руководстве, но и вообще в обществе, за исключением может быть двух-трех человек. Вот на последнем этапе академик Сахаров. Вообще не было людей, которые на эту тему могли задуматься. Сказать: «Давайте прекратим заниматься ракетами». Я представляю, пришел бы к Сталину генерал и сказал: «Ну, пусть они там делают ракеты, а нам хватит». Расстреляли бы. При Хрущеве не расстреляли, на Колыму поехал бы золото добывать. В США любой генерал, любой там представитель какой угодно партии пришел бы к президенту и сказал: «Ну, пусть там русские делают ракеты. Они ребята неплохие они все равно ракеты на нас… Ну, на Кубе там поставили ракеты…». Что бы с ним было? Ну, может быть, на Аляску не послали бы золото добывать, но должности своей лишился. То есть, не было ни сил никаких, ни партий ни в той стране, ни в другой в условиях той жесточайшей холодной войны, которая шла на грани горячей. (Обращается к Млечину). Причем, как Вы сами говорили, да? В любой момент она могла в горячую перейти. Как мы могли допустить, чтобы нас?.. И, конечно, военно-промышленные комплексы и у нас, и там, и в любой стране — они всегда ищут себе работу, ищут обоснование для того, чтобы у них были деньги, был престиж и так далее, и тому подобное. Это совершенно естественно.

Млечин: Ваша честь, 30 секунд Николай Васильевичу Злобину.

Сванидзе: Хорошо. 30 секунд.

Злобин: Я начну с того, что президент Трумэн никогда не использовал словосочетание «холодная война». Все говорят об этом, но ему это словосочетание было вообще не известно. Говоря о политике в отношении Советского Союза, он говорил: «Мы ведем войну нервов». Потому что уровень недоверия был действительно большой. И что получилось. Ведь я, может быть, внесу некий диссонанс, но ведь холодная война, по сути дела, это серьезная попытка избежать горячей войны. Это не горячая война — это попытка от нее уйти. Ведь смотрите, холодная война для Европы, самого кровавого континента в истории человечества, была самым длительным мирным периодом в истории Европы. Поэтому — попытка уйти от войны. А как уйти от войны? Хочешь мира — готовься к войне. Вооружайся, вооружайся. Пытайся доказать свое военное преимущество. На тебя не нападут, если у тебя больше оружия. Это логика примитивная, простая военная стала действовать, и постепенно она стала набирать обороты, и дальше она подмяла под себя и одну, и другую политические системы. Но все началось с попытки избежать горячей войны. Ведь американцы, обладая монополией на атомную бомбу, ее не использовали против Советского Союза. Хотя могли. У них было целых несколько лет. Никогда американцы не выходили на прямую конфронтацию с Советским Союзом, избегая этого. То есть, это попытка балансирования. И в этом была ее опасность, что она не всегда была предсказуема — возможность уйти от войны.

Сванидзе: Спасибо. Вопрос Вам уточняющий, Николай Васильевич. Вот такая цитата Хрущева: «Советские люди сами добровольно отказываются от стиральных машин, чтобы у нас было больше ракет». Вот в какой мере, на Ваш взгляд, внутренняя политика Советского Союза делала неизбежной, или, наоборот, не делала холодную войну? Может быть, нуждалась в холодной войне, или не нуждалась, потому что, если бы, не было холодной войны, ну тогда было бы больше стиральных машин.

Злобин: Я понял Ваш вопрос. Я отвечу так. Холодная война стала средством выживания советской системы. Я совершенно не понимаю идею, что после Второй мировой войны был период, когда Сталин был готов на идеологическое послабление. О чем речь? Смотрите: огромное количество российских советских граждан были за границей с армией. Они увидели эти страны, которые все время в их стереотипных газетах, по радио говорили: «загнивающий капитализм, страны ужасные, там Германия…». Они это увидели собственными глазами. Они вернулись обратно. Повторился феномен 1812-го года. Из них потом могли получиться декабристы. Кстати, шестидисятники потом получились из них. Сразу шли в лагеря. Военнопленные шли в лагеря. Сразу начались гонения на любую интеллигенцию, на любое свободомыслие, цензура была введена моментально. Любые связи с иностранцами, любые попытки, так сказать, сотрудничества пресекались на корню. Как только советские люди стали касаться Запада, для советского режима это стало, в общем-то, ядом. И этого надо было избежать. И поэтому «железный занавес» был опущен.

(Обращается к Сванидзе). Все было сделано, чтобы прекратить контакты советских граждан с любыми западными стиральными машинами, там я не знаю, электрическими бритвами, столовыми самообслуживания и так далее. Все пресекалось на корню.

Сванидзе: Ну, хорошо. Если, повторяю еще раз, не было бы войны, было бы больше стиральных машин, популярней был бы Хрущев? Грубо говоря.

Злобин: Ну, наверное, популярней был бы Хрущев. Но когда у тебя появляются стиральные машины и другой выбор, ты начинаешь требовать политического выбора.

Сванидзе: Спасибо.

Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос. Вопрос свидетелям защиты.

Кургинян: Вы просто сказали, что, как только появляется больше стиральных машин, сразу требуют политическую свободу. В Китае давно-давно появляется все больше стиральных машин, а политической свободы, как-бы, никто не требует. Я не знаю…

Злобин: Так Вы не знаете или никто не требует?

Кургинян: Наверное, политическую свободу всегда кто-то требует и я, кстати, считаю, что это великая ценность. Но я говорю, что вот есть однопартийная система. Живет она себе и живет.

Бажанов: Там не однопартийная система.

Кургинян: Ну, практически однопартийная.

Злобин: Не так уж она и живет.

Кургинян: Ну, вот сейчас, так сказать вы будете здесь что-то…

Бажанов: Если бы китаец это слышал, он бы обиделся. Там многопартийная система.

Кургинян: Это вы так все время будете, да? Все время?

Бажанов: Нет, ну просто, Вы меня один раз перебили, теперь я Вас перебил.

Кургинян: Ну, я тогда тоже как-то буду действовать симметрично.

Начнется гонка вооружений, а мы обсуждаем, как ее не допустить.

Николай Карлович, Вы бы здесь по-дружески объяснили, что это у нас не принято.

Что с места вот так вопросы не задают.

Я вынужден тогда отвечать, и не могу задать те вопросы, которые я хочу.

Вы утверждаете, что непрерывно вот так шла парабола или, не знаю, линия наращивания гонки вооружений. Вы готовы это утверждать?

Злобин: Я? Да.

Кургинян: То есть, Вы считаете, что это был не ритмический процесс, что не было никаких переговоров в истории наших отношений о разоружении, что не было концепции разоружения, концепции мирного сосуществования двух систем, что не были подписаны основы взаимоотношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами?

(Неразборчиво). Советский Союз и Соединенные Штаты в 72-м согласились: первое — они будут исходить из общей убежденности, что в ядерный век не существует иной основы для поддержания отношений, кроме мирного сосуществования. Различия в идеологии не могут быть препятствиями. Что, не было реальных переговоров? То есть, не было ОС-1, ОС-2?

То есть, что это все колом шло наверх? Если оно шло по какой-то синусоиде…

Сванидзе: ОСВ Вы имеете в виду?

Кургинян: Да-да. ОСВ правильно! Их по-разному там называли. Если все это шло по какой-то синусоиде…

Сванидзе: Как правило, называли ОСВ.

Кургинян: По-разному, по-разному. Поверьте, по-разному. Это разные транскрипции: наши, их. Смысл заключается в том, что много раз шли эти разрядки. С Европой разрядка шла стремительно. Стремительно. Де Голль выводил войска из НАТО. Мы делали газопроводы в Германию. У нас были огромные заделы там. В разные периоды времени мы шли на это сближение.

Злобин: Заделы чего?

Кургинян: Заделы в Европе для того, чтобы договорится гораздо более полно. Гораздо более полно. Кстати, может быть, Вы бы проконсультировали меня, кто этому препятствовал? Но ведь настолько ясный вопрос.

Значит, теперь дальше. Мы и с американцами шли на эту дружбу. Скажите, пожалуйста, как можно утверждать, что процесс был одностороннего наращивания, наращивания, наращивания, если все процессы в мире идут ритмично.

Злобин: Почему одностороннего? Я не говорил «одностороннего».

Кургинян: …двустороннего наращивания, постоянного наращивания, если все процессы идут ритмично, и, если ритмы этого процесса описаны в сотнях книг.

Злобин: Фактом является то, что, конечно, процесс гонки вооружений шел постоянно. Да, на каком-то этапе политические власти в той или иной стране принимали решение попытаться договориться об ограничении или сокращении какого-то класса вооружений, совсем не останавливая гонку вооружений в другой области. Например, в области биологического оружия или химического оружия. При этом договаривались о ядерном. О сокращении какого-то количества каких-то конкретных ракет. Нужно было проводить внешнюю политику, нужно было балансировать, о чем я говорил, на грани не перехода в горячую войну, потому что без этого политического балансирования этот переход мог бы произвести (горячую войну). И, кстати говоря, одну вещь я скажу в ответ, так сказать, еще на начало нашего разговора. Ядерное оружие всегда было и остается единственным политическим оружием. Это единственное оружие, которым военные не могут командовать, им командуют политики. Поэтому политики должны были садиться за стол и договариваться о правилах использования этого оружия, не останавливая гонку вооружений в целом, как систему, планируя войну друг с другом, но так, чтобы не довести до реальной войны.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд Времени». Продолжается второй день слушаний по теме «Холодная война».

Вопрос сторонам: «Была ли реальная возможность идеологического сближения в связи с формированием доктрины мирного сосуществования?»

Пожалуйста, сторона защиты! Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Благодарю Вас. Я тоже сейчас переадресую этот вопрос обоим свидетелям: Евгению Петровичу Бажанову и Николаю Васильевичу Злобину, только уточнив. Мне кажется, что вообще, вот если говорить о Соединенных Штатах и Советском Союзе, то эта разрядка возникла, вообще говоря, и по военным и по политическим соображениям. Советский Союз боялся Китая. А Китай завяз во Вьетнаме. Вот Вы как китаист, Евгений Петрович, ведь, наверное, это было одним из таких серьезных мотивов?

Бажанов: Можно начать опять, чуть-чуть издалека? В 79-м году я вернулся из долгосрочной командировки в США. Работал в посольстве 7 лет. Поступал в Дипакадемию. Сочинение писал вступительное «Мирное сосуществование» и написал, что Советский Союз выступает за мирное сосуществование во всех областях, включая идеологическую. Мне хотели двойку поставить. Сказали: «Мальчик, ты слишком долго пробыл в США. Какое может быть мирное сосуществование в идеологической области. Это они этого хотят. Они хотят нас разложить. С нашей стороны этого быть не может». И не могло быть. Что касается всех других областей, безусловно, вот мы здесь все обсуждали, что и они были за разрядку и мы. С определенного момента. Почему? Прежде всего, то, что уже сегодня упоминалось — Карибский кризис. Дошли до «ручки». И они поняли и мы: дальше так нельзя, иначе будет ядерная война, которая… все хотят жить. Первое. Второе. Мы догнали США, в целом, в военной области, и у них появился стимул сесть за стол переговоров. До этого они не хотели вообще с нами разговаривать. Тем более, появились средства контроля сверху — кто как разоружается. До этого таких средств не было. Третье. И мы, и они завязли в массе проблем. У нас бунтовали наши «младшие братья». Сначала югославы, потом венгры, потом Чехословакия, потом поляки и потом, наконец, китайские братья встали во весь рост и сказали, что они наши не братья, а решили сближаться с Соединенными Штатами. А США завязли во вьетнамской войне, из-за которой их весь мир ненавидел и собственный народ. И выхода не было и у той, и у другой стороны, кроме как начать поиск разрядки. И они начали. Но получалось очень плохо из-за того, что они оставались идеологическими противниками и уже геополитическими противниками, не доверяли друг другу, опасались и так далее. Но попытки были. И я как раз все 70-е годы просидел в США в Посольстве и наблюдал эту разрядку и приезды Брежнева, и переговоры, и поездку Форда к нам и т. д. и т. п. Конечно, попытки были и довольно серьезные.

Млечин: Николай Васильевич, теперь Ваше слово.

Злобин: Разрядка действительно была, но она была ограничена военной сферой. Воевать не хотелось. Все остальное было направлено и там, и там на выживание системы. Американская либеральная демократия, Советский коммунизм, Марксизм-Ленинизм должен был выживать. Страна была закрыта. Советский Союз продолжал оставаться закрыт «железным занавесом». А, начиная с тех военнопленных, которые шли в лагеря, кончая последними: Сахаровым, последними диссидентами, пресекалось все. Это был совершенно незыблемый фундамент, в рамках которого шла вся остальная разрядка. Только на принципе Марксизма-Ленинизма, полного контроля за лояльностью населения советские вожди шли на переговоры с американцами, договариваясь о каком-то сокращении каких-то ядерных ракет.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваши вопросы свидетелям защиты.

Кургинян: Как нам быть со всеми реальностями этого идеологического сближения? С Римским клубом, с конвергенцией, с работами Уолтера, Ростоу и другими о том, что капитализм и социализм отменяются, и наступает индустриальное общество. Разве у нас не было огромных заделов, с точки зрения того, чтобы осуществлять конвергенцию идеологий? Если их не было — скажите, что не было.

Злобин: Я думаю, что в Римском клубе Советский Союз никогда не участвовал. Я думаю, что теория конвергенции в Советском Союзе изучалась как лживая буржуазная теория. Я думаю, что с нашей стороны…

Бажанов: Опасная. (О теории конвергенции).

Злобин: Опасная, да. За нее сажали, действительно. Книги эти не переводились. Все блюлась, так сказать, идеологическая невинность. А на Западе — да, либеральные профессора на Западе говорили, что Советский Союз рано или поздно признает реальность. Ему надо признать частную собственность, ему надо признать право на то, что человек выше государства и, в конце концов, наши системы могут сблизиться. Да, об этом шла речь. Но все это пресекалось очень жестко на границах, а люди, которые вдруг получали даже саму такую мысль, они сразу попадали в лагеря.

Кургинян: Вы считаете, что Римский клуб не имел никакого отношения к Советскому Союзу? Вот Римский клуб не создавался, как площадка для переговоров? Нет?

Злобин: Наверное, создавался, я не знаю. Я пытаюсь вспомнить.

Кургинян: Но, Вы же, все-таки историк. Ну, где-то конец должен наступить всему этому. Вы считаете, что академик Гвишиани не участвовал в работе Римского клуба?

Злобин: Я пытаюсь вспомнить, что Римский клуб не был создан в 45-м году, о котором Вы говорите.

Кургинян: Почему в 45-м? Я говорю Вам, что на определенном интервале времени…

Млечин: Не в Римском клубе, а в Венском институте, друг. Это разные две вещи.

Кургинян: Вы считаете, что академик Гвишиани не участвовал в работе Римского клуба?

Млечин: Не участвовал. Ездил он в Вену и участвовал в другом учреждении.

Кургинян: Значит, смысл заключается в том, что Римский клуб существовал, как…

Вы считаете, что Гвишиани не был послом на переговорах по этому поводу? Вы считаете, что у Косыгина не было стремления трансформировать нашу (идеологию)?

Злобин: Как Вы на идеологию перескочили, я не понимаю.

Кургинян: Если вы все это считаете, то это букварь.

Сванидзе: Сергей Ервандович, по-моему, Евгений Петрович Бажанов готов ответить про Гвишиани.

Бажанов: Вы знаете, если бы здесь Михаил Андреевич Суслов был, секретарь по идеологии, он бы на Вас не только обиделся за то, что вот Вы защищаете Конвергенцию и говорите, что мы к Римскому клубу…, а куда-нибудь позвонил, там рядом площадь и сказал: «Проверьте товарища». Это враги наши были, они хотели подорвать социалистический строй.

Кургинян: Это касается Косыгина то же?

Млечин: Конечно.

Кургинян: Ну что вы…

Млечин: Я прошу прощения, но Косыгин был самый жесткий в идеологическом смысле из членов Политбюро. Самый такой ригидный. В идеологии! Не в экономике, а в идеологии. Он был самый ригидный.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис Вашему свидетелю.

Кургинян: Существуют воспоминания о переговорах академика Гвишиани по этому вопросу. Он написал их. Они опубликованы. Мы имели шанс на идеологическое сближение. Это моя позиция, и по этому поводу есть много вещей. А я хотел бы теперь, чтобы Александр Алексеевич Нагорный либо подтвердил эту позицию, либо опроверг.

Нагорный: Это гораздо более сложный процесс, чем, так сказать, тотальная холодная война. Там были и моменты попыток договоренности, и попытки конфронтации. И надо сказать, что мы опять же трактуем холодную войну, как борьбу там коммунизма и демократии, а холодная война может вестись между разными странами, которые принадлежат и к одной системе. Если мы посмотрим на Китай и США: вроде бы все нормально, а холодная война ведется между ними. И это проявляется и в азиатско-тихоокеанском регионе, и в финансовой сфере, и так далее, и так далее.

Сванидзе: Александр Алексеевич, извините, вот отвечая на вопрос, который в данном фрагменте программы был поставлен, уже время у нас истекает. Вы считаете, что была возможность идеологического сближения в связи с формированием доктрины мирного сосуществования? Я повторяю вопрос, просто.

Нагорный: Вы знаете, конечно, это «если бы» — такой вопрос. Конечно, была такая возможность, если бы скажем, у нас пошла реформа Косыгина в полном объеме, и она бы повторила китайский путь. Тогда бы развивались бы совершенно другие тенденции и в обществе.

Сванидзе: Но она не пошла и не могла пойти.

Нагорный: Но она не пошла.

Сванидзе: Вы имеете в виду китайский путь нынешний, не того времени? Тогда была в Китае «Культурная Революция».

Нагорный: Нынешний, нынешний. Конечно, нынешний. Да.

Кургинян: Могу ли я спросить у свидетеля две вещи. Знаем ли мы все…

Сванидзе: Нет, если можно, если можно — 20 секунд! Вы не успеете. Время давно истекло.

Кургинян: За 20 секунд я трижды успею. Две вещи, которые меня интересуют. Первое Афганистан и тезис Рейгана об империи зла. Не это ли сорвало перспективы для нашего сближения?

Нагорный: Мне кажется, что мы вообще не очень правильно смотрим на ситуацию в Западном мире. Тот кризис, который сейчас развивается, он и тогда, собственно, в латентном состоянии был. И поэтому бросок Рейгана вправо или в антисоветское русло — это была не только, так сказать, попытка уничтожить своего идеологического противника, но и одновременно это мотивировалось внутренними аспектами позиции Соединенных Штатов. И это было достаточно успешно сделано. Но, если сравнивать ситуацию, как она развивалась: динамика в Советском Союзе, смена поколений, то, возможно, новые лидеры, если бы, так сказать, они пришли в 81-м, 82-м году, они бы создавали новые условия для взаимодействия с Соединенными Штатами.

Сванидзе: Спасибо. Я, если можно, задам уточняющий вопрос, Александр Алексеевич, Вам. Ну, хорошо. Афганская война, конечно, не улучшила, прямо скажем, ситуацию по части взаимоотношения с западным миром. Но не с нее же началось, Александр Алексеевич? Значит, была Венгрия, после которой, вот то, что говорил у нас вчера в наших первых слушаниях посол Адамишин, что после войны вырос авторитет Советского Союза, так он после Венгрии резко снизился. Была Чехословакия, после которой он снизился еще резче. И, фактически, мы после Венгрии и Чехословакии, Советский Союз, потеряли западное, в том числе лояльное к нам общественное мнение. В том числе и коммунистические партии, кстати, в значительной степени потеряли. Куда же было деваться, какая же это была возможность идеологического сближения? И то, что Вы справедливо, на мой взгляд, сказали о связи между внешней политикой и внутренней. Есть известная, поскольку мы сегодня много цитируем, да, наверное, это и неизбежно, есть известная цитата советского писателя Первенцева, сказанная в 68-м году в связи с Прагой. Он сказал, Первенцев, член союза писателей СССР. «Прежде чем вводить наши войска в Прагу, нужно было их ввести в редакцию „Нового Мира“» — сказал он. И это, кстати, скоро было сделано реально. Естественно танки не вводились в редакцию «Нового Мира», но она была разгромлена, и Твардовский был изгнан. То есть, это было абсолютно взаимосвязано: внутренняя политика и внешняя. О каком же идеологическом сближении можно было говорить?

Нагорный: Когда мы говорим об идеологическом сближении надо, прежде всего, задуматься об экономической основе этого сближения. Если бы, я уже сказал, реформа Косыгина, которая бы проводилась по принципам Китайской реформы 78-го…

Сванидзе: Которая была через 20 лет.

Нагорный: Да, но понимаете, идейно можно было продумать ту же форму.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: С момента Брежнев-Никсон началось новое сближение. И с момента выхода Де Голля из НАТО. Это ритмический процесс.

Сванидзе: Это была разрядка!

(Обращается к Рогову). Сергей Михайлович!

Рогов: К вопросу об идеологии. Но я хочу напомнить, что была идеологическая эволюция и колебания. Провозглашалось в начале холодной войны после 48-го года, что война между социализмом и капитализмом неизбежна. Потом мирное сосуществование. Потом появляется вместо диктатуры пролетариата в СССР, вспомним брежневскую конституцию и еще раньше, получается советский народ уже. Классового врага внутри страны нет. Но потом появляется, в противовес мирному сосуществованию, пролетарский интернационализм. То есть, Куба, Ангола, Афганистан и так далее. Борьба с диссидентами. Провозглашается, что на идеологическую сферу мирное сосуществование не распространяется. То есть, эволюция-то оказалась незаконченной. И до конца 80-х годов, практически, формально идеологическая догма продолжала существовать. Хотя произошли изменения. А вообще-то конечно, это процесс интересный.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелям оппонирующей стороны.

Млечин: Мы, кажется, сильно отдалились в сторону, но это действительно любопытно.

Сванидзе: Это все столбовая тема, на самом деле наших слушаний.

Млечин: Да-да-да. Действительно, очень интересно, когда Маленков, в недолгую бытность свою главой правительства, сказал, что не может быть победителей в водородной войне, что за этим последовало? Пленум ЦК на котором ему сказали: «Как вы смеете это говорить. Вы разоружаете коммунистов всего мира. В 3-й мировой войне победит рабочий класс и мировая революция». Это говорят товарищи Хрущев и Молотов.

Рогов: А Берия, когда предложил нейтрализацию Германии?

Млечин: Конечно, идеологическое развитие шло. Сидел же огромный аппарат на Старой площади под руководством того же самого, упоминавшегося здесь, Михаил Андреевича Суслова, который все время продуцировал новые документы. Совершенно верно. То можно победить в войне, то войны быть не должно, то еще что-то. Но, к сожалению, была еще реальность. Это все произносилось для публики, или на партийных собраниях. Мы сидели, поднимали руку, голосовали за что-то еще. А оставалась реальность, в которой военные, Сергей Михайлович со мной согласится, которые исходили из того, что в ядерной войне можно и нужно побеждать.

Рогов: (отрицательно качает головой)

Млечин: Можно и нужно побеждать. У Соколовского, начальник Генерального штаба, не последний человек в вооруженных силах нашей страны. Можно и нужно победить. Это вычеркнули потом. Но если Вы, Сергей Михайлович, скажете, что наши военные считали, что в войне мы не победим, то Вы меня сильно удивите. Потому, что военные должны из этого исходить. Они из этого и исходили. А что касается разрядки, то это было такое достаточно условное мероприятие. Люди действительно пришли новые одновременно в Лондоне, в Вашингтоне и в Москве. Приходят новые люди. Там — Джонсон, здесь — Гарольд Вильсон, здесь — Леонид Ильич Брежнев. Все более или менее нормальные по темпераменту. И, действительно, меняется внешняя политика. А потом еще Джонсона сменяет Никсон, который хочет все изменить по-другому. В первую очередь, установить отношения с Китаем. И ему говорят: «Вы что! Если Вы установите отношения с Китаем, Вы с русскими поссоритесь». Он говорит: «Нет». Я просто хочу сказать и надеюсь, что Вы это подтвердите, что никакого идеологического примирения быть не могло. Для чего здесь существовала советская система? Чтобы эти, вдруг ни с того, ни с сего, когда мы побеждаем, (пошли) на мир с американцами в идеологии? А зачем мы тогда существовали столько десятилетий?

Сванидзе: Так, вопрос!

Млечин: Так вот вопрос. Неужели Вы, в самом деле, считаете, что идеологическое примирение было возможно?

Нагорный: Я имею в виду, что идеологическая трансформация была возможна. И если Вы посмотрите американские работы 60-х 70-х годов, то они предлагали систему Конвергенции…

Млечин: Так нет! Они-то могли предлагать, но мы-то, что? Разве хотели этого?

Нагорный: Минуточку, Вы мне задали вопрос — дайте ответить.

Сванидзе: Совершенно верно, Леонид Михайлович, дайте ответить. Полминуты добавляю.

Нагорный: Эти предложения, конечно, скажем, в ЦК КПСС они рассматривались как провокационные в значительной степени. Но в советском обществе тоже вызревали такие же идеи, понимаете?

Млечин: У кого? Назовите поименно. Вы назовете человек 10 и все сидели.

Нагорный: Ну не все сидели.

Рогов: Можно я отвечу?

Млечин: Да.

Рогов: Ну, поскольку я по возрасту немножко постарше большинства присутствующих и застал это время еще. Значит, марксистско-ленинская идеология была замечательная вещь, где можно было найти цитату на любой случай жизни. И у меня был вот такой список цитат, которым я долбал своих противников. Всегда у меня был в загашнике. У них был свой список цитат. Но, на самом деле, то, что казалось для многих какой-то галиматьей — это, на самом деле, была настоящая серьезная политическая и идеологическая борьба внутри режима. Которая, конечно, на поверхности выглядела, как просто бла-бла-бла — набор пустых слов. Это не был набор пустых слов. Это была попытка подтолкнуть режим к эволюции, либо наоборот его законсервировать, а может быть, даже вернуть к Сталинским временам.

Млечин: Сергей Михайлович, Вы хотите сказать, что в Политбюро на сей счет были споры?

Рогов: Да.

Млечин: Между кем и кем? Может быть, Вы даже назовете?

Рогов: Ну, давайте, может быть, отдельно передачу на эту тему проведем. Чтоб можно было, как в известном фильме, огласить весь список.

Млечин: Я боюсь, что Вы не назовете в Политбюро ЦК КПСС людей призывавших к идеологическому сосуществованию с Западом. Не назовете, Сергей Михайлович.

Кургинян: Это не так называлось.

Рогов: Как человек имевший набор цитат я Вас хочу заверить…

Млечин: Цитаты найдете, а члена Политбюро нет.

Рогов: И, между прочим, некоторые из них этим и пользовались. Которые не говорили: «Да, идеологическое сосуществование возможно», но была подборка таких цитат, которые по сути это означали. Это была борьба.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Практика показывает, что и двумя днями слушаний по холодной войне мы ограничиться не имеем возможности. Завтра будет третий день слушаний на эту тему. Сейчас предоставляю возможность заключительного слова обеим сторонам по сегодняшнему дню слушаний. Прошу Вас, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Мы занимаемся здесь не обвинением, а единственно, чего мы хотим — это раскрыть сложность процесса и, нам кажется, что мы продвигаемся в эту сторону и даже получаем поддержку. При Сталине и Рузвельте произошло огромное и очень показательное сближение между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Очень важно понять на каких основах оно происходило. Очень важно понять, что это не имеет никакого отношения к позиции слабости с нашей стороны, что это совсем другой процесс. При Сталине и Трумэне произошло обострение. При Хрущеве и Эйзенхауэре сначала сближение, потом обострение. При Хрущеве и Кеннеди два процесса и так далее. При Никсоне и Брежневе глубокое сближение. При Рейгане…

Ну, вы понимаете, если человек называет члена Совета Безопасности «Империей Зла» и все прочее — это было глубокое расхождение. Если бы после всего этого, процесс последнего периода не был бы процессом с позиции слабости, а был бы процессом с позиции силы, то мы бы сблизились на равных отношениях, и мир был бы другим.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Сторона защиты.

Млечин: В тот момент, когда после неурожая 63-го года в Советский Союз поплыли первые суда с американским зерном, возникла очень забавная ситуация: с одной стороны враги, непримиримые идеологические враги, а с другой мы получаем американское зерно. И в этом есть некоторый элемент, как ни странно, взаимного доверия. И когда у власти находились люди незлобливые, ну, вроде Леонида Ильича Брежнева, скажем, то немножечко этот градус действительно снижался и иногда даже какие-то хорошие слова произносились. Когда Брежнев ехал в Америку, или когда к нам приезжал американский президент, вдруг все советские газеты и телевидение переставали плохо писать о Соединенных Штатах. Вдруг находились какие-то сюжеты хорошие. Там есть американцы, фермеры, еще что-то. Забавно. Градус снижался. Потом визит заканчивался, и все возобновлялось, потому что, в принципе, это сидело в сердцевине системы. Система «хотела» этого противостояния. Она жила с этого. Идеологические работники жили с этого. Потом, как выяснилось, они ничего другого делать не умеют, и им было это нужно. Военные, к сожалению, жили с этого и жил с этого военно-промышленный комплекс. Поэтому, конечно, никакого идеологического сотрудничества быть не могло. Слава богу, хоть не повоевали, за что им спасибо.

Сванидзе: Спасибо.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте!

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«В 2007 году в США была учреждена медаль за победу в холодной войне. Многолетнее противостояние фактически приравняли к боевым действиям. Борьба Москвы и Вашингтона была уникальной. Никогда в истории еще не было подобных конфликтов. Закончилась она так же своеобразно. Без подписания акта о капитуляции и договора о перемирии. Окончание противостояния стало возможным только с прекращением существования Советского Союза. Почти точное совпадение завершения холодной войны и распада СССР вызвало в мире споры о том, какова связь между этими событиями, и явился ли распад Союза результатом глобальной стратегии США. Так или иначе, в начале 90-х мир перестал быть биполярным. Стал ли мир более безопасным? Удалось ли США доказать, что борьба с Советами была не напрасной, что падение „железного занавеса“ освободило планету от войн и насилия? И чему научила холодная война?»

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по теме холодная война.

Первый вопрос сторонам: «Отвечало ли сближение СССР и США при Горбачеве геополитическим интересам обеих стран?»

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство номер № 22.

Материалы по делу.

Из книги Маргарет Тэтчер, «Искусство управления государством»: «Так и не удается объяснить, почему, выражаясь словами профессора Ричарда Пайпса, „после четырех лет жесткой рейгановской политики конфронтации Советский Союз не ответил тем же… не назначил такого же бескомпромиссного, агрессивно настроенного первого секретаря, а остановился вместо этого на человеке, склонном к компромиссам?“»

Пожалуйста, доказательство № 28.

Материалы по делу.

Из статьи Збигнева Бжезинского «Холодная война и ее последствия»: «С геополитической точки зрения, результат поражения СССР в „холодной войне“ напоминает 1918 год: потерпевшая поражение империя находится в стадии демонтажа. Как и в процессе прекращения предшествующих войн, и здесь наблюдался отчетливый момент капитуляции… Вероятнее всего, такой момент наступил в Париже

19 ноября 1990 года. Там, на конклаве, проходившем в атмосфере показной дружественности, которая была призвана скрыть реалии ситуации, Михаил Горбачев принял условия победителей. В завуалированных и изящных выражениях он назвал объединение Германии, которое произошло исключительно на западных условиях, „великим событием“. По существу же это было эквивалентом акта о капитуляции, подписанного в железнодорожном вагоне в Компьене в 1918 году или на борту линкольна „Миссури“ в августе 1945 года, хотя это главное содержание и было аккуратно упаковано в слова о „дружбе“…»

Кургинян: Для меня в ситуации есть три урока. Первый: никогда не говорите, что наша конфронтация неизбежна. Всегда ищите путь к сближению. Второе: урок позитивного сближения — это Сталин — Рузвельт. Третье: урок негативного сближения — это время, когда мы идем при Горбачеве на односторонние уступки и получаем такой вот результат. Какие односторонние уступки? По советским ракетам Ока СС-23, которые мы почему-то отдали, притом, что американцы стали разворачивать (неразборчиво) УНС2. По демонтажу красноярской радиолокационной системы предупреждения о ракетном нападении, притом что США аналогичные системы в Гренландии и Великобритании сохранили. И по объединению Германии.

Не только Бжезинский, но и Эгон Бар говорит: «Откровенно говоря, я поражен согласием Горбачева на включение Германии в НАТО. Можно сказать, что Североатлантическим альянсом одержан странный триумф».

Значит, весь смысл заключается в том, что когда ты идешь на односторонние уступки, тебе ставят ногу на голову и это кончается твоей смертью. Но ты должен идти на уступки с позиции силы. Ты должен искать гибкую стратегию и это показал союз Сталина с Рузвельтом.

А теперь я хотел бы попросить Юрия Николаевича Рогулева, директора Фонда изучения США имени Рузвельта, МГУ, чтобы он опроверг, или подтвердил этот тезис.

Рогулев: Ну, меня немножко удивляет такая жесткость постановки вопроса: да или нет, возможно или невозможно. В истории, конечно, всегда альтернативы присутствуют в той или иной форме. Но пример Рузвельта, между прочим, очень хороший так же, как и пример Горбачева. Он показывает, что и в советский период были возможности установления, если не дружественных, если не партнерских, то, по крайней мере, не враждебных отношений.

Кургинян: Но при Рузвельте они были?

Рогулев: При Рузвельте были. Более того, нами было подписано соглашение о совместной борьбе. То есть, мы были союзниками.

Кургинян: Значит, если бы Рузвельт остался, Вы сами подтвердили, что это может быть, то Сталин, вот этот самый Сталин с Рузвельтом могли бы поделить мир и устроить равновесный мир на основах кооперации?

Рогулев: Ну, знаете, конечно, в истории, как мы говорим, не бывает сослагательного подхода. Рузвельт был уверен в том, что он может найти общий язык со Сталиным.

Кургинян: И Томас Манн говорил: «Мы найдем с ними общий язык на почве воли к улучшению человечества».

Рогулев: Рузвельт был в этом уверен.

Сванидзе: Спасибо.

Юрий Николаевич, уточняющий вопрос Вам. Рузвельт и Сталин, они в какие годы были союзниками?

Рогулев: Во Второй мировой войне.

Сванидзе: Значит, от чего зависел их дальнейший союз? От того проживет ли несколько лет Рузвельт, или от состояния международных отношений, иначе говоря, продолжится ли война? Черчилль, ненавидевший Советы, ненавидевший Сталина вступил с ним в союз во время войны. Ненавидел. Не то, что Рузвельт.

Рогулев: Безусловно.

Сванидзе: Так согласитесь с тем, что союз Сталина с Рузвельтом, он определялся не их доброй волей и любовью человеческой друг к другу, а объективными условиями, а именно страшными условиями войны против смертельного мирового врага?

Рогулев: Согласен.

Сванидзе: Вы не видите разницы между союзом Рузвельта и Сталина и Черчилля и Сталина?

И еще один вопрос.

Рогулев: Нет, а ответить нельзя?

Сванидзе: Да, пожалуйста, прошу Вас.

Рогулев: Я бы ответил таким образом. У каждого из участников этой антигитлеровской коалиции были свои цели в войне. И они были известны. И понятно, что Рузвельту…

Сванидзе: Но сама коалиция-то определялась войной.

Рогулев: Безусловно. Но в период войны, например, Черчилль, хотел сохранить всеми способами Британскую империю. Рузвельт этого не хотел. Ему не нужно было потакать Черчиллю в том, чтобы сохранить Британскую империю.

Сванидзе: Разумеется, у них были разные…

Разумеется, Черчилль «болел» за Британскую империю, Рузвельт «болел» за Америку, а Сталин за Советский Союз и свою власть в нем.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Рузвельт хотел сохранить послевоенный мир со Сталиным?

Рогулев: Безусловно. У Рузвельта была главная идея — идея 4-х мировых полицейских.

Кургинян: Или «концерт держав».

Рогулев: Да. Или «концерт держав», в котором, конечно, он отводил первую скрипку Соединенным Штатам.

Сванидзе: Спасибо.

Уважаемые коллеги! Хотел. Не сомневаюсь.

Дело в том, что их реальный союз — не желание абстрактное, а их союз определялся войной. Это одно.

Рогов: Наличием общего смертельного врага.

Сванидзе: Несомненно. И второй вопрос. И второй вопрос, который я хотел бы, наверное, задать Вам, Сергей Ервандович. Потому что Вы об этом говорили. Насчет противопоставления дружбы или союза между Сталиным и Рузвельтом и между Горбачевым и Западом. Что у Горбачева это плохое сближение, а у Сталина — хорошее. Не согласитесь ли Вы с тем, что ногу себе на голову Советский Союз поставил сам. Потому что он к тому времени, когда Горбачев, как Вы говорите «сдавал», действительно реально сдавал позиции Западу. Горбачев не имел никаких внутренних резервов для продолжения холодной войны? Никаких. Он экономически уже был несостоятелен.

Кургинян: Объясняю. Экономически несостоятельным. И когда нам все говорят об этих суперпустых прилавках и показывают, как лежит одна килька и томатная паста, все-таки надо сказать о каких прилавках это идет речь? Мы же жили тогда.

Сванидзе: О наших прилавках Сергей Ервандович, о наших прилавках.

Кургинян: Нет, Николай Карлович. На прилавках 72-го года у нас не лежала одна килька и томатная паста. Либо Вам очень не повезло с магазином, если это было так.

Сванидзе: В конце 80-х лежала.

Кургинян: Вот в конце 80-х правильно!

Сванидзе: Так именно об этом и идет речь!

Кургинян: Правильно — при Горбачеве.

Сванидзе: Да.

Кургинян: Значит Горбачев начал политику последовательно, которая ослабила все экономически и сделала неизбежными уступки.

Сванидзе: Сергей Ервандович, нет. В Афганистан вошел не Горбачев. И цены на нефть резко упали не из-за Горбачева, а из-за Афганистана.

Кургинян: Я не могу понять, как вход войск в Афганистан мог понизить цены на нефть.

Сванидзе: Объяснить Вам? Объясню охотно.

Кургинян: Объясните.

Сванидзе: Вход войск в Афганистан чрезвычайно разозлил исламский мир. И американцам после этого, которые долго окучивали исламский мир, но не пользовались там успехом, теперь было гораздо легче с ними договариваться в отношении Советского Союза и в отношении цен на нефть. У них появился общий враг. Советский Союз, войдя в Афганистан, объединил Америку и исламский мир против себя и тем подписал себе смертный приговор. Поэтому, когда Вы обвиняете Горбачева, что он сдался — он сдался, чтобы у него народ не начал с голоду пухнуть.

Кургинян: Я категорически отвергаю эту точку зрения. Все, что написано сейчас Турки Аль Фейсалом, все, что написано в книге Швейцера «Победа» и так далее, говорит о том, что американцы договорились по поводу снижения цен совершенно вне зависимости от этой войны. Я Вам говорю, если бы в 85-м году к власти пришел не Горбачев, а сильный и гибкий лидер…

Сванидзе: Сталин!

Кургинян: Не Сталин, а сильный и гибкий лидер, то мы бы прекрасно накормили народ…

Сванидзе: Чем? Его силой? Его силой мужской мы бы накормили?

Кургинян: Николай Карлович, это шпилька. Мы бы накормили его. Шпилька, которая видимо нравится барышням, но это не политический разговор. Мы бы провели другую политику. Эта альтернативная политика была. Советский Союз имел все потенциалы. Он в этот момент вышел бы на новые рубежи. Я Вам снова говорю. Вы же спрашиваете мою позицию. Все произошло потому, что была принята крайне неэффективная, мягко говоря, линия Горбачевым. Это моя позиция.

Сванидзе: Горбачевым? Хорошо, я понял Вас.

Прошу Вас, Леонид Михайлович. Вы имеете возможность задать вопрос свидетелям обвинения.

Млечин: Ну, в общем, с момента прихода к власти Сталина накормить страну так ни разу и не удалось. Юрий Николаевич, скажите, пожалуйста, я так и не услышал ответ на тот вопрос, который мы, в общем, взялись здесь обсуждать. Вы как оцениваете? Вот отказ Горбачева вести холодную войну — он пошел на пользу или во вред нашей стране? Вот самый главный вопрос я так и не услышал. Можете сформулировать?

Рогулев: Понимаете, отказ от ведения холодной войны в любом случае пошел на пользу и нам, и всему миру, и Соединенным Штатам. Эта постановка вопроса, по моему, не вызывает никаких сомнений. Поэтому надо, может быть, в какой-то другой плоскости рассматривать.

Млечин: А зачем? Вот именно в такой плоскости: выгодно это было нашей стране или не выгодно? Давайте в этой плоскости рассматривать. Зачем же нам в другой-то плоскости?

Рогулев: Конечно, нашей стране было выгодно заканчивать холодную войну. Конечно, нашей стране было невыгодно противостояние, которое продолжалось столько времени и оно, конечно, было изматывающим. Здесь никакой, по-моему, тайны нет в том, что нас противостояние в холодной войне изматывало так же, как Соединенные Штаты.

Млечин: Конечно. У меня за американцев не болит душа совершенно. Юрий Николаевич, вот у нас целый класс ракет существовал средней дальности. Вот поставили эти Пионеры — последовал ответ «двойное решение НАТО». Мы уничтожили целый класс ракет. Представляете, сколько их было построено, какие деньги были вбуханы? Они исчезли. Разве безопасность страны стала меньше? Разве мы что-то потеряли? Ну, то есть, мы потеряли, когда их строили, а когда уничтожили-то, что потеряли?

Рогулев: Нет, безусловно, безопасность от сокращения вооружений не уменьшается, а более того, возрастает. В этом смысле я хотел бы обратить внимание, что даже в период холодной войны было сделано, с моей точки зрения, исторически очень важное достижение двумя странами. Впервые в истории была не только достигнута договоренность, но разработаны институты по разоружению, по проведения реального разоружения.

Млечин: Только реального разоружения не было. Институты-то были, а разоружения, согласитесь…

Рогулев: Нет, разоружение было.

Млечин: Сергей Михайлович!

Рогов: Ну, я хочу, прежде всего, возразить против нескольких вещей, которые тут выдаются за аксиому. Сдача Горбачевым позиций. Договор о стратегических наступательных вооружениях, Договор об обычных вооруженных силах в Европе, Договор о ракетах средней и малой дальности — эти соглашения идеальны с точки зрения равноправия СССР и Запада. То есть, это была фиксация ничейного результата в гонке вооружений. После чего началось реальное сокращение стратегических, полностью уничтожено 1000 средних ракет среднего класса, колоссальное сокращение обычных вооружений.

Сванидзе: То есть, Горбачев не сдавал ничего. Я Вас правильно понимаю?

Рогов: Горбачев не подписывал соглашений, которые сдавали позиции СССР. Возникла другая проблема. Холодная война началась с того, что Сталин хотел получить сферу безопасности в Восточной Европе для защиты границ СССР. Это не требовало большевизации. Помните, я говорил, что Сталин обещал, что он не будет большевизировать. Его финляндизация устроила. Но когда не удалось договориться, вот тогда он провел на полную катушку большевизацию. И вот эти режимы, которые были установлены в Восточной Европе, они держались только на наших танках. И когда вновь, как в 52-м году в Берлине, в 56-м году в Будапеште, в 68-м году в Праге, вновь в Восточной Европе началось движение и ГДРовский режим не смог удержать стену, что надо было делать? Выводить танки и давить людей, как это мы, увы, делали раньше? И вот здесь возникает вопрос. Оказалось, что без наших танков эти режимы не удержались. В мгновение ока компартии были отстранены от власти и новые режимы потребовали, чтобы мы уходили. Никакого это отношения к договорам не имеет о сокращении вооружений. И что? Мы должны были повторять опять не то, что в Афганистане, а во много раз в больших масштабах? Направлять войска в ГДР, в Польшу, в Чехословакию, чтобы всех задавить?

Сванидзе: Слава богу, мы этого не сделали.

Рогов: Это не дает ответа на вопрос, почему распался Советский Союз. Я не думаю, что по этой причине. Я возражаю против формулировки «Горбачев сдал». Это не Горбачев сдал, это режим, который перестал применять танки и штыки против любой попытки народного волеизъявления. Этот режим рухнул. А это уже тема для особого разговора: почему внутри он рухнул.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Третий день слушаний по теме «Холодная война».

Я повторяю вопрос: «Отвечало ли сближение СССР и США при Горбачеве геополитическим интересам обеих стран?»

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Позвольте продолжить этот разговор с нашим свидетелем. Анатолий Леонидович Адамишин — посол, заместитель министра иностранных дел. С Вашей точки зрения: окончание холодной войны и политика Горбачева на сближение с Соединенными Штатами на пользу нашей стране, или не на пользу?

Адамишин: Безусловно, на пользу. Безусловно, она на пользу, и я хотел бы привлечь внимание к такому моменту. Холодная война, продолжавшаяся 40 лет, фактически вылилась в войну между двумя образами жизни. Это была война за умы и сердца людей. И когда дело пришло, что называется к «раздаче», то оказалось, что мы не можем предъявить ни по одному показателю. Ни по продолжительности жизни — у нас уже с 82-го года смертность превышала рождаемость, ни по уровню жизни населения, ни по качеству образования, ни по выезду заграницу, ни молиться, скажем, в церкви, и т. д. То есть, во всем том, что касалось жизни обычных людей, мы были банкротами. Мы были банкротами. Поэтому единственный козырь, который мы предъявили — оружие. Оружие, конечно. Танки. Вот, знает Сергей Михайлович, что у нас было в 70-е годы 60 000 танков.

Рогов: 64 000.

Адамишин: То есть, больше, чем у всех стран мира вместе взятых. Но вот эти танки, это оружие, эти ракеты они не пригодились ни на что. И вот, между прочим, здесь кроется интересная одна особенность: мы не потерпели военного поражения. А раз не потерпели военного поражения, то наша последующая элита приобрела бОльшую наступательность, говоря: «Так ничего не случилось. Мы могли спокойно выбраться из этой ситуации». Горбачев фактически, я согласен полностью с Вами (жест в направлении стороны Кургиняна) подписывал условия того мира, который мы проиграли много лет до этого. Много лет до этого. Его трагедия заключалась в том, что страна усилиями наших лидеров от Сталина до Черненко была доведена до черты, но эту черту не перешла. И вот переход этой черты достался на него (Горбачева).

Млечин: Достался на него. Спасибо Вам большое. Можно я еще Николай Васильевичу Злобину, доктору исторических наук, дам возможность высказаться на эту же тему.

Злобин: Ну, я думаю, что, проиграв экономически, Советский Союз, на каком-то этапе стал проигрывать геополитически. Действительно, я согласен с Сергеем, удержать союзников в Восточной Европе было невозможно. Польша стала откалываться.

Кургинян: Сергеи тут все. Поэтому, Вы скажите: «с Роговым».

Злобин: С господином Роговым. Польша первая стала. Вины Горбачева в создании «Солидарности» тут нет никакой.

Сванидзе: Вы имеете в виду польскую «Солидарность»?

Злобин: Польскую «Солидарность». Да. Организацию «Солидарность». Но, я думаю, это стало, так сказать, началом цепной реакции, по которой Советский Союз стал терять сателлитов. Терять сателлитов он стал, оказывается, в ситуации, когда его идеологическая основа начинала размываться. Люди перестали верить. Лояльность людей к коммунизму стала теряться, буквально, на глазах. Это все попало на время Горбачева. Да, военный паритет сохранялся. Надо было что-то с этим делать. Горбачев и американский президент сели и стали решать, что с этим делать, но судьба Советского Союза была уже решена. Плюс стали сыпаться союзные республики, национальный вопрос в Советском Союзе так никогда, оказался, и не был решен окончательно. И когда распался Советский Союз, можем об этом позже поговорить, американцы первые, кто стояли и чесали в затылке и думали: «Что же случилось со страной-то? Мы уничтожали коммунизм, а почему же они-то распались?»

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш вопрос.

Кургинян: Я хочу обратить Ваше внимание, что то, что Вы сейчас сказали, противоречит всему, что Вы говорили на предыдущем этапе. Вы же понимаете.

Злобин: Нет.

Кургинян: Ну, как? Все говорят, что холодная война неизбежна, что американцы все время боролись, доктрина Трумэна, директива СНВ-2.

Злобин: С коммунизмом.

Кургинян: Теперь оказывается, что нет.

Мы привели цитату о том, что Бжезинский говорит: «Вы проиграли холодную войну, вот теперь вы клиенты, а не партнеры».

Вы говорите «нет».

Бжезинский говорит: «Вы в Компьене в железной клетке будете тут сейчас сидеть против Версальского мира».

Злобин: Да что Бжезинский. Я не понимаю почему…

Кургинян: Что такое Бжезинский? Ну, конечно, он — никто и Америкой управляет Злобин. И я надеюсь дожить до этого часа.

Злобин: Авторитет, ну, не Бжезинский же.

Кургинян: Но я сейчас хотел сказать не об этом.

Злобин: Я понимаю, что Вы хотели …(неразборчиво).

Кургинян: Я хотел сказать абсолютно о другом. Я хотел задать Вам конкретные вопросы, если Вы мне позволите. Смысл этих вопросов заключается в следующем.

Я абсолютно предполагаю, что у разных людей могут быть разные позиции. У господина Рогова есть определенная позиция, и он считает, что Горбачев ничего не сдал и, на самом деле, все произошло по причине исчерпавшей себя советской системы. Я могу представить себе, что такая же позиция есть у господина Адамишина.

Но я, все-таки, хочу спросить об одном.

Скажите, пожалуйста, когда я читаю этот текст, где говорится про Версаль и компьенскую клетку, когда я читаю текст, где говорится о том, что вы должны быть клиентами, а не партнерами, у вас, как людей того времени и как у людей, которые за что-то отвечали, не шевелится ничего внутри?

Вам не кажется, что списывать это все на дефекты советской системы, значит просто уходить от ответственности за то, что в определенный этап определенные люди повели линию, которая привела к сокрушительному поражению в холодной войне.

И это сокрушительное поражение в холодной войне превратило нашу страну, или ее попытались превратить, в клиента, то есть, в растоптанную версальскую державу?

Вам не кажется, что если это происходит при определенных людях, то политика этих людей есть главная вина, а не чьи-то там недостатки в предыдущее время?

Вам не кажется, что несправедливо снимать ответственность с людей при ком, при чьей абсолютной власти произошла капитуляция подписанная?

И, наконец, Вам не кажется, что все это вместе отдает чем-то странным?

Сванидзе: Сергей Ервандович, время исчерпано, но я, естественно, даю время на ответ. Пожалуйста, прошу Вас.

Адамишин: Однажды Сталину задали вопрос насчет пребывания 6-го флота в Средиземном море. И вопрос был примерно на полстраницы: «Вот не волнует ли СССР, что там 6-й флот та-та-та?..» и Сталин ответил одной фразой: «Не волнует».

Вот я точно так же скажу: «Не кажется».

Кургинян: Вы сказали это нации. Вы это сказали нации.

Сванидзе: Сергей Ервандович, мне кажется, что нация не интересовалась у господина Адамишина. Вопрос задавали Вы.

Кургинян: Но сказал он это нации. Это телевидение.

Злобин: Ну, на самом деле, ну жалко конечно, что распалась страна…

Рогов: Можно два слова?

Кургинян: Вам жалко. Я понимаю.

Злобин: Жалко, конечно. Распадаться она начала давно. Всем было понятно, что проблемы…

Кургинян: Я не спрашиваю… Мне даже как-то странно, я даже не спрашиваю Вас.

С точки зрения Вас, как гражданина Соединенных Штатов, Вы должны испытывать триумф. Я бы Вас понял.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вы уже задали вопрос. Прошу Вас.

Злобин: Жалко конечно. Я все-таки гражданин России, во-первых.

Кургинян: Да?

Злобин: Страна начала, конечно, испытывать трудности задолго до прихода Горбачева. Вы это знаете не хуже меня. Мы все жили в этот период. Мы жили в период застоя, когда спасались за счет высокой нефти, потом все стало сыпаться, все от нас отвернулись и не Америки вина то, что мы…

Рогов: Уже не все. Половина здесь присутствующих родились после Советского Союза.

Злобин: Нет-нет, я имею в виду нас с Сергеем. Нас вдвоем. Что мы же тогда жили, мы знаем, как это было. Что Горбачев пришел уже в условиях разрухи…

Кургинян: Вы считаете, что трудности оправдывают капитуляцию? А в 41-м году не было трудностей?

Злобин: В принципе, я думаю, что Горбачев в большей степени волновался, например, и американцы, кстати говоря, всерьез об этом говорили, если уж все это рушится, то чтобы это рушилось сравнительно мирно. На самом деле, это была большая проблема американцев. На самом деле, это было настолько сильное военное доминирование, начиная с 92-го года, что если бы они хотели это захватить…

Кургинян: В 41-м у державы нашей не было трудностей?

Злобин: Подождите. Тут надо понять, какая задача стояла перед Горбачевым. Какая задача стояла перед американцами. Какая задача стояла перед их оппонентами. Какую цель они хотели достичь? Сохранить Советский Союз и дать ему возможность еще одной попытки? За счет чего? За счет людей? За счет вот граждан, которые здесь сидят? Они бы сейчас были гражданами Советского Союза. Мы бы этой передачи не вели с Вами. Мы бы так не обсуждали. Мы бы обсуждали очередную статью нового Михаил Андреевича Суслова и ее бы обсуждали. За счет этого? За счет того, что все бы продолжалось, как продолжалось тогда. Талоны начались когда? Вы не помните талоны до Горбачева на еду? Наверное, Вы помните.

Кургинян: Я в третий раз задаю вопрос…

Злобин: Мне жалко, что так пошло. Мне жалко этот народ. Я не хочу, чтобы над ним постоянно производили эксперименты.

Кургинян: «Этот народ! Этот народ!»

Если вы гражданин, то это наш народ.

This people — это не русское.

«Этот народ»! Если Вы — гражданин, то он называется «наш народ».

Злобин: Хорошо. «Этот народ» — я имею в виду наш народ, живущий в этой стране и живший в Советском Союзе.

Рогов: Позвольте мне вопрос.

Злобин: Нет, мне конечно жалко. Жалко. Выиграл ли он от этого? Я, думаю, что выиграл, отвечая на Ваш вопрос.

Сванидзе: Секундочку. Вот насчет «наш» и «этот» я считаю, что каждый человек должен говорить так, как он говорит. В свое время Анна Андреевна Ахматова написала в одном из своих великих стихотворений: «Если когда-нибудь в ЭТОЙ стране поставить задумают памятник мне». Вы будете Анну Андреевну тоже учить патриотизму?

Кургинян: Нет. Я просто хочу сказать, что «эта страна», «этот народ» — это разные вещи. Абсолютно разные вещи. Абсолютно.

Сванидзе: «Этот народ» можно называть, «наш народ». Но…

Кургинян: Я могу сказать, что например Анна Ахматова, когда сказала, что «я жила с моим народом там, где он в несчастье был», говорила о том, что он БЫЛ.

А вот сейчас стоит вопрос о том, будет ли он через 5 лет или не будет?

Сванидзе: Вы любите эту цитату? Нет-нет, она говорила «к несчастью». «К несчастью».

Кургинян: Она, говорила, БЫЛ.

Вы ставите акцент на одном слове — это Ваше право, а я — на другом.

Сванидзе: К сожалению, мы не можем спросить у Анны Андреевны, поэтому наш с Вами спор достаточно безысходен.

Кургинян: Ну, вот. Значит, у нас с Вами гипотезы равноправны, Николай Карлович. Как всегда.

Сванидзе: Да. Хорошо.

В эфире «Суд времени». Мы завершаем третий день наших «горячих» слушаний по теме «Холодная война».

Последний вопрос сторонам: «Стал ли мир устойчивее и безопаснее, после того как Холодная война была завершена»?

Пожалуйста, сторона обвинения. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Если при каком-то лидере происходит крах страны, никто не виноват, кроме этого лидера. Трудности никогда не могут быть оправданием для того, чтобы капитулировать. Трудности являются оправданием для борьбы.

И теперь, хорошо. Капитулировали. Так упоительно и замечательно.

Теперь приведем последствия, чем это кончилось. Доказательство № 26.

Материалы по делу.

Из документа «Стратегия национальной безопасности США» получившего название «Доктрина Буша»:

«Наши силы должны обладать такой военной мощью, чтобы у потенциального противника не возникло желания наращивать свой военный потенциал в надежде превзойти Соединенные Штаты в военной мощи или сравняться с ними.

Сентябрь 2002 года»

Кургинян: «…Превзойти или сравнятся с ним».

Пожалуйста, доказательства № 24.

Сванидзе: Следующее доказательство обвинения.

Идет показ видеофрагментов:

— Бомбардировки в Сербии.

— 11 сентября 2001 года.

— Война в Афганистане.

— Война в Ираке.

— Южная Осетия и боевые корабли США в Черном море.

Кургинян: Вот он — мир без Советского Союза. Мир капитуляции.

Это мир глобальной войны с террором.

Это не мир во всем мире, это не гармония.

Но это еще не все. А есть еще бомбардировки в Сербии. А есть еще война в Афганистане новая. А есть еще война в Ираке. А есть еще Южная Осетия и боевые корабли США в Черном море. Это все есть. И это все вместе есть результат нарушения геополитического баланса. Результат этой капитуляции.

И концом этого результата были эти боевые корабли в море, когда мы оказались после Южной Осетии и Грузии на грани войны.

Значит, мы капитулировали, но это кончилось вовсе не тем, что установился равноправный мир.

Отсюда главный урок. Договаривайтесь, договаривайтесь и договаривайтесь, но только, никогда не капитулируя, никогда не уступая. Иначе вас добьют до конца. Вы уступите все, но в конце всего этого вам скажут одно: «Знаете, что еще надо. Повесьте гирю себе на шею, пойдите в море и утопитесь. Тогда мы вас полюбим окончательно».

Я хочу спросить своего друга и политолога известного Александра Нагорного. Прав ли я в этой позиции?

Нагорный: Конечно, нестабильность, которая сейчас существует в мире она, в общем-то, усиливается. И, в значительной мере, не только мы об этом говорим, но и американские и западноевропейские специалисты. Региональные конфликты расползаются с гораздо большей силой.

Поэтому, естественно, мир стоит перед крупными событиями. Какими они будут? Я думаю, они будут связаны с установлением более жесткого американского порядка, который будет основываться именно на новом технологическом рывке и на новых видах вооружений. И это является, безусловно, результатом той серии ошибочных реформ, которые предпринял Горбачев и его окружение.

Поэтому мне представляется, что тема анализа итогов реформ — это, в общем-то, несколько другой вопрос, но, тем не менее, он имеет отношение к нашему сегодняшнему обсуждению.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Александр Алексеевич, четыре десятилетия, скажем так, наша страна жила под страхом атомной войны, да? Всерьез ждали здесь войны мы. Это была не шутка. И они ждали войны. Вы хотите сказать, что после стало менее безопасно? Мы стали больше бояться войны? С 49-го года четыре десятилетия готовились к войне с НАТО. Сколько вбили денег в это? Разве НАТО напало на нас? Разве русские солдаты, советские солдаты умирали в войне с НАТО? Не, они умирали на юге, в Афганистане. Я не помню, чтобы мы воевали после 45-го года там с Францией, с Германией, с Англией, с Соединенными Штатами, здесь на западной границе. Этого ничего не было. Мы сейчас выясняем один вопрос: «Стало ли безопаснее нам после окончания холодной войны»? Ну, разве не стало, разве это не очевидно? А что в мире? Что мир чудовищен по-своему, что там полно безумцев, которые дома взрывают и у нас метро взрывают и что их будет еще очень много, и что будут локальные войны и еще какие-то — это, ясное дело, от этого нас никто не избавит. Но мы избавились, благодаря окончанию холодной войны, от страха ядерной войны, которая могла быть реальностью. Согласитесь со мной или нет?

Нагорный: Можно отвечать?

Сванидзе: Да.

Нагорный: Вы знаете, страх ядерного катаклизма я, как человек, который жил при Советском Союзе, мне кажется, наше население не испытывало. Очень спокойно относилось к существованию американской угрозы. Даже более того, собственно говоря, над этим подсмеивались. Но это анализ, собственно говоря, состояния общественного мнения.

Млечин: То есть, подсмеивались. На черта столько денег выбрасывали на противостояние, если это шутка была.

Нагорный: Минуточку, Вы спросили, я просто подхожу к ответу на вопрос.

Млечин: Я просто не понимаю Вашего ответа.

Нагорный: А с точки зрения того, что мы сейчас имеем: это война в Дагестане, это война на Северном Кавказе, это подкатывающаяся война в Средней Азии, там, где гибнут, собственно говоря, русские люди, русские солдаты.

Млечин: Извините, это имеет какое-то отношение к блоку НАТО? Это процесс наш внутренний, от нашей неспособности наши решить проблемы.

Нагорный: Это имеет прямое отношение. Это внутренний процесс, который опирается на определенные внешние силы.

Млечин: Когда мы сваливаем собственные проблемы на кого-то чужого, мы лишаем себя способности эти проблемы решать.

Нагорный: Это не есть собственные проблемы. Это аспекты одного явления.

Млечин: Здесь серьезные историки рассказывали Вам. Послушали, хотя бы один раз. На пользу пошло бы.

Сванидзе: Так, завершили. Время истекло.

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Вопрос относительно того, что стал ли мир и положение России безопаснее. Можно я начну с Евгения Петровича Бажанова, профессора, доктора исторических наук?

С Вашей точки зрения Евгений Петрович?

Бажанов: Стал. Значит, ну, мы все об этом говорили, в холодную войну была конфронтация. Тысячи американских ракет были нацелены на Москву и на всю нашу страну. И в любую секунду из-за какого-то идиота, из-за ошибки президента, из-за того, что великолепный Рузвельт у власти не находился, еще там из-за чего-то, а у нас Сталин, мы могли закончить со своим существованием и американцы. Точно также наши ракеты.

То есть, опасность была колоссальная. Нам очень всем повезло, что этого не случилось. Сейчас этой холодной глобальной тотальной войны, безусловно, нет. Есть и остается соперничество уже чисто геополитическое. Мы теперь не делим там страны: мы ставим коммунистов, они антикоммунистов. Оно есть, оно остается. В частности, выражается оно в том, что американцы действительно после окончания холодной войны возобновили, что теперь они должны руководить миром. Они самые прогрессивные, они самые хорошие и умные, самые сильные и должны руководить. Это стало вызывать сопротивление и у нас, и у Бен Ладена, и у Китая, и у Индии, и так далее. Это была одна из причин такого обострения. Есть и другие вопросы, по которым мы соперничаем, но мы уже не враги, мы просто соперники. А по очень многим вопросам, чего не было в холодную войну, мы по-настоящему сотрудничаем. Это, прежде всего, с моей точки зрения, вопрос нераспространения ядерного оружия. Не дай бог Бен Ладен или кто-то еще получит ядерное оружие. Это будет похуже, чем ядерное оружие в руках там Буша или еще кого-то. Да? Бахнет по всем подряд. Значит, терроризм, наркоторговля, экологические катастрофы, локальные конфликты. Раньше же это автоматически было. В Африке какой-то вождь племенной приезжает в Москву и говорит нам, что он социализм собирается строить…

Сванидзе: Леонид Михайлович, если Вы хотите дать время трем свидетелям, то…

Бажанов: Я все, я заканчиваю. Значит, тут же мы на его стороне. Приезжает другой вождь в США и говорит, что он капитализм (будет строить) — на другой. Сейчас этого нет. По очень многим конфликтам у нас очень близкие позиции. Даже возьмите северокорейскую ядерную проблему. Там, Иран, Ближний Восток и так далее. То есть, мир, конечно, не стал идеальным и никогда не будет. Это пороховая бочка страстей, потому что в мире… Мы два человека на даче не можем 30 лет помириться. А когда нас миллиарды и разделены на государства? Но, вот, если так ставить вопрос, безопаснее? То, безусловно.

Сванидзе: Спасибо большое. Николай Васильевич, положение России стало безопаснее? Что больше всего меня волнует.

Злобин: Я все-таки скажу три вещи. Во-первых, безусловно, положение России стало безопаснее. Ни один серьезный российский политик или военный всерьез не рассматривает возможность ядерной войны с Соединенными Штатами или с НАТО. Это очевидно. Это первое. Второе. Положение мира гораздо сложнее. Мы привыкли жить в условиях холодной войны. Мы научились, как это жить. Было два полицейских. Вы предлагали четыре — их было два. Один убит, другой не справился. Вот это положение мира: мир стал гораздо более не стабилен. Эта проблема действительно есть. Мы не умеем управлять региональными конфликтами — они очень тонкие. Мы готовились к большой ядерной войне. Это второе. И третье. Извините, Советский Союз начал распадаться, но отнюдь не закончился. Вот этот котел кипит, и эти проблемы никакие американцы, никакие европейцы за нас не решат. Это проблема распада Советского Союза, который находится в процессе поиска самого себя, как на мировой арене, так и внутри самой страны.

Сванидзе: Николай Васильевич! Спасибо!

Млечин: Анатолий Леонидович, пожалуйста, будьте добры.

Адамишин: Внешние угрозы для России в настоящее время гораздо менее значимы, чем внутренние угрозы. Вот где главная опасность для нашей страны.

Млечин: Спасибо большое.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы.

Кургинян: Господин Злобин, Вы сказали, что было два полицейских. Один убит, другой переживает трудности. Или как?

Злобин: Один убит, второй принял на себя роль единственного полицейского. Не справился и думает, что сейчас делать. Да!

Кургинян: Неважно, но тогда единственный полицейский это сверхдержава?

Злобин: Ну, это единственная самая большая…

Кургинян: Ну, хорошо, давайте назовем его единственным полицейским. Будем, нет?

Злобин: Нет. Ну, это самая большая экономика мира.

Кургинян: Гегемон, да?

Бажанов: Не гегемон.

Кургинян: Не гегемон? А кто он?

Злобин: Что значит кто?

Бажанов: Это страна, которая много лет пыталась стать гегемоном. И еще будет пытаться.

Кургинян: И еще будет пытаться. Хорошо. Вот эта вот страна единственный полицейский, пытавшийся стать гегемоном и так далее. Эта вот страна. Вот мы с ней сейчас строим отношения на равных? Мы являемся тоже полицейским, у нас тоже есть те же возможности, у нас есть баланс? Есть сейчас баланс между СССР и США? То есть, Россией и США?

Бажанов: Она нами не командует. Так же, как не командует Китаем, даже Северной Кореей, даже Кубой. То есть, те страны, которые не хотят, чтобы ими командовали, ими США не командуют. Поэтому США не гегемон. Вот гегемон — это страна, которая может всех поставить на колени, под козырек.

Кургинян: Просто: всеми, кем не хотят, они и не командуют. То есть, вы считаете, что мир, в котором существовал ядерный баланс, и в котором существовало два полюса, которые, между прочим, выполняли взаимные обязательства и так далее, этот мир хуже, чем мир в котором существует один полюс, фактически…

Бажанов: Нету одного полюса…

Кургинян: В котором все рассыпалось. Нет полюсов вообще. Вот этот новый мир — он более безопасен?

Бажанов: Да, ну мы же с Вами! Вот все говорят, о чем идет разговор, что нет ракет — тысяч, которые нацелены на Москву и в любую секунду могут выстрелить. Нет и, Слава Богу!

Кургинян: Нет. Ну, нет ракет некоторых, но если распространилась угроза использования террористами ядерного оружия, есть угроза ядерных локальных конфликтов, есть ядерное оружие в других точках?

Бажанов: Ну, что Вы теперь мои слова повторять будете? Я ведь это сказал уже. Да, я это сказал.

Кургинян: Вы не связываете это все?

Бажанов: И я говорю, что мы с США вместе, и с Китаем вместе, и с другими еще странами…

Кургинян: Ну, вместе с кем-то… Я спрашиваю: «Что угроза ядерной войны в результате просто геополитической конкуренции между тем же Китаем, например, и Соединенными Штатами строго равна нулю?»

Бажанов: Почти нулю. Почему? Потому что, я повторяю, есть очень много общих интересов в нашем глобализирующемся взаимозависимом мире, где эти страны вынуждены сотрудничать. И я уже назвал, и Вы стали называть области, где мы могли бы сотрудничать. И даже Афганистан. Мы там же сотрудничаем сейчас?

Кургинян: Да. Вы не прокомментируете статью американских профессоров, в «Foreign affairs», в которой они разбирали возможность первого удара?

Бажанов: Я извиняюсь, Вы все время цитируете каких-то странных людей. Вот Бзежинский. Он, что диктатор в США, президент в США?

Кургинян: Он известный политик и эксперт.

Бажанов: Извиняюсь, у меня был такой друг Хантингтон, Вы знаете. Он у нас преподавал в Дипакадемии. Он мне говорил и не один он, многие в Америке: «Ты знаешь, это вообще не ученый, а это просто русофоб и американофоб с польским акцентом».

Кургинян: Замечательно. Я передам господину Бжезинскому эту оценку. Спасибо большое.

Сванидзе: Уважаемые коллеги, заключительное слово я предоставляю обеим, оппонирующим друг другу, сторонам. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Горячий спор на эту тему имеет отношение к нашему будущему. И, если бы он не имел, то его можно было не вести. Я считаю, что обсуждение темы «Холодной войны» — это просто способ извлечь некоторые уроки. Этих уроков несколько.

Во-первых, есть урок того, как мы могли и должны были построить равноправный мир.

И, во-вторых, есть урок того, как мы упустили эту возможность, пойдя на односторонние уступки. И что после того, как мы на них пошли у нас исчезли очень, очень, очень, очень многие возможности.

С той точки зрения, которую я отстаиваю, мир не стал от этого безопаснее.

Возможно, даже Соединенным Штатам не стало лучше.

Но главное, повисла угроза нового столкновения, причем ядерного, по модели Первой мировой войны, когда борются не идеологии, как боролись в холодную войну, а борются интересы.

Мир стал хуже и наш урок: никогда больше ничего не уступать и всегда помнить, что дружат, только пока вы сильны!

И всегда помнить, что когда вас уговаривают чего-то отдать, то уговаривают не потому, что вас потом полюбят, а потому, что вас потом кинут.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваше слово.

Млечин: Не зря мы три дня разбирали холодную войну потому, что она продолжалась 40 лет. Она продолжалась 40 лет, и 40 лет над нами висел страх настоящей войны. Сейчас это отошло и, может быть, даже, кажется, что этого не было. Это было. И 40 лет, четыре десятилетия из страны высасывались соки и четыре десятилетия люди были заняты в общем бессмысленным делом. Ну, я себе представляю людей. Они создавали ракеты ну, скажем, средней дальности. Вложили в это всю свою жизнь, все свои силы, ресурсов сколько. А потом оказалось, что этого не надо ничего. Это была безумная растрата. Возникает вопрос: «Кто проиграл, и кто выиграл в холодной войне»? Говорят, выиграли американцы. Нет. Мы выиграли тоже. Мы выиграли потому, что мы избавились от этого страха. А это страшно жить под угрозой войны. Если это молодые люди — они себе этого даже не представляют. Это когда все может быть уничтожено. Мы избавились от этого страха. Мы избавились от необходимости выбрасывать в пустую ресурсы. Просто выбросили уже так много, что мало что осталось. А кто же проиграл? А проиграла сама холодная война. Проиграли те, кто хорошо себя чувствовал благодаря холодной войне. Проиграла холодная война как атмосфера ненависти, подозрительности, нелюбви к другим. Холодная война возникает в мозгах и так же легко, поэтому, она и заканчивается.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Напоминаю вопрос: «Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?»

Итоги голосования в студии:

Неизбежность — 56 %

Курс, имевший альтернативу — 44 %

Сванидзе: Получается такая неприглядная картина. Если присмотреться, Советская власть — это сперва Гражданская война, потом жестокая, с миллионами жертв, подготовка к большой войне. Потом сама эта огромная страшная война, после которой сразу, без передыха, холодная война с бешеной гонкой вооружений. Потом в рамках этой холодной войны горячий Афганистан как полигон для советского оружия. И все. Как только фактор войны исчез при Горбачеве — государство исчезло с карты мира. Это мое личное мнение.

А сейчас прошу огласить результаты телевизионного голосования.

Результаты телевизионного голосования:

Неизбежность — 14 %

Курс, имевший альтернативу — 86 %

16. Бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно, прошлое не предсказуемо, каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть — проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

У нас Усама бен Ладен не пользуется такой мрачной славой как в США, где был теракт 11 сентября. Планы бен Ладена, как о них пишут, действительно отдают фантастикой — создать объединенное исламское государство, включить в него около 50 стран Африки, Азии и Европы, в том числе Албанию, Боснию, Азербайджан, Казахстан, Киргизию, Таджикистан. Потом расшириться на Северную и Южную Америку, Австралию, Гренландию. Северный Кавказ также не обойден его вниманием. Всё это сделать к 2100 году.

Итак, напоминаю главный вопрос наших слушаний: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов — на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин. Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу:

Материалы по делу.

11 сентября 2001 года был совершен самый громкий теракт в истории человечества. Два захваченных самолета врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра. Кадры с летящим прямо в небоскреб авиалайнером с людьми на борту 24 часа в сутки показывали все телеканалы мира. А ещё через несколько дней мировая история поменяла свой ход: власти США назвали организатора кровавой трагедии — Усама бен Ладен.

Сегодня многие эксперты говорят о том, что бен Ладен — это наследие Холодной войны, что его создали сами американцы. Во время войны в Афганистане при поддержке властей США он формировал отряды моджахедов для борьбы с советскими войсками. А спустя всего несколько лет после окончания боевых действий террорист № 1 тем же оружием атаковал американские посольства в Кении и Танзании. Сегодня его обвиняют в финансировании исламского сопротивления в Боснии и Герцеговине, Албании, Узбекистане и на Северном Кавказе.

Усама бен Ладен стал олицетворением всемирного зла и международного терроризма. Многие эксперты не без удивления отмечают, что за долгие годы розыска американским спецслужбам не удалось не только найти и уничтожить террориста № 1, но даже внедриться в Аль-Каиду, главное детище бен Ладена.

Сегодня нередко выдвигаются версии о том, что террорист всего лишь пешка в чьих-то руках. Но кто тогда бросает вызов всему миру? Или всё же бен Ладен действительно самостоятельная фигура, безумный фанатик, мечтающий о воссоздании исламского халифата?

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну: в чем актуальность этой темы?

Прошу Вас, коротко. Леонид Михайлович, вроде бы очевидная тема, но тем не менее актуализируйте её.

Млечин: Мы с Усамой бен Ладеном — ровесники, оба 57-го года.

Сванидзе: Я Вас поздравляю, Леонид Михайлович.

Млечин: …У него много жен и много детей. Беда состоит в том, что он любит своих детей, но ненавидит чужих и их уничтожает. Вот такая между нами маленькая разница.

Усама бен Ладен — может быть, самый удачливый террорист последнего времени. И поэтому возникает ощущение недоверия — неужели один человек такое способен сделать! И хочется подумать: наверное, за ним кто-то стоит, кто-то влиятельный, кто-то могущественный. Ну разве одному человеку это под силу?

Во-первых, мы все любим детективы и склонны к поиску таких интриг. Во-вторых, в нас работает инстинктивный антиамериканизм, очень распространенный в нашем обществе. Мы почти везде ищем руку американцев и часто находим даже там, где их нет. Не такие уж они длинные, не надо преувеличивать их могущество.

Усама бен Ладен — не единственный террорист такого свойства, их довольно много. Он преуспел по нескольким причинам. Первое — это особый случай, он — сын миллиардера и сам владелец огромного состояния. Во-вторых, случай или история предоставили в его распоряжение целое государство, вернее то, что раньше было государством, Афганистан, который в результате апрельской революции, ввода советских войск и гражданской войны перестал быть государством. На этой территории развелось большое количество бандитов.

В-третьих, в его распоряжении оказался потрясающий отряд профессионалов-террористов — те, кто в Афганистане вел войну против советской армии. И в-четвертых, он поймал волну радикализма, который поднялся в исламском мире. Радикализм, ненавидящий и Америку, и Россию. Америку больше, потому что считается врагом № 1. Мы — следующие.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Никогда в жизни не думал, что я окажусь в роли защитника бен Ладена. Бен Ладен — это абсолютно адская фигура, фигура черная и угрожающая действительно не только Америке, но ещё очень и очень многим. Это террорист, человек, который несет собой зло.

Но весь вопрос не в этом, весь вопрос совершенно в другом. Мы перестаем понимать мир, в котором живем.

Вот говорят «теория заговора». Демонизация теории заговора в Америке везде отпала, когда эти башни рухнули. И оказалось, что заговор-то есть. Он реально существует. Мир реально непрозрачен. Под ковром идут реальные интриги.

Я даже не говорю, что Усама бен Ладен — это картотека США, это очевидно. Бывает, что картотека потом переходит на другую сторону.

Я просто говорю о том, что этим миром движут достаточно сильные и достаточно зловещие силы, которые, между прочим, хотят отнять у нас современность, гуманизм и очень многое другое.

Пока мы не поймем, как эти силы устроены, мы будем абсолютно беспомощны против них. И они придут к нам, и они уже приходят к нам. И наша задача по-настоящему — понять, что это такое. Мы не должны обольщаться простотой. Бен Ладен — это не бен Ладен, это человек, за спиной которого стоит очень и очень многое.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы начинаем наши слушания по теме: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Первый вопрос сторонам: Бен Ладен — порождение радикального ислама или международный спецпроект?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово, тезис, свидетель.

Млечин: Я хотел бы побеседовать со свидетелем. Евгений Янович Сатановский, президент Института Ближнего Востока.

Евгений Янович, это важный вопрос, он выходит за рамки даже нашего обсуждения. Итак, бен Ладен — это самостоятельная фигура, такой успешный, удачливый террорист или всё-таки на самом деле за ним стоит кто-то и мы предполагаем, кто это. И это сознательная провокация.

Сатановский: Во-первых, это безусловно не Кургинян.

Кургинян: Спасибо.

Сатановский: Адвакатура бен Ладена хотела бы защитить адвоката. Во-вторых, кто сказал, что пешка не проходит в ферзи? Замечательная фраза «он — пешка, за ним стоит кто-то».

Мы знаем таких пешек много. Сталин был пешкой. Что потом стало с теми, кто стоял за ним? Мао был пешкой. Ким Ир Сен был пешкой для Сталина. И Сталина нет, а вот Кимы почему-то правят в Корее.

Когда вы неудачно подбираете инструменты вашей политики, вы можете найти ферзя там, где его не ждали. И сегодня международный проект, революционный проект глобальной исламской революции — это во многом бен Ладен и те, кто пошли за ним. Это пошло в масс-медиа, в виртуальное пространство, в интернет. Это теперь больше бренд. Его можно убить и действительно ничего не изменится. Он создал ситуацию.

Это уже и не пешка и уже давно пора забыть, что когда-то были какие-то хозяева. Да нет сегодня таких хозяев. 11 сентября те, кто думал, что они хозяева бен Ладена, получили своё. И с тех пор Америка не выигрывала войны, в том числе и против Аль-Каиды.

Млечин: А был всё-таки пешкой, вы полагаете, или не был?

Сатановский: Он полагался пешкой и не только он один. Когда создавали Аль-Каиду, ну конечно, это был инструмент, добрые, верующие мусульмане против безбожного Союза. Добрые, замечательные люди, которым можно было давать «Стингер». А бен Ладен взял всё, что ему давали, использовал организацию, которую создали. С удовольствием использовал деньги, военные технологии.

Я сейчас скажу очень грубую политически некорректную вещь. Был такой «принцип белого человека» времен Киплинга: не надо учить туземцев стрелять из мушкетов, плохо кончится. Ну, мушкеты оказались «Стингерами», кончилось очень плохо.

Сванидзе: Леонид Михайлович, время истекло. Сторона защиты, прошу вас. Сергей Ервандович, можете задать вопрос свидетелю оппонирующей стороны.

Кургинян: Прежде всего мы установили, что был или полагался пешкой, да. Теперь у меня такой вопрос. Скажите, а Вы знаете, что бывших не бывает?

Сатановский: Это красивая фраза. Хотел бы я…

Кургинян: Это принцип вербовки.

Сатановский: Это принцип вербовки, верно. Но в тот момент, когда Троцкому ледорубом кончали жизнь в Мексике, он ох как хорошо понял, что бывший маленький администратор, которого он упустил из рук, ох какой он бывший! И так бывает всегда.

Поверьте мне, Сергей Ервандович, я не знаю насчет принципов вербовки… Хотя наверное вера в то, что бывших не бывает, спасает.

Бывшие — они всегда бывшие. И они делают всё возможное, чтобы быть бывшими. Это то, на чем японцы… Вы — человек, занимающийся восточной культурой, помните ронина — самурай без хозяина, самурай, который зарежет любого, в том числе и своего бывшего хозяина. И сделает это с огромным удовольствием. И бен Ладен таков.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот такие бывшие движутся в пределах определенной системы или они ломают систему?

Сатановский: Да у нас такими бывшими являются все президенты бывших союзных республик, которые все бывшие в одной системе.

Кургинян: Как говорила леди Макбет: «У тана файфского была жена. Где она теперь?»

Сатановский: Вот Борис Николаевич Ельцин, создавая СНГ, думал, что бывшие будут работать в рамках системы. Вот только бывшие думали как-то иначе и каждый создал свою систему. И, поди теперь, с этими системами справься.

Кургинян: И что, бен Ладен не перепрыгнул в другую систему, он просто создал свою?

Сатановский: Любая система создается на чем-то, выходит из чего-то. Бен Ладен тот короткий промежуток времени, когда радикальный ислам в борьбе против Советского Союза совпадал в своих интересах с американскими геополитическими традициями. Что называется, у Америки были свои террористы, у нас — свои. Мы сделали свои глупости, они — свои. Каждый встретился потом со своим террористом на поле боя.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а элиты? Они тоже не существуют? Бен Ладен входит в саудовско-аравийскую элиту. Феномен элиты существует? Он может себе позволить несистемное поведение?

Сатановский: Бен Ладен — член заблудшей секты и задача бен Ладена после Америки как раз добить саудовскую элиту и занять её место, в первую очередь. Занять место лидера исламского мира.

Кургинян: Можно ли добить элиту как бы руками маргинала?

Сатановский: А только маргиналы элиту и добивают!

Кургинян: А с помощью кого?!

Сванидзе: Спасибо, господа, время истекло. Сергей Ервандович, Ваше слово, Ваш тезис, Ваш свидетель. Я только хочу напомнить, что вопрос был задан: бен Ладен — порождение радикального общества или международный спецпроект?

Кургинян: Это ужасно тонкий вопрос. Я вспоминаю стихотворение Маяковского:

Этот вихрь от мысли до курка

И зарницы, и пожаров дым

Прибирала партия к рукам…

Значит, вопрос заключается в том, кто управляет этой энергией, а не в том, что этой энергии нет.

Прошу вывести на экран доказательство № 4.

Материалы по делу.

Из книги журналиста-международника Ахмеда Рашида «Талибан»: «Когда бен Ладен решил присоединиться к джихаду, его семья горячо поддержала такое решение. В 1980 году он привез с собой инженеров-строителей и тяжелую строительную технику, чтобы строить дороги и склады для моджахедов. В 1986 году он помогал строить подземный город в районе Хоста высоко в горах, неподалеку от пакистанской границы, где на деньги ЦРУ сооружался большой склад оружия, тренировочный лагерь и госпиталь для моджахедов». «Когда надо было бороться с русскими атеистами, саудовцы называли меня своим представителем в Афганистане, — рассказывал бен Ладен позднее. — Я обосновался в Пакистане, в районе афганской границы… Я основал свой первый лагерь, там пакистанские и американские офицеры обучали добровольцев. Оружие давали американцы, деньги — саудовцы».

AFP, «Laden planned a global Islamic revolution in 1995», 27 august 1998.

Я хотел бы теперь передать слово Леониду Григорьевичу Ивашову, президенту Академии геополитических проблем, одному из самых ярких военных интеллектуалов России.

Ивашов: Я бы не говорил, что это международный проект — Усама бен Ладен и Аль-Каида. Это проект США в союзе со спецслужбами Саудовской Аравии и Объединенным разведывательным управлением Пакистана. Это доказано уже.

Во-вторых, почему бен Ладен и Аль-Каида — это, знаете, инструмент американского глобализма и американской политики. 2000 год — принимается стратегия национальной безопасности США на XXI столетие. Это важнейший документ, определяющий стратегию и политику США. И там, по сути дела, провозглашается однополярный мир, мир Америки, и ставится формула мирового господства. Я цитирую: «обеспечить безопасносный доступ в ключевые районы мира, к стратегическим коммуникациям и глобальным ресурсам».

И вот американцам было нужно принятую, одобренную, утвержденную конгрессом стратегию однополярности реализовывать.

Просто поступить, как поступили с Югославией, было сложно. И американское общество было разделено, и Европа отказалась бы в очередной авантюре участвовать, и поэтому нужен был предметный, мощный повод, чтобы консолидировать и международное сообщество, и европейское. И поэтому был избран Усама бен Ладен.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Если можно, я сначала короткий вопрос, уточняющий Ваше предыдущее высказывание. Вы полагаете, что Усама бен Ладен — американский, саудовский и пакистанский агент и теракты…

Ивашов: Американский.

Млечин: И теракты, убийство огромного числа людей, что стало результатом взрыва в Нью-Йорке, это он выполнял указания американской разведки. Я правильно понял?

Ивашов: Нет. Он не мог… Вообще такая примитивная организация не могла осуществить операцию, где по данным американских специалистов и бывшего министра обороны ФРГ (он даже книгу издал) необходимо было осуществить проникновение в 32 государственные службы.

Млечин: Это чтобы уточнить. Не сам бен Ладен, а Вы полагаете, что это американцы сами себя взорвали?

Ивашов: Здесь я с этим тоже не соглашусь.

Млечин: А кто же это сделал?

Ивашов: Ну, во-первых, мы знаем, что не каждый президент управляет Америкой. Есть силы более мощные.

Млечин: Некая тайная организация, которая на выборах…

Ивашов: Я бы сказал силы интернационального характера, которые…

Млечин: Более мощные силы, которые знаете Вы, а мы не знаем?

Ивашов: …которые определяют политику.

Млечин: Вы полагаете, что это агенты…

Ивашов: Это не значит, захватить самолет и спланировать, чтобы 32 службы ничего не заметили.

Сванидзе: Господа, время истекло. Леонид Григорьевич, имеет ли бен Ладен какое-то отношение к радикальному исламу?

Ивашов: Да, безусловно имеет. И кстати, Аль-Каида, что и заботит американских специалистов, что в Аль-Каиду проникают неподконтрольные радикальные мусульмане.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжаем наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем наши слушания. В центре нашего внимания бен Ладен. Вопрос сторонам: Талибан — боевой авангард ислама или искусственная конструкция?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово первому.

Кургинян: Начнем с того, что всё происходит гораздо сложнее. По данному вопросу у нас есть некоторое заявление, которое достаточно авторитетное и которое не является не ангажированными мифами оппозиции, ни какой-то такой дешевой конспирологией.

Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из книги Йозефа Бодански «Талибы. Международный терроризм и человек, объявивший войну Америке»: «…Бывший министр внутренних дел Пакистана Насирулла Бабар признавался осенью 1998 года, что Талибан был организован под его руководством в 1994 году. „В конце 1994 — начале 1995 года Межведомственная разведка начала оказывать Талибану широкую помощь, включая новые автоматы Калашникова, большое количество амуниции, военное обучение, материально-техническое обеспечение!“»

Теперь доказательство № 6, пожалуйста. Просто, чтобы не было ощущения, что бен Ладен — это выражение ислама, ибо тогда мы демонизируем мировую религию.

Материалы по делу.

Цитата шейха Ибн База, одного из самых авторитетных исламских ученых: «Моё наставление аль-Мас’ари, аль-Факъихи, бен Ладену и всем, кто выбрал их путь, чтобы они оставили этот пагубный путь, чтобы убоялись Аллаха и остерегались Его гнева, чтобы вернулись к верному руководству и покаялись за то, что совершили!»

А теперь я хочу обратить внимание на то, что это такая настолько спецслужбистская, закрытая всё время тема и настолько в ней надо опираться не на дешевую конспирологию, а на материалы, что эти материалы на вес золота.

И один такой материал существует. Это раскрытые архивы сетей «Гладио» и других. И вот в этих архивах сказано, что действительно кто-то убивал большое количество итальянских людей. Это называлось «стратегия напряженности».

Оказалось, что это определенная элита спецслужб Италии. Это уже окончательный исторический вывод, подтвержденный открытыми архивными материалами.

А теперь я хотел бы спросить Раджаба Сатаровича Сафарова, генерального директора Центра изучения современного Ирана.

Вот это подключение — специфический радикализм плюс спецслужбы — оно для Вас существует?

Сафаров: Я полагаю, что никакого отношения к светскому, нормальному исламу движение «Талибан» не имеет, поскольку… и тем более не является, господин Сатановский, боевым авангардом ислама — «Талибан».

Поэтому я полагаю, что в данном случае имеется сговор, мировой сговор в лице трех китов: США, Саудовской Аравии и Израиля. И это конгломерат этих государств практически претендовали на новый передел мироустройства.

Сванидзе: Время истекло, к сожалению, господа.

Кургинян: А Пакистан?

Сафаров: Я прошу прощения, вместо Израиля я хотел бы назвать Пакистан.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваша возможность задать вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Давайте мы всё-таки вернёмся к истории создания «Талибана». Талибы, и я надеюсь, вы согласитесь со мной, это дети беженцев из Афганистана, оказавшиеся на территории Пакистана. Беженцев было очень много, больше миллиона. Это их дети — неграмотные и которые ничему не учились. Немножко их учили Корану, очень чуть-чуть. Потом их стали вооружать, это правда. Пакистанские спецслужбы вооружали их для того, чтобы они противостояли советским войскам. И главным образом для другого. Если говорить о Пакистане, мы понимаем, что интересует Пакистан — это одно, это противостояние с Индией. Эти два государства всю свою историю с момента разделения Британской империей враждуют друг с другом и ничего их другое не интересует. Единственное, что нужно Пакистану, это превратить Афганистан в союзника против Индии.

И всё движение «Талибан» было действительно поддержано Пакистаном, чтобы они взяли власть в Афганистане и создавали другой фланг атаки на Индию.

Сафаров: В чем заключается Ваш вопрос?

Млечин: Вопрос: Вы согласны с этим или нет? Или будете говорить, что талибов создали американцы и это их проект для завоевания чего?

Сафаров: Я совершенно уверен, что студенты так называемые, талибы, они вовсе не были безграмотными.

Млечин: Их просто ничему не учили!

Сафаров: Они были продвинутые студенты, которые учились в Пакистане. И это было придумано для того, чтобы на самом деле создать некую структуру. После ухода Советского Союза из Афганистана неминуемо спецслужбы США и других стран пришли к такому выводу: междоусобица между северным мощным альянсом во главе с Ахмадшахом Масудом и Бурхануддином Раббани…

Млечин: Не надо преувеличивать аналитические способности ЦРУ.

Сафаров: Одну секунду!.. И Хекматиаром, и т. д., и т. п. И для того, чтобы политическим чистильщиком объявить и создать, придумали «Талибан». Это одно.

Потом Пакистан максимально выжал из геополитической ситуации то, что мог. Готов был помочь борьбе США, Саудовской Аравии с Советским Союзом в Афганистане, помогая максимально моджахедам, взамен для того, чтобы иметь ядерную бомбу для противостояния с Индией. И это была главная задача Пакистана.

Млечин: Согласен с Вами. Только давайте мы ещё скажем про талибов, что талибы — это в первую очередь пуштуны. И это Пуштун-вали, кодекс пуштунов — это даже ещё более важное, что определяет талибов. И талибы пришли к власти в Афганистане, потому что представляют там большинство.

Сафаров: Не забывайте, что «Талибан» для многих нормальных исламских государств с исламской идеологией является самым главным компрометирующим исламскую модель управления. Такие страны, как Иран и многие другие государства, просто ненавидят «Талибан», поскольку они в мировом общественном сознании создали негативнейший образ ислама.

Млечин: Конечно, Иран ненавидит талибов-суннитов.

Сванидзе: Я хотел бы здесь сделать замечание и на всю нашу будущую дискуссию на эту тему оно распространится. Если талибы молятся по законам ислама и читают Коран, это ни в коем случае не бросает тень на эту великую мировую религию, разумеется.

Кургинян: Никоим образом.

Млечин: Эти слова здесь ни разу не звучали. Я просто вступился за талибов, потому что они считают себя очень набожными людьми.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Если Вы позволите, я продолжу допрос Евгения Яновича Сатановского. Давайте мы с Вами поговорим про талибов, которые один раз взяли власть в Афганистане. Теперь, когда американцы уйдут, видимо второй раз возьмут власть в Афганистане. И нам придется иметь с ними дело. Поэтому довольно важно для нас, для нашей страны понимать, кто эти люди. Давайте, кто они или ими в самом деле кто-то управляет?

Сатановский: Давайте говорить о том, что условно мусульмане — не все террористы и абсолютное большинство мусульман — не террористы.

Так вот те террористы, о которых мы говорим сегодня, по всему миру в основном, в абсолютном и подавляющем почему-то исповедуют ислам.

Мы говорим о том, что ислам, который не есть только религия, но есть цивилизация, в рамках которой живут сотни миллионов людей, переживает период революционный. Мы говорим о том, что в рамках этой революции оружие угнетенных масс против собственного государства, а за одно и против всех остальных, если нет реактивных самолетов, — это терроризм. Как было в нашей стране 100–150 лет назад.

Талибы в Афганистане к власти пришли, потому что нынешнему президенту Афганистана, плейбою, «мистеру 10 %», человеку, платившему на каждом блок-посту за свои траки, которые ездили с грузами из Пакистана в Иран, из Пакистана в Центральную Азию, надоело платить моджахедам. И именно тогда, в годы, когда Беназир Бхутто была президентом, а потом Наваз Шариф возглавлял Пакистан, лидеры Пакистана реализовали этот проект, который для них казался простым инструментом этой территорией.

А потом — «феномен Франкенштейна». И, кстати говоря, талибы — это не только пуштуны. сегодня есть пенджабские талибы, этнически не пуштуны, которые от талибов пуштунских набрались много чего, и они взрывают Лахор. Это они атакуют ядерные арсеналы Пакистана и военные центры, включая разведку.

Сегодня есть, извините, «талибанизация» африканского Сахеля. Посмотрите на самолеты, которые летят в Бомако, Мали, набитые людьми в так называемых афганках. Сегодня это распространилось, но не потому что есть заговор, не потому что есть инструмент, которым управляет мировая закулиса. Глобализация терроризма пошла, талибанизация исламистского терроризма по всему миру, в том числе и в Центральной Азии, и на Кавказе. И это безумная опасность.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш вопрос свидетелю.

Кургинян: Сейчас существует гигантский спрос в обществе, в российском особенно, на понимание, на сложные вещи. И мне кажется, что этот спрос рано или поздно будет удовлетворен или дешевой и очень опасной конспирологией, или настоящим знанием. Поэтому давайте всё-таки попытаемся с вами выяснить, как именно устроена эта система. Вот Бабар, Гюль и, может быть, вы назовете третьего отца основателя талибов, который не имеет отношения к Пакистану. Вот эти трое людей и нарколаборатории на северной границе Пакистана — это сказка или абсолютно профессиональная, достоверная информация? Банк BCCI — это сказка конспирологов или это факт, который разбирался. Я буду задавать эти факты десятками. Как устроена система? Не говорите мне о том, что барахтается какой-то там бен Ладен и на весь мир наводит ужас. Ужас на мир может наводить только система. Что это за система? Внутренняя структура, узлы, как она построена?

Что такое героиновые лаборатории, на которые снабжалась война в Афганистане? Что такое Тед Шекли и передача этих полномочий Бабару, Гюлю и другим? Как это устроено? Что такое BCCI? Вы можете что-нибудь на это ответить?

Сатановский: Понятно. давайте расскажите мне устройство мира за тридцать секунд, желательно сделайте это подробно и, пожалуйста, в деталях. Это великолепная и чрезвычайно важная часть игры. Это 95–98 % героина…

Кургинян: Каковы на сегодняшний день обороты наркосистемы? Сколько это в долларах?

Сванидзе: Время завершено, поэтому развернутый ответ уже исключается.

Сатановский: Да, безусловно, он и так был исключен, по определению, поскольку вопрос занял всё время ответа. Вы знаете, цифры, стоял бы, наверное, бен Ладен, он Вам точные данные дал.

Кургинян: Это триллион долларов в год.

Сатановский: Ну, понятно. Значит, о триллионе пока не говорим. Бюджет Аль-Каиды, чтобы Вам было всё-таки спокойнее, на сегодня в рамках афгано-пакистанского проекта порядка 50 (не 500, не 5 миллиардов) миллионов долларов в год. Именно поэтому…

Кургинян: На 50 миллионов долларов в год хотят изменить мир.

Сатановский: Сергей Ервандович, от имени бен Ладена и муллы Омара дайте закончить нам с ними.

Именно поэтому сегодня Аль-Каида выведена по всему миру на самофинансирование. Поэтому каждая из ячеек Аль-Каиды Магриба, движения Аль-Шабаб в Сомали должно теперь, и слава богу, у нас там кто бегает по Чечне и Дагестану должны находить деньги на местах. Из центра не получат.

Сванидзе: Спасибо. После небольшого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем слушания по теме: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Вопрос сторонам: Аль-Каида — конфликт западной и восточной цивилизаций или инструмент переустройства мира.

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович. Частично этой темы мы уже коснулись.

Кургинян: Я не спорю, совсем не спорю. Просто в этом жанре очень трудно говорить о чем-то сложном. Я здесь согласен с Сатановским.

Но трудно — не значит невозможно. Наркотрафики никогда не существуют без оружейных поставок. Это в принципе невозможно. Оружейная мафия и наркомафия действуют вместе. Этот нарко-террористическо-оружейный консорциум с существенным спецслужбистским присутствием, ибо такой бизнес без спецслужб не существует, элитная группа составляет систему. Работает эта система. Это общепризнанное слово «система».

Теперь я хотел бы, чтобы Михаил Юрьевич Крысин опроверг или подтвердил бы именно мою позицию. Не исламская цивилизация, а система.

Крысин Михаил Юрьевич — к.и.н., член Общества изучения истории отечественных спецслужб.

Крысин: Конфликт цивилизаций здесь ни причем, хотя я признаю, что и социальные, и глобально-политические причины возникновения Аль-Каиды.

Я хотел бы начать с другого: что такое Аль-Каида, что мы подразумеваем под этим понятием. Это переводится как «основа», знают все востоковеды, здесь присутствующие. Основа, другой перевод — база данных.

Усама бен Ладен заведовал базой данных по зарубежным наемникам, которые воевали в Афганистане в 80-е годы. И, собственно говоря, именно на этой базе данных он и заработал свой политический капитал, свою известность, продавая наемников.

Если подразумевать под Аль-Каидой террористическую организацию, то где её руководство, где её структура, численность, вооружение? Это всего лишь база данных.

О чем мы говорим? Обычно мы подразумеваем фронт борьбы против иудеев и крестоносцев, организованный бен Ладеном в 1998 году. Но это конгламерат исламистских, террористических организаций. Там две египетские организации, одна пакистанская, одна бангладешская плюс в последующие годы несколько пополнился…

Сванидзе: Время истекло. Можно я задам уточняющий вопрос. На Ваш взгляд, кто стоит за бен Ладеном? Вы говорите «организация», какая, кто?

Крысин: В свое время за ним стояли именно спецслужбы Запада. Это правильно сказано. Но в 90-е годы, я считаю, он вел свою игру. Но стоит добавить, что сама фигура бен Ладена стала хорошо раскрученной торговой маркой, это лейбл. Многие террористические группировки стараются работать именно под этим лейблом, чтобы получить наемников из-за рубежа, получить своего рода известность.

Сванидзе: Сейчас на Ваш взгляд, я правильно понял, за ним никто не стоит?

Крысин: А вот это большой вопрос, кто за ним стоял в 2001 году, кому на руку играл, самостоятельно или нет. Я считаю, что здесь ставит точки над i пока ещё рано. Можно только предполагать.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Разве Аль-Каида… Здесь ни разу не объяснили, что Аль-Каида — террористическая организация, которая ставит перед собой задачу уничтожения неверных, неверных вообще, но не только неверных, а также наказания властителей арабского, исламского мира, которых они считают погрязшими в неисламском поведении. Разве не есть появление этой организации отражение очень серьезных процессов, которые происходят в исламском мире и в арабском мире особенно?

Давайте возьмем арабские страны — это же огромные производители нефти, это страшно богатые государства. Саудовская Аравия, откуда сам бен Ладен, Катар, другие. А люди, живущие там, ничего не получают. И этот социальный протест, он и подпитывает появление этой организации. Социальный протест против собственных властителей, и протест, окрашенный в религиозные тона против «золотого миллиарда», против белых людей, которые так преуспели. Разве не в этом основы, питающие, как Вы правильно сказали, Аль-Каида — это теперь как бы крышевая организация, под которую теперь в арабском мире подходят, работают огромное количество разных террористических организаций.

Крысин: Всё, что Вы сказали, — это действительно имеет место быть. И более того, все эти призывы содержались в фетвах бен Ладена, которые издавались от имени Международного исламского фронта борьбы против крестоносцев и иудеев.

Млечин: Мы имеем дело с конгломератом различных террористических организаций. Причем здесь агенты, причем здесь тогда, извините, иностранные разведки? Давайте правде в глаза-то посмотрим. Если бы это управлялось какими-то агентами, иностранными державами, с этим можно было бы легко покончить. А покончить с этим не удается!

Почему бен Ладена не ловят? А как его поймать на территории Пакистана? Кто был, тот представляет эту территорию. В Северо-Западной провинции правительственные войска получили право войти туда всего лишь несколько лет назад. Там живут пуштуны, они своих не выдают. Согласитесь.

Агенты здесь причем? Причем здесь разведки?

Крысин: Я бы хотел бы задать ответный вопрос: а хотел ли кто-то его поймать? Мне кажется, что вся операция в Афганистане имела совершенно другие цели.

Млечин: Я могу даже рассказать, если есть интерес, как проходила операция по его поимке. Она не увенчалась успехом ввиду бездарности спецслужб, что является таким распространенным явлением по всему миру.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Для начала попросим показать доказательство № 1. Давайте из первоисточника посмотрим, что человек этот, джентльмен…

Материалы по делу.

Из декларации джихада, изданной бен Ладеном в августе 1996 года: «Мусульмане страдают от несправедливости и злодеяний, исходящих от союза сионистов и крестоносцев и предателей, сотрудничащих с ними. Сейчас каждый род на Аравийском полуострове обязан вести джихад и очистить нашу землю от этих оккупантов. Их богатство достанется тем, кто будет убивать их».

Теперь доказательство № 9. Оно принадлежит перу его ближайшего соратника Завахири.

Материалы по делу.

Из книги Аймана аз-Завахири «Рыцари под знаком Пророка»: «Растущая сила сплачивается под флагом джихада во имя Аллаха и действует вне рамок нового мирового порядка. Она свободна от прислужничества перед доминирующей западной империей. Она обещает крушение и гибель новым крестоносцам, выступающим против стран ислама. Она готова мстить руководителем мирового сборища неверных, Соединенным Штатов, России и Израиля».

Я хотел бы обратиться к своему другому свидетелю. Георгий Ильич Мирский — один из самых известных востоковедов, знаток арабского мира. Георгий Ильич, раз уж мы пошли по первоисточникам… А как сама Аль-Каида оценивает свою деятельность, теракт 11 сентября? А то мы за неё говорим.

Георгий Ильич Мирский — д.и.н., главный научный сотрудник ИМЭМО РАН.

Мирский: Есть такое арабское слово «истишхад». Корень — тот же самый, что и в слове «шахид», которое все знают. Значит — самопожертвование, мученичество.

Так вот, операция 11-го сентября в Нью-Йорке называется у исламистов «операция Манхеттен» и считается жемчужиной истишхада, высшим достижением. Эти люди — герои.

Это было с самого начала. Отец аль-Аты (пилота, взорвавшего самолет в первом небоскребе) Мохамед аль-Ата сказал: «Если бы у меня был ещё сын, то я дал бы ему деньги, чтобы он опять ударил по американским небоскребам».

Так вот, в течение всего последнего времени, каждый год, когда приближается годовщина, этих людей провозглашают героями-мучениками.

Поэтому те люди, которые утверждают, что американцы сами себя взорвали, они оказываются в дурацком положении. Они пытаются отмазать Аль-Каиду, а Аль-Каида гордится этими людьми. Для них — это герои, мученики истишхада. Вот в чем дело.

Почему у нас люди так легковерны? Я разговаривал со студентами в Высшей школе экономики. Они говорят: «А вы знаете, мы слышали, что каждый этаж в этой башне, которую взорвали, был заминирован». Я говорю: «Когда его заминировали?» При строительстве 50 лет назад, ещё может быть при Кеннеди в расчете на то, что ещё через 60 лет придется воевать в Афганистане и нужно будет взорвать это здание?

Нет, конечно, это идиотизм.

В то время, когда Буш решил, что нужно захватить Афганистан, он вызывает к себе начальника ЦРУ и говорит: «Давно мы что-то не воевали. Вот надо в Афганистан войти. А для этого давайте-ка взорвем самое ценное, что у нас есть, вот этот вот небоскреб». Все берут под козырек, посылают людей и среди бела дня минируют все десятки этажей. И никто этого не замечает. И прошло десять лет, никто ничего не сказал. И взрывают своих людей опять же не ночью, а среди бела дня.

Вот в чем глупость всех заявлений о том, что американцы сами себя взорвали или кто-то ещё.

Сванидзе: Георгий Ильич, можно Вам ещё уточняющий вопрос в этой связи? Я правильно Вас понимаю, что Вы воспринимаете фигуру бен Ладена как всё-таки олицетворение межцивилизационного конфликта в данном случае?

Мирский: Я много читал его высказываний. Он не говорит о цивилизациях, он говорит о другом…

Сванидзе: У него другая лексика, но тем не менее.

Мирский: …что Запад угрожает исламу, исламскому сообществу, что нужно бороться. В одной из его фетв прямо говорится: «Каждый мусульманин должен убивать американцев и евреев».

Я не думаю, что он имел в виду именно цивилизации. Он имеет в виду исламский мир, исламские ценности, которые, с его точки зрения, подвергаются смертельной угрозе со стороны Запада.

Ведь что такое «великий шайтан»? Это не только агрессор и захватчик, это великий соблазнитель. Вот что для них Америка, западный мир, «большой сатана», соблазнитель, который пытается размыть, уничтожить исламские ценности и навязать свои аморальные ценности. Ведь они не считают их христианами.

Сванидзе: Спасибо.

Мирский: Сейчас, одно слово. Тут иногда говорят о войне цивилизаций, о войне религий. Это совершенно не верно. Если бы спросить тех людей, которые сели за штурвал самолета и врезались в небоскребы: «Вы что, боритесь против христианской Америки?», они бы засмеялись. Для них Америка, Запад вообще — нехристианское, обезбоженное и аморальное. Это не борьба ислама против христианства.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш вопрос свидетелюобвинения.

Кургинян: Георгий Ильич, первый вопрос: можно ли назвать нонсенсом все утверждения о том, что так не бывает, что люди в какой-то стране сами себя взрывают? Это всегда нонсенс?

Мирский: Что значит «люди сами себя взрывают»?

Кургинян: Как так может быть, что какие-то спецслужбисты берут и сами себя взрывают, своих братьев?

Мирский: Я же сказал, что в это смешно поверить даже.

Кургинян: Это всегда так? В это всегда смешно поверить?

Мирский: Я говорю, что точно также Вы можете найти людей, которые, как говорится, «за бутылку» Вам докажут, что Сталин убил Ленина, что Хрущев убил Сталина…

Кургинян: Т. е. чушь это собачья? Я хочу добиться, в этом Ваше утверждение? Да или нет?

Мирский: Что значит «да или нет»?

Сатановский: Сергей Ервандович, Вы так кричите, как будто Вы и есть тот человек, готовил взорвать…

Кургинян: Я никогда не мешал Вам высказываться так, как Вы хотите. Я сейчас посылаю некий эмоциональный сигнал потому, что мне не отвечают, а время идет.

Мирский: Вы говорите «да или нет». Фридрих Ницше в своей «Заратустре» написал: «Только на базаре пристают с вопросом „да или нет“».

Кургинян: Вы это относите к вопросу о том… Вы это относите ко всем вопросам мироздания? Вы это относите к вопросу о наличии Мессии? Только на базаре пристают с этим вопросом?

Мирский: Да не надо передергивать.

Кургинян: Это Вы передернули.

Мирский: Причем здесь Мессия? Вы говорите о конкретной вещи, о взрыве зданий. Я Вам говорю, что нелепо приставить себе, что руководитель государства может совершить такую вещь, ради какой-то экспедиции в какой-то Афганистан, точно также, как нелепо было представить себе, что Путин дал команду совершать взрывы, чтобы войти в Чечню.

Кургинян: Тогда вопрос: кто взорвал на Плясса де ла Фонтана?

Мирский: Что Вы имеете ввиду?

Кургинян: Кто взорвал банк на Плясса де ла Фонтана.

Мирский: Свои собственные террористы, итальянские.

Кургинян: Террористы? А Вы читали открытые материалы «Гладио»?

Мирский: Нет, не читал.

Кургинян: Это взорвало SISMI.

Мирский: А кто совершил в 2005 году взрывы в автобусах в Лондоне? А кто в электричке в Мадриде?

Кургинян: Не знаю, потому что нет архивов.

Мирский: Всё известно. Вот книга, я её принес.

Кургинян: Хорошо. Что такое…

Мирский: Дайте мне ответить. Я специально принес эту книгу. Я не принес специально американскую книгу, хотя у меня есть много книг про Аль-Каиду. И в том числе, самая последняя… Я принес французскую, которую купил в Париже. Это написано иранским автором Хосровом Хаваром, который интервьюировал захваченных и арестованных французами боевиков Аль-Каиды. И вот что они рассказывают здесь. И таких книг масса.

Поэтому говорить, что это какие-то силы инспирировали… Тогда я Вам скажу, что англичане сами себя взорвали в Лондоне. Испанцы себя взорвали.

Кургинян: Я не знаю этого. Я знаю, что в Италии была стратегия напряженности и что архивы открыты. Да или нет?

Сванидзе: Господа, время истекло давно уже. Мы прекращаем телевизионное голосование. Я не без удовольствия объявляю, что наши слушания на эту тему будут продолжены завтра. Одного дня нам не достаточно.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно, прошлое не предсказуемо, каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, будет возможность высказаться, то есть — проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний на тему: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

У нас Усама бен Ладен не пользуется такой мрачной славой как в США, где был теракт 11 сентября. Планы бен Ладена, как о них пишут, действительно отдают фантастикой — создать объединенное исламское государство, включить в него около 50 стран Африки, Азии и Европы, в том числе Албанию, Боснию, Азербайджан, Казахстан, Киргизию, Таджикистан. Потом расшириться на Северную и Южную Америку, Австралию, Гренландию. Северный Кавказ также не обойден его вниманием. Всё это сделать к 2100 году.

Итак, напоминаю главный вопрос наших слушаний: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов — на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин. Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу:

Материалы по делу.

Теракты 11 сентября 2011 года изменили ход мировой истории. После атаки на башни-близнецы в Нью-Йорке международный терроризм был объявлен новой глобальной угрозой. Виновного в самом страшном теракте в мировой истории американские власти вычислили быстро. Организатором кровавой трагедии был назван Усама бен Ладен, основатель террористической организации Аль-Каида. Следы «террориста № 1», как стали называть бен Ладена, обнаружились в Афганистане. Штаты немедленно вводят в эту страну войска и вовлекают в конфликт десятки ранее нейтральных стран. По мнению экспертов уже тогда фактически происходит легализация механизма международного политического давления со стороны американцев. После Афганистана начинается вторжение в Ирак. Сегодня угроза войны нависла над Ираном.

Азарт, с которым администрация Джорджа Буша-младшего готовилась к этим операциям, позволил некоторым специалистам предположить, что американцы сами устроили взрывы 11 сентября.

Однако пока время опровергает эту теорию. В Ираке и Афганистане до сих пор гремят взрывы. Едва ли не каждый день гибнут солдаты НАТО. Штаты тратят огромные средства на военные кампании, а желаемых результатов нет.

Способна ли террористическая организация из слаборазвитой страны оказывать такое сопротивление международной коалиции? Или речь идет о полномасштабной войне исламского мира с капиталистическим Западом? И если это так, то кто на самом деле стоит за этой борьбой?

Сванидзе: Итак, начинаем второй день слушаний. Вопрос сторонам: кому и зачем понадобилось «11 сентября»?

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваше слово.

Млечин: Когда мы сталкиваемся с такими страшными терактами, нас берет оторопь и мы не можем понять, как это вообще стало возможным.

Правда, есть история терроризма. Когда захватили в 1972 году в Мюнхене прямо во время Олимпиады израильскую команду и потом всю убили, это казалось невозможным. Как в столице Баварии Мюнхене это запросто произошло? Когда боевики Народного фронта освобождения Палестины захватили подряд три самолета и посадили их в Иордании в пустующий аэропорт, то сказали, как захватить самолет стало возможным?

И теракты, которые начинались… Сначала убивали одного человека, потом несколько человек, убивали президентов. И наконец, чудовищный теракт.

Но, правда, возникает вопрос: а может действительно за этим кто-то стоит? Так было и в 72-м, и в 73-м, и в другие годы.

Я попрошу сейчас Георгия Ильича Мирского, д.и.н., одного из самых выдающихся востоковедов, знатока арабского мира, ответить на этот вопрос, как он был поставлен: кому было нужно «11 сентября», этот страшный теракт в Нью-Йорке?

Георгий Ильич Мирский — д.и.н., главный научный сотрудник ИМЭМО РАН.

Мирский: Эта загадка, которая на самом деле никакой загадкой не является, очень просто решается. для этого нужно прежде всего понять, чего хочет эта организация во главе с бен Ладеном. Он, конечно, «террорист № 1» и никакая не пешка. Но не значит, что он сидит там у себя в пещере и рассылает факсы, СМС-ки, тут взорвать, там взорвать. Конечно, нет.

Его собственные слова сейчас приведу почти дословно: «Советский Союз вторгся в Афганистан и что мы сейчас видим? С помощью Аллаха мы сбросили советское знамя в мусорную яму и ничего не осталось от Советского Союза. Мы покончили с мифом о сверхдержавах. Мы возьмемся за вторую сверхдержаву».

Вот они взялись. Что они хотели этим терактом? Я не знаю, хотят ли они создать всемирный халифат, во всем мире исламское государство создать. Я в это не верю. Я думаю, что они хотели придти к власти в таких ключевых странах, как Пакистан, Саудовская Аравия, Египет, а также Иордания, поскольку она граничит с Палестиной.

Что для этого нужно было? Для этого нужно было, чтобы в этих странах произошли мощные народные движения, а может даже и революции.

И вот тут трехходовка такая: Аль-Каида взрывает башню, совершенно ясно, что американцы отвечают. Ни один американский президент не мог бы поступить иначе, ни один. Вот если бы Гор был избран вместо Буша, он бы не начал войну в Ираке, я уверен, но в Афганистане, да, обязательно.

Представляете, если бы кто-то у нас взорвал Кремль или там храм Христа Спасителя и было известно, что неподалеку есть страна, откуда пришли террористы, разве мог бы какой российский президент воздержаться от удара? Конечно, нет.

Бен Ладен прекрасно это рассчитал. Буш посылает войска туда, они начинают войну в Афганистане.

В чем он просчитался, бен Ладен? Он думал, что эта война затянется на несколько месяцев и каждый день по телевизору будут показывать окровавленные трупы убитых мусульманских женщин и детей. И тогда поднимется общественное мнение во всех мусульманских странах, тогда они поднимутся против своих руководителей.

Знаете, чего он не учел? Он не учел один фактор — Владимира Владимировича Путина, который дал понять руководителям среднеазиатских республик, что им лучше бы предоставить свои аэродромы американцам. И американцы покончили с талибами и Аль-Каидой за три недели. Мусульманский мир не сумел раскачаться, раскочегариться, понимаете?

В этом смысле бен Ладен проиграл. Вот в чем был смысл: спровоцировать американцев на удар, чтобы это спровоцировало весь мусульманский мир на восстание против своих, как он говорит, нечестивых правителей. Вот.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш вопрос к свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, ну, подумаешь, убили там футболистов, ну, там захватили, угнали самолет, ну и так далее.

Но вся эта серия терактов, когда убивали, угоняли самолеты и так далее, прав ли я, что она кончалась тем, что убийц находили или не находили, но мировой процесс не менялся?

Мирский: Как Вы понимаете слова «менялся мировой процесс»?

Кургинян: Весь климат, мировой процесс…

Мирский: Вот Вы считаете, что после 11 сентября мир изменился или нет?

Кургинян: А Вы считаете нет?

Мирский: Во многом изменился.

Кургинян: А когда угнали самолет, мир изменился?

Мирский: Да, когда совершили теракт 11 сентября…

Кургинян: Нет, нет, когда там угоняли отдельные самолеты?

Мирский: Нет, это ещё нет. Бывает какая-то качественная разница, бывает барьер. Вот тут уже перемена, потому что все увидели, что существует впервые в истории человечества глобальная террористическая сеть. Вот тут уже говорили, что это никакая не единая организация со штабом в виде Коминтерна, ничего подобного, это сеть.

Кургинян: Я это всё понимаю, я хочу спросить только одно. Вот есть класс явлений — терактов и всего прочего, которые не меняют мир. И есть теракт, который изменил мир, правильно?

Мирский: Правильно, согласен.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, он его изменил в какую сторону?

Мирский: В сторону, которая была заметна уже в первый же день, когда президент Путин немедленно позвонил президенту Бушу и сказал: «Мы — с вами». Почему он это сделал? Ведь многие его помощники, многие люди вокруг него, вся эта элита, они, конечно, были против. Я думаю, они были шокированы тем, что Путин так позвонил. Почему? Потому что он-то понял, что мир изменяется.

Кургинян: Изменился — куда? Ну, Путин позвонил и т. д. — это такой бытовой язык в политике. А на понятийном?

Мирский: Мир изменился в ту сторону, что людям многим, далеко не всем… Не тем, что думают, что американцы сами взорвали или какая-то сила, нет. А тем людям, которые осознали, что сейчас может быть одна из величайших опасностей для человечества — это не войны между государствами, эти времена в основном прошли, по крайней мере в Европе, а войны, которые будут вести не правительственные, не государственные организации — стихийные, анархические. Вот это главное, что дело, повторяю, не в исламе. Всегда делаю разницу между исламом и исламизмом. Исламисты составляют сотую часть от мусульман, которые живут в мире. Так что не в этом дело.

Но то, что они могут совершать, и то, что особенно после Афганистана и тем более после Ирака их ряды пополнились невероятно. Массы людей ринулись в эти ячейки, массы людей согласны были стать шахидами, пойти взрывать себя.

Вот в этом смысле изменился мир, что появилось такое явление как «suicidebombing» — взрывы самоубийц.

Кургинян: «Suicidebombing» появился не после 11 сентября.

Мирский: В основном — после этого.

Сванидзе: Спасибо. Т. е. мир стал непредсказуемее и опаснее. Я правильно понимаю, Георгий Ильич?

Мирский: Гораздо сложнее.

Сванидзе: Я прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: На протяжении долгого времени нас учил жить господин Фукуяма. Френсис Фукуяма, был такой теоретик, который написал статью «Конец истории» и т. д., и т. п. Это была идеологема глобализации. Всюду будет как на Западе, все будут жить по законам потребления и т. д.

Как только произошли эти взрывы, выдвинулся на первую роль Самуэль Хантингтон с его идеей конфликта цивилизаций. Я не могу вам даже выразить, но, поверьте, я это знаю, насколько вдруг оказался востребован этот тихий, пожилой профессор!

Все стали говорить только о конфликте цивилизаций. Вполне правомочная гипотеза, что тот, кто нанес удар, — и хотел, чтобы мир изменился в сторону конфликта цивилизаций. Это только гипотеза, её невозможно доказать, что раз мир изменился туда, то те, кто это сделали, этого хотели. Гипотеза такая вполне правомочна. Причинно-следственная связь.

Я просто хотел спросить Леонида Григорьевича Ивашова. Леонид Григорьевич, скажите, пожалуйста, имеет ли право на жизнь эта гипотеза? Или не имеет и это такая надутая конспирология?

Ивашов Леонид Григорьевич — президент Академии геополитических проблем, генерал-полковник.

Ивашов: Нет, безусловно конфликт цивилизаций присутствует давно, не сегодня возник. Это ещё наш Николай Яковлевич Данилевский в конце XIX столетия писал. Но другое дело, в какие формы этот конфликт, это противоборство, конкуренция, наконец, проявляется.

И вот то, что мы сегодня видим, да, конфликт цивилизаций налицо. Мы видели, что происходило с сербами, т. е. конфликт был направлен именно против православной цивилизации.

Кургинян: А бен Ладен и Изетбегович — Вы эту тему не прокомментировали бы?

Ивашов: Вы знаете: и там, и там — это ставленники Запада.

Кургинян: А их прямые контакты?

Ивашов: Ну, нет таких свидетельств, что у них были прямые контакты. А представители Аль-Каиды были и в Косово, и в Боснии.

Кургинян: А можете прокомментировать доказательство № 12?

Материалы по делу.

Из книги Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска: превосходство Америки и её геостратегические интересы»: «Американцы с их демократическими инстинктами не допустят человеческих жертв и повышения военных расходов, необходимых для мобилизации империи. Однако это препятствие можно преодолеть, если возникает серьезная и широко осознаваемая прямая внешняя угроза, подобная шоковому эффекту от удара Японии по Перл-Харбору».

Кургинян: Это Вы бы хотели прокомментировать?

Ивашов: Я ещё раз вернусь, что американцы после падения Советского Союза и мировой социалистической системы однозначно поставили перед собой цель построения однополярного мира, где американцы будут стоять во главе.

Ещё до 11 сентября была серия публикаций, даже слушаний в конгрессе и были определены задачи и Пентагону, и Госдепу, где нужно было установить контроль над проливной зоной и Персидским заливом. Была поставлена задача получить безопасный доступ к большому энергетическому эллипсу «Ближний Восток — Иранское нагорье — Каспий». Эта задача стояла перед Госдепом. И, конечно, стояла задача противодействия, так она называлась, исламскому экстремизму.

И мы видим, что после 11 сентября практически все эти задачи были решены. Американцы поставили под контроль нефтяные поля Ирака. Сегодня уже 49 компаний работают на Каспии, слава богу, без бомбардировки.

Американцы вышли и дестабилизировали район вокруг Китая. Это Пакистан, это Афганистан. И бесконтрольно размещают там военные и военно-технические средства и т. д.

Сванидзе: Спасибо. Можно вопрос уточняющий, Леонид Григорьевич? Вот как раз по теме, которую мы обсуждаем, кому и зачем понадобилось 11 сентября.

Вы сейчас упоминали, чего добились США — нефтяные поля, Китай… Им зачем был нужен бен Ладен? Бен Ладен шарахнул 11 сентября по башням-близнецам. Он — харизматическая фигура, красавец почти двухметровый, король бедных арабских улиц. Мы знаем, что палестинская улица гуляла, когда 11 сентября она увидела удар по телевизору. Он — кумир их. И зачем американцам нужно, скажите мне?

Ивашов: Я утверждаю, что Усама бен Ладен никакого участия (может быть, косвенное) не принимал в акции 11 сентября. И даже первое его интервью здесь многие помнят, где его спрашивают: «Вы нанесли удар?», он перепуганный говорит: «Это Аллах покарал Америку».

И потом уже второе, подготовленное интервью, когда он берет как бы ответственность на Аль-Каиду.

Сванидзе: Отлично. Если Вы считаете, что не он ударил 11 сентября по Штатам, то объясните, какие его действия выгодны Штатам?

Ивашов: Выгодны его действия, которые США приказывают ему проводить. Он, по сути дела, оправдывает политическую стратегию США.

Сванидзе: Пример можно какой-нибудь? Например, какая-нибудь его фетва, какое-нибудь действие, теракт, который пошел бы на пользу США.

Ивашов: Фетвы не идут. Ни в одном исламском государстве официальные власти и спецструктуры не поддерживают. Наоборот…

Сванидзе: Почему я задаю этот вопрос? Мне кажется, то, что он делает, идет на понижение мирового имиджа США в третьем мире.

Кургинян: Враг нужен для оправдания человеческих жертв, мобилизации военных и иных расходов и т. д. А Бжезинский, обращаю ваше внимание, до истории с бен Ладеном говорит, что нужен новый Перл-Харбор.

Вы — историк и хорошо понимаете, что он имеет в виду. Перл-Харбор был повод для Рузвельта начать войну.

Сванидзе: Я понял Вас. Спасибо.

Ивашов: Бжезинский как бы выводит американцев здесь за скобки. «Американцы не позволят…»

Кургинян: Но я только хочу подчеркнуть одно. Мы всё время говорим… Вот если говорить, какую позицию мы защищаем. Мы не говорим «Америка». Это господин Ивашов сказал. Мы говорим «система». В ней есть американцы в части американской элиты. Если хотите, могу их более точно определить.

Ивашов: Но это не официальные власти. Вот как наши оппоненты говорили, что вот там вроде Буш вызвал, кому-то приказал…

Кургинян: Я сейчас объясню одну вещь: для того, чтобы попасть так в башенку (я разговаривал с техническими специалистами), это такой же шанс, как если бы я сейчас натяну нитку и вы иголкой проткнете её в середину.

Это надо тренировать. В Америке так тренировать нельзя. Америка — сложная страна, одни группы заложат других. Есть гипотезы по этому поводу. Есть, предположим, слова биографа бен Ладена, что бен Ладен стал плох для американцев тогда, когда он отказался тренировать уйгурских террористов. Смысл этих слов понятен.

Сванидзе: Так кто всё-таки? Или вы не готовы?

Кургинян: Мы считаем… Вот кто делал пакистанскую атомную бомбу? Только не Абдул Кадир Хан! Это такая декоративная фигура, больше ничего.

Пакистанскую бомбу делал консорциум спецслужб Пакистана, Саудовской Аравии, ещё ряда южных стран, частей бывшего нашего Союза и т. д. Это большой консорциум, большой проект.

В таком же смысле делал это всё консорциум.

Млечин: Ничего смешнее я не слышал! В Саудовской Аравии атомщиков вообще нет, просто ни одного.

Кургинян: А можно сколько угодно возмущаться.

Ивашов: Вы спрашивали: кто это может быть? Мы здесь упоминали наркомафию — это глобальная сеть с годовым оборотом, по признанию департамента ООН, 960 миллиардов долларов.

Кургинян: Оружие, террор и наркотики.

Сванидзе: Спасибо, господа.

Ивашов: Заинтересованы те же транснациональные нефтяные компании, тем более на фоне кризиса ресурсов. Могут они участвовать косвенно, не на официальном уровне. Торговцы оружием, производители и т. д.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Ваша честь, Вы выполнили мою функцию так замечательно, расспросили генерала Ивашова, что его взгляд на вещи стал совершенно ясен.

Сванидзе: Я выполнял свою функцию. Мне было интересно.

Млечин: Я Вам страшно благодарен за это. Я, может быть, очень смешливый от рождения, но не могу обсуждать вопрос о том, что 11 сентября было действием американских нефтяных компаний или что-то ещё.

Можно я, в отведенное мне время, задам вопросы замечательному востоковеду…

Сванидзе: Леонид Михайлович, нет. Потому что у Вас будет отдельное время для этого, а сейчас — короткий перерыв, после которого мы возобновим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени», идет второй день слушаний. В центре нашего внимания — бен Ладен. Вопрос сторонам: 11 сентября Америка недоглядела или способствовала.

Сторона защиты. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Америка — это безумно сложное понятие и если бы национальная элита действовала бы как единое целое, то у меня язык бы не повернулся сказать, что Америка что-то сделала.

Я просто знаю, что когда нужно было повернуть политический процесс в Италии, убили Альдо Моро, взрывали поезда. Теперь это всё хорошо разобрано и это было сделано самими итальянскими спецслужбами. Сначала говорили «красные бригады», потом были процессы, обвинили СИСМИ, одну из разведок Италии, что они это взрывали ради того, чтобы изменить настроения.

А потом открыли сеть «Гладио» и стало понятно, кто руководил СИСМИ. И это уже историческая информация, открытая, респектабельная, в книге написана. Это уже есть.

Теперь вопрос заключается в том, предположим, её бы не было. Вот как смешно! Итальянцы способствовали или недоглядели?

А теперь я хочу спросить господина Сафарова, что Вы считаете. Всё-таки способствовала, чтобы произошла трагедия, Америка или недоглядела?

Сафаров Раджаб — генеральный директор Центра изучения современного Ирана.

Сафаров: Я совершенно уверен, что Америка вполне возможно, что официально недоглядела, а это равносильно тому, что способствовала реализации этого проекта, поскольку это проект США.

Президент Ахмади Нежад ещё лет пять тому назад предложил Джорджу Бушу-мл. в Нью-Йорке организовать публичные телевизионные дебаты с участием мировых средств массовой информации, и который был готов предоставить всему миру реальные конкретные доказательства того, что это проект США и это они способствовали реализации проекта. Это первое.

Второе. Совершенно очевидно, что и Буш, и нынешний Барак Обама (вторично Нежад предложил ему) отказываются от публичного изучения этого вопроса.

Я считаю, что американская позиция заключается в том, чтобы способствовать реализации этого проекта.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Раджаб Сатарович, я правильно Вас услышал, Вы сказали, что США недоглядели и, следовательно, способствовали?

Сафаров: Я сказал, что можно считать, что США очень хотелось официально недоглядеть эту ситуацию. Иначе говоря, спецслужбы США в кооперации с финансистами из Саудовской Аравии и разведкой Пакистана, они совместно провели эту операцию. Иначе было бы невозможно именно в Америке, именно таким образом, с таким масштабом и размахом, в одно и то же время осуществить такой теракт.

Млечин: Вот если бы к Вам пришли бы сейчас люди и сказали: «Нам с вами надо взорвать эту студию вместе с людьми». Вы лично пошли бы на это?

Сафаров: Если бы я был заинтересован, то пошел бы.

Млечин: Благодарю Вас, у меня больше нет вопросов.

Если можно, Евгений Янович Сатановский, директор Института Ближнего Востока. Мы, собственно, продолжаем один и тот же вопрос. То, что произошло 11 сентября, было сделано террористами или же это акция США, которые пошли на то, чтобы убить собственных людей. Вот такое у них обычное дельце. Оказывается, есть люди, которые готовы сделать такое и у нас. Вот это для меня большое открытие.

Кургинян: Я хочу сказать, что это передергивание, превращающее научные дебаты в некую разновидность доноса.

Сатановский Евгений Янович — президент Института Ближнего Востока.

Сатановский: Ну, во-первых, безусловно, у нас не научные дебаты, поскольку научные дебаты вообще не производятся на семинарах по терроризму. Там довольно редко говорят люди, занимающие терроризмом.

Кургинян: А истина?

Сатановский: Истина сейчас будет. Истина состоит в том, что, безусловно, генерал Ивашов и Збигнев Бжезинский — где-то близнецы-братья. И я надеюсь, что Леониду Григорьевичу была так же интересна советская империя, как Збигневу Бжезинскому была интересна американская. Исходить при этом, что Ивашов хотел бы для этого взорвать Кремль, а Бжезинский, говоря о том, что катастрофа, если произойдет, то тогда вот и будет, готовил взрыв близнецов… Ну, разведу руками.

Вы знаете, мы все умрем, заявляю об этом вам официально, но это же не значит, что я хочу, чтобы мы это сделали прямо сейчас и в этой студии.

Недоглядели или сделали специально?

Недоглядели, недооценили. Вложив деньги в исламистов в борьбе с дряхлевшим и давно вестернизированным, готовым на раздел сфер влияния Советским Союзом, сделали самую большую глупость, которую могли, в современной истории. Но не в первый исторически раз.

Я рад, что Сергей Ервандович, всё знает про итальянский терроризм. Я понимаю, что селедка — рыба, но не каждая рыба — селедка. И не каждый теракт происходит по итальянской модели.

А то, что мы говорим, так упорно возвращаясь к не имеющему отношения случаю европейского терроризма, заставляет задать вопрос: коллеги, вы кого прикрываете, отводя наше внимание от реальных виновников событий?

Кургинян: Мировой империализм.

Сатановский: То, что вкладывая деньги, оружие, технологии в людей с сознанием 14 или 15 века, которые ненавидели Америку просто потому, что она была Америка. И, кстати, ненавидели христиан уж тоже, как это всегда происходит в радикальном исламистском или исламском мире.

Сванидзе: Исламистском, конечно.

Сатановский: Ага. Ну, давайте будем политкорректными. Но я не Барак Хусейн Обама, поэтому скажу, что сегодня, давайте не будем, в исламском мире исламисты или радикальные мусульмане, или политические радикалы, как хотите их называйте, берут власть, сажают любых, несогласных с ними мусульман, и не только лидеров, но и людей, живущих на соседней улице по принципу джахилии, по принципам неверия.

Сегодня идет великая резня, борьба за власть в этом самом исламском мире. Борьба за то, чтобы он вернулся во времена 12-го века. И удар по Америке был необходим именно для того, чтобы это была победа.

И сейчас вывод из Ирака американских войск будет такой же победой. И если сейчас появится мечеть на «грауд зиро», которой Обама уже сказал «да», то она будет памятником победы бен Ладена и Аль-Каиды над Америкой.

И американская демократия достаточно беспомощна, чтобы это съесть, как, впрочем, и 11 сентября.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Ну, вот говорится, что «вы знаете, так никогда не бывает». Никогда, это всё чушь, ахинея. Но, простите, в Италии это было? Спрашивают: «А зачем вы нас уводите в Италию? Почему вы наводите тень на плетень?»

Сатановский: Я бы сказал, что Вы прикрываете это.

Кургинян: …Усаму прикрываете, дорогие, отмываете, может быть, действительно защищаете.

Мы не защищаем бен Ладена. Я считаю, что бен Ладен — очень крупная фигура, человек в этом смысле адский и почти гениальный, но это совершенно не значит, что он является героем-одиночкой. Он является частью мощнейшей системы и эта система угрожает миру. И до тех пор, пока мы не начнем разбираться с этой системой и её проектами, а проекта у неё — по глубокому переустройству мира, по сбросу большей части мира в новое средневековье. Вот пока мы не поймем, зачем нужен этот радикальный ислам и кому, и что замыслено, будем беспомощны перед этими людьми. Мы ничего не сможем с ними сделать, как ничего не смогли сделать за эти десять лет.

Вот в книге Даниэла Йоргена «Добыча» показано, как взрывают, уничтожают, организуют конфликты ради того, чтобы перекрыть трубопроводы. Если бы эти картины трубопроводов и терактов соотнеслись, там бы была сомнительная картина. Это академическая книга. Она имеет высочайший статус.

Введено понятие «финансовая война». Скажите, пожалуйста, все эти уже реальные, респектабельные данные, так в какой же примитив надо всё ввести, или как говорил принц Гамлет: «Смотрите же, с какой грязью вы меня смешали».

Сатановский: Сергей Ервандович, чтобы я не сказал, Вам обидно.

Кургинян: Кто сказал, что обидно? Вы прелестно сказали!

Сатановский: Сейчас непрелестно скажу следующее: исходя из того, что Вы прочли и эту книгу тоже, ну, я рад, что Вы опираетесь на неё. Но, к сожалению, я позволяю себе опираться на несколько сотен профессионалов, в том числе из стран Ближнего Востока, которые, если Вы посмотрите не только эту книгу или итальянский опыт, ну, например, сайт Института Ближнего Востока, дают ежедневно оперативную информацию. И поэтому мистические мега-корпорации, занимающиеся оружием, также и наркотиком, а также терроризмом, которые стоят за всем этим, — это, простите, из древних фантастических легенд.

Когда мы говорим о конкретике, давайте говорить о ней. Когда мы говорим о мистике, вы открываете дорогу к бен Ладену, и вы открываете дорогу таким как он. Потому что, вместо того, чтобы бороться с этими людьми, начинаются сказки.

В конечный период Советского Союза, который Вы несомненно помните, мы занимались погоней за этими сказками, мы занимались черт знает чем.

Сванидзе: Вопрос произнесен, он понятен.

Кургинян: Мороз прошел по моей коже. Я только хочу сказать, что я не буду так подробно рекламировать мою организацию, она достаточно известна и является ассоциированным членом ООН и у нас сейчас выходит книга о радикальном исламе с довольно высокими фигурами из Индии. Поэтому разговор о том, что у одного есть организация и она гениальная, а другой — лох из подворотни, это очень дурной тон!

Сванидзе: Спасибо. Состоялся обмен личными мнениями. Сейчас после небольшого перерыва мы продолжим и завершим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Завершаем второй и последний день слушаний по теме: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Последний вопрос сторонам: как отразилось 11 сентября на мировых процессах?

Прошу вас, сторона обвинения. Леонид Михайлович.

Млечин: Если можно, я попрошу обоих свидетелей по минуте ответить на этот вопрос.

Мирский: Сейчас, когда была жара в Москве, один мой приятель поехал за город далеко и вот в деревне он разговаривал со старушкой, бывшей колхозницей, которая сказала: «Наверняка, это американцы сделали у нас такую жару». Он говорит: «Как это они могли?» «А как в своё время они колорадских жуков забросили».

Не так давно был опрос населения…

Сванидзе: Обратите внимание, в зале смеха нет.

Мирский: Я обращу ваше внимание вот на что: был опрос людей, которых просили: «А вы не исключаете, что американцы специально завезли СПИД в нашу страну, чтобы отравить русский народ». И около 30 % сказали, что они этого не исключают.

Почему я это говорю? Ведь вопрос задан другой. Вот так это и отразилось. Людям в течение 10 лет после этого взрыва промывают мозги и вешают лапшу на уши, всё время доказывая, что всё, что плохого происходит в мире, это всё виноваты американцы.

Как раз этот взрыв используется многими нашими политологами и депутатами, и журналистами для того, чтобы разжечь этот антиамериканизм. Причем люди не понимают, что это отравляет мораль, отравляет население, потому что ненависть, ксенофобия, ненависть к кавказцам, ненависть к американцам, она приведет к тому, что люди будут и друг друга ненавидеть всё больше и больше. Вот.

Сванидзе: Спасибо.

Сатановский: Что произошло в мире после 11 сентября? Явными стали те процессы, которые в Европе и других частях света, шли в прошлом веке. Они в конечном счете приведут к тому, в значительном числе исламских стран, в Египте, наверно, в первом после Мубарака, в Газе уже, пока не страна, а территория, власть возьмут радикальные исламисты, люди с идеями бен Ладена войдут в правительство и потом, как показывает опыт, наш опыт в том числе, советский опыт, за которым мы заплатили вообще-то десятками миллионов собственных жизней, пройдет эдак лет 70–80, три поколения, пока это всё утрясется. И тогда начнется следующая большая мировая геополитическая катастрофа, которая пойдет уже из Африки, где соответствующие процессы начинаются.

Поэтому 11 сентября стало ясно, что нас ждут войны, ждут революции, нас ждут масштабные теракты. Нас ждут они везде, в том числе и в нашей стране. Это будет примерно три поколения. Расслабляться здесь бессмысленно.

И вопрос о том, понимаем ли мы или не понимаем, кто враг и как с ним бороться. Или по-прежнему боремся с ветряными мельницами. Два раза за сто лет страну потеряли? Никто не хочет в борьбе с ветряными мельницами сделать третий шаг? После 17-го и 91-го года?

Давайте поймем, что часы тикают. А сумеем понять или нет, ну, развожу руками. 11 сентября был сигнал для нас.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос свидетелям.

Кургинян: Два основных отличия науки от пропаганды, не от шоу, а от пропаганды, заключается в том, что в науке рассматриваются гипотезы и если до сих пор нет окончательных ответов на вопросы, то научная мысль не имеет права не рассматривать все гипотезы. И никто не обладает монополией на истину. И вторая черта пропаганды: гипотезы, которые кажутся неудобными, мне не очень понятно почему, но кажутся, объявляются идеологически вредными.

Вот это всё и есть пропаганда, от которой с моей точки зрения надо отказаться, но это моя личная точка зрения.

Теперь скажите, пожалуйста, у Вашего института нет оценок того, если бы… вот моделей математических, если бы кто-то обладал инсайдерской информацией об этом взрыве и знал бы, какие акции взлетят и какие упадут, то этот кто-то какой доход получил в течение месяца?

Сатановский: Сергей Ервандович!

Кургинян: Ну, да или нет?

Сатановский: Я говорю Вам о практическом понимании, не о биржевых котировках, кто что заработал…

Кургинян: Николай Карлович, избавьте меня от поучений, ради бога. А-а! О-о!

Сатановский: …а о том, кто где сидит, какой у него бюджет, кто и как, по каким каналам чего куда переправляет…

Кургинян: Ну, можно сказать, что удовлетворен этим ответом? Я имею право?

Сатановский: А вопросы о том, кто что зарабатывает, меня, честно говоря, не интересует опять же потому, что кому хочется мистикой заниматься.

Сванидзе: На самом деле ответ получен. Вы можете прервать отвечающего.

Кургинян: Теперь я хотел спросить ещё одну вещь: сколько процентов роста производства героина и объема цен произошло ввода американских войск в Афганистан?

Сатановский: Дорогой Сергей Ервандович! Объем цен не растет, растет доход совокупный. Объем цен, простите, за пределами экономики.

Кургинян: На сколько выросли цены на героин? Вы не поняли? Речь идет о тысячах процентов роста производства.

Сатановский: У нас сегодня примерно известно, что действительно примерно 12 объемов мирового потребления героина хранится на складах в Афганистане. Известно, что талибы, которые в первый свой приход к власти боролись с наркотиками, в частности по взаимодействию с пакистанцами и саудовцами, сегодня напротив их развивают. И беспомощность наших американских коллег, а также чрезвычайные опасения ввязываться в эту борьбу не дают им там ничего сделать.

Но говорить о том, что некая закулиса специально превратила Афганистан в ту нарко-квазидемократию, которой он является, ну, развожу руками.

Кургинян: Я сказал что-нибудь такое?

Сванидзе: Нет, нет, этого не говорил. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Беда состоит в том, что спрос на конспирологию чудовищный, потому что все понимают, что дешёвыми сказками является официальная информация о зловещем Усаме, семью которого президент Буш вывозил соответствующим образом сразу после теракта, как вы знаете.

Все этому не верят. Рынок гудит, он заполнен туфтой, полуинформацией, безумием, коспирологией. Поэтому если сейчас не начать обсуждать эту тему серьезно и по-настоящему, а отделываться ухмылками и отказами отвечать, то завтра это будет захвачено самыми безумными теориями заговора.

А теперь я бы хотел спросить господина Крысина Михаила Юрьевича. Михаил Юрьевич, Вы написали замечательную книгу. Что Вы думаете по поводу этих изменений мира?

Крысин Михаил Юрьевич — к.и.н., член Общества изучения истории отечественных спецслужб.

Крысин: Я бы привел несколько фактов, просто как информацию к размышлению, чтобы было видно, кто именно чего добился и, соответственно, кому были выгодны эти теракты.

Вот уже было сказано, что было выгодно исламистам. Но точно так же было выгодно и Америке. Вторжение в Афганистан обсуждалось в подкомитете по делам Азии и Тихоокеанского региона ещё при Клинтоне в 1997 году.

Компания «Юнокал» планировала нефтепровод для туркменской нефти и газа через Пакистан и Афганистан, но из-за Исмаил-хана, губернатора Гератской провинции проект этот очень скоро накрылся. Почему военные действия с тех пор велись достаточно вяло и ограничивались только вот такими операциями. Я не думаю, что целью вторжения в Афганистан была поимка бен Ладена. Почему сам бен Ладен исчез с политической сцены, хотя мог бы делать дивиденды на своей известности, на своей базе данных. Я думаю, всё очевидно.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, можете задать вопросы свидетелям.

Млечин: Вы меня смутили, сказав «кому выгодно». Кому выгоднее всех было вторжение американских войск в Ирак? Ирану! Потому что исчез самый главный, самый опасный противник Ирана.

Если Вы скажите, что это Иран подкупил американского президента, чтобы послали войска в Ирак и свергли Саддама Хусейна, я с Вами не соглашусь.

Но давайте посмотрим достаточно практично. Ну что выиграли американцы от вторжения в Афганистан? Скажите мне. Потери, огромные деньги, неприятности, ну что они выиграли?

Крысин: Что касается Ирана, я с Вами категорически не соглашусь, потому что Иран оказался в окружении.

Млечин: В окружении кого?

Крысин: Получил гораздо более опасного соседа — США

Млечин: США — никак не сосед Ирана по географии. Американские войска сейчас уйдут из Ирака и Иран останется крупнейшей державой. Тут можно было смело сказать, что ему это выгодно. Но мы же с Вами этого не будем говорить?

Крысин: Каждый остается при своем мнении.

Сванидзе: Сейчас мы завершаем наши слушания и я предоставляю заключительное слово обеим сторонам. Прошу Вас, Сергей Ервандович, сторона защиты.

Кургинян: В любом процессе, при любом обвинении первое, о чем спрашивают, это мотив. Говорят: вот вы его обвиняете, а у него мотив есть? Зачем он это совершил? Если мотива нет, то нет ничего.

Дальше после мотива начинают анализировать всё остальное: заявления, логику шагов, алгоритмы, движения, выгоды.

Героин, который возрос в Афганистане и который не может быть бесконтрольным, ибо в бесконтрольную наркомафию я лично не верю, стоит около триллиона долларов. Люди заработали на происходящем чудовищные деньги. И я никогда не говорил и не собираюсь говорить, что это сделала Америка и что люди, которые играют в эту адскую глобальную игру, играют из интересов Америки.

Я только хочу сказать, что силы, которые это организовали, огромны. Они беспощадно продолжают свою игру. Их можно остановить, никакой фатальности в этом нет. Но только, когда мы познаем их природу конкретно, сухо и в деталях, у нас появится крохотный шанс избежать беды, которая нависает над человечеством. А до тех пор, пока мы будем прятаться за декоративного Усаму, который нахулиганил и сбежал в пещеру Тора-Бора или неизвестно куда, у нас не будет никакого шанса.

Сванидзе: Вы называли его сегодня достаточно крупной фигурой.

Кургинян: Крупная фигура, но никакая одиночка в этом процессе вообще ничего не может. Это смешно, это смешно абсолютно. Идет глобальный процесс, в котором холодно, меняют константы мира.

Бен Ладен — это человек, который не хочет, чтобы мир шел в модернизацию. Бен Ладен — это человек, который единственный после Гитлера (никакие коммунисты этого не делали!), сказал, что прогресс и гуманизм — это шайтан, что модернизация — это мерзость, что надо вернуться в средневековье. И в этом смысле он очень интересен для тех, кто реально хочет вернуть большую часть человечества туда, бен Ладен как феномен.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Когда большевики приходили в нашей стране к власти в 17-м году, рассказывали, что они куплены немцами и что они исполняют решения немецкого генерального штаба.

И если так представить себе, что же мы за народ такой, который можно купить за какие-то немецкие деньги.

Кто так думал, тот не понимал существа процессов, происходивших в нашей стране. Не понимал, каким образом большевики победили, почему они выиграли Гражданскую войну, почему столько десятилетий управляли нашей страной.

И сейчас то же самое практически. Тот, кто думает и говорит, что Усамы бен Ладена никакого нет или что он был не причастен, а что это какие-то секретные структуры, системы, спецслужбы и ещё что-то, те не понимают и не хотят дать нам возможность понять серьезность происходящих процессов.

Если ты представляешь, что это какие-то спецслужбы, то не о чем беспокоиться. Тогда не надо интересоваться тем, что происходит в исламском мире. А между прочим у нас в стране немалое исламское население. У нас на Северном Кавказе есть проблемы. К нам в Москву приезжают террористы и взрывают на станции метро. Это серьезное явление, которое надо понимать во всей сложности. И наша сторона на протяжении двух дней процесса пыталась рассказать, что на самом деле представляет собой бен Ладен, который возглавил уникальную на сегодняшний день сетевую террористическую сеть, которая добилась чудовищного успеха. Пытались рассказать, какие процессы происходят на Ближнем Востоке. И мне кажется, что здравый взгляд, лишенный всего этого безумия, позволяет нам понять, что происходит и что нам нужно делать.

Сванидзе: Мы прекращаем телевизионное голосование и я прошу голосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре».

Пожалуйста, берите пульты.

террорист № 1 — 57 %

пешка в Большой игре — 43 %

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты нашего телевизионного голосования.

Сванидзе: В мире давно нет ничего нового. Нет ничего оригинального в декларациях Усамы бен Ладена, рядовые претензии на мировое господство. Когда кому-то в очередной раз приходит такая идея, она обязательно красиво упаковывается. Многие ведутся на неё и даже жертвуют собой.

Часто, мы знаем, такие идеи носят антизападный характер. Вот и бен Ладен говорит: «Всемирный исламский халифат будет поддерживать торговые отношения с Западом и заимствовать высокие технологии. Но заимствование иудейских и христианских ценностей, а также демократического образа жизни будет строжайше запрещено».

В общем, ничего нового. Это моё личное мнение.

А сейчас, пожалуйста, огласите результаты телевизионного голосования.

террорист № 1 — 15 %

пешка в Большой игре — 85 %

17. Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?»

Брежнев был во главе страны долго — 18 лет. Пришел к власти, будучи в соку, состарился у всех на глазах, одряхлел, сделался объектом анекдотов, умер и был забыт. Спустя лет 15 о нем вспомнили, точнее, не о Брежнева как лидере страны, а о его времени. Как лидера в это время уже опять боготворили Сталина, но лучшим временем жизни при этом считали брежневское, когда ни с кого ничего не спрашивали, никто ни за что не отвечал, получали мало, но и работали не шибко. Думали, что так будет всегда, вернее, вообще ни о чем не думали. Это был такой приятный пенсионный период целой страны.

Итак, тема наших сегодняшних слушаний: «Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов Вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Годы, когда Советским Союзом руководил Леонид Брежнев, в народе прозвали «эпохой застоя». Почти 2 десятилетия Советский Союз не знал серьезных потрясений. Страна добилась ядерного паритета с США и стала признанной супердержавой. Историки отмечают и небывалую стабильность в социальной сфере. Увеличился средний класс, холодильник и машина перестали быть мечтой всей жизни. А доступность жилья, медобслуживания и высшего образования сегодня называют беспрецедентными для того времени.

Сейчас мало кто помнит, что эпоха Брежнева с реформ. В 1965 году в промышленность СССР внедряют рыночные отношения, так называемый хозрасчет. В итоге, восьмая пятилетка получила название «золотой» и стала последней, показавшей экономический рост страны. Застой в экономике начался, когда в начале 70-х гг. мировые цены на сырье утроились, а в Западной Сибири нашли нефть. Нефтяной бум, по мнению историков, лишил Брежнева каких-либо стимулов к модернизации. С этого момента для руководства страны стало главным не развиваться, а сохранять стабильность. Дальше от экономических потрясений СССР, по словам экспертов, спасали только высокие цены на «черное золото». Низкая производительность труда, неэффективные производства, плохое качество продукции — положение в высокотехнологических областях характеризовалось как катастрофическое. Не лучшие времена переживало и сельское хозяйство. Продуктов не хватало, очереди за дефицитом становились все длиннее, а список доступных товаров для обычного человека — короче.

Сегодня многие эксперты уверены: стагнация в экономике и дала первые импульсы для начала перестройки. 20 лет ничегонеделания загнали страну в тупик, из которого выбраться без радикальных преобразований представлялось сомнительным. Стал ли застой особенностью советской экономики или советского управления? И может ли вообще социалистическая модель экономики работать эффективно в долгосрочной перспективе?

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну: В чем актуальность этой темы?

Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович. Коротко актуализируйте тему.

Млечин: Сейчас молодые наши зрители даже не поверят, а я хорошо помню, как Леонида Ильича избрали, я как раз в 1964 году пошел в школу, научился читать и я помню момент, когда я держал газету «Правда» и там были 2 портрета — новый председатель Совета Министров Алексей Николаевич Косыгин, который мне не понравился лицом…

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу прощения, Вы в 7 лет держали газету «Правда»?

Млечин: Да. Может быть, поэтому я здесь сейчас и стою. Это тогда все началось, да.

Сванидзе: Прошу Вас.

Млечин: А вторая фотография — новый первый секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Симпатичное, приятное лицо, он мне сразу понравился. И я думаю, что он тогда понравился очень многим. После Никиты Сергеевича Хрущева его избрание было встречено с одобрением. Он пришел под одобрительные аплодисменты, а ушел, провожаемый нескрываемым раздражением. Сейчас даже грешно об этом говорить, но ведь тогда люди…ей-богу, даже не по себе, не поворачивается язык… ведь хотели, чтобы они все ушли. Анекдоты, в каждой кухне рассказывались анекдоты про Брежнева, такая брезгливость и раздражение. За эти 18 лет изменилась не только страна, изменилось общество, и все, что происходило, вызывало чудовищное раздражение. И Вы знаете, этот старый, больной человек, сменивший его полуинвалид Юрий Владимирович Андропов и почти умирающий Константин Устинович Черненко казались просто символом действительно разрушения советского режима. Агония советского режима… это было такое зримое воплощение. Иногда могут сказать: смотрите, ну, да, при них вот было тяжело, но как потом пришел Горбачев, и все рухнуло? Но будем ли мы винить врача скорой помощи, к которому привезли пациента, и реанимация не помогла? А может быть, мы все-таки предъявим счет тому врачу, который 18 лет говорил: «Да ты что? Ты прекрасно себя чувствуешь! У тебя даже румянец!» А румянец — он у чахоточных больных…

Сванидзе: Время, Леонид Михайлович.

Млечин: …у людей, у которых туберкулез, от которого люди потом умирают, если не лечить. Вылечить оказалось невозможным.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, сторона защиты. Актуализируйте тему.

Кургинян: Я меньше всего собираюсь воспевать брежневский период, как и любой период вообще. Я просто выступаю категорически против демонизации этого периода. По нескольким причинам. Во-первых, потому что эта демонизация мешает нам понять всю сложность эпохи. Это уже два притопа, три прихлопа. Мы много раз слышим все время одно и то же, причем мы все время не видим каких-то глубоких черт этой реальности. Во-вторых, эта демонизация снимает вопрос об этической ответственности. Ну, хорошо, у вас были трудности и прочее, а что вы делали? Как мы что делали? Трудности были непреодолимы, эпоха застоя была чудовищна, административная система была нереформируема — мы не виноваты. И, наконец, третье. Это все, мол, хорошо, пока была реальность брежневская, в которой формировались эти анекдоты. А была утопия, что вот, когда мы только придем к капитализму, к нормальному времени — все будет замечательно. Но сейчас-то есть реальность. Есть компаративистика, нам есть, что с чем сравнить. И ведь сравниваем не только мы, сравнивают все.

Поэтому я настаиваю на том, что нам необходимо как можно глубже это понять. Значит ли это, что я отрицаю болезни, существовавшие в брежневском обществе? Да, это было тело, в котором была какая-то опухоль. То ли злокачественная, то ли доброкачественная, то ли с метастазами, то ли нет. Но давайте назовем эту опухоль. Это была переродившаяся часть номенклатуры, которая вовсе не хотела дальше нести на себе груз империи, системы и отвечать за народ. Она хотела совсем другого. Распилить базис, надстройку, прощу прощения, так сказать, конвертировать надстройку…

Сванидзе: Время, Сергей Ервандович.

Кургинян: …в распил базиса, и она это сделала. И теперь опухоль гуляет по стране, как гоголевский Нос. Вот в чем для меня смысл.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы приступаем к слушаниям.

Сванидзе: В Эфире «Суд времени». В центре нашего внимания эпоха правления Леонида Брежнева. Вопрос сторонам: Может ли эффективно работать социалистическая экономика?

Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Это действительно очень серьезный вопрос. Теоретически, можно сказать, что он решен историей, потому что рухнули все социалистические государства, и каждое из них доказало, что социалистическая экономика не работает. Остались только те государства, где социализм еще держится такой силой подавления. Тем не менее, все равно, я думаю, что нам очень важно выяснить, почему это произошло? Было ли это объективной реальностью, она, в принципе, не могла работать? Или это была цепь ошибок, которая все погубила? Могу ли я обратиться … переадресовать этот вопрос Евгению Григорьевичу Ясину, одному из самых известных наших экономистов, человеку, который занимался и теорией, и на практике был…

Сванидзе: Прошу Вас.

Млечин: …министром, правда, к счастью, в другом правительстве. Евгений Григорьевич, можно сразу быка за рога? С Вашей точки зрения, социалистическая экономика, советская экономика — она, в принципе, могла работать эффективно, по-настоящему, или была обречена с самого начала?

Евгений Ясин, доктор экономических наук, научный руководитель ВШЭ: Социалистическая экономика в том виде, как она была создана в Советском Союзе и так, как она представляла каноническую форму социализма в течение многих десятилетий, она была нежизнеспособна. Объяснение очень простое — она была создана по лекалам мобилизационной экономики, то есть для решения чрезвычайных задач, когда не считаются с расходами, не считаются с человеческими жизнями, ни с чем не считаются. Одновременно, так сказать, была создана плановая экономика. Значит, я хотел бы подчеркнуть разницу: мобилизационная — когда неважно, как построить, вы просто командуете и посылаете войска вперед, а плановая — она претендовала на то, чтобы быть каноном, по которому должна строиться экономика во всех странах, там, где побеждает социализм. Ну, я рассказать сейчас не могу, что такое плановые задания, фонды, наряды, разнарядки и так далее. Рынка нет, он запрещен. Предпринимательство запрещено. Значит, все должно быть сведено в один центр и потом разведено по местам. Буквально, там, до каждого рабочего места…

Млечин: Так может это хорошо? Умные люди сидят, говорят, вам нужно 10 телевизоров. Вот вам 10 телевизоров и есть.

Ясин: А вот как раз не получается. Вернее, так: можно сделать 10 телевизоров, но они взрываются. Либо вы сделаете один хороший, и то — вы сдерете то, что делается за рубежом. Что так и было. Потому что эта экономика не создает нормальных, естественных экономических стимулов к труду. Мне мои коллеги говорили: черт побери, какая это страна, нет смысла зарабатывать! Нет смысла ничего делать!

Млечин: Знаете что, я Вас на секундочку прерву, я хочу проиллюстрировать то, что говорил Евгений Григорьевич, доказательствами, которыми мы располагаем. Если можно, доказательство № 1, это…

Сванидзе: Доказательство обвинения.

Млечин: …среднегодовые темпы роста производительности труда в Советском Союзе. Давайте посмотрим.

Сванидзе: Евгений Григорьевич, готовы очень-очень коротко прокомментировать…

Ясин: Да, значит…

Сванидзе: …каждый график, чтобы ясно было о чем речь идет?

Ясин: …все показатели роста экономики сокращались. Кроме некоторых отраслей, которые работали на оборону или близко к этому стояли, ну, может быть, еще на энергетику — больше у нас не было конкурентоспособных отраслей.

Млечин: Доказательство № 2. Давайте, это — за счет чего мы жили. Динамика цен на нефть.

Ясин: Ну, вот здесь как раз показано, что на нефтяную иглу Россия села как раз в 1973–1974 гг. Разговоры о диверсификации, которая сейчас не получается, они должны быть на самом деле адресованы в то время, потому что диверсификация — длительный процесс. Она предполагает, что вы должны создать конкурентоспособные производства, сравнимые с добычей нефти. А если вы только на это рассчитываете… мы сейчас оказались в таком положении, что нам очень трудно…

Сванидзе: Спасибо.

Ясин: …решить задачу.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Так, может быть, ну, хорошо, может быть, неудачный, Вы говорите, плохой председатель Госплана, неважный Предсовмина, а были бы другие люди, наладили бы это все?

Ясин: На самом деле проблема не совсем в этом, проблема заключается в том, что в 1968 году прекратили реформы Косыгина, потому что испугались чехословацких событий. И после этого перестали вообще что-нибудь делать для совершенствования экономики. Если бы эта элита пилила, но, одновременно, делала, если бы было с чего пилить, то можно бы, можно было бы и выжить. Но они ничего не делали. А делать надо было рыночные реформы.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Вы не прокомментировали бы несколько доказательств, которые я приведу? Пожалуйста, доказательство № 5.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из статьи американского экономиста Джона Кеннета Гэлбрейта, написанной после визита в СССР: О том, что советская система за последние годы добилась колоссальных успехов в материальном производстве, свидетельствуют как статистические данные, так и общий вид городских районов… Это заметно по облику людей на улицах… В определенной мере успехи российской системы обусловлены тем, что она, в отличие от экономики западных промышленно развитых стран, в полной мере задействует рабочую силу.

Кургинян: Гэлбрейт — это одна из таких легенд.

Ясин: Да, с большим уважением к Джону Кеннету Гэлбрейту, у него прекрасные были книги, одна из них — «Постиндустриальная революция», ну, в общем, много было интересных вещей, которые оставили след в нашей науке, но все, что он говорил про Советский Союз, никакого отношения к действительности не имело.

Кургинян: Его обманули?

Ясин: Нет, его не об… Да, кстати говоря, и это было легко сделать — до этого многих западных интеллектуалов обманывали. А на самом деле, «обманываться рад», потому что Джон Кеннет Гэлбрейт был очень настроен против американских официальных взглядов и искал доказательства того, что можно вести какое-то… где-то хозяйство лучше. Он и находил.

Кургинян: Может быть, ну, может быть, Гэлбрейт…

Ясин: Кто что хочет, тот находит.

Кургинян: Может быть, он был коммунистом или агентом Кремля?

Ясин: Нет, он не был.

Кургинян: Да? Но он гений. Ну, как — он великий экономист?

Ясин: Ну, как Вам сказать? Не все так считают. Я тоже не считаю.

Кургинян: Вы не считаете его великим экономистом?

Ясин: Нет.

Кургинян: Понятно. Ну, у нас разное мнение. Мы не будем… Я как раз только и стою за то, чтобы эти мнения были разными. Теперь, пожалуйста, еще одно доказательство, № 6а.

Сванидзе: Пожалуйста, следующее доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из выступления Алана Гринспена, бывшего главы Федеральной резервной системы США: «Очевидно, что возросшая концентрация доходов (к чему привели технологический прогресс и всемирная конкуренция) повлекла возобновление борьбы между культурой социализма и культурой капитализма. Той борьбы, которая, как считали некоторые, навсегда закончилась в результате дискредитации централизованного планирования. Но за последний год часть несущих основ рыночной конкуренции, вероятно, показала свою несостоятельность. Нынешний кризис усиливает дебаты о будущем глобализации и капитализма.» А. Гринспен. Выступление в Джорджтауне, 2 октября 2005 года.

Ясин: Ну, и что?

Кургинян: Как что? Ну, вот ваша сторона сказала, что социалистический эксперимент завершен, что все кончено. А Алан Гринспен, который, так сказать, руководил Федеральной резервной системой многие годы, и уж никак не является совсем…

Ясин: Ну что, Вы тоже его считаете таким авторитетом?

Кургинян: А Вы — нет?

Ясин: Нет. Потому что в нынешнем кризисе, который начался недавно, виноват он.

Кургинян: Да. И что?

Ясин: Потому что, на самом деле человек, который за один день взял и отпустил учетную ставку процента с 6 % до 1, и создал в мире обстановку изобилия дешевых денег, после чего все 5 лет, так сказать, наслаждались, а после этого оказались перед… у разбитого корыта. Как это называется?

Кургинян: Да.

Ясин: Он, уж он-то должен был знать, чем это кончится. Потому что его предшественник Пол Волкер, несравненно более способный и образованный человек, он поднял ставку, наоборот, и обеспечил процветание американской экономики на 20 лет.

Кургинян: Николай, а можно простыми словами сказать? Я как бы хотел, чтобы мы зафиксировали — это глава Федеральной резервной системы, который нравился Соединенным Штатам очень долго, который никак не коммунист, который осмелился признать все свои ошибки и сам сказал, что он во всем виноват, что является огромной заслугой человека. Это глубокий экономист, так сказать, выдвинутый американской элитой для руководства святая святых, который говорит: Я сделал ошибку, потому что я поверил в капитализм. Я считал, что он является светлым будущим окончательно. Теперь я каюсь. Я знаю, что у социализма есть будущее, и так далее. Я обращаю внимание на эту позицию, Вы говорите, что это позиция маргинала.

Ясин: Ну, я просто…

Кургинян: Маргинала. Есть два маргинала: Гэлбрейт и, это самое…Гринспен.

Ясин: Нет, вы, пожалуйста, не передергивайте. Вы мне предлагаете такие кандидатуры. Я могу Вам предложить другие. Я добавлю к Вашему списку еще много людей, которые осуждают рыночные реформы в России.

Кургинян: Несомненно. И я знаю этот список.

Ясин: Ну и что?

Кургинян: И что?

Ясин: Это что-то доказывает?

Кургинян: Этот список доказывает…

Ясин: Ничего не доказывает.

Кургинян: …только одно, что нам рано ставить окончательные оценки. Нам рано быть столь категоричными.

Ясин: Я прошу прощения.

Кургинян: Давайте рассматривать плюсы и минусы. Спокойно, один за другим. Зачем нам категоричность? Люди очень крупные из другого лагеря говорят: время не пришло, ребята, осторожнее. Я тоже буду дальше этот список наносить…

Сванидзе: Время, время…

Кургинян: Достаточно…

Сванидзе: Время, время.

Млечин: Ваша честь, прошу прощения, а мы что, перешли к рассмотрению судьбы капитализма в Соединенных Штатах?

Сванидзе: Сейчас, секундочку, как раз в качестве примера…

Млечин: Мы, конечно, сочувствуем американцам…

Сванидзе: …в качестве примера, в качестве сравнения это имеет право на существование. Я бы сказал другое, я бы сказал, что мы рассматриваем историю, потому что в том, что касается будущего социализма, я боюсь, что точки над i все уже расставлены самой реальностью, независимо от мнения Гэлбрейта, Гринспена или кого бы то ни было еще. Жизнь уже что-то показала. Поэтому я бы все-таки предложил заниматься здесь в данном случае историческими изысканиями, а не прогнозами на будущее.

Сейчас короткий перерыв, после которого слушания будут продолжены.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания эпоха правления Леонида Брежнева. Вопрос сторонам: Может ли эффективно работать социалистическая экономика?

Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваше слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я только считаю одно, что поскольку существует Китай — и все будут говорить о том, что Китай, конечно, целиком капиталистический — поскольку есть такие оценки, то забивать осиновый кол по … нельзя, поскольку, так сказать, о возрождении этих идей, говорят самые авторитетные люди в мире, поскольку кризис слишком много всколыхнул, говорить об этом нельзя. Никогда не говори никогда. Это первое. А второе, что вот компаративистика необходима. Мы должны сравнивать. У нас есть новая реальность, мы не можем рассматривать ту, не адресуясь к этой. Да? Мы не можем не спросить себя, начиная с простых вещей, куда делись 40 тысяч пионерских лагерей, в которых, так сказать, отдыхало 10 миллионов пионеров?

Сванидзе: Сергей Ервандович, я прошу прощения…

Кургинян: И так далее.

Сванидзе: Мы рассматриваем эпоху Брежнева.

Кургинян: Я, я не хочу на этом спекулировать…

Сванидзе: Сергей Ервандович, мы рассматриваем эпоху Брежнева. Был задан вопрос, может ли эффективно работать социалистическая экономика?

Кургинян: В эпоху Брежнева было 40 тысяч лагерей. Не было бездомных детей. Теперь по 3 разным оценкам их 2, 3 или 4 миллиона. В эпоху Брежнева со здоровьем нашего подрастающего поколения было не так. Мы рассматриваем эпоху Брежнева. Я не хочу сводить все к таким простым, и очень, так сказать эмоционально…

Сванидзе: Но Вы это делаете.

Кургинян: …веским вещам, не хочу. Поэтому, здесь были приведены совершенно другие оценки, оценки теоретиков, и я хотел бы сейчас, чтобы по этому вопросу высказались Рой Медведев, которого, ну, мы все знаем, как… не только как умнейшего человека, но и как диссидента брежневской эпохи. И Сергей Чернышев, которого, так сказать, мы тоже знаем как человека, который последовательно занимает одну и ту же позицию.

Пожалуйста, Рой Александрович, скажите, как, что у социалистической экономики нет будущего? Она невозможна?

Рой Медведев, историк: Ну, есть разные модели социалистической экономики. Почему-то все время говорят, что советская социалистическая экономика — это образец социалистической экономики. Наоборот, это самая худшая из моделей социалистической экономики, и ее хотел переделать Косыгин даже. Предложения о реформах 1965–1967 гг. — это были предложения по реформированию советской экономики вот этого… вот этой модели. Действительно, можно легко доказать, что китайская экономика современная — это социалистическая экономика. Но китайская модель оказалась вот в вихре этого кризиса самой устойчивой. Экономика Белоруссии — я вернулся из Белоруссии несколько месяцев назад — твердо заявляет Лукашенко, и мы с ним беседовали и нашли общий язык. Он говорит: наша белорусская экономика является социалистической экономикой. Это установка наших друзей-белорусов. Экономика Белоруссии работает в 10 раз лучше, чем современная советская, то есть, российская экономика. И в области машиностроения, и в области автомобилестроения, и в сельском хозяйстве. На порядок лучше.

Кургинян: Рой Александрович, я хотел бы, чтобы несколько слов сказал Сергей Борисович…

Медведев: Да.

Кургинян: …чтобы потом Вас двоих спрашивали. Потому что главное — это вопросы. Сергей Борисович, Вы что думаете?

Сергей Чернышев, экономист, директор Русского института: Когда Брежнев пришел к власти, я только что вернулся из пионерского лагеря «Артек» и тоже хорошо помню это время. И первый текст, который мне удалось опубликовать, был, конечно, после того, как Брежнев уже умер. И я вместе со всеми жил в это время, и оно было очень недружелюбно для людей, которые пытались писать и думать. Но вместе с тем, крах той или иной, социалистической или иной модели, во всем мире, вовсе не означает крах модели в целом. Если смотреть на то, что происходит в мире в последние 100–150 лет…

Сванидзе: Завершайте, Сергей Борисович, хорошо?

Чернышев: Да. Идет формирование общественной собственности, в фундаменте которой обязательно должна лежать частная. И это была гигантская проблема нашей экономики, там была дыра. Но я приведу простые цифры, просто цифры, не буду их обсуждать. Если вы возьмете параметр валовой продукт, отнесенный к единице территории, то наша страна в 1960 году, имея 1/6 мировой территории, производила 1/7 валового продукта. А сейчас мы, имея 1/9 территории, производим 1/45 мирового продукта. И в этом смысле мы нашу территорию, самые главный ресурс, эксплуатируем в среднем в 5 раз менее эффективно, чем по всему миру.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Вопросы мои. Рой Александрович, Вы сказали о белорусской экономике. Скажите, пожалуйста, напомните присутствующим, если можно, на чьи деньги существует белорусская экономика?

Медведев: Белорусская экономика…

Сванидзе: Не на российские ли, от дешево продаваемых энергетических ресурсов?

Медведев: Белорусская экономика существует на…

Сванидзе: При Лукашенко, при Лукашенко.

Медведев: …на своих машиностроительных заводах, на продаже автомобилей грузовых, самосвалов, даже часов и телевизоров. Она продает всю продукцию своей машиностроительной…

Сванидзе: Спасибо, спасибо. К Вам вопрос у меня, Сергей Борисович. Значит, вот в отношении того, что было при Брежневе. Я зачитаю не экономиста. Я зачитаю писателя. Юрия Марковича Нагибина, известного советского писателя, цитаты из его записок, из его дневников. Он вспоминает 1968 год, Олимпиаду в Гренобле. Это его впечатления просто. Запись в дневнике. «Я помню, когда мы уезжали из Гренобля, наши журналисты в гостиницах с корнем вырывали выключатели, штепсели, отвинчивали дверные ручки, розетки, замки. До этого они обчистили столовую, не оставив там ни солонки, ни перечницы, ни соусницы, ни бумажной салфетки». Вот, как Вы думаете, эти варварские действия наших журналистов, они были связаны с тем, что они просто не могли на что-то смотреть, чтобы не украсть? Или связаны с тем, что этого всего не было в стране? И поэтому?

Чернышев: Безусловно. Это все, что Вы хотели у меня спросить?

Сванидзе: Да. Конечно. Конечно. Это просто, на мой взгляд, свидетельствует о состоянии не только умов и о психологическом состоянии нашего общества, но и о состоянии нашей экономики.

Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелям защиты.

Млечин: Я на самом деле тоже ностальгически вспоминаю советские времена, особенно, когда маленький был. И вообще не надо было ни о чем беспокоиться. И, конечно, прошлое уходит в даль, и остаются только хорошие воспоминания. А сегодняшнее, конечно, воспринимается в плохих, это совершенно нормально. Но если возвращаться к здравому смыслу и попытке анализа, что мы здесь пытаемся сделать, тогда… Давайте Сергей Борисович, с Вами прикинем, Вы сказали, в 1960 году, правильно, я с Вами соглашусь, хрущевские годы, по статистике — лучшие в советское время. Это точно, по статистике — самые замечательные. Но давайте тоже вспомним, а что именно выпускали тогда в 60 году? Это было впервые, когда мы стали догонять Соединенные Штаты, хрущевское десятилетие, все верно. Мы с Вами были тогда небольшого такого возраста, но можем вспомнить. Производили, конечно. В этот огромный объем входит военная промышленность, производство чугуна, стали. Тракторов, комбайнов настроили больше всех. В 10 раз, по-моему, больше, чем американцы. И что? Они все стояли в поле.

Поэтому, этот, такой, знаете, цифровой подход, он не очень хороший. Юнак первый, вот Рой Александрович, помните, Юнак был первый секретарь Тульского обкома, он по глупости на конференции сказал, вот у нас в начале XX столетия один писатель был в Тульской губернии, а сейчас — 135. Но один был Толстой!

Вот, к сожалению, этот цифровой подход-то не дает нам ответа. А ответ-то таков, что, к сожалению, эта экономика не справлялась с обеспечением нужд людей. Вот сейчас люди квартиры не могут получить, они и тогда не могли. А уже в странах, сравнимых с нами, этот вопрос был решен. Неурожай 1963 года — я понимаю, голод 1921 года — из-за плохих погодных условий — а в эти годы уже странно…другая агрокультура, уже нет проблемы.

Вы разве не согласитесь, что советская социалистическая экономика, к сожалению, к нашему сожалению, потому что мы жили там, и наши родители, и деды, — она не годилась. Она не годилась, она не справлялась. Справлялась бы — мы сейчас рассуждали бы, отчего распались Соединенные Штаты.

Чернышев: Вопрос в том, что является главным, когда мы говорим, справлялась или нет. Не забудьте о том, что это были годы противостояния двух систем, при котором мы держали на себе… я не обсуждаю вопрос, это следующая часть нашего диалога — о том, как было порождено это противостояние. Мы держали паритет со всем Западом. Я провел свои годы в детстве в военном городке Ахтубинск Астраханской области. Я не говорю о том, какая техника тем была. Я помню, как приезжал Брежнев на испытания и на стрельбы. Я даже видел один атмосферный взрыв, значит, ядерный. Это был 1962 год. Мы играли за городом в котловане и там мы находили списанные и разбитые радиостанции советских военных самолетов. Как радиолюбитель, я могу сказать точно, что качество транзисторов этих разбитых и списанных радиостанций ничем не уступали, а чаще превосходили западные образцы.

Млечин: До какого периода, Вы мне сейчас скажите. Вы скажете — до начала 80-х годов. К 80-м годам в радиоэлектронике…

Чернышев: Да, да.

Млечин: …отстали навсегда.

Чернышев: Брежнев…

Млечин: Я прошу прощения, я только хотел уточнить…

Чернышев: Да.

Млечин: Я с Вами соглашусь, конечно, в военной технике держали паритет. На большее экономика была неспособна. А противник наш умудрялся и паритет держать, и людей кормить. Вот в чем была разница двух моделей экономики. Понимаете…

Чернышев: Не забудьте…

Млечин: …к нашему несчастью.

Чернышев: Не забудьте о стартовых условиях. Я чуть вернусь к цифрам, которые назвал. В 13 году, вот в этом самом, каноническом, к которому возводили все наши статистические расчеты…

Сванидзе: Время завершается, коллеги.

Чернышев: …мы…

Млечин: А давайте стартовые условия начнем с Японии смотреть. Япония разрушена в 1945 году войной. Давайте, с Германией сравним. Разрушена нашими усилиями тоже, справедливыми. В 1945 году. И посмотрите, что к 1980 году…

Чернышев: Итак,…

Млечин: …там и здесь.

Чернышев: Итак, у нас капитализация территории со всеми ее ресурсами, включая население и природные ископаемые, сейчас в 5 раз ниже, чем среднем мировая! Средняя мировая! Повторяю. Включая Нигер, Чад и так далее.

Млечин: По-моему, мы обсуждаем советскую экономику, или я ошибаюсь?

Чернышев: В период Брежнева…

Кургинян: А сравнительный метод невозможен?

Млечин: В период Брежнева хуже, чем в период Хрущева.

Чернышев: В период Брежнева капитализация у нас находилась на уровне среднемировой.

Млечин: Сергей Борисович,

Чернышев: Медленно снижаясь, очень медленно.

Млечин: Правильно, хрущевский импульс продолжал действовать достаточно…

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: …долго. Это был последний реформатор советской системы.

Сванидзе: Спасибо, время истекло. Короткий перерыв, после которого мы продолжаем наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Тема слушаний: «Эпоха Брежнева — агония советского режима или время упущенных возможностей?»

Вопрос сторонам: Капиталовложения застоя — разбазаривание национального богатства или задел для будущего?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович. Ну, фактически, продолжается экономическая тема. Прошу Вас.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 14.

Сванидзе: Доказательство защиты.

Кургинян: Это сегодня проценты износа, которые говорят о том, что все капиталовложения брежневского периода попросту прожираются. Что все крупные заделы были сделаны тогда. Что сейчас идет хищническая эксплуатация основных фондов, да? Что эти фонды уже на износе. Что об этом кричит вся страна. Что мы все знаем, что произошло на Саяно-Шушенской ГЭС, но не до конца. Если хотите, расскажу подробнее. Там есть о чем рассказать.

Какие новые капиталовложения мощные сделаны? Где эти капиталовложения? Мы видим, что делаются капиталовложения в яхты, дворцы и во все прочее. Почему они не делаются сюда? Мы понимаем, что такое этот износ. Это варварская эксплуатация основных фондов. А теперь я хотел бы спросить опять Роя Александровича и Сергея Борисовича: как Вы относитесь к этой позиции? Разумеется, Вы можете ее как опровергнуть, так и поддержать. Это Ваше полное право. Рой Александрович, что Вы думаете об этом?

Медведев: Ну, я в 1969 году, то есть время Брежнева — уже 5 лет, по своим обязанностям отвечающего за производственное обучение в школе, должен был посетить Нижний Тагил и познакомиться с промышленными предприятиями Нижнего Тагила. Меня поразил уровень технического оснащения этого промышленного города. Это замечательный, сильный промышленный центр, созданный в Советском Союзе, конечно, в значительной мере, за счет военного производства. Там делали танки, бронетранспортеры. Но там делали и вагоны, там был металлургический завод, по тому времени самый совершенный по своей технике. И, конечно, сегодняшний Нижний Тагил, он в значительной мере эксплуатирует достижения того времени.

Кургинян: Я хочу, чтобы хоть сколько-то сказал Сергей Борисович.

Медведев: Да.

Кургинян: Сергей Борисович, пожалуйста.

Чернышев: Говорят, что к сфере инновация относится у нас космос. До сих пор основными базовыми носителями являются носители королёвские, конца 50-х — начала 60-х годов.

Кургинян: Двигатели?

Чернышев: До сих пор у нас производится техника на мощностях, которые были заложены в тот период. Проблема была не в том, что у нас были плохие технологии и низкие капвложения. Проблема была в том, что у нас не было частной собственности на активы. С этим я согласен. Но стратегические корпоративные уровни находились уже тогда на вполне современном уровне.

Кургинян: Сергей Борисович, это…

Сванидзе: Спасибо. На самом деле главный вопрос, вопрос Вам, Сергей Борисович, главный вопрос, который интересует, наверное, всех, и меня он очень интересует: было развитое производство ВПК, хотя там тоже на этот счет есть масса вопросов, но в целом, на мировом уровне, соответствовал. Но в какой мере это относилось к народному хозяйству в целом? Как это отражалось на уровне жизни? Президент США Джонсон произнес в свое время знаменитую фразу: «Если мы направляем ракету на Луну, мы можем обеспечить старушке медицинскую страховку».

Чернышев: То, что вопрос «страховки» был решен в брежневскую эпоху в США, не более чем пропагандистское преувеличение. Он не решен там до сих пор.

Кургинян: Вы знаете, чем занят Обама.

Чернышев: Это сложнейшая проблема.

Сванидзе: Речь идет не о страховке. Это образ. И Джонсон говорил не о конкретно о..

Чернышев: Это пропагандистский штамп, это президент.

Сванидзе: …не о конкретной старушке, и не о конкретной страховке. Он говорил о том, что если мы посылаем ракеты, значит, мы можем обеспечить людям соответствующий образ жизни. И уровень жизни. Вот о чем говорил Джонсон.

Чернышев: Два слова об уровне жизни. Я как…я как студент Физтеха в 1969–1973 году мог на свою стипендию спокойно поехать во Владивосток и вернуться обратно, мне хватало денег на билеты, и хватало — не говорю уже о безопасности и так далее — и хватало стипендии, чтобы там пожить. Поэтому, говоря об уровне, надо отдать себе отчет, что сейчас уровень жизни средний значительно ниже, чем в брежневскую эпоху.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю.

Млечин: У меня такое ощущение, что мы здесь предъявляем много претензий президенту Медведеву, премьер-министру Путину…

Кургинян: Это страшное дело.

Млечин: И это будет страшно интересно для зрителей, да.

Кургинян: Это страшно, да.

Млечин: Ну, может мы на этом тогда и сосредоточимся, Ваша Честь?

Сванидзе: Ну, я уже напоминал, что речь идет, и это относится к обеим сторонам, что речь идет у нас о брежневской эпохе.

Кургинян: Вы хотите изъять из анализа сравнительную компаративистику?

Млечин: Нет, я просто поинтересовался, может быть, мы продолжим этот вопрос?

Кургинян: То есть Вы отрицаете компаративный метод?

Млечин: Нет, я просто поинтересовался у Вас.

Ясин: Показывать число детских садов и детских лагерей и то, что происходит сейчас в черной металлургии, — интересные сравнения. Слушайте, надо хоть какие-то…

Кургинян: Если Вас не устраивают эти сравнения…

Ясин: Меня не устраивают с профессиональной точки зрения.

Кургинян: …приведите другие?

Ясин: Наша ответственность перед аудиторией делать корректные сопоставления. Такие, которые можно понять. А не то, что равнять ВВП на территорию страны.

Кургинян: Я убежден, что Вы абсолютно ответственны перед аудиторией. Но поверьте мне, я ответственен ничуть не меньше, мы просто по-разному видим ответственность.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: Рой Александрович, конечно, много было сделано. Кто же будет сомневаться? И всегда делалось, и до Брежнева делалось. И строилось. На Нижний Тагил, конечно, это ж военное предприятие. А давайте с Вами предст… предположим, что оно создавалось не как военное. А как гражданское. Что было бы тогда? Сколь лучше бы мы жили и тогда, и сейчас? Ведь об этом же идет речь. Что вкладывались-то деньги, конечно, в разные предприятия. Но в первую очередь, в военные. И таким образом закопали много всего впустую. Потому что заводы эти все остались без работы. Кончилась холодная война — никому не нужны. Так же, как атомный комплекс, строили огромное количество ядерного оружия, оказалось, не надо, новых ракет не ставим на вооружение. И стоит. А вот давайте себе представим, что это бы все богатство было бы поставлено на службу людей. И по-другому бы сейчас жили. Ведь об этом идет речь.

Медведев: Замечательно, и я, когда говорил о Нижнем Тагиле, я говорил, что меня поразило производство. Но меня поразила также и бедность населения Нижнего Тагила и всей Свердловской области. Я там до своей поездки за 10 лет еще, после Сталина, работал директором вечерней школы, и нищета населения была ужасающей. И она сохранилась по всей Свердловской области и в 1969 году, в брежневского время. И когда, и когда Андропова спросили — Андропова, председателя КГБ спросили — спросили, какую главную опасность он видит для советского строя в СССР, — друзья спросили его. Я как биограф просто это знаю. Он сказал: «Главную опасностью для советского социализма является бедность и нищета нашего населения». А не американский империализм. То есть Нижний Тагил был прекрасным производством, но рабочие, которые работали на этом прекрасном производстве, жили в нищете и в тесноте.

Млечин: Рой Александрович, спасибо Вам большое, спасибо.

Сванидзе: Леонид Михайлович, не уходите далеко, Ваш тезис, Ваш вопрос Вашему свидетелю.

Млечин: Хорошо. Давайте мы продолжим этот разговор, конечно. Борис Борисович Надеждин, известный политик. Борис Борисович, ну давайте… вот, действительно, глядя из сегодняшнего ведь видится-то по-другому, ты видишь: бог знает что творится, и ты думаешь: а тогда было неплохо. Или ты не совсем хорошо помнишь?

Б. Надеждин, политолог: Не, ну, я как раз родился, когда Брежнев пришел к власти. И первые лет 15 моей жизни мне страшно понравились. Я в пионерских лагерях был, меня бесплатно учили, лечили, все было хорошо. Не с чем было сравнить, и мой отец получил квартиру площадью 17 кв. м в Долгопрудном от Физтеха, где он работал. И это после коммуналок считалось величайшим счастьем. 17 кв. м, где мы жили впятером: родители, мы с сестрой и бабушка. Поэтому, в принципе, это позитивно, но почему я все-таки думаю, что эпоха застоя, в конце концов, крайне негативно сказалась на стране? Когда я стал взрослее и стал заниматься тем, что сам начал … пошел работать, я занимался, закончив опять же Физтех, тот же самый, термоядерным оружием, могу сказать, что у нас в стране была самая лучшая в мире водородная бомба. Это я отвечаю: я лично тренировался сбрасывать ее на Америку — служил в РВСН, это правда. Но в чем проблема? В чем проблема? Вот представьте себе, что вот здесь, по этой школе вот этого стола, отложен размер экономики. И вот американская экономика 60–70 годов — это вот отсюда и вот до конца стола. Да? При этом… А советская экономика примерно в 3 раза меньше, она вот такая, видите, да? Ну, вотамериканская — такая, советская — такая. Но для того, чтобы паритет в стратегическом оружии, в водородных бомбах, в танках выдерживать, американская экономика тратила вот столько, понимаете, да? Вот столько вот — вот до этого стакана, а вся советская вот здесь. И для американской экономики оставалось вот столько, чтобы строить жилье, компьютеры, автомобили и т. д. А советская экономика, вот такаястроила вот столько на оборону, и вот столько оставалось. А теперь сравним. Да, военный паритет мы делали, правда. Но вот это сравните вон с тем, что остается. И это разница в жилье. В брежневское время был невиданный бум строительства жилья. Хрущевки строили, помните, да? Но их построили 20 кв. м. на жителя страны. А Америка построила 80, понимаете разницу, да? В результате упущения, недоинвестирования в науку, во все остальное, сейчас — поднимите руки — вот такой странный вопрос: у кого есть сотовый телефон российского производства — поднимите руку. Нет таких? Хорошо. У кого дома стоит телевизор российского производства — поднимите руку. Ну, попадаются такие патриоты, да? Кто предпочитает автомобиль «Жигули», например, там «Нисану», «Дэу» и так далее — поднимите руки. Вот тот, у кого советский телевизор. Те же самые 5 человек. Вот Вам ответ. Потому что эта экономика десятки миллионов людей на протяжении десятилетий развивали товары потребления, а в этой экономике десятки миллионов людей на протяжении десятилетий строили танки, пушки и лучшую в мире водородную бомбу.

Млечин: Борис Борисович, а как… Вот, давайте тогда ответим на важный вопрос. Вот смотрите, как сегодняшними глазами на это смотрит общество, и кажется, что тогда все-таки было лучше. Вот смотрите, правда, и такая вот реакция…

Надеждин: Понимаете, любому человеку, который дожил до 50 лет, как я, кажется, что жизнь была гораздо лучше, когда ему было 20 лет. Все меня понимают, да, здесь сидящие? Это точно, знаете, я был молодой, высокий, меня девушки любили, ну чего объяснять? Конечно, воспоминания разные. Но если говорить по сути дела, смотрите, с чем я столкнулся, когда… у меня очень рано родился ребенок, да вот… Мне было, там, 18 лет, я столкнулся с тем, что вот ребенок родился, да, я студент Физтеха, я столкнулся с тем, что на стипендию замечательную, про которую говорил Чернышев, а у меня была, я был отличник круглый, там стипендиат ленинский, у меня стипендия была 68 рублей. И на эти деньги реально в Долгопрудном, где я работал, мало того что нельзя было выжить, я пошел подрабатывать, да? На эти деньги я…

Сванидзе: Время истекло. 20 секунд добавляю.

Надеждин: Да. Я могу сказать одно, когда я поехал подрабатывать в шабашке на север страны, это начало… конец 70-х — начало 80-х гг., да? И это Брежнев. Я увидел пустые брошенные деревни, в которых живут одни женщины, деревня и женщины, потому что все мужики убегали оттуда, как только могли, из деревень. Я увидел, что такое советская стройка, да? Отдельно могу рассказать, что такое советская стройка.

Сванидзе: Сейчас нет времени, к сожалению.

Надеждин: Вот. И я понял тогда, что это страшная неэффективная экономика, не способная создать у людей достойную человеческую жизнь.

Сванидзе: Спасибо.

Надеждин: Вот что я понял.

Сванидзе: Сергей Ервандович, пожалуйста, Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Вы не можете на этом столе, вот на этом столе, где Вы показываете, показать, какое было советское ВВП и какое оно стало сейчас?

Млечин: Вы бы не считали сейчас.

Ясин: Одинаково.

Надеждин: Одинаково.

Кургинян: Нет, покажите на столе. Вы же любите на столе? Чтобы даже маленьким детям все было понятно. На столе покажите.

Надеждин: Показываю…

Ясин: А так непонятно, что ли?

Надеждин: …на столе. Показываю. Еще раз — одинаковое. То же самое. Сейчас Российская федерация в пропорции к Америке примерно там 4-ю, 5-ю часть занимает. Ответ, да, вот такая же.

Кургинян: То есть Вы, значит, говорите о том, что по отношению к Советскому Союзу ВВП в России остался тот же самый?

Надеждин: Еще раз,…

Ясин: Да.

Надеждин: …еще раз — в пропорциях к Вашингтонскому, да.

Ясин: Да.

Кургинян: И вот то падение, которое мы обсуждали, в 2 раза…

Ясин: Вы начинаете опять говорить про…

Кургинян: …и которое господин Ясин признал по отношению к Российской федерации, это мистика?

Надеждин: Можно, можно я Вам цифры скажу? Да?

Кургинян: Скажите.

Надеждин: Американская экономика, но я не экономист, но сейчас меня поправят, по-моему, это 10 трлн. долларов.

Надеждин (Ясину): Масштаб, да? Плюс, минус.

Чернышев: 14.

Кургинян: 14.

Надеждин: Российская экономика, наверное, где-то около 3, да?

Кургинян: Покажите на столе.

Надеждин: Ну, то же самое. Те же…

Кургинян: Нет, 14 и 3 покажите на столе.

Ясин: Да что Вы со столом? Это ж не театр.

Кургинян: Покажите на столе?

Надеждин: Хорошо.

Кургинян: Вот это все 17, а вот это 3. А теперь не покажете мне, какую часть этого продукта занимают, так сказать, военные расходы?

Надеждин: Объясняю…

Кургинян: И не расскажите ли мне заодно…

Надеждин: Елки!

Кургинян: …что произошло в 2008 году в Черном море?

Надеждин: Объясняю. Объясняю. То, что произошло в 2008 году в Черном море…

Сванидзе: Господа, господа, вопрос про 2008 год…

Надеждин: Можно коротко?

Сванидзе: Нет. Нельзя. Вопрос про 2008 год и Черное море я снимаю.

Кургинян: А можно обсуждать сравнительную … по отношению к средней зарплате сравнительную цену квартиры в Москве, «двушки»…

Надеждин: Можно.

Кургинян: А… можно?

Надеждин: Можно.

Ясин: Можно.

Кургинян: Я хочу спросить Вас, какая средняя зарплата сейчас москвича?

Надеждин: Средняя зарплата в городе Москва — это на самом деле позор для нашей страны — в 3 раза выше, чем в среднем по стране и денежные доходы — 45 тысяч рублей в месяц.

Кургинян: 38.

Надеждин: Ну, 38.

Кургинян: Хорошо, хорошо. Это значит…

Надеждин: 38.

Кургинян: Теперь скажите, пожалуйста, сколько это в долларах?

Надеждин: Ну, 1200, наверное.

Кургинян: Вот тут как бы очень сильно на это …задают вопрос … ну, пусть так. Скажите, пожалуйста, сколько стоит «двушка», такая дешевая квартира в Москве?

Надеждин: Я вообще сам из Долгопрудного, по Долгопрудному могу сказать.

Ясин: 120 тысяч долларов.

Кургинян: 220.

Надеждин: 200. Хорошо.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, сколько это годовых зарплат? Среднегодовых?

Надеждин: Слушайте…

Кургинян: Примерно 20. Скажите, пожалуйста, сколько это было с кооперативами? И скажите, пожалуйста, вот Вы понимаете…

Надеждин: А можно сразу отвечу?

Кургинян: …интуицию всех людей?

Надеждин: Я понимаю. Да.

Кургинян: Что они на свои зарплаты сейчас квартиру купить не могут, а тогда получали ее бесплатно.

Надеждин: Сергей Ервандович,…

Кургинян: Прошу прощения, что я опять адресуюсь тогда…

Надеждин: Можно ответить? Друзья, а теперь послушайте другую арифметику. Большинство советских граждан квартиру получали бесплатно совсем. А теперь с другой стороны говорю, но при этом моему отцу, который закончил Физтех и работал в оборонном институте, до сих пор работает, ему 70 лет, да? Дай бог ему здоровья. При этом ему Советская власть платила, конечно, больше, чем мне стипендию, но самое большое, что он получал там — 220 рублей в месяц. И вот если Вы посчитаете его зарплату, он 50 лет проработал, вот эту зарплату, да? — то на эти деньги, если бы ему платили нормально, как платили американскому ученому, он бы 10 таких квартир купил!

Кургинян: Платите!

Надеждин: Да.

Кургинян: Платите, как американцам.

Надеждин: Брежнев…

Кургинян: Платите, я буду полностью ЗА! Платите! Ваш отец получал… Но главное не в этом, господин Надеждин, Вы затронули самый философский вопрос. Ваш отец как человек с высшим образованием и прочими вещами получал больше, чем рабочий. Ваш отец находился на определенной лестнице…

Надеждин: Здрасте, пожалуйста! Да Вы чего? Это бред!

Кургинян: Вы кричите. Кричите больше.

Надеждин: Николай,…

Надеждин: Я как … я как физик потом получал 135 рублей. Я работал в шабашках на Севере, валил лес и строил дороги. Привозил по 1000 рублей в месяц.

Кургинян: Скажите. Если бы Вы были… Ну, давайте мы не будем кричать. Ну, я Вас умоляю.

Надеждин: Это Вы начали.

Кургинян: Ну, я Вас… я абсолютно нет.

Сванидзе: Так, коллеги, время на самом деле истекло.

Кургинян: Я смеюсь, но не кричу.

Сванидзе: Так, вопрос исключительно живой, животрепещущий и, я думаю, еще долго он еще не сможет потерять своей актуальности. Одной части, одного обсуждения, одного дня для этого явно недостаточно, и обсуждение будет продолжено завтра.

Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушания по теме «Эпоха Брежнева — агония советского режима или время упущенных возможностей?» будут продолжены в 21:00.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России прошлое, как известно, непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний по теме: «Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?»

Брежнев был во главе страны долго — 18 лет. Пришел к власти, будучи в соку, состарился у всех на глазах, одряхлел, сделался объектом анекдотов, умер и был забыт. Спустя лет 15 о нем вспомнили, точнее не о Брежнева как о лидере страны, а о его времени. Как лидера в это время уже опять боготворили Сталина, но лучшим временем жизни при этом считали брежневское, когда ни с кого ничего не спрашивали, никто ни за что не отвечал, получали мало, но и работали не шибко. Думали, что так будет всегда, вернее, вообще ни о чем не думали. Это был такой приятный пенсионный период целой страны.

Итак, тема наших сегодняшних слушаний: «Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов Вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В мае 1972 года в Москве был подписан первый договор об ограничении стратегических вооружений между США и Советским Союзом. Появление этого документа стало возможным только благодаря личной инициативе Генерального секретаря Брежнева, который немало сделал для политической разрядки в отношениях двух стран. Американцам после хрущевского ботинка и «кузькиной матери» общаться с Советами стало проще. Однако окончательно помириться двум супердержавам не удалось. И Союз и Штаты, помимо взаимных реверансов, четко помнили о своих интересах в мире. Брежнев подавляет «Пражскую весну» в Чехословакии и готовит введение войск в Польшу. Особенно противостояние с Западом обострилось после начала войны в Афганистане. США, которые и сами были не прочь закрепиться в этом регионе, сводят на нет процесс разрядки. В 1980 году по инициативе Штатов многие капиталистические страны бойкотируют Олимпийские игры в Москве. В вину Леониду Брежневу ставят и попытку поддержать социалистов в беднейших странах мира. Советский Союз активно финансирует Анголу, Никарагуа, Эфиопию. Но режимы там неэффективны. А советская казна, тем временем, тает на глазах. Сегодня историки говорят о том, что Брежнев оставил стране многочисленных врагов в Восточной Европе, разворошил нестабильный до сих пор Афганистан, но сделал главное — положил начало мирному сосуществованию двух систем, двух мировоззрений. Угроза ядерной войны, которая казалась неминуемой во времена Хрущева, при Брежневе стала гипотетической. Насколько эффективной была внешняя политика в застойные времена? Принесла ли Москве какие-то дивиденды разрядка в отношениях с Вашингтоном? И какие ошибки были допущены на международной арене?

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Второй день слушаний. В центре нашего внимания эпоха Брежнева. Вопрос сторонам: Противостояние с Западом — на пользу или во вред стране?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: По мне, любое противостояние — это всегда плохо. Любое противостояние — во вред. Но весь вопрос заключается в том, является ли это противостояние амбицией каких-то людей, которые любой ценой хотят противостоять, это первое, или же оно является некой необходимостью, это двусторонний процесс? Мы всегда говорим о Чехословакии. А Чили? Мы говорим, что мы поддерживали кого-то в Никарагуа, а знаменитое дело «Иран-контрас»? То есть, на самом деле, процесс был абсолютно двусторонний, и я даже не собираюсь тут говорить, кто тут А, а кто Б. Это был просто двусторонний процесс между двумя сверхдержавами, которые защищали внешние пояса безопасности, свои позиции в мире и все остальное. Это первое.

Во-вторых, разве было только желание конфронтации? Мне кажется, что в эпоху Брежнева как раз было другое — посмотрите, как развивались события.

1966 год — Де Голль выводит Францию из НАТО.

1968 год — обострение в связи с вводом войск в Чехословакию.

1969 год — приграничные конфликты СССР с Китаем и заигрывание США с Китаем.

1969 г. же — контракт века, знаменитый, с ФРГ, сделка «Газ-трубы». Это принципиально новый этап политики. Это стратегическая наша переориентация на Европу, которая продолжается до сих пор.

1965–1975 гг. Вьетнам. Ну, разве там одни мы? Все же знают, что там было.

1971 год — договор о сотрудничестве с Францией.

1972 год — мирный договор с ФРГ, приезд Никсона. Брежнев — Никсон — это одна из довольно крупных связок, очень стратегический диалог, и мы все знаем. Договор об ограничении стратегических вооружений ОСВ-1. Это крупнейший договор.

А самое главное — Заключительный акт совещания в Хельсинки, объявивший послевоенные границы в Европе незыблемыми. В обмен СССР обещает соблюдать Декларацию прав человека.

Но границы же не незыблемые. Не только границы СССР, но и границы в Косово, и мы все это знаем.

Дальше, триумф всего этого — полет в космос советско-американского экипажа, программа «Союз — Аполлон». Кто бы мне рассказал, почему она была свернута?

И, наконец, последнее — Афганистан, но мы уже разбирались о том, что за полгода до того, как мы ввели туда войска, и это признают Гейтс и Бжезинский, они начали исламскую радикализацию там.

И дальше, конечно, Рейган — «империя зла». Государство наше входит в Совет Безопасности. Оно является членом, так сказать, и всех переговоров, и всех мировых комиссий. Мы абсолютно равноправный член мирового сообщества. Как это — «империя зла»? Что это значит, в принципе? Где Рейган цитирует фразу американского фермера в своей речи: «Я предпочитаю, чтобы мои девочки сгорели в ядерном огне, чем пали жертвой безбожного коммунизма» — острая конфронтация.

То есть я хочу сказать, что в политике было всё. Были конфронтации, на которые мы отвечали. Была попытка мирного урегулирования. С моей точки зрения, объективно, это очень эффективная международная политика. Вот не хочу апологетики Брежнева, но честно говорю, что не вижу больших изъянов во внешней политике. Во внутренней — вижу, в экономике — вижу. А в этом — не вижу. Если мне на них укажут, я буду благодарен.

А теперь я хотел спросить Роя Александровича Медведева, как Вы считаете, какова была международная политика?

Медведев: Ну, внешняя политика Брежнева вызывает у меня меньше всего возражений.

Кургинян: Да?

Медведев: Конечно, внешняя политика Брежнева, и он ее в первые годы своего правления проводил в кооперации с Косыгиным. И Косыгин участвовал в формулировании тоже внешней политики и был посредником в конфликте между Индией и Пакистаном. То, конечно, внешняя политика Брежнева в значительной мере была ответом на то, в какие условия хотели загнать Советский Союз.

Кургинян: Во всем есть несовершенство. Но Вам тоже так кажется…

Медведев: Да.

Кургинян: …действительно, что…

Сванидзе: Добавляю, добавляю полминуты.

Кургинян: …что это меньше всего вопросов вызывает, да?

Медведев: Да. По внешней политике Брежнева меньше всего вопросов. И даже как вот историку, и даже когда речь идет об историках западных… к внешней политике Брежнева меньше всего возникает вопросов.

Кургинян: Сергей Борисович, Ваше мнение?

Чернышев: Если посмотреть на нее извне, то мы увидим следующее: я тут должен говорить о хорошем. Это моя роль. Я скажу о хорошем.

Кургинян: Говорите, что думаете.

Чернышев: Брежнев принял страну в конфронтации. Это не его была, так сказать, инициатива. Но во время этой конфронтации он: а) вот то общество…

Сванидзе: Ну, еще 20 секунд, Сергей Борисович.

Чернышев: …которое он создал, он сделал нормальной частью мирового сообщества. Второе. Он создал сообщество вокруг него, он создал, фактически, нормальных членов мирового сообщества, таких как Китай, ряд стран в третьем мире, он создал социалистический блок и превратил их во многом в нормальных членов международного сообщества. Он создал прецедент стабильной передачи власти в нашей стране. Фактически, он закрепил эту альтернативу. Он создал половину мира и эту половину мира более-менее привел в порядок, и более-менее ввел ее в международный оборот.

Сванидзе: Я прошу прощения, Сергей Борисович, я не все понимаю то, что Вы сказали. Что Вы имеете в виду под стабильной… под прецедентом стабильной передачи власти в нашей стране? То, что все помирали один за другим?

Чернышев: Хрущев ушел на пенсию — он остался жив.

Сванидзе: Так.

Чернышев: Его никто не репрессировал. И когда Брежнев умер, тоже не было никаких революционных схваток и войн. И все поняли, что не надо бояться даже смерти Генерального секретаря в нашей стране.

Сванидзе: То есть передача власти без живодерства?

Чернышев: Безусловно.

Сванидзе: Так?

Чернышев: Безусловно. Фактически вот его стабильность — это не стабильность в нашей стране. Его стабильность — это стабильность той части полумира, которая возникла на рубеже мировой войны, первой мировой войны…

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Мир раскололся, и он создал стабильную половину мира.

Сванидзе: Спасибо.

Чернышев: И передал ее дальше.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу Вас, вопрос свидетелям.

Млечин: Я бы, Рой Александрович, с Вами согласился бы, что по внешней политике Брежнева меньше всего вопросов, но они все ж таки есть. Вы-то, я думаю, помните, как в конце этой эпохи знакомый нам с Вами Вадим Валентинович Загладин в газете «Правда» написал, что впервые за все послевоенные десятилетия над нами нависла угроза войны. Такого не писалось, между прочим, ни в хрущевские ни в брежневские времена. Давайте итоги подведем внешней политики Брежнева. Откуда хотите, хоть с Дальнего Востока, хоть куда. На Дальнем Востоке Китай — враждебное государство, и Гречко, министр обороны тогда, на всякий случай напоминаю, назвал его среди главных врагов Советского Союза вместе с Соединенными Штатами и ФРГ, Западной Германией. Там же дерутся, сражаются между собой два социалистических государства Китай и Вьетнам — февраль 1979 года — и мы не знаем, что делать. Афганистан, в котором увязли при Брежневе. Это при Брежневе, это он санкционировал. Да, он был больной уже, не очень хороший, правда — но это он санкционировал, поставил свою подпись под решением Политбюро о вводе туда войск. И миллиарды рублей ухнут в это. А потом будем удивляться, почему в стране что-то не так. Давайте пройдем немножко дальше. Восточная Европа. Ввод войск в Чехословакию породил в этой стране, где нас любили за освобождение в 1945 году, в наших врагов. И руководитель чехословацкой компартии — я цитирую секретаря ЦК — сказал: увидев советские патрули, окружающие здание ЦК, где они заседали, подумал, что это такие же, как немецкие патрули. Таков итог. А Польша? Где все разваливалось. Потом, давайте так, с Соединенными Штатами. Да, был короткий, короткий, к сожалению, период некоторого снижения напряженности. К концу брежневской эпохи все возвращается и еще на более жестокой ветке спирали. Стратегическая оборонная инициатива — это что такое? Это означает, что огромные деньги Советский Союз должен выбрасывать еще на военные ресурсы.

Сванидзе: Леонид Михайлович?

Млечин: Да.

Сванидзе: Вопрос будете задавать?

Млечин: Вот я хочу, чтобы Рой Александрович, еще, извините, с Европой, раз уж было затронуто, давай — ракеты, выдвинутые вперед, породили жестокую конфронтацию с Западной Европой, с которой мы только что, кажется, понизили напряженность. Какие ж тут могут быть позитивные итоги правления Брежнева во внешней политике?

Р. Медведев: Создание ОБСЕ и соглашение, которое было подписано в 1975 году Брежневым в Хельсинки, и вообще, все это международное совещание глав государств всего того влиятельного мира в 1975 году — ничего подобного не было ни раньше, ни позже. Когда президент Форд и Брежнев подписали… и это ОБСЕ существует до сегодняшнего дня как гарант мира, прав человека и т. д. Я не буду отвечать по всему спектру вопросов, но я хочу сказать, что оснований для ввода войск в Афганистан у Советского Союза было гораздо больше, чем оснований у современного американского истеблишмента вводить в тот же Афганистан свои войска.

Млечин: Да пусть они расплачиваются за свои глупости, мы-то должны — за свои. А чего еще им было делать?

Медведев: То есть Политбюро три раза и обсуждало, и на первом обсуждении отказались вводить войска.

Млечин: А потом согласились, Рой Александрович.

Медведев: А потом согласились.

Млечин: 12 тысяч…

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: …наших людей там погибло за что? И зачем?

Медведев: Это, это, это понятно, что…

Млечин: Это провал внешней политики. Вот что это такое. Это выбрасывание человеческих ресурсов.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени» Второй день слушаний. В центре нашего внимания эпоха Брежнева. Вопрос сторонам: Противостояние с Западом — на пользу или во вред стране?

Леонид Михайлович, прошу Вас, Ваш тезис, Ваш вопрос.

Млечин: Благодарю Вас. Давайте мы продолжим беседу с нашими свидетелями. Игорь Николаевич Рассоха, кандидат наук, автор работы «Как и почему на самом деле распался Советский Союз?». Давайте ответим на этот вопрос. Кому была выгодна конфронтация с Западом?

Игорь Рассоха, кандидат философских наук: Конфронтация с Западом была … абсолютно односторонним действием Советского Союза. Вот. Более того, она была связана с одной очень простой причиной — признать, что у нас нет причин для конфронтации с Западом, означало признать несостоятельность коммунистического режима. Если у нас нет конфронтации с Западом, тогда почему мы не живем так, как они? Совершенно банально. У тоталитарного режима, ну, позднетоталитарного, не совсем тоталитарного, такого там дряхлототалитарного, у него необходимым условием самооправдания является наличие внешнего врага. Да, живем мы плохо, но чтобы не было войны. Помните, как старушки говорили вам — чтобы не было войны. Значит, нужно, необходимо постоянно держать на грани войны, чем оправдывать свое существование. Чтоб не задавали дурных вопросов тебе, необходим внешний враг. Другое дело, что смех ситуации и гротеск ее был в том, что без этого врага выжить Советский Союз не мог. Без шмоток, которые импортные завозились, нельзя было ничем обеспечить советский народ. Без продовольствия, которое ввозилось с Запада, нельзя было обеспечить советский народ. То есть Советский Союз жизненно зависел от этого врага. То есть, обеспечивало жизнь тогда прежде всего завозимое из Запада же, с которым боремся, продовольствие и шмотье, взамен за которые шла нефть. Потом, когда нефть подешевела, произошла Перестройка. В чем суть Перестройки? То же самое шмотье и те же самые продукты начали теперь завозить за западные кредиты. Это был выбор Горбачева. Но перед этим был Новочеркасск, 1962 год — модель социальной революции в целом в СССР. После чего было понятно, что повышать цены на продукты первой необходимости, на продукты питания нельзя. Повысили цены на мясо, на колбасу — вышел народ — «Хрущева на колбасу», а армия стала переходить на сторону бастующих рабочих. Вот такая система. Потом они этот урок учли и старались как-то эти цены держать. Но, это было формально, и реально шла колоссальная внутренняя инфляция, а выглядела эта скрытая инфляция как дефицит на все. Когда дошли до того, что в магазинах был только — что? Вспомните! Вспомните любимое время Брежнева — говяжий жир и уксус — два основных продукта, который остались…

Кургинян: А как Вы выжили?

Рассоха: …в магазинах.

Сванидзе: Господа…

Млечин: Игорь Николаевич…

Рассоха: Остальное — из-под полы, ребята.

Рассоха: Если у Вас в Москве не так, посмотрите на…

Сванидзе: Коллеги, я бы попросил как-то сосредоточиться на внешней политике все же.

Млечин: Да, если можно, Борис Борисович… Борис Борисович Надеждин, известный политик, тогда Ваше мнение о причинах конфронтации с Западом, а также о том, кому это было выгодно.

Надеждин: Знаете, величайшей ошибкой Брежнева, величайшей ошибкой, является как раз раскручивание конфронтации с Западом и ввод советских войск в Афганистан, который предопределил распад страны. Объясню в чем тут все дело. Не все это понимают. Конечно, было…

Сванидзе: 20 секунд добавляю.

Надеждин: …противостояние и раньше, до Брежнева. Сталин там, Рузвельт и т. д. Но тогда Советский Союз был самодостаточный. А при Брежневе Советский Союз стал зависеть от нефти, которую кто покупал? Запад. И первое, что сделали наши враги — американцы, — как только мы ввели войска в Афганистан — про это не все знают — они пошли к саудитам, понимаете, к арабам, и сказали: следующие после Афганистана — вы. И чтобы грохнуть СССР, давайте договоримся, и саудиты опустили цены на нефть в разы. Это блестящая операция ЦРУ. А Брежнев проморгал эту операцию.

Сванидзе: Спасибо.

Надеждин: Как можно было это делать?

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос, у меня вопрос, ну, скажем, Игорь Николаевич, Вам. Если бы не было войны, да? Вы говорите, старушки говорили. Правильно. Вспомним фильм «Пять вечеров». Вот эта вот последняя лирическая сцена, когда они вместе, когда он к ней вернулся, на диване, Гурченко сидит в этой коммунальной квартирке, гладит ему волосы и последние слова: «Только бы не было войны!» Только бы не было войны. Но ведь и не было войны. Была жесткая ситуация, жесткая конфронтация, была. Ну, так это была холодная война, которую Брежнев унаследовал. Кстати, Леонид Михайлович, отношения с Китаем тоже не при Брежневе испортились. Они испортились ещё при Хрущеве.

Млечин: Согласен с Вами. Но боевые столкновения на реке Уссури и территории Казахстанской границы…

Сванидзе: Да. Это, да.

Млечин: …при Леониде Ильиче. В 1969 году.

Сванидзе: 1969 год, да. Тем не менее, было все, но войны-то не было. Самое близкое приближение к войне с Западом было в 1962 году, до Брежнева. Это Карибский кризис. Брежневу-то удалось избежать все 70-е годы. Он все-таки, так или иначе, держал разрядку, пока он еще был более-менее ничего, потом он уже просто был никакой, а последние пару лет он уже умирал. Удалось избежать войны.

Рассоха: Ну, так знаете, это можно сказать об абсолютно любой эпохе, начиная, так сказать, с 1945 года. Войны глобальной с того времени не было. Причина очень простая. Наличие термоядерного…ядерного, потом термоядерного оружия. Она как бы делает войну глобальную самоубийственной. А локальных войн — сколько угодно. Вы выйдете сейчас на 9 мая — сколько идет ветеранов явно уже не Второй мировой войны — с кучей медалей и орденов боевых. Посмотрите на этих ветеранов. Они реально ветераны войны. Они воевали в войнах. Воевали в войнах, о которых у нас часто не говорится. Человек воевал в Сирии, человек воевал в Ливии, человек воевал в Йемене. Вот. Кстати, сказать, все на советские же деньги.

Сванидзе: Да, Игорь Николаевич, но, все-таки, вот Вы говорите, ядерное сдерживание сыграло свою роль. Конечно, когда ты знаешь, что ты нажимаешь на курок, и все погибнут, в том числе и ты сам, это сдерживает. Ядерное сдерживание свою роль сыграло, но — оно ведь и при Хрущеве было. Темперамент другой. Отношение к миру другое. Он дошел до самой границы, Никита Сергеевич, а Леонид Ильич не доходил до этой границы. Ну, это ведь тоже особенность его характера. За это ведь тоже спасибо сказать, нет?

Рассоха: Ну, может быть, безусловно, за это … но опять-таки, как сказать… понимаете, для того, чтобы понять…

Сванидзе: Хотя ВПК на него давил, хотя Устинов на него давил.

Рассоха: Все то, что давление, которое шло, оно шло вовсе не для того, чтобы начинать войну. Генералы и ВПК тоже прекрасно понимали, как действует водородная бомба.

Сванидзе: Генералам же нужен полигон. Вот Афганистан-то, пожалуйста, Вы сами говорили.

Млечин: Позволю себе заметить, что главным противником ввода войск в Афганистан был начальник Генерального штаба маршал Огарков, возражавший против этого даже на Политбюро. Не военные были инициаторами ввода войск в Афганистан. Это очень важный аспект. Военные…

Сванидзе: Устинов был.

Млечин: Устинов согласился со своим другом Юрием Владимировичем Андроповым.

Рассоха: Политсоветники…

Сванидзе: Он был одним из инициаторов, он был одним из инициаторов. Спасибо. Я понял Вашу позицию.

Рассоха: Еще раз возвращаясь, было необычайное двоемыслие: с одной стороны, эти друзья ездили на Запад, начали ездить смотреть, как он гниет…

Сванидзе: Игорь Николаевич,…

Рассоха: …с другой стороны, они же с ним боролись.

Сванидзе: Игорь Николаевич, эту Вашу позицию я понял. Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос противоположной стороне.

Кургинян: Во-первых, люди всегда и ездят, и борются. В этом состоит политика.

Рассоха: Не обязательно, можно просто ездить.

Кургинян: Да.

Рассоха: Или не бороться.

Кургинян: Расскажите, это где?

Рассоха: В нормальных странах во всех.

Кургинян: Понятно. А какая это нормальная…

Рассоха: Я из Украины езжу в Польшу, и никто ни с чем не борется.

Кургинян: Понятно. А к этим нормальным странам относятся Соединенные Штаты Америки?

Рассоха: Сложный вопрос. Но, честно сказать, абсолютное большинство американцев ездят куда угодно не для того, чтобы бороться.

Кургинян: У Вас гениальный ответ, я восхищаюсь.

Рассоха: О-о-о, на уровне гениальности Вашего вопроса.

Кургинян: Спасибо большое. Скажите, пожалуйста, у меня есть второй вопрос, если Вы все время ели говяжий жир и уксус, то как Вы уцелели?

Надеждин: Вы задали гениальный вопрос. Чем Америка лучше или хуже? Ответ.

Сванидзе: 20 секунд.

Надеждин: Америка агрессивная страна, которая действительно по всему миру, где могла, щемила СССР.

Кургинян: Да.

Надеждин: Но принципиальная разница, до которой не додумался Брежнев своим мозгом, а Рейган додумался…

Кургинян: В отличие от Вас.

Надеждин: …заключается в следующем: принципиальная разница заключается в том, что американский народ не ел российскую пшеницу, стоя в очередях. Вот в чем разница. А советский народ ел хлеб, сделанный наполовину из американской и канадской пшеницы. Нельзя воевать с тем, кто вас кормит.

Кургинян: Скажите, пожалуйста…

Надеждин: Если этого не понимал Брежнев… Вот ответ.

Кургинян: Скажите, пожалуйста,…

Надеждин: Да.

Кургинян: …что происходит сейчас с поголовьем крупного рогатого скота?

Сванидзе: Так, все, секундочку. Все. Время, время, время…

Кургинян: Это по поводу хлеба.

Сванидзе: Я так понимаю, что это была шутка.

Кургинян: Да? Ну, хорошо.

Сванидзе: Короткий перерыв, после которого мы продолжаем слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Второй день слушаний по теме «Эпоха Брежнева». Вопрос сторонам: Политика в Третьем мире и политика в Восточной Европе на пользу или во вред стране? Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, прошу.

Млечин: Казалось бы, столько друзей было, и, во всяком случае, в платежной ведомости советской была масса государств. Всем помогали, всем платили. Как это говорил президент Сирии Хафез Асад: «Я, не получив оружия на миллиард долларов, из Москвы не уезжаю». Миллиард, он потом списывался. Это был подарок. Саддам Хусейн получил оружия и не заплатил, по-моему, миллиардов на 12, и не заплатил, хотя Ирак продавал нефть и очень неплохо зарабатывал. И мог бы расплатиться с нашей страной, но не считал нужным. Все эти люди приезжали в Москву, все они получали оружие, говорили: мы ваши братья, мы с вами друзья! Получали оружие и уезжали. Оружие, которое производилось здесь нашими руками, нашими ресурсами и за наши деньги. А заканчивалось все, как только… получив оружие, они тут же теряли интерес. Сколько Египет получил помощи из Советского Союза? Сколько там советников было? Сколько людей, между прочим, там погибло? За египетские интересы. Как только возникла… возник другой интерес, пропали все дружеские чувства, и Египет поворачивается в другую сторону, заключает союз с Соединенными Штатами, и советских советников высылают.

И так, к сожалению, происходило по всему миру. Что это такое? Наивность наша? Или что-то другое? Я думаю, что это было почти всегда неверный расчет. Почти всегда тщеславие — покупались на добрые слова, знаете, как умеют люди, особенно на Востоке: широкая улыбка, дружба, мы ваши друзья, мы пойдем по вашему пути, дайте денег, дайте оружие, а потом — до свидания. Я думаю, что политика Советского Союза в этом смысле в Третьем мире была чудовищно затратной и абсолютно проигрышной.

Что касается Восточной Европы, то здесь ситуация, мне кажется, еще хуже. Давайте посмотрим, чем она закончилась. Даже говорить не надо. Как только вывели оттуда войска, все эти государства повернулись к нам спиной и убежали. Это называется друзья? Можно, я спрошу мнение Мариэтты Омаровны Чудаковой, профессора, доктора наук. Мариетта Омаровна, такая дружба с Восточной Европой, с Третьим миром — как она нам была? В прибыток или в убыток?

Мариэтта Чудакова, доктор филологических наук, историк литературы: Я, вообще, вот слушаю, скажу честно, и когда я слышу, как хорошо все-таки, что Брежнев, что при нем войны не было… а кто собирался-то на нас нападать? — сначала об этом надо подумать! Я ехала как-то в 70-е годы с частником, значит, на машине, и он говорит: да, вот, знаете, он отчетный доклад делал, такой интересный. Вот главное, что войны не было. Я говорю: знаете, вот если бы в день зарплаты пришли бы к своей жене и сказали, знаешь дорогая, зарплаты нет, поскольку я потратил все деньги на то, чтобы охранить тебя от того, чтобы не напали на наше квартиру. Первый вопрос ее был бы — а кто нападал, что ли? Он так и очумел. Так вот, это такая преамбула. А что касается Восточной Европы, знаете, мы в этом году 21 июня было — прошло малозамеченным, на мой взгляд, — столетие нашего замечательного поэта, просто потрясающего, Александра Твардовского. И вот, в его поэме, лучшей, что написано о войне, в «Василие Теркине», так вот, там есть страшно трогательные строки, когда уже все, дошел…

Сванидзе: Время. 20 секунд добавляю.

Чудакова: …до Европы, победил. И говорит: «Вот Европа, а „спасибо“ все по-русски говорят». И дальше очень трогательные строки:

Он стоит, освободитель,

Набок шапка со звездой.

Я ведь, что ж, помочь любитель,

Я насчет того простой.

Меня до слез трогают эти стихи. И вот потом пишет в 1968 году Твардовский стихи «Что делать мне с тобой, моя присяга…» и дальше такие строки: «Как в сорок пятом нас встречала Прага / И как встречала в шестьдесят восьмом?». Вот эту радость солдат, нашего русского солдата, вообще, российского, который чувствовал себя благодетелем…

Сванидзе: Мариэтта Омаровна.

Чудакова: …Восточной Европы и вообще Европы — спас от нацизма, отняли — Брежнев отнял в 1968 году. Ну, еще до этого это было и потом было много, но в 1968-м, как показывали в Праге…

Сванидзе: Мариэтта Омаровна, завершаем. Завершаем.

Чудакова: Да. То он отнял вот это святое чувство, что мы — освободители. Он уничтожил его раз и навсегда. А про Третий мир, знаете… Заканчиваю, Николай Карлович. У меня был приятель, инженер очень высокого класса, порошковой металлургией занимался, приезжал в командировку в средмаш, в оборонку, как все знают…

Сванидзе: Мариэтта Омаровна, будьте великодушны.

Чудакова: …и когда я его спросила в 1985 году: Рудольф, получится что-нибудь у Горбачева, вдруг этот толерантный очень человек, спокойный, весь озверел и сказал: «Что? Получится? Ни у кого ничего получиться не может. Наш станочный парк 25 лет не обновлялся. Наше оружие Третий мир уже не покупает».

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Литературные проблемы достаточно сложны, но, по-моему, опять-таки не мы начали обсуждать литературу. А если Вы хотите, чтобы мы обсуждали в цифрах и фактах, сколько составляла военная продажа, так сказать, оружия при Брежневе, до каких пунктов она упала в 90-е годы и где она находится сейчас. Пожалуйста, но я думаю, что это…

Сванидзе: Нет, мы сейчас обсуждаем не военную продажу, мы обсуждаем… нашу политику в отношении…

Кургинян: Пожалуйста, пожалуйста,…

Сванидзе: …Европы и Третьего мира.

Кургинян: …пожалуйста. Доказательство № 19.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Оно заключается в следующем. Мы каждый раз почему-то обсуждаем только издержки. Да, экономическая поддержка стран третьего мира существовала. Но мы все время не обсуждаем приобретения. Вот что за странный метод? А приобретения были. Мы завоевывали позиции. Мы реализовывали экономические проекты. Мы создавали проблемы для нашего конкурента. Мы воевали на дальних границах, а не собственной территории. Мы не проигрывали миропроектную конкуренцию. И, наконец, мы снижали расходы на вооружение. Значит, все это дело… Обратите внимание — кричат.

Сванидзе: Ну, кричали. Это бывает иногда.

Кургинян: Значит, все-таки расчеты показывают, что приобретения как минимум покрывали издержки. А на самом деле они не просто покрывали их, они были выше. Теперь нам говорят о восточно-европейских друзьях. Пожалуйста, доказательство № 20.

Сванидзе: Следующее доказательство защиты, пожалуйста.

Кургинян: Куда подевались восточно-европейские друзья? Если они были, куда подевались? Простите, во-первых, в последующий…

Чудакова: Это гипотеза, а не доказательство.

Кургинян: …период мы их сдали. Мы сдали Хоннекера, мы сдали Михаила Вольфа, мы сдали Ярузельского, Наджибулла висел. Наджибулла держал бы Афганистан при…

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вы вопрос будете задавать?

Кургинян: Сейчас скажу. Второй вопрос — эта капитуляция перед западом лишила Красный проект всяких возможностей. И, наконец, кое-где мы даже содействовали свержению друзей. Так я хотел бы знать несколько вещей: Первое — как можно осуждать Чехословакию, не осуждая Чили? И как можно вообще говорить здесь о несимметрии?

Второе — как можно говорить, что у нас не было восточно-европейских друзей при такой конфигурации, когда они, очевидно, были?

И третье — как можно говорить, что выгод от третьего мира не было, когда они были очевидны и мы можем доказать числами? А что касается быта и всего прочего, то давайте отдельную передачу на тему: «Анекдоты эпохи — достоверность или что-то».

А сейчас, давайте максимально сухо, с цифрами — выгоды, издержки. Пора переходить на это язык.

Сванидзе: Значит, отвечать свидетели у нас будут в том ключе, в котором они привыкли говорить вообще.

Кургинян: Пожалуйста.

Сванидзе: Поскольку Мариэтта Омаровна Чудакова у нас не работала в военно-промышленном комплексе, она, может быть, незнакома с конкретными цифрами, она литературовед, она человек… совершенно из другой сферы, поэтому она будет отвечать так…

Кургинян: Поэтому она продемонстрировала…

Сванидзе: Как она привыкла отвечать.

Кургинян: …блестящее знакомство с творчеством Твардовского.

Сванидзе: Да, разумеется.

Кургинян: Блестящее. Я ею восхищен. Позвольте мне выразить восхищение.

Млечин: Ваша Честь, я прошу прощения, по порядку ведения, можно я замечу, что…

Чудакова: Образцы советской демагогии.

Млечин: …господин Кургинян не предъявил ни одной цифры и ни одного факта.

Чудакова: Да, конечно, боже мой.

Млечин: Очень красивая схема, на которой ни одной цифры и ни одного факта.

Чудакова: Типичная советская демагогия.

Млечин: Ничего, кроме пустой демагогии. Я прошу прощения. Ни одной цифры и ни одного факта.

Кургинян: Николай Карлович, я имею право предъявлять любые логические схемы и какие угодно.

Сванидзе: Разумеется.

Кургинян: Теперь я скажу — вот здесь сидят специалисты, владеющие всей фактурой…

Сванидзе: Хорошо, только потом. У Вас будет время.

Кургинян: …по оружию, по торговле, по балансам. Пусть они скажут, и я буду их спрашивать.

Сванидзе: Вы будете их спрашивать.

Млечин: Так дали бы им слово, они бы сами говорили.

Кургинян: В следующий раз я буду полностью выполнять Вашу схему построения моей аргументации. Но это будет завтра. А сегодня я не успел.

Млечин: Это пойдет Вам на пользу.

Кургинян: Яне успел еще этого сделать.

Чудакова: Николай Карлович…

Сванидзе: Да. Теперь, если можно…

Чудакова: …дайте ответить. У нас творческий вечер Сергея Кургиняна? Или мы говорим об эпохе Брежнева?

Сванидзе: Прошу Вас, про эпоху Брежнева, Мариэтта Омаровна.

Чудакова: Хорошо.

Кургинян: У нас творческий вечер Мариэтты Чудаковой.

Сванидзе: Прошу Вас, Мариэтта Омаровна.

Чудакова: Я слишком, знаете…я отдала, так, лет 30 жизни борьбе с советской демагогией, что неохота больше. Пожалуйста, Борис.

Надеждин: Хорошо. Коротко отвечаю на три вопроса, которые задал уважаемый Сергей Ервандович. Суть его позиции следующая. Был хороший великий Советский Союз и все делалось в целом правильно, а потом пришли какие-то негодяи-враги, Горбачев там, в частности, все развалили, всех продали. Это не является правдой. Эта позиция, дорогие друзья, является обманом. Это типичная пропаганда, которую сейчас всем вешают на уши. Все было совсем не так.

Теперь отвечаю на Ваши вопросы. Первый вопрос, почему Запад, там, мог себе позволить, а мы, такие, не могли? Ответ: было 2 сверхдержавы, гадили друг другу, где только могли. Они в Чили, мы в Чехословакии. Они во Вьетнаме, а мы в Афганистане. Да. Но есть одна разница. При Сталине Советский Союз был реальной самодостаточной сверхдержавой. А при Брежневе мы уже ели то, что… их зерно. Вот в чем была… И Брежнев не мог этого не понимать. Это была глубочайшая ошибка. Нельзя было продолжать воевать с Западом, нельзя воевать с теми, кто вас кормит.

Второе. Про африканские страны. Я Вам рассказываю абсолютно реальную ситуацию. Как появлялись строители социализма в Африке. Сидит африканский людоед. Руки по локоть в крови. Перерезал там кучу конкурентов. И он идет к американцам и говорит: слушайте, жрать нечего, народ голодает, дайте еды, дайте оружия добить, там, врагов. Ему говорят, что говорят американцы? Слушай парень, а как у тебя с правами человека? Ты случайно не съел своих оппонентов? Он говорит: ну, да, было дело, съел. Да? Они говорят: нет, денег не дадим. Он приходит в Советский Союз и говорит: вы знаете, я раскулачил всех кулаков и их казнил, я сейчас сгоняю всех рабочих на фабрики и строю социализм.

Сванидзе: 20 секунд еще.

Надеждин: Я сейчас ввожу нормальную систему, дайте денег. Мы говори: родной, ты строишь социализм? — на тебе денег, оружия, еды. И вот это была величайшая глупость. Потому что людоедам доверять нельзя. И все эти людоеды от нас отвернулись.

Сванидзе: Спасибо. Значит, у меня, у меня есть, у меня есть некое замечание, во-первых, по поводу сопоставления Сталина и Брежнева. Дело в том, что при Сталине народ не кормили. И народ боялся попросить, чтобы его накормили.

Надеждин: Николай, надеюсь, Вы понимаете…

Сванидзе: А при Брежневе народ просил, чтобы его накормили.

Надеждин: Надеюсь, Вы понимаете, что я не очень…

Сванидзе: Это создавало системе определенные трудности.

Надеждин: …люблю Сталина.

Сванидзе: Я понимаю.

Надеждин: Вообще говоря. Но Сталин держал страну самодостаточно. Да, с кровью, да, с жертвами. Но при Брежневе…

Сванидзе: Он ее держал, скажем так. Какая там самодостаточность?

Надеждин: При Брежневе страна…

Сванидзе: Он ее держал просто в железном кулаке.

Надеждин: Да, с кровью, но держал.

Сванидзе: Вот и вся самодостаточность.

Надеждин: А при Брежневе страна стала распадаться. Вот в чем дело.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Второй день слушаний по теме «Эпоха Брежнева». Вопрос сторонам: Политика в третьем мире и политика в Восточной Европе — на пользу или во вред стране? Мариэтта Омаровна, Вы хотели что-то сказать — о Твардовском или о чем-то — скажите.

Чудакова: Насчет стран Азии. Понимаете, кто не был еще в Красноярске, советую, когда попадете туда, подойдите, там генерал Лебедь мемориал поставил — он, в основном, афганцам, и там имена всех афганцев погибших. А… но мемориальная доска … я подошла — я человек не очень сентиментальный — когда я подошла и увидела список мест, мест в мире, где погибли наши ребята, то слезы, как говорится, сами брызнули. Поскольку некоторых я азиатских и африканских мест даже толком и не знаю. Длиннейший список. Где только была малейшая возможность хоть на время красный флажок поставить, туда он наших ребят посылал. Сколько погибло за так бог знает где. Вот это …вот это забыть совершенно невозможно, на мой взгляд. Кто забывает, что мы это делали… а Университет Дружбы народов… Есть факты реальные…

Сванидзе: 20 секунд.

Чудакова: …что именно там готовились, было даже известно где — в Крыму лагерь, готовились террористы. Помимо того, что мы их учили на врачей, на экономистов, мы готовили террористов, «Красные бригады» в Италии мы поддерживали, то есть… где только… любое… любая надежда, что как-то потреплют, потреплют немножко капиталистов, там, туда мы вкладывали деньги.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Теперь Ваше слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я хочу что-то сказать за рамками, ну, всей этой субкультуры. Смысл заключается в том, что сначала итальянские процессы, реальные процессы, юридические, показали, что «Красные бригады» создавала Sismi — разведка Италии, и это был результат подвига левых профессоров, которые разбирали это долго, умирали за это знание. А недавно, наверное, Вы это не читали, опубликованы архивы НАТО по так называемой сети «Гладио». Их все знают, эти архивы. Они опубликованы. Это исторические документы, которые говорят о том, что Sismi делала это по указанию «Гладио» и в рамках «Гладио». Поэтому сказка о том, что мы создавали «Красные бригады», не действует никак.

Таких сказок много. Вторая сказка заключается в том, что вот такие-то мы негодяи, там… Ну, это даже уже утомительно слушать… Все помнят формулу про Дювалье? «Сукин сын, но наш сукин сын». Это были убийцы, заплечных дел мастера. Но это были наши сукины дети. Это сказал не Генеральный секретарь Брежнев. Это сказало руководство Соединенных Штатов Америки. Поэтому… Я не хочу сказать, что это значит, что они негодяи. Это значит, что все жили так. Потом нам предъявили счет за то, что мы живем так. Избирательно — не им, а только нам. И мы на него — часть населения — запали. И вот это надо прекратить. Никогда больше.

А теперь я хочу спросить Сергея Чернышева, Роя Медведева и Колпакиди хочу спросить, который… может быть, я с него и начну. Начну, знаете почему, потому что он эту фактуру знает. Скажите, что там было у нас в этих отношениях с Третьим миром? В военно-промышленном комплексе? Как мы торговали оружием? Что произошло?

Колпакиди, историк, специалист по международным отношениям: Я не хочу заниматься демагогией. Вот просто цифры. В 1985 году мы получили от строительства в странах развивающихся 6 миллиардов долларов. Реальных денег, не по бартеру, а 6 миллиардов долларов.

Кургинян: А чем плох бартер?

Колпакиди: Ну, потом о бартере. Было построено к 1988 году 3700 объектов, из них 251 электростанция, 78 крупных черной металлургии… ну, не буду перечислять, очень долго. Значит, по международным законам с каждого построенного предприятия мы минимум имели 5 % от номинала ежегодно.

То, что мы давали оружия, а они ничего не возвращали. Вот 1984 год Гвинея возвращает 18 миллионов тонн бокситов. Турция — 4 миллиона тонн глинозема. Куба — 24 миллиона тонн сахара-сырца, 112 тысяч тон сульфида, никель, кабель, концентраты — не знаю, что такое, думаю, что полезное. Сирия, Вьетнам, Иран возвращают 47 миллионов тонн нефти. Вьетнам 1600 тысяч тонн олова. Вьетнам и Камбоджа в этот же год — 212 тысяч тонн каучука. Египет… не хочу перечислять. Это реально нам возвращали. Это цифры, посмотрите в интернете. Это все выложено.

Теперь по поводу торговли оружием. Мы имели в это время 20 миллиардов долларов, гораздо больше, чем Штаты продавали. Мы были на первом месте. Наше оружие было самое конкурентоспособное. При Ельцине мы имели 2 миллиарда. А Штаты заняли наше место. И теперь мы всегда будем вторыми — свято место пусто не бывает. Говорят, что они нам не возвращали. Даже Росвооружение, которое не хочет как бы хвалить своих предшественников, наоборот, признает, что минимум 10 % они тут же возвращали деньгами, конвертируемой валютой, а остальное шло по бартеру. Посмотрите, на сайте Росвооружения это написано.

Что касается негров. Один только негр, президент ел людей.

Кургинян: Афроамериканец, прошу…

Колпакиди: Да, афроамериканец. Извините.

Сванидзе: Нет, извините, он не был афроамериканец. Он был африканец.

Кургинян: Африканец, да.

Колпакиди: Его поддерживали французы.

Кургинян: Африканец.

Колпакиди: Потом они его же свергли. Мы к нему никакого отношения не имеем. Возьмем конкретный пример. Вы, господин Надеждин, да? ничего не говорящая фамилия, значит, совершенно не знаете истории Африки. Вот возьмем Анголу, которую мы все знаем,…

Сванидзе: Время истекло. Прошу Вас.

Колпакиди: …на наших глазах…

Сванидзе: Время. Время.

Колпакиди: Мы поддерживали Агостиньо Нето, врача, который отстроил страну. И сейчас его партия, с ней Америка торгует и вся Европа. А…

Сванидзе: Время истекло.

Колпакиди: …они поддерживали не права человека, а Савимби — бандита, людоеда и мерзавца, который ходил с чемоданом, набитым алмазами. История — это вещь конкретная.

Сванидзе: Александр Иванович, Вы меня слышите?

Колпакиди: Вы что знаете, то и говорите.

Кургинян: Вы знаете, я приношу извинения двум другим, но поскольку нам сказали, что мы неконкретны. Вот так… Это сейчас знает страна. И все остальное… вот попытка отделаться анекдотами означает «мы живем, под собою не чуя страны».

Сванидзе: У меня вопрос, Александр Иванович, к Вам. Скажите, Вы сейчас говорили о том, сколько получали вот денег за это все. Куда шли эти деньги?

Колпакиди: Куда шли эти деньги?

Сванидзе: Да. Люди эти деньги каким-то образом видели?

Колпакиди: Конечно, видели.

Сванидзе: На своем образе жизни? На своем уровне жизни?

Колпакиди: Итальянские сапоги. И люди в них ходили. На зерно. И люди его кушали.

Сванидзе: То есть все эти деньги выплачивались людям? И они могли купить на них итальянские сапоги?

Колпакиди: Это опять же миф. По поводу…

Сванидзе: На закупку итальянских сапог все шло.

Колпакиди: Это опять же миф. Вы ведете к тому, что у нас было…

Сванидзе: Я веду к тому, что я задаю Вам вопрос…

Колпакиди: Да?

Сванидзе: …а Вы мне, на него, пожалуйста, отвечайте.

Надеждин: А на военку, на оборонку.

Кургинян: А как Вы думаете, куда они шли?

Сванидзе: Я думаю?

Кургинян: Да.

Сванидзе: Они шли в военно-промышленный комплекс.

Кургинян: И что?

Сванидзе: Они шли на ядерные бомбы.

Колпакиди: По данным ЦРУ, по данным ЦРУ…

Сванидзе: Людям они не шли. Людям они не шли.

Колпакиди: …12 % бюджета

Кургинян: Но они не шли в карманы этих людей, Устинова и других, да?

Сванидзе: Не знаю.

Кургинян: Не знаете?

Сванидзе: Не знаю.

Колпакиди: Николай Карлович! Николай Карлович!

Сванидзе: Не знаю, Сергей Ервандович, … Секундочку, извините. Извините. В карманах этих людей тоже было больше, чем в карманах простых рабочих. Не так ли?

Кургинян: Не скажите ли, на сколько?

Сванидзе: Не знаю. Не считал.

Кургинян: На миллион долларов.

Сванидзе: Вы считали? Я не знаю.

Кургинян: Нет. Вы можете мне назвать…

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей, Ервандович, Сергей…

Кургинян: …миллиардные счета Галины Брежневой?

Сванидзе: …Ервандович, тогда не было… Я не знаю счетов Галины Брежневой. Но тогда…

Кургинян: Ах, спасибо.

Сванидзе: …не было частной собственности, поэтому не было и яхт. Были спецраспределители.

Кургинян: Да.

Сванидзе: Были колбасные электрички. Были очереди за водкой. Были пустые прилавки. С одной… с одной стороны … дайте мне, пожалуйста, договорить…

Кургинян: Я ничего… Пожалуйста, пожалуйста.

Сванидзе: Были спецбуфеты и спецраспределители.

Кургинян: Да.

Сванидзе: И вся экономика страны была, как хозяйство подсобное при воинской части. И то…

Колпакиди: А Вы здесь судья?

Сванидзе: Секунду.

Колпакиди: Вы судья на этой передаче, да?

Сванидзе: Те деньги, которые шли от продажи оружия, они снова на это оружие и шли.

Кургинян: Понятно.

Сванидзе: Можно, я зачитаю Вам цитатку из Громыко. Цитата такая, на Политбюро в 1988 году сказано, из протоколов: «И при Брежневе можно было занять более разумную позицию, но мы оставались при принципе — американцы гонят, и мы гоним. Как в спорте. Наука и умные люди уже сделали вывод о бессмысленности этой гонки. Но мы примитивно подходили к этому делу. А высший наш командный состав исходил из того, что мы победим, если разразится война. И гнали, и гнали ядерное оружие». Это Громыко.

Колпакиди: Так Вы это прочитайте сейчас в Ираке или в Афганистане и пусть они ответят, правильно это или нет.

Сванидзе: Я не буду читать в Ираке.

Кургинян: Николай Карлович…

Сванидзе: Я это читаю здесь. В России. Потому что мы с Вами обсуждаем ситуацию в России…

Колпакиди: А Вы не слышали, что у России…

Сванидзе: …а не в Ираке и не в Афганистане.

Колпакиди: …всегда всемирно-историческая миссия была?

Кургинян: Дело не в этом, дело не в этом, Николай Карлович…

Колпакиди: Вы читали Достоевского? Федор Михайловича?

Сванидзе: Я читал Достоевского. Что?

Кургинян: Сказано в 1988 году — это разгар перестройки.

Сванидзе: Да. И что?

Кургинян: То, что эти люди говорили в 1988 году…

Сванидзе: Вы, наверное, невнимательно слушали, он говорил про Брежнева.

Спасибо.

Кургинян: Он говорил про Брежнева и про себя?

Сванидзе: Он говорил про режим.

Кургинян: Который он как член Политбюро осуждал?

Сванидзе: Нет, он вспоминал как честный человек.

Кургинян: Понятно.

Сванидзе: Спасибо. Вопрос стороны обвинения, пожалуйста, прошу Вас.

Млечин: Александр Иванович, Вы назвали цифру — 6 миллиардов долларов? Да? За оружие. А Вы не назовете…

Колпакиди: Нет, за оружие мы получали 20 миллиардов.

Млечин: 20 миллиардов долларов.

Колпакиди: В 1989 году. При Брежневе меньше — 15.

Млечин: Да. Вы не можете…

Колпакиди: Ежегодно.

Млечин: Вы не можете назвать цифру, сколько списали долга развивающимся странам наше государство?

Колпакиди: Вот это я так и знал, что Вы спросите. Это секретная информация. Мы даже не знаем…

Млечин: Нет, нет, она сейчас открыта.

Колпакиди: Мы не знаем сколько.

Млечин: Нет, нет, Александр Иванович, секретной она была в советские времена.

Колпакиди: Да.

Млечин: В наше время, поскольку платили из нашего…

Колпакиди: Да, да.

Млечин: …кошелька, то объявили. Можете назвать эту цифру, не стесняйтесь.

Колпакиди: Это списали уже не при Брежневе. Это при Горбачеве списали. И при Ельцине.

Млечин: Да нет, это даже вот сейчас, при нас ее продолжается. До конца.

Колпакиди: И сейчас продолжают…

Млечин: Цифру, цифру.

Колпакиди: …списывать.

Млечин: Конечно, конечно. Задолжал-то Леонид Ильич. Понимаете, они Леониду Ильичу задолжали.

Колпакиди: Да ему-то возвращали. Я ж Вам прочитал — ему-то возвращали! При чем тут это?

Млечин: Да Вы шутите что ли? 100 миллиардов долларов списали. А вернули…

Колпакиди: Да мы сейчас страна, которой можно ничего не возвращать.

Млечин: Это большие деньги. Это квартиры непостроенные. И эти деньги они нам были должны. И, между прочим, когда поставляли им, знали прекрасно, что они это не вернут. Не возвращают военные долги, вообще. То есть просто дарили. Вот за счет людей, сидящих здесь и их родителей. Людей, которые нас сейчас смотрят. Подарили 100 миллиардов долларов. Какого черта? И Вы называете это хорошей политикой?

Колпакиди: Я еще раз говорю, ничего не дарили.

Сванидзе: Спасибо. Совершенно очевидно, что эта тема не была исчерпана в течение 2-х дней слушаний и завтра будет третий день слушаний. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушание по теме «Эпоха Брежнева — агония советского режима или время упущенных возможностей?» будут продолжены в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: «Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?»

Брежнев был во главе страны долго — 18 лет. Пришел к власти, будучи в соку, состарился у всех на глазах, одряхлел, сделался объектом анекдотов, умер и был забыт. Спустя лет 15 о нем вспомнили, точнее не о Брежнева как лидере страны, а о его времени. Как лидера в это время уже опять боготворили Сталина, но лучшим временем жизни при этом считали брежневское, когда ни с кого ничего не спрашивали, никто ни за что не отвечал, получали мало, но и работали не шибко. Думали, что так будет всегда, вернее, вообще ни о чем не думали. Это был такой приятный пенсионный период целой страны.

Итак, тема слушаний: «Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?» Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов Вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Генеральный секретарь Брежнев стал героем анекдотов и пародий еще при жизни. Поводом была и своеобразная дикция Генсека, и страстные поцелуи, и личные достижения. Леонид Ильич оказался единственным в Союзе, кому 5 раз вручали Звезду Героя и самым награжденным человеком в мире по версии Книги рекордов Гинесса. Всего Генеральный секретарь был удостоен 90 наград. Брежнев ввел традицию поздравлять народ с Новым годом, написал три книги, рекомендованные к положительному обсуждению, и популяризировал домино. В конце политической деятельности его мало кто воспринимал всерьез. Но так было и в начале карьеры. Историки утверждают, что Брежнева поставили вместо Хрущева лишь на время. Однако Генеральный секретарь держался в кресле почти 20 лет и сыграл свою роль в истории. Какую — положительную или отрицательную, эксперты спорят до сих пор.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по теме «Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?»

Первый вопрос сторонам: Брежнев — случайная фигура или умелый руководитель? Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Это потом, когда Брежнев станет таким старым и больным, он будет вызывать скорее сожаление и сочувствие, хотя и раздражение, будут задаваться вопросом: да как же он мог оказаться руководителем такой великой державы? А в 1964 году, когда он сменил Хрущева, то сомнений ни у кого не было. Из того руководящего состава ни хмурый Косыгин, ни тонкогубый Суслов, ни грубоватый Подгорный… а Леонид Ильич Брежнев при его биографии, при его опыте и при его личных приятных данных — только он мог стать главой партии, а потом он еще стал и главой государства. Это правда, выбора… по существу, выбора не было, он не был случайной фигурой. Он стал закономерно во главе партии и государства. Вопрос в другом — отчего выбор оказался такой узкий? А потому, что все годы, после 17-го, в стране происходило то, что называется, отрицательный отбор. Когда, к сожалению, срезалось все яркое и талантливое. Когда наверх продвигались люди, умеющие слушать, подчиняться, хорошо выполнять команды и вовремя устранять потенциальных соперников. Вот почему во главе государства оказался человек, который на счет себя никаких иллюзий не строил, Он много раз говорил, когда ему речи писали: не надо, ребят, не вставляйте мне Маркса, ну кто поверит, что Леня Брежнев — теоретик и Маркса читал? Это так. Но рядом-то кто был? Подгорный — фактически, какое-то время второй человек в партии. Мне рассказывал Леонид Митрофанович Замятин, в ту пору директор ТАСС: он приезжает к Подгорному — глава государства формально — с бумагами, сидит час, полтора — не привык, чтобы так долго ждал. Спрашивает охранника в сторонку, а чем, говорит, Николай Викторович занят? Он отворачивается и говорит, в домино играет. Вот уровень, к сожалению… таков был уровень политического руководства государства. И ничего удивительного, что это пришло к такому печальному поводу. Ну давайте, я не буду ограничиваться собственными словами. Если позволите, Ваша Честь, свидетель Борис Борисович Надеждин, известный политик. С Вашей точки зрения?

Б. Надеждин, политолог: Вы знаете, мне известно два способа получить высшую власть в стране. Первый способ называется открытые конкурентные выборы. Политик внушает доверие, его знает вся страна, он дискутирует с оппонентом и побеждает. Есть второй способ получить власть в стране, который, к сожалению, был в СССР. Договаривается верхушка и вот он появляется новый. В силу особенностей этой системы в советское время, каждый раз, когда собиралась верхушка и думала, кто следующий, приходилось искать компромисс. Именно поэтому появляется такой милый, с домино, такой любимец женщин Брежнев, потому что он выглядел неопасным для руководства КГБ. И именно поэтому он долго удержался. И я не могу еще не рассказать совершенно реальную историю, как осуществлялась кадровая политика во времена в те, да? Это протокол Политбюро. Слушали: Товарищ Засядько вышел из запоя. Постановили: Отправить товарища Засядько куда-нибудь министром на Украину. Вот ответ.

Сванидзе: Хорошо. У меня к Вам вопрос такой. Бовин вспоминает, что он ему стал что-то там в какой-то момент рассказывать и вдруг видит, ну, Брежневу не интересно. И потом Брежнев ему говорит: Ты знаешь, — говорит, — я ж, в общем, не по этой части, не по части пропаганды, а я, — говорит, — по организации и по психологии. Брежнев ему говорил. И действительно, вот он каждое утро — вспоминают люди — каждое утро Брежнев начинал с обзвона секретарей обкомов и разговаривал. Слушай, — говорят, — как дела, как у тебя там, хочу с тобой посоветоваться. Советовался. И они его очень уважали. Они его очень ценили. Это люди, которые реально управляли страной. Это были его люди. У него среди них был свой актив, на который он всегда мог положиться на любом Пленуме. В его руках была кадровая политика. И это способствовало стабилизации ситуации в стране. Стабилизации. Такого, что позволил Хрущев, когда из-под него на Пленуме октябрьском 64 года, просто из-под живого стул вынули, такого Брежнев не позволял. Хотя таким ярким и не был. Не позволял. Вот был его конек, но ведь это — плюс. Ведь это действительно была определенная стабилизация. Разве нет?

Надеждин: Вы знаете, я…

Млечин: Ваша Честь… Извините ради бога.

Надеждин: Да.

Млечин: Так в чем же тут плюс? Никита Сергеевич, искренне верящий в социализм и желающий обновить страну, пытался ее всячески раскачать. В частности, меняя людей, выдвигая новых, сегодня директор совхоза — завтра министр, часто получалось плохо, но старался…

Сванидзе: Вот Хрущев…

Млечин: …он старался. Он потерял власть…

Сванидзе: Леонид Михайлович…

Млечин: …но он-то хотя бы старался для страны? А этот всем доволен…

Сванидзе: Вот Хрущев хотел ее раскачать. А Брежнев хотел, чтобы было спокойно.

Млечин: А Брежнев хотел, чтобы он сидел на своих местах.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос к свидетелю обвинения.

Кургинян: «Брежнев — случайная фигура или умелый руководитель?» Вы согласны, что он умелый руководитель?

Надеждин: Нет, конечно.

Кургинян: Нет, да? Он не уме… то есть он — случайная фигура?

Надеждин: Он сумел решить задачу удержания власти, а задачу развития страны он провалил. Вот ответ.

Кургинян: Значит, он провалил задачу развития страны.

Надеждин: Да.

Кургинян: И он — не умелый руководитель? Вы говорите о том, что, так сказать, в Советском Союзе не было прямых выборов, и что эти выборы… что поддержка народа не могла… была обеспечена на политической конкурентной основе. Я с Вами согласен. Но причем тут Брежнев? Это условие Советской системы. Их не было при Хрущеве, их не было при Сталине, их не было никогда. Кстати, Брежнев вел политическую конкурентную борьбу невероятно умело. Предположим, борьбу с Шелепиным, с Семичастным и так далее. Брежнев действовал в условиях жесточайшей политической конкуренции. Он держал баланс между Андроповым и Сусловым и так далее. Как мне кажется, Брежнев — вот мне как политологу — был блестящим, абсолютно блестящим политиком, формирующим элитный консенсус. Вот он, может быть, был первым консенсусным политиком в пределах Советского Союза.

Сванидзе: На мой взгляд, он был блестящим совершенно, виртуозным политиком в той системе власти, которая существовала в нашей стране.

Кургинян: Ну, а как же?

Сванидзе: В системе тоталитарной власти…

Кургинян: Ну… это уже как мы ее называем.

Сванидзе: …он был блестящим политиком.

Кургинян: Я не хочу сказать, что это идеальная система власти, но зачем нам это обсуждать? Мы же обсуждаем качества Брежнева, насколько он умелый руководитель. Значит, мы знаем, что человек, который сумел, так сказать, во-первых, выдвинуться, во-вторых, так сказать, удержать Шелепина и так далее. Это политическая борьба. Это политическая борьба. Что касается руководства, то он обеспечивал консенсус. Что касается его результатов, мы уже обсуждали. Что касается анекдотов…

Сванидзе: Вопрос будете задавать?

Кургинян: Так я спрашиваю: хоть одно доказательство того, что Брежнев не был политическим виртуозом и, как мне кажется, это не вполне очевидная сегодня мысль — именно первым консенсусным политиком, со всеми плюсами и минусами. Есть ли доказательства того, что он не был…

Надеждин: Сергей Ервандович, позвольте? Никто не спорит, что Брежнев был блестящий интриган, и задачу «развести» свою оппозицию, удалить кого-то, приблизить — он решал гениально. Удержаться у власти 20 лет среди этих монстров — коммунистических руководителей? — великий человек, согласен. Но при этом, заметьте, при этом, результаты его деятельности мы до сих пор хлебаем. Я уже приводил пример, да? — отсталости страны, там, да? страшно маленького количества жилья, которое построили…

Кургинян: Мы два дня обсуждаем результаты деятельности. Мы сейчас…

Надеждин: А как оценивается руководитель?

Кургинян: …что обсуждаем?

Надеждин: Мы обсуждаем хороший он руководитель или плохой. Мой ответ — плохой.

Кургинян: Нет. Я хочу сказать, что этот политик прекрасно держал баланс, участвовал в политической игре, а результаты его мы обсуждали и будем обсуждать. Поэтому с моей точки зрения, здесь установлено и нет даже разногласий в том, что как политик, как человек, осуществлявший искусство власти, искусство баланса и все прочее — в рамках определенной системы — он действовал блистательно. У него были сильные конкуренты, и если бы он так не действовал по факту, он бы 20 лет не руководил страной. Вот его политическая характеристика.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем слушания. Вопрос сторонам: Брежнев — случайная фигура или умелый руководитель? Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Хотел бы спросить по этому поводу господина Паршева, историка, автора книги «Почему Россия не Америка?». Как Вы считаете, Брежнев умелый политик?

Андрей Паршев, историк: Давайте я одну зачитаю цитату. Как Вы думаете, кому принадлежит? Вот для того, что бы, так сказать, понимать масштаб. «Мы живем сегодня так, как работали вчера, а завтра будем жить так, как работаем сегодня». Кто это сказал? Брежнев.

Кургинян: Брежнев.

Паршев: Да. То есть это говорит о том, что… определенное стратегическое мышление, так сказать, у Леонида Ильича было. По крайней мере, на начальном этапе его работы…

Сванидзе: Думаете, он сам это написал?

Паршев: Во всяком случае, он…

Надеждин: Бовин, наверно, Бовин.

Паршев: …может быть и Бовин, да…

Сванидзе: Не исключаю, что Бовин. Бовин ему писал.

Паршев: Но, во всяком случае, так сказать, оставил это в докладе. Ему это…

Кургинян: Я хочу сказать, что речи политические принадлежат тем, кто их произносит. Ясна мысль?

Паршев: Да.

Кургинян: У всех есть спичрайтеры.

Паршев: К сожалению, так сказать, мы забыли эту мудрость сейчас. Но это уже отдельный вопрос. Понимаете, когда народ рассказывает о ком-то анекдоты, это не означает, что он над ним смеется. Это, по крайней мере, некое такое добродушно-доброжелательное все-таки отношение. И мне кажется, что до самой смерти, по крайней мере, да и потом, в общем-то, Брежнева никто так не воспринимал, как какого-то монстра или виновника нашей, так сказать, тяжелой жизни.

Кургинян: Может, господин Колпакиди?

Паршев: Да.

Колпакиди: Я хотел бы еще напомнить, что Брежнев был герой войны. Он не просто участник войны, он Герой войны. И то, что смеялись потом над «Малой землей», но ведь это, действительно, был подвиг, и он там чуть не погиб. И он не прятался в тылу, как многие другие партийные руководители. Он, если Вы изучите его биографию… у нас же никто не знает его биографию реально. Он с детства выделялся среди сверстников, и не только ростом, тем, что стихи сочинял, был на голову образованнее всех и так далее. Он выделялся просто в любом коллективе сверстников. Это был человек выдающихся личных качеств. Он находил общий язык со всеми. Даже с Киссинджером, который о нем прекрасно всегда отзывался. Это был человек, который всю жизнь пахал. Он умер на работе. Это был человек… Это был человек, при котором мы имели прекрасное образование бесплатное, медицину бесплатную, великолепную культуру, которой сейчас не стало вообще, великолепное искусство, которого сейчас не стало вообще.

Сванидзе: Время истекло, завершайте.

Колпакиди: И мы не имели ни безработицы, мы не имели бездомных, мы не имели наркомании как социальной проблемы, мы не имели массу тех негативных вещей, которые появились после его смерти.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: «По делам их узнаете вы их».

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос. У меня вопрос. Ну, что касается цитаты, которую привел Андрей Петрович, он сказал, что живем сегодня так, как работали вчера, да? Вот мы сегодня так и живем, как мы при Брежневе работали.

Паршев: Ну, а завтра будем жить так, как работаем сегодня.

Сванидзе: Значит, был такой эпизод известный, когда в 66 году готовились к его 60-летию, Подгорный вспоминает: думаем, чем наградить Генерального? Вроде у него уже есть Герой соцтруда, но надо дать второго Героя соцтруда. И вот сидим, маракуем. Извините, это рассказ не Подгорного, а Шелеста. Тогда секретаря Украинской компартии. И он говорит, мне звонит Подгорный, и говорит: знаете что, разговаривал с Леонидом Ильичем — просит Героя Советского Союза. Говорит, ну, как? Война-то, слава богу, 21 год как кончилась. Как Героя Советского Союза? Ну, хочет. Хочется ему, просит. И уже многих уговорил. Это я цитирую. И Брежнев получил Героя Советского Союза. Это я о войне. Дело в том, что Брежнев, действительно… его заслугой, на мой взгляд, является то, что он поднял тему войны. Он был фронтовик. Но его отношение к себе в связи с войной, не к войне, а к себе — вот этот орден, знаменитая фраза, которой изнасиловали Жукова Георгия Константиновича, чтобы он внес в свои мемуары, над которой все ржали, и в том числе сам первый Жуков, который говорил, ну, умный прочитает — поймет, что он, Жуков, поехал — маршал — советоваться с полковником Брежневым. Это было исключительно под давлением Брежнева. Вот стыдно или не стыдно? Это к масштабу личности. Скажите мне, пожалуйста, Александр Иванович?

Колпакиди: Безусловно, то, что Вы говорите, совершенно справедливо. Это, безусловно, стыдно. Но мне кажется, то, что человек получил Звезду Героя, это гораздо безобиднее…

Сванидзе: Героя Советского Союза.

Колпакиди: Советского Союза, да, тем более человек, который воевал всю войну, да. И действительно, участвовал в Параде Победы. Это можно человеку простить, а то, что человек в 70-е годы лично курировал 15 крупнейших программ экономических, включая…

Сванидзе: Он экономические программы курировал?

Колпакиди: А кто? Он…

Сванидзе: Да я Вас умоляю. Да какие мог Брежнев курировать экономические программы, он как Генеральный секретарь значился, только значился куратором. Значился.

Колпакиди: Извините, за одно только освоение западно-сибирской нефти, ему надо всех Героев Советского Союза, которые есть, нам отдать, потому что мы до сих пор на это живем. И будут жить наши дети и внуки.

Сванидзе: Из-за этой заточенности на нефть и газ мы и рухнули.

Колпакиди: Мне стыдно, когда лидер государства…

Сванидзе: Из-за этого мы проиграли холодную войну!

Колпакиди: …рекламирует пиццу-хат.

Сванидзе: …и рухнул Советский Союз.

Колпакиди: Мне вот за это стыдно.

Сванидзе: Спасибо.

Колпакиди: А вот за то, что фронтовик получил Героя Советского Союза, мне не стыдно.

Сванидзе: По… по собственному желанию. Да. Спасибо.

Кургинян: У нас разные позиции.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу Вас, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Я позволю себе заметить, что, при всей симпатии к Леониду Ильичу, он, конечно, был человеком неграмотным, писал с ошибками и не читал ничего. Это Андрей Андреевич Громыко, министр иностранных дел пишет, предложил книгу Леониду Ильичу, он отказался, сказал, отвык читать и не читал ничего. Но это бы все на самом деле неважно, ну непринципиально. А принципиально вот что — вот когда началась Перестройка, появились кооперативы и все прочее, появилась масса людей, вызывавших у нас омерзение и раздражение, там этих спекулянтов, ее что-то, торгаши и все прочие. И люди с удивлением спрашивали — а откуда они взялись? Откуда они взялись? Может, с Луны свалились? Они все родились и воспитались в лицемерные брежневские годы. Потому что, да, мы тут с восхищением говорили, какой мастер Леонид Ильич, что он обзванивал секретарей обкомов и давал всем… да они по 18, по 20 лет сидели царьки на местах, как и сейчас иногда бывает. Полновластные хозяева и делали, что хотели. И Леонид Ильич ни одного не наказал за коррупцию, за взяточничество и за личное обогащение. А дел таких было много. Министр рыбного хозяйства Ишков! Пришли чекисты к Леониду Ильичу, говорят — дело, надо сажать, он говорит: неудобно, кандидат в члены ЦК, подождем до съезда. Подождали до съезда, переизбрали господина Ишкова кандидатом в члены ЦК КПСС, и Ишков так благополучно министром и остался. Краснодарский замечательный деятель Медунов, под давлением Андропова согласились что сделать? — отозвать в Москву заместителем министра. Чудовищное наказание за все, что произошло. Щелоков, после Брежнева, — никто не тронул. И это было… Сейчас, конечно, мы можем…господи, смешно, такие цифры — то, что они тогда крали, присваивали, воровали. Конечно, смешно, боже мой, а царская семья вообще без видеомагнитофона жила. Как же те… нельзя сравнивать то, что можно украсть сегодня, и то, что можно было украсть тогда. Ну, уж они крали-то … сколько могли. Уж другого не было. И этот разврат тяжелый распространился на брежневское общество. Я очень много… я просто жизнь посвятил этому, изучению этого советского периода. С кем-то из партийных работников ни говоришь, ни говорят, брежневское время было наилучшим…

Сванидзе: Вопрос зададите?

Млечин: …временем жизни: ничего не делаешь, и Леонид Ильич никогда не обижается. И мы называем этого человека умелым руководителем, Александр Иванович?

Колпакиди: Можно ответить? Я с Вами согласен. Брежнев отменил ротацию — это было очень плохо. Партийная верхушка, вот эти бюрократы партийные, они стали… влезли в экономику, окружили себя неформальными связями — это был путь к мафии, и это породило вот весь развал Советского Союза. Это было плохо. Но, извините меня, сравните коррупцию и сравните злоупотребления, которые были до Брежнева, ну, в смысле, до 17 года в царской России и которые сейчас. И скажите объективно, когда коррупции в России было меньше всего?

Млечин: Ну, Александр Иванович, ну, согласен…

Колпакиди: При Брежневе.

Млечин: Ну, у императора даже «Мерседеса» не было. Ну, конечно, ну?

Колпакиди: Мясоедова повесили, полковника Мясоедова. Ни за что повесили. Потому что Великий князь Николай Николаевич провалил наступление и повесили невинного человека. И царь это знал, и Гучков, Ваш любимый, это знал. Повесили. Брежнев кого повесил?

Млечин: Александр Иванович, ну, войны, слава богу, не было. У нас во Вторую мировую войну повесили предостаточно людей ни в чем не виноватых.

Кургинян: Ну, не Брежнев же.

Млечин: Конечно. К Брежневу-то…

Сванидзе: Господа, господа, секундочку…

Млечин: …какие претензии здесь? Я не понимаю.

Сванидзе: Можно просто разъяснение здесь? Легкое. Когда мы сравниваем коррупцию в советские времена, будь то сталинские, брежневские, и нашу, это некорректное сравнение по одной причине, я уже об этом говорил. В советские времена не было частной собственности.

Млечин: Украсть столько было невозможно. Ну не было.

Сванидзе: Не было чего воровать. И не было нормальных денег, которых можно было украсть.

Кургинян: Это не так.

Сванидзе: Были бы — украли бы.

Кургинян: В ту эпоху было, что воровать.

Сванидзе: Что, например?

Кургинян: Было.

Сванидзе: Например?

Кургинян: Было. Существовали гигантские цеховые состояния.

Сванидзе: Цеховые состояния — правильно. Значит, все-таки воровали?

Кургинян: Я Вам отвечаю. Воровали.

Сванидзе: Вот то, что было — воровали.

Кургинян: Воровали — правильно. И я, между прочим, считаю…

Сванидзе: А то, чего не было — не воровали.

Кургинян: Я, между прочим, никогда не хотел заниматься апологетикой Брежнева и также…

Сванидзе: И это правильно.

Кургинян: …как здесь было сказано, считаю, что развитие этого…

Сванидзе: И это правильно.

Кургинян: …воровства в брежневскую эпоху, в конечном итоге, воры и съели страну. Но была страна, и были воры, и была реальная живая деятельность, которой руководил Брежнев, а потом деятельности не стало,…

Сванидзе: Откуда, откуда взялось…

Кургинян: …а вору стали всем.

Сванидзе: …воровство?

Колпакиди: Первородный грех, от Адама, от Адама воровство.

Кургинян: Я отвечаю Вам, откуда оно взялось. Оно взялось не от того, что воровал Брежнев.

Сванидзе: Я Вам скажу, отчего оно взялось. Не Брежнев лично.

Кургинян: А кто?

Сванидзе: Хотя, наверно, он неплохо жил, царствие ему небесное.

Кургинян: Ну, как Вам сказать? Галина Брежнева очень скромно жила.

Сванидзе: Во всяком случае… Галина — да. Я думаю, что воровал он, не он лично, система, воровство, коррупция получились, знаете откуда? От системы всеобщего дефицита. Которые возникли при Советской власти. И при Брежневе эта система процветала. Когда все было в дефиците. От женских колготок до еды.

Кургинян: Когда есть дефицит, воруют на дефиците.

Сванидзе: Правильно.

Кургинян: Когда есть профицит, воруют на профиците.

Сванидзе: Правильно, правильно.

Кургинян: Когда есть поместья — воруют на поместьях.

Сванидзе: Правильно.

Кургинян: Когда есть нефтяные скважины, воруют на нефтяных скважинах.

Сванидзе: Совершенно верно. Я поэтому и говорю…

Кургинян: Вот и все.

Сванидзе: Мои слова. Я и говорю, что не надо сравнивать по части воровства две эпохи — они разные.

Кургинян: Воровать можно на дефиците, так же много, как на профиците.

Сванидзе: Воровать…то, что можно было — воровали. Спасибо.

Млечин: Хотя бы два слова-то сказать? Все без меня… без меня говорят.

Кургинян: Николай Карлович, Николай Карлович… справедливо.

Сванидзе: Я у Млечина отнял минуту. Прошу, Леонид Михайлович.

Млечин: Я, во-первых, хотел сказать, что воровали и деньги. Когда умер председатель Мосгорисполкома Дыгаев в 1963 году, его сейф вскрыли и нашли 5 тысяч рублей, был обморок в горкоме. А когда у секретаря обкома Краснодарского Тарады в саду вырывали банки огромные, набитые деньгами, то уж никто не удивлялся. А уж что творилось, извините, в Узбекистане, по узбекскому делу, когда выяснилось, там разворовали миллионы настоящими живыми рублями. То есть крали и деньги. И распространилось это все мощным образом именно в брежневские времена. И вот еще раз … Я просто не могу…

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: …примириться с этим утверждением о том, что он так мастерски людей расставлял, они сидели там надолго. Если бы сменились и были бы другие люди, систему бы, конечно, советскую, они бы не исправили, это правда. Но я был знаком с Шелепиным, неплохо — с Семичастным, очень хорошо — с Егорычевым, секретарем Московского горкома, которых выкинул Брежнев, эти люди хотя бы не воровали. Если бы они были у власти, как минимум, такой страшной коррупции, которая пронизала все, бы не было.

Сванидзе: Ну, Леонид Михайлович, я Вам скажу, у Шелепина, у Шелепина были такие замашки и задатки, что Брежнев-то получше будет.

Млечин: Нет. Николай Карлович…

Кургинян: Мы понимаем, что при Сталине было лучше, да? Мы полностью это поддерживаем.

Сванидзе: Да, Вы знаете, воры…

Кургинян: Поддерживаем это.

Сванидзе: Как говорил великий поэт, как говорил великий поэт, воры мне милей, чем кровопийцы.

Млечин: Нет, нет.

Кургинян: К сожалению, иногда они бывают и ворами, и кровопийцами одновременно.

Млечин: Александр Николаевич был вовсе не кровопийца, ему это приписано, я говорю со знанием дела.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович.

Млечин: Люди были — не воры.

Сванидзе: Хорошо. Спасибо.

Кургинян: Хорошо.

Сванидзе: После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени» Мы завершаем третий день наших эмоциональных слушаний по теме «Эпоха Брежнева». Последний вопрос наших слушаний: Общество эпохи застоя — лучшие годы или потерянное время?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Все, чего я хочу здесь, это объективности. Просто объективности, абсолютно не апологетики, а этой объективности. Можно доказательство № 25?

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из Конституции Союза Советских Социалистических Республик, принятой на Внеочередной седьмой сессии Верховного Совета СССР девятого созыва 7 октября 1977 г.: «В СССР построено развитое социалистическое общество. Это общество, в котором …складываются все более благоприятные условия для всестороннего развития личности на основе сближения всех классов и социальных слоев, юридического и фактического равенства всех наций и народностей, их братского сотрудничества сложилась новая историческая общность людей — советский народ.»

Кургинян: Я не говорю даже, что сложилась или нет. Я просто хочу понять, вот в документе, в Конституции, в высшем документе говорится не о благоденствии, не о благополучии, а говорится: «всесторонне развитие личности». Вот просто услышьте эти слова, всестороннее развитие личности.

Сванидзе: Но это ж демагогия, Сергей Ервандович.

Кургинян: Да. Первое. Второе, новая общность советских людей — советский народ это тоже серьезно. Пожалуйста, следующее доказательство.

Материалы по делу.

Из книги американского психолога Ури Бронфенбреннера «Два мира детства. Дети в США и СССР»: «Основное различие между американскими и советскими школами состоит, на наш взгляд, в том, что в последних огромное значение придается не только обучению предметам, но и воспитанию, для данного термина в английском языке не существует эквивалента.»

У. Бронфенбреннер. «Два мира детства. Дети в США и в СССР», М., Прогресс, 1976.

Кургинян: Я не хочу ничего сказать, не хочу дискредитировать американские школы, я только хочу сказать, что советская школа — это абсолютно особое явление, как и советское предприятие. Это надо изучать, изучать. Не проклинать и не прославлять, а изучать.

Доказательство № 27, пожалуйста. Вот оно.

Это количество новых и строящихся детских дошкольных учреждений.

Вот они идут с 1975 года по 1990. И вот что с ними происходит. Это объективный график, а не что-нибудь еще.

Следующее, № 28.

80-е годы | 2000-е годы

Наука и жизнь | 3,4 млн | 44 тыс.

Вокруг света | 3,0 млн | 250 тыс.

Юный натуралист | 2,6 млн | 14 тыс.

Техника молодежи | 2,0 млн | 50 тыс.

GEO | — | 220 тыс.

Компьютерра | — | 64 тыс.

Численность населения | 262 млн. | 145 млн.

Тиражи научно-популярных журналов. У нас все говорят, как инноватика должна держаться, что с ней должно быть. 80-е годы «Наука и жизнь» — 3,4 миллиона, 2000-е годы — 44 тысячи. «Вокруг света» — 3 миллиона… Я не буду зачитывать, Вы все сами можете зачитать.

Сванидзе: Значит, Сергей Ервандович, а сказать Вам почему?

Кургинян: Да.

Сванидзе: Вы знаете,…

Кургинян: Потому что очень много всего, да?

Сванидзе: Нет, я Вам скажу, потому что Вы сейчас берете тиражи всех журналов за годы перестройки, когда в отличие от брежневской поры, людям пошла правда. При Горбачеве. И люди стали читать эту правду запоем. И тогда тиражи журналов стали многомиллионными.

Кургинян: Но я же Вам показываю…

Сванидзе: Вот именно так это и произошло.

Кургинян: …что это за тиражи. Я же Вам показываю, что все эти тиражи были потом. Они правду читали в «Юном натуралисте» о нашей политике?

Сванидзе: Во всем читали.

Кургинян: Ну, Николай Карлович…

Сванидзе: И в «Новом мире», и в «Юном натуралисте»…

Кургинян: …не надо, не надо, отдайте должное… Дальше я хочу сказать, что мы все прекрасно помним, что это… это была эпоха, когда существовали великие режиссеры Товстоногов, Стуруа, Любимов и другие, великие кинорежиссеры…

Сванидзе: Но некоторые до сих пор еще живы.

Кургинян: …великая литература… Но только они тогда творили иначе. Между прочим, это была эпоха расцвета советского кинематографа в республиках — грузинского, прибалтийского — где он? Это была эпоха, когда, так сказать, можно было гордиться тем, что ты смотришь как телевизионную продукцию.

Сванидзе: А сколько кино и книжек у нас лежало на полках, Сергей Ервандович?

Кургинян: Что?

Сванидзе: Сколько кино и книжек у нас лежало на полках?

Кургинян: Лежали.

Сванидзе: Сколько книжек нельзя было прочитать, и сколько кино лежали на полках?

Кургинян: Николай Карлович…

Колпакиди: А сейчас сколько они доходят?

Сванидзе: Ну, конечно.

Кургинян: …первое — не надо считать кого-то за апологета, я говорю о плюсах…

Сванидзе: Правильно.

Кургинян: …я не говорю, что не было минусов, я хочу сказать, что стыдно забывать плюсы. А теперь я хотел спросить Андрея Паршева, что Вы думаете по этому поводу?

Сванидзе: Сергей Ервандович, поскольку я отнимал время своими вопросами, то я даю минуту — больше я не отнял.

Кургинян: Прекрасно, я думаю, что Андрей…

Паршев: К сожалению, это факт неоспоримый — грамотность населения понизилась, причем, четкий совершенно рубеж, когда в жизнь вошли так называемые «дети Перестройки». Это можно проверить объективно, но это, к сожалению, факт.

Кургинян: Еще, … как Вы видите, ведь это сложнейшая советская эпоха, в ней есть плюсы и минусы, что вот вы, думая о ней, исследуя ее, вы, как специалист по ее, так сказать, вот такой, скажем так, бытовой антологии. Что Вы в ней видите?

Паршев: Это бесконечная тема, потому что… вот, на предыдущих…

Кургинян: Ну, хочется что-нибудь интересное.

Паршев: На предыдущих передачах мы говорили, и, в общем, мало кто отрицал, что во многом наше время держится на заделе брежневской эпохи — это инфраструктура там, промышленный потенциал… Но самое забавное, что вот даже наша, ну, так называемая, попса, так сказать, на ком она держится? На каких столпах? Это любимые артисты Брежнева. Это Пугачева, это Кобзон, это Евгений Петросян, это Жванецкий.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос свидетелю противоположной стороны.

Млечин: Ну, если мы Леониду Ильичу и за Пугачеву должны быть благодарны…

Паршев: А кто пел на концертах в День советской милиции? Извините.

Млечин: Ну, она родилась с талантом и ее родителям мы должны быть благодарны…

Паршев: Талант был найден…

Млечин: Ее музыкальным учителям. Ну, Леонид Ильич-то здесь причем?

Колпакиди: А за Достоевского мы Николаю I мы должны быть благодарны?

Млечин: Да никому. Ему самому — Достоевскому. Господи.

Сванидзе: Родителям Достоевского.

Млечин: Достоевскому мы должны быть благодарны за его талант. Ну, при чем здесь Николай I? При чем здесь…

Сванидзе: Прошла весна, настало лето. Спасибо Партии за это. Да?

Кургинян: Вы знаете…

Колпакиди: Только ради бога…

Кургинян: …мы говорим о том, что каждое время выдвигает своих певцов. Вот времени мы должны быть благодарны за то, что оно выдвигало высокие идеалы.

Сванидзе: Ну, таким образом, если … если исходить из логики господина Колпакиди, то тогда за золотой век русской поэзии, за Пушкина и… и… и весь его гениальный куст, мы должны быть, действительно, благодарны императору Николаю I.

Кургинян: Мы благодарны времени.

Сванидзе: Спасибо.

Колпакиди: Времени.

Кургинян: Времени. Народу. Стране и строю.

Колпакиди: Строю.

Сванидзе: Спасибо большое.

Сванидзе: Прошу Вас.

Колпакиди: И тем руководителям, которые этим строем руководит.

Млечин: Скоро не будет уже вообще никаких ни журналов, ни газет. Один интернет будет. Замечательно. Это что ж за сравнение такое? Давайте по количеству грампластинок, выпущенных в 70-е годы и сейчас. Сейчас они вообще не выпускаются. Ну, что за сравнения такие? Меняется жизнь. Давайте… В советское время, конечно, стояли за одной книжкой в очереди, потому что других не было. Закрыта была литература, огромное количество. Люди не могли писать. Самые талантливые писали и в стол.

Кургинян: Батюшки!

Колпакиди: Например?

Млечин: И кино. Почему стояли в очереди за кинофильмами? Потому что кинофильм привозился только на Московском кинофестивале. Его можно было посмотреть что-то. А советский хороший фильм так продирался, что не все оставалось-то потом на пленке. Ну, что мы в самом деле так говорим? Не знаю, может, молодые-то люди не помнят, что тогда происходило. А мы-то все-таки помним.

Сванидзе: Вопрос будете задавать?

Млечин: Вы как определяли, что сейчас молодой человек менее грамотный? Не знаю, я вот немножко преподавал в двух учебных заведениях, мне понравились те молодые люди. Они знают значительно больше, чем знали люди моего поколения. И значительно лучше разбираются в жизни. Вы как определили, что они сейчас менее грамотны?

Паршев: Вообще, понятие…

Млечин: Это нелегко определить.

Паршев: …грамотность однозначное — тот, кто пишет с ошибками.

Млечин: Вы проверяли…

Паршев: Да, я проверял.

Млечин: …всю грамотность на территории Российской…

Паршев: Да, именно так — кто пишет с ошибками.

Колпакиди: Это Вам любой учитель скажет.

Млечин: Нет, не надо любой учитель, я спрашиваю… Как говорит Ваш друг Кургинян, факты на стол можете положить? Вот, результаты обследования.

Паршев: Могу Вам показать…

Кургинян: Ой, я не могу…

Паршев: …этот, билборд с рекламой, ну, к новому учебному году, написано буквально — вопрос: «Вы ищите учебник?», но «ищите» через «и». Второе «и». Понимаете, это…

Млечин: Понимаю.

Паршев: …уже проникает, и то, что вот раньше нельзя было представить себе — это грамматическую ошибку в газете «Правда», сейчас это вообще норма.

Млечин: В «Правде» — может быть? Заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС Трапезников в одной записке допустил 28 ошибок. В те времена профессор был.

Паршев: Ну, бывает.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, Вам слово.

Паршев: Он же… он же не при Брежневе учился.

Колпакиди: А какая была наука!

Млечин: Если можно… чтобы дать слово еще Мариэтте Омаровне Чудаковой, профессору и доктору наук.

Чудакова: Да, я вот, честно говоря… Сижу с большой печалью здесь. Потому, что я по натуре своей просветитель и довольно много делаю, как я надеюсь, для просвещения — езжу по всей стране, встречаюсь с людьми, книги развожу и прочее. Я думаю, что отсюда люди сегодня уйдут… менее просвещенными, чем вошли. Потому что мы вывалили энергично такие взаимоисключающие вещи, причем столько было лжи сказано, простите, Николай Карлович, на этих трибунах. Эпоха Брежнева, если мы, Россия, которая славилась своими учеными на протяжении XX века, если мы прилюдно заявляем, что Брежнев был высокообразованный человек, тогда дальше ехать некуда. Если мы говорим, что в программе партии правдивые слова о всестороннем образовании, гармоничном,…

Сванидзе: Минута.

Чудакова: …дальше ехать некуда. Я прочту, Николай Петров, всем известный, замечательный, можно сказать, великий пианист, он пишет, как он поступал в консерваторию, что «Я учился в центральной музыкальной школе в 50-е годы и с большой теплотой ее вспоминаю, но не испытываю никаких теплых чувств в отношении своего обучения в консерватории». Он учился как раз в середине 60-х годов, … брежневской консерватории. Вот только к своему любимому профессору. «Когда я, поступив в консерваторию, увидел в расписании 4 часа специальности и 11 часов марксизма в неделю, мне все стало ясно». Понимаете, я тоже училась в … так сказать, в достаточно близкое к этому время, и все, кто учились в брежневское время, они все прекрасно знают, сколько было бессмысленных… политэкономия социализма, забивали голову несуществующим… несуществующей наукой. Что касается замечательного искусства, которое теперь кончилось, Кира Муратова пишет о своем последнем предперестроечном фильме, о «Детях подземелья» Короленко: «Я тогда перечитала массу очерков из жизни бродяг» — там про очень бедных детей — «и досконально изучила материалы. Это был мой последний доперестроечный фильм, на котором я больше всего погорела. В тот момент уровень бреда дошел до того, что не разрешалось показывать трудную жизнь бедняков, даже если действие происходит до революции. Им показалось, что картина вызовет ненужные ассоциации, и в результате меня выгнали с площадки к чертям, картину порезали, дали ей странное название „Среди серых камней“ и положили на полку».

Сванидзе: Завершайте.

Чудакова: Вот брежневское время. Время цинизма полнейшего. Потому что Хрущев был, на мой взгляд, последний утопист. Я готовлю к изданию словарь советизмов огромный, 35 листов печатных, и читала в связи с этим, перечитывала III программу нашей партии, принятую в 61 году на III съезде [XXIII?]. Кажется, что спишь. Но проступает через это вера Хрущева, который этим все-таки руководил, что так и будет: в 80-м году браков не будет по расчету, а все решительно браки будут заключаться по любви и дружбе. Значит … в брежневское время дурнев нема, как говорится, таких уже не было. Полнейший цинизм… и тогда появился анекдот, тут люди не любят анекдотов, а я их высоко ценю… есть очень точные анекдоты. Три, три качества — это анекдот 70-х годов, брежневское время — три качества никогда не даются в одном наборе: ум, партийность и порядочность. У меня в семье было три коммуниста, как я всегда говорю, не считая присутствующих…

Колпакиди: При Ельцине, Вы сказали?

Чудакова: Более честных людей я не встречала.

Чудакова …мой отец вступил в 20 году, веря, в 18 лет, что он идет социальную справедливость завоевывать, мой брат вступил, старший самый брат, на фронте перед боем, и третий, второй мой брат, замечательный ученый, вступил… после смерти Сталина, желая исправлять партию. В 70-е годы ни один человек не вступил в партию идейно.

Сванидзе: Спасибо, Мариэтта Омаровна.

Чудакова: Вот брежневское время.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Вопрос.

Кургинян: Пожалуйста, № 31. Я полностью поддерживаю призыв господина Млечина к тому, чтобы быть объективными.

Пожалуйста, № 31.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Это индекс развития человеческого потенциала. Иначеназывается Human Development Index. Индекс развития человеческого потенциала составляется Программой развития ООН. Учитывает бедность, грамотность, образованность, долголетие. Значением индекса определяется уровень развития. Основные градации — очень высокий индекс развития (свыше 0,9), высокий индекс развития (от 0,8 до 0,9), средний индекс развития (от 0,8 до 0,5) и низкий индекс развития (меньше 0,5). В позднесоветское время СССР был страной с очень высоким…

Млечин: Ваша Честь, простите, но мне кажется, что Брежнев в 1990 году точно умер. Расчет индекса человеческого потенциала вообще в нашей стране идет только с 1992 года.

Колпакиди: Да, о чем я и говорю…

Млечин: До 1992 года…

Колпакиди: А при нем бы еще выше был бы.

Млечин: Да не высчитывался …такой даже цифры не было…

Чудакова: Ну, давайте все-таки отложим этот разговор.

Колпакиди: Еще бы выше был…если бы считали…

Млечин: Да не высчитывался… Вообще не понимаю…

Сванидзе: Коллеги, коллеги. Сергей Ервандович, что Вы имеете в виду?

Кургинян: Я имею в виду, что индекс этот на 90 год — это естественный индекс, существующий в ту эпоху. Он же не может за 2–3 года. Он индекс развития. Понимаете? Из этого мы заключаем…

Млечин: 10 лет прошло со времени Брежнева…

Надеждин: Что мы обсуждаем?

Кургинян: Если это не нравится, ну, … Теперь я хочу сказать, что в любом случае вот в 90 году, да? Давайте посмотрим, он был 0,92, да? Сейчас Россия является страной с высоким, а не очень высоким индексом — 0,817. И мне все время хотелось бы только одного, чтобы мы обсуждали потенциалы развития той эпохи.

Сванидзе: Сергей Ервандович, я тоже хочу что-то выяснить. Но ведь в 91 году страна, которая существовала в 90-м, перестала существовать. Это другая страна. Это уже рухнувшая страна, которая постепенно выкарабкивается наверх. Она рухнула. Как же можно сравнивать страну, которая существовала, со страной, которой больше нет?

Кургинян: Хорошо, как можно? Ну, вот меня иногда спрашивают, а Вы еще римляне или уже итальянцы? Я сравниваю ту страну…

Сванидзе: Вопрос, вопрос если можно.

Кургинян: …которая была при Брежневе, и которую дискредитируют и говорят что…

Сванидзе: Вопрос будете задавать…

Кургинян: …была страна…

Сванидзе: …Сергей Ервандович?

Кургинян: …с индексом 0,92. Считаете ли вы, что индекс развития в Советском Союзе был ниже?

Чудакова: Время, когда появилось выражение, которое помнят все, кто тогда, ну, были дееспособными людьми, «это не худший вариант». Вот когда говорили, что он хорошо кадры распределял, да? Тогда, в 70-е годы, на наших глазах сменилось… в любом учреждении культурном сменяли одного директора на более глупого и подлого, это просто была не редкость, это я не для красного словца говорю, а железно. И вот мы сидим и обсуждаем, какой же ужасный такой-то директор и обязательно кто-то говорит — это тогда появилось: это не худший вариант.

Кургинян: Николай Карлович, это ответ на вопрос об индексе челове…

Чудакова: Не перебивайте!

Кургинян: …ческого развития?

Чудакова: Не перебивайте! Я думала, зачем это делалось, честно скажу. Ну, почему в музее, в театре ставить худшего человека вместо лучшего, и я додумалась тогда. Была …конечно, Брежнев не формулировал, сделаем это для этого, но у них так как главная ставка была с момента прихода Брежнева, на выживание и ничего другого подсовывать не надо, а Советская власть в лице элиты стремилась к самосохранению. Не к улучшению жизни народа. Ни в коем случае. Задача встала на поверхность…на повестку дня — самосохранение. Я думала, зачем? Затем, чтобы подавить еще больше возможное сопротивление, потому что ты чувствуешь себя униженным, если тобой управляет какой-то идиот, то ты чувствуешь себя, интеллигентный человек…

Сванидзе: Сергей Ервандович, если хотите, можете задать какой-нибудь уточняющий вопрос.

Чудакова: …образованный, образованных было немало, униженным…

Кургинян: Николай Карлович, ну, что Вы скажете… Вы слышите, что говорите?

Чудакова: Вот для этого это и делалось. Теперь прошу.

Кургинян: Вы говорите, можно уточняющий? Все выдвигались только дураки. Давайте я их назову: Юрий Любимов, да? Георгий Товстоногов. Выдвигались полные идиоты в секретари обкомов…

Чудакова: Ельцин.

Кургинян: Да? Ельцин. Ну,…

Сванидзе: Все. Спасибо.

Кургинян: Давайте так, давайте, давайте.

Сванидзе: Спасибо. Так, четвертого дня обсуждения этой темы не будет. Мы ограничимся тремя. И много бы не показалось. Поэтому сейчас заключительное слово предоставляется обеим сторонам. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваше слово, сторона обвинения.

Млечин: 28 лет прошло со смерти этого человека, это целое поколение, по существу. Вот, смотря на сидящих в зале, я вижу довольно мало людей, которые его реально помнят. А нам нужно больше тех, которые уже выросли после него, кто пережил уже другие времена, трудные времена, тяжелые времена, критические времена, кто живет сегодняшними проблемами. И я понимаю, что, конечно, из этой… он так отдалился в историческую даль, что в самом деле превратился в мифологическую фигуру. А с учетом того, что мы все здесь услышали, о том, что Леонид Ильич был самым образованным человеком, любил и развивал литературу и искусство, я вам скажу, что если бы кто-то сказал это в 1982 году, ну, естественно, не на партийном собрании, а так, даже где-то в кулуарах, на него посмотрели бы просто как на полного безумца, и решили бы, что он или провокатор, или, значит, побежит сейчас записывать и докладывать. Никого, я вам скажу, не презирали…

Сванидзе: Время, Леонид Михайлович.

Млечин: …не возмущались в 1982 году, как Леонидом Ильичем Брежневым. В этом был элемент и несправедливости, но в этом была и высшая справедливость, потому что он довел страну до состояния полного упадка и замшелости, и закономерно, что за ним последовал Андропов умирающий, потом такой же умирающий Черненко. И они втроем потащили в могилу и всю нашу страну.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я был несправедлив к этому человеку все свои молодые годы. Я не вступал в партию и вступил в нее только тогда, когда из нее побежали те, кто пользовались всеми ее благами перед этим. Я, действительно, считал, что в брежневской эпохе есть много плохого. Я, действительно, считаю, что там была опухоль, которая потом превратилась в то, что мы имеем. Но если сейчас подумать о том, что он совершил — объективно, спокойно, без анекдотов, — то вдруг оказывается, что он совершил очень много хорошего, очень много важного. Что при нем существовала эта бесплатная медицина, образование, что при нем существовало это бесплатное жилье, что мы были геополитически равными с противником, что у нас были огромные потенциалы для того, чтобы развиваться и идти в постиндустриальное завтра. Что все это существовало на равных, вот все эти опухоли и это. А потом осталась одна опухоль. И она осталась потому, что людей сбили с толку, им заменили глубокое понимание, ответственное, своей истории анекдотиками и…

Сванидзе: Время.

Кургинян: …сейчас мы пожинаем эти плоды. И я говорю только одно — никогда больше, никогда больше этого не повторится.

Сванидзе: Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование, и я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос «Эпоха Брежнева — агония советского режима или время упущенных возможностей?»

Возьмите, пожалуйста, пульты.

Прошу вывести результаты голосования в зале на экран.

Агония советского режима — 40 %

Время упущенных возможностей — 60 %

Сейчас короткий перерыв, после которого мы огласим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Надо отдать должное Брежневу, он никогда не представлялся реформатором. Он был виртуозом в назначении и общении с партийными секретарями обкомов и крайкомов. Те до смерти устали от сталинских репрессий и хрущевской непредсказуемости, и Брежнев дал им спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Они отвечали ему взаимностью. Это было важно, потому что именно они осуществляли власть на местах в огромной стране. То есть, даже недееспособный Брежнев был фактором стабильности власти. Стабильности, как с ударением на первый слог говорил брежневский секретарь ЦК по науке, мракобес Трапезников. Что до населения, то оно знало, что глава страны недееспособен, но население это тоже не смущало, и чувства стыда за страну никто не испытывал. Это мое личное мнение.

Теперь прошу огласить результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны Вы видите на экранах:

Агония советского режима — 9 %

Время упущенных возможностей — 91 %

18. Внешняя политика Александра Невского: губительна или спасительна для Руси?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно прошлое не предсказуемо, каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания, исторические события, персонажи, проблемы их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, будет возможность высказаться, то есть — проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Внешняя политика Александра Невского, губительна или спасительна для Руси».

С Александром Невским разбираться сложно, он святой. Был канонизирован давно, ещё при молодом Иване четвёртом, тогда ещё не Грозном. Канонизирован в лике «Благоверных» — это особый лик православных святых из числа монархов. Изначально в Константинопольской церкви применялся исключительно при канонизации Византийских императоров и их жён. То есть — это вариант канонизации не вследствие духовного подвижничества, а по государственной линии. При этом «святость» на политику Александра Невского, очевидно не может оказывать влияние и не может быть распространена, и значит его политику можно исследовать, обсуждать.

И так повторяю, тема наших сегодняшних слушаний: «Внешняя политика Александра Невского, губительна или спасительна для Руси?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов Вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин. Защитник на процессе, политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» — Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу:

Материалы по делу.

Его именем, во времена Золотой Орды татарские женщины пугали детей, а литовцы, прознав про него, передумали нападать на Русь в 1245 году. Князя звали Александр Невский, он вошёл в историю, как защитник народа, но нередко его называют и предателем земли Русской, и интриганом, который услужил всем, что бы остаться у власти. Александр Невский правил в драматический период российской истории — это было перманентное состояние войны, с трёх сторон Руси угрожали чужеземные войска католического Запада, монголо-татар и Литвы. Ни одну битву князь не проиграл, самые знаменитые на Неве и на Чудском озере.

Критики нередко ставят в вину Невскому союз с Ордой. Александр умело договаривался с татарскими ханами, что и позволило ему избежать стычек с ордынцами. По стечению обстоятельств, те ходили войной в другие земли, на его родственников, что в итоге привело Невского к великому княжению. По воле татаро-монгольских ханов он жестоко подавлял восстания на Руси, ездил в Орду за советом, хотя у князя и была возможность предпочесть дипломатии войну с ханом. Так Папа Римский Иннокентий IV предлагал ему помощь Запада в обмен на принятие католичества, Невский, по словам летописца в ответном послании изложил всю историю Руси, а в конце приписал: «Вси вся съедаем добре, а учение от Вас не принимаем».

Кем же был Александр Невский — ордынским услужником или дальновидным политиком? Какие были истинные цели князя — сохранить свою собственную власть или оградить страну от нашествия?

Сванидзе: И так повторяю тему наших сегодняшних слушаний: Внешняя политика Александра Невского — губительна или спасительна для Руси.

До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну. В чём актуальность темы?

Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович. Актуализируйте, пожалуйста.

Млечин: Ваша честь, редкий случай, когда мы будем говорить о герое, о котором почти ничего не известно. Мы очень мало знаем о нём, зато мы прекрасно знаем … Не зря вот материалы по делу поставлены на старом фильме об Александре Невском. То, что мы знаем (мы — я имею в виду общество), основано в основном на этом фильме, о нашем представлении, об Александре Невском, которое было создано снятом накануне войны с определённой целью и вызвавшем резкие протесты серьёзных историков.

Кем был Александр Невский? Мне представляется, что это был прагматик. Но я вам скажу одну вещь, что меня страшно смутило. 24 июля 1252 года под стенами Владимира появились ордынские монгольские войска, к тому времени Россия 10 или 12 лет не видела ордынских войск, их привёл Александр Невский. Он привёл иностранных воинов, чтобы взять власть в этом городе. Не знаю, как это называется, но мне кажется, что это звучит не очень патриотично, попросить чужестранных воинов помочь тебе захватить власть в городе. Я думаю, что он поступал так… Поступал не один он так, и другие видимо тоже, но во всяком случае это накладывает определённый отпечаток на личность этого человека, на личность.

Сванидзе: Время.

Млечин: Он был прагматик, он хотел, и думаю, что это было главное, что его интересовало — это удержание личной власти и ради этого он в общем мог пойти на союз с кем угодно. Пошёл на союз с Ордой, она было более удобна.

Сванидзе: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас сторона защиты, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я говорю и буду повторять, что было какое-то время, когда народу внушили, что государство — это нечто страшное, что оно его угнетает и так далее. Потом началось время, когда так сказать, наоборот сказали, что государство — это и есть всё. На самом деле государство только средство. Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает своё историческое предназначение. Для того, чтобы народ мог развивать своё историческое предназначение, у него должно быть историческое самосознание. Для того, что бы существовало историческое самосознание, в этом самосознании должны быть герои. Герои, мученики, величие, деяния — когда всё это начинает подвергаться не просто сомнению, а тотальной дискредитации и когда дискредитация распространяется уже не только на советский период, но ещё и на более длинный период времени, то возникает такое ощущение Чёрной дыры. В растерянности национальное сознание спрашивает: «А что же у меня есть? То есть, у меня нет ни Петра, ни Невского ничего, а что же есть? Кто есть, что есть? За что, так сказать, удержаться?» И тогда возникает вопрос: «Что же с этим делать?» Ни в коем случае, ни в коем случае не запрещать исследования самые критичные, скептичные всего, что есть. Истина должна познаваться в полемике. Но тогда уже копья должны скрещивать люди, которые знают этот материал, как следует и до конца.

Давайте серьёзно разбирать, что на самом деле, серьёзно, открыто и спокойно. Вот в чём я вижу актуальность.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступаем к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени», в центре нашего внимания — внешняя политика Александра Невского. Первый вопрос сторонам: Русь против Орды, была ли возможность сопротивления?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Стране очень нужны герои. Но герои должны быть реальны, а не придуманы. Беда состоит в том, что в нашей истории придуманные герои затмевали и иногда вычёркивали из памяти настоящих героев. Давайте, вот мы с этим и разберёмся.

Могу ли я сначала попросить дать показания Юрия Сергеевича Пивоварова, академика, директора института информации по общественным наукам Российской Академии наук.

Сванидзе: Я не возражаю.

Млечин: Юрий Сергеевич, итак, скажите пожалуйста, давайте ответим на этот вопрос: Русь против Орды, была ли возможность сопротивления?

Пивоваров: Вы знаете, сейчас очень трудно судить, у меня вот все эти вопросы напоминают известную сцену из великого романа Солженицына «В круге первом», где зеки в Останкино, на шарашке устраивают потешный суд над князем Игорем и они ему инкриминируют современные нормы уголовного права, они ему инкриминируют предательство Родины и прочее, прочее. Это очень смешно.

Вот я боюсь, что мы сегодня с умным видом говорим: внутренняя, внешняя политика Невского, там историческое предназначение государства… Это всё понятия из нашей эпохи. Она была совершенно другой — та эпоха и вопрос о том, можно ли было сопротивляться Орде, он абсолютно никакого значения не имеет. И на самом деле весь спор, и отчасти господин Кургинян уже об этом сказал, идёт о современной истории, о символах современной истории.

Вот этот фильм, с которого началось — вот об этом и идёт речь. Невский из этого фильма, никакого другого Невского русское сознание не знает абсолютно. И речь пойдёт, господин Кургинян, совсем не о том, что кто-то у кого-то хочет украсть историю, а речь пойдёт о современных символах. Хороши эти символы, правдивы, на что они работают? Поэтому я скажу, что все наши сегодняшние дискуссии, может быть несколько как бы предрекая то, что сегодня будет, они будут обречены либо на какие-то узкие, местные, локальные споры «мог или не мог», а мы не можем этого знать, но я думаю, что гораздо высокий и адекватный уровень спора — это спор об мифе об Александре Невском. На что он работает, куда он Россию ведёт и о каком историческом предназначении, например, говорит уважаемый господин Кургинян, и как это связано с Невским? У мена на пример есть некоторые заметки. На это, если меня спросят, я отвечу. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а разве дегероизация не строится на схеме, что «а на самом деле было не так»?

Пивоваров: Мы о дегероизации сейчас говорим или о чём-то другом?

Кургинян: Как, Александр Невский, так сказать «пособник Орды» — это же дегероизация.

Пивоваров: А я не сторонник вот таких вот приговоров — это тоже самое, что я Вам повторю, что князь Игорь, вот в романе Солженицына, предатель Родины. Я говорю совершенно о другом. Александр Невский, Вы знаете, кто такой? Это идеальный Сталин. Недаром именно он вытеснил Иосифа Виссарионовича в «Имени России» (был такой проект). Порождение Иосифа Виссарионовича его же и оттеснило в голосование, что есть имя России. Это удивительное дело. Россия выбирает как бы сталинского ставленника, к реальному Александру Ярославичу это не имеет никакого отношения.

Кургинян: То есть, значит, мы реальность не обсуждаем вообще?

Пивоваров: Нет, реальность можно обсуждать, но это будет мелкий, маленький спор о том… А почему о нём, а не о Дмитрии Донском, например, который гораздо больший вклад сделал в реальную там победу России.

Кургинян: Давайте, а потом о Дмитрии Донском, но сейчас же мы о нём говорим.

Пивоваров: Да, конечно.

Кургинян: Что такое для Вас реальность? Для Вас существует только символ, как говорил Виктор Ерофеев: «В нашей жизни всё симвовое». Или всё-таки реальность есть?

Иначе говоря, символ отражает реальность?

Пивоваров: Из того, что известно мне, из того, что известно современной исторической науке, можно рассуждать на тему, что бы было, если бы Александр Ярославич сделал это или сделал это, но не более того. Я думаю, что это была вполне обычная личность той эпохи, вполне талантливая, но не более того. И эта личность конкретно не оказала какого-то решающего — ни позитивного, ни негативного — воздействия. Другое дело, что по прошествии веков, я, например, как историк вижу, что он был один из начинателей той линии в России, которая самодержавная, автократическая, достаточно деспотическая. И для меня, как для человека либеральных настроения, не очень симпатичен.

Кургинян: Но Вы историк?

Пивоваров: Безусловно.

Кургинян: И для Вас историческая реальность существует?

Пивоваров: Обязательно, конечно.

Кургинян: И Вашу точку зрения Вы будете доказывать фактами?

Пивоваров: Разумеется.

Кургинян: И мы не будем говорить, что раз мы оперируем фактами, то мы как зеки в шарашке?

Пивоваров: Нет. Ведь я говорю совершенно о другом. Я как раз реагирую на Ваше выступление — историческое предназначение, Родина, история и так далее. Я как раз подхватываю Вашу музыку, Ваш темп и говорю: вот о чём надо говорить!

Кургинян: Александру Невскому инкриминируется, то что он заключил союз с Ордой. Да? Ему же что-то инкриминируется? Его дегероизация идёт на основе каких-то обвинений и эти обвинения фундированы некими реальными историческими знаниями. Как мы можем их избежать? Как можем избежать хроник, фактов, аргументов? Иначе это будет полемика о чём?

Сванидзе: Время истекает.

Кургинян: Вам не кажется как историку…

Пивоваров: Кто будет отрицать, что он заключал союз с Ордой?

Кургинян: Нет. Дело в том, что ему это инкриминируют. А для того, чтобы понять, насколько инкриминируют, нам надо разобраться в фактах, в реальности. Понимаете?

Пивоваров: Давайте разбираться. Но то, что он заключал союз с Ордой, Вы же это знаете?

Кургинян: Значит, я Вам только хочу сказать, когда реальность элиминируется, исчезает, испаряется, её место занимают чистые символы, то это уже не символы, а постмодернистские симуляторы, фантомы и тогда пузыри будут тут гоняться бесконечно. Это будет хуже, чем зеки в шарашке, поэтому давайте с реальностью.

Пивоваров: Давайте, давай.

Кургинян: Спасибо. Мы уже договорились.

Сванидзе: Спасибо. Юрий Сергеевич, можно Вам задать вопрос?

Пивоваров: Да.

Сванидзе: Скажите, пожалуйста. Вот я абсолютно согласен с Вашим тезисом, что судить человека тринадцатого века по меркам сего времени нелепо. А фильм — это миф и действительно, все сидящие здесь, значительная часть сидящих около телевизионных экранов, знают вот только по этому фильму Александра Невского, о котором замечательный советский историк Тихомиров сказал, что это издёвка над историей. Фильм гениальный, фильм гениальный, но к истории не имеющий отношения.

Но тем не менее, ведь есть какие-то критерии оценки человека. О чём сказал Леонид Михайлович, что он призвал в 52 году ордынские войска на Владимир, в котором сидел его брат Андрей. Войска выбили Андрея, убили жену Андрея. Орда заняла снова и туда вернулся Александр Невский. Можно ли это осуждать?

Вся ранняя русская история наполнена братоубийственными войнами. И до Батыева нашествия, мы знаем, что там было. Один брат бежит за помощью к варягам, а другой брат бежит за помощью к половцам. Потом две армии сталкиваются, кто побеждает, тот и правит. Но мораль современная, она не годится для оценок того времени.

Пивоваров: Безусловно, с позиции сегодняшнего дня нельзя судить ни Александра, ни его современников. Это понятно. Вместе с тем, была масса князей, которая занималась тем же самым, хотя были и князья, которые этим не занимались. Но ведь вопрос совершенно в другом: «А почему именно Александр Невский был выбран русской историей?», говоря высоким стилем господина Кургиняна. Почему в нём Россия нашла своё историческое предназначение? Почему Грозный, Пётр — тоже человек, который создавал культ этого человека, и Сталин? Смотрите, какая линия — Грозный, Пётр и Сталин создавали культ этого человека. Вы думаете Вам этот фильм нравится? Он, кстати, — страшный этот фильм, он порождает ненависть к тому, что называется сейчас Западом, Запада тогда не было. И, кстати… Но интересно, что в тридцать девятом году этот фильм запретили, потому что когда…

Сванидзе: Запретили после пакта Молотова-Риббентропа?

Пивоваров: Ну, конечно!

Сванидзе: А после 22 июня его снова разрешили?

Пивоваров: Разумеется, разумеется, разумеется… А Эйзенштейн делал этот фильм, чтобы отмолить свои грехи формалистские у Сталина. И Сталин сказал, что это настоящий большевик после этого фильма и сам Невский здесь, так сказать, как настоящий большевик.

Сванидзе: Завершайте, Юрий Сергеевич.

Пивоваров: Нет, нельзя судить, но надо смотреть и ответить на вопрос: «А почему именно Невский стал вот этой фигурой?» Одним из краеугольных русских мифов, очень определённых русских мифов, русского сознания. На которое опирается русская самодержавная традиция: Грозный, Пётр, Сталин, такая авторитарная полицейская традиция, а не какая-то другая — были и другие традиции. Почему не Донской лёг в основу русского мифа, о котором Ключевский сказал, что там на Куликовом поле родилось русское государство? А две эти незаметные битвы — они вообще никакого значения не имели в русской истории, существенного.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мой тезис прост. Давайте разбираться на самом деле всерьёз, что мог ли он противостоять Орде, правильная ли была его политика? Насколько это всё было эффективно? Давайте заниматься историей, давайте заниматься реальностью. Я бы хотел, чтобы на вопрос об этой реальности отвечали факты. И в связи с этим прошу на экран доказательства.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательства защиты.

Материалы по делу.

Из книги Джиованни дель Плано Карпини «История монголов»: «Татары сражениями опустошили всю Руссию. (…) И нет, как нам кажется, ни одной области, которая могла бы сама по себе оказать им сопротивление, если только за ее жителей не пожелает сражаться Бог, потому что, как сказано выше, люди собираются на войну со всякой земли державы Татар. Отсюда, если христиане хотят сохранить себя самих свою землю и христианство, то царям, князьям, баронам и правителям земель надлежит собраться воедино и с общего решения послать против них людей на бой, прежде чем они начнут распространяться по земле, так как, раз они начнут рассеиваться по земле, ни один не может соответственно подать помощь другому; ибо Татары толпами отыскивают повсюду людей и убивают, а если кто запрется в крепости, то они ставят вокруг крепости или города для осады их три или четыре тысячи людей и больше, а сами тем не менее рассеиваются по земле и убивают людей». Джиованни дель Плано Карпини, «История монголов». М., 1957.

Сванидзе: Я Вам хочу пояснить, единственное или Вы это можете сделать, что Плано Карпини — это не современный историк, это современник, это монах-францисканец…

Кургинян: Это посланный монах-францисканец, посланец Римского папы — это разведчик.

Сванидзе: Который послан был в Кара-Корум. Я бы сказал — посол.

Кургинян: Да. Да. Посол.

Сванидзе: Который послан был в Кара-Корум — столицу Монгольской империи.

Кургинян: Да, да, да. И это его объективное свидетельство. Не какие-то поздние измышления — это современник событий. Теперь, пожалуйста, следующее, № 9.

Материалы по делу.

Из книги Николая Костомарова «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей»: «Александр мог оружием переведаться с западными врагами и остановить их покушения овладеть северною Русью; но не мог он с теми же средствами действовать против восточных врагов. Западные враги только намеревались покорить северную Русь, а восточные уже успели покорить прочие русские земли, опустошить и обезлюдить их. При малочисленности, нищете и разрозненности остатков тогдашнего русского населения в вocточных землях нельзя было и думать о том, чтобы выбиться оружием из-под власти монголов».

Кургинян: С моей точки зрения это очень важно: так это или не так. Действительно не могли выбиться или могли выбиться. Это очень серьёзный вопрос. Я бы хотел, что бы первый мой свидетель, известный наш историк, господин Горский, сказал бы, что он по этому поводу думает. Если он не согласен с этой точкой зрения, то он так же сможет разбить её в пух и прах, как подтвердить.

Горский: Ну, если говорить об эпохе нашествия Батыя, само нашествие здесь конечно очевидно, что возможность одержать победу не было, поскольку на Русь пришло войско Монгольской империи, соединённое войско, против которого не устояли ни Китай, ни Средняя Азия, ни, после Руси, Польша и Венгрия.

Была ли возможно позже, в 1240-50 годы, успешное сопротивлении организовать? Для этого есть тоже достаточно ясные свидетельства, поскольку такого рода попытка имела место. Её сделал князь Юго-Восточной Руси, Галицко-Волынской земли, Даниил Романович. В 1252 году, примерно в это время, он отказался подчиняться власти Орды, власти Батыя, которую ранее признал. И против него были начаты военные действия. Кстати, к слову говоря, здесь уже прозвучало в выступлении обвинителя, тезис прозвучал, как нечто несомненное, что Александр Невский навёл в 1252 году на своего брата Андрея ордынские войска. На самом деле это версия Татищева, историка восемнадцатого века.

В источниках таких указаний нет и вероятнее всего, что, судя по тем своим известиям, которые мы имеем, современным этим событиям, что речь шла о действиях целенаправленных, которые Батый производил против Андрея Ярославовича и Даниила Романовича Галицкого, не угодных ему князей, то есть независимо от позиции Александра, поддержка его выразилась только в том, что после того, как Андрей бежал в Швецию…

Сванидзе: Завершайте.

Горский: …Александру было передано великое княжение Владимиром. Так вот в 1252 году были начаты военные действия против Даниила Романовича, которые возглавлял Куремса, один из членов правящего рода чингизидов и несколько лет Даниил успешно свои земли оборонял. Но в 1258…

Сванидзе: Завершайте.

В 1258 году Куремсу сменил Бурундай, один из лучших полководцев монгольских. Ему были приданы крупные силы и он двинулся в поход на Литву, через Галицко-Волынские земли и одновременно призвал к подчинению Даниила и его родню. И они были вынуждены подчиниться, потому что на этот раз против них двигалась сила, против которой они сопротивляться не могли. При том, что это были не все потенциальные силы Орды, которые она могла бросить. То есть сил было достаточно.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас Леонид Михайлович, вопрос свидетелю защиты.

Млечин: Антон Анатольевич, но, может быть, тогда мы так можем сказать, что Александр Невский пришёл с группой монгольских воинов и вытеснил ставленников другой группы монголов. Не есть ли это что-то, что всё таки не характеризовало хорошо Александра Невского, ни сейчас, ни тогда? Ну, что его заставляло брать воинов другой страны и идти, чтобы захватывать город, и стать там властителем, там стать князем? Ничего, кроме желания стать хозяином. Ну, ничего другого, какая тут защита Родины?

Горский: Вы совершенно правильно сказали, что Андрей Ярославич был ставленником другой группы, так сказать монгольских властей. Он был поставлен на великое владимирское княжение в Кара-Коруме в 1249 году. Александру был передан Киев и формальное старшинство.

Млечин: Киев ему не понравился — слишком незаметный город. Он захотел другой.

Горский: Но вот, нигде опять-таки мы не встретим утверждение в источниках, что Александр шёл вместе с монгольским войском. Мы знаем, что он был вызван в Орду, в это время, к Батыю. Дело в том, что Батый как раз за год до этого добился смены правления при великоханском дворе, поставил там своего ставленника в Кара-Коруме — Мунке и он решил пересмотреть те ярлыки, которые были выданы ранее вот этим враждебным ему, прежним каракорумским двором.

Сванидзе: Я прошу прощения. Уважаемые коллеги, есть термины исторические, которые присутствующие, ну, скажем так, не все понимают. Ярлык — это право, талон, который выдавали либо в столице Золотой Орды Сарае, либо в столице Монгольской империи Кара-Коруме на княжение тому или иному русскому князю.

Млечин: Как президентский указ. Я прошу, можно на секундочку…

Кургинян: Я как политолог уточняю, что Кара-КОрум (или Кара-КорУм, не знаю) боролся с Сараем, о которой и говорит…

Сванидзе: У них были сложные отношения, да.

Млечин: А, знаете что, на секундочку, не прерывая Вас нисколько, если мы доказательство из Новгородской летописи выведем, может это нам даже и поможет.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательства обвинения на экран.

Материалы по делу.

Из «Новгородской летописи»: «В год 6765 (1257). Пришла злая весть из Руси, что (в Новгород), что хотят татары тамги и десятины получать от Новгорода. И были волнения в людях целый год… В ту же зиму приехали послы татарские с Александром (Невским), а Василий (сын Александра Невского, новгородский князь) бежал во Псков. И стали послы просить десятины и тамги. И не пошли новгородцы на это, дали дары царю (хану) и отпустили их с миром. А князь Александр выгнал сына своего из Пскова и отослал его в Низ (в Северо-Восточную Русь), а Александра (предводителя взбунтовавшихся новгородцев) и дружину его казнил: одним носы отрезал, а других ослепил — кто Василия на зло подбил…»

Млечин: Может быть я не очень хорошо понимаю, но из этого следует, что он приехал вместе с татарами…

Горский: Это события другого года. Мы же говорим о событиях 1252 года, так вот Батый решил пересмотреть распределение ярлыков и вызвал к себе соответственно князей. Александр поехал очевидно по этому вызову. А Андрей, который понимал, что это не закончится для него успехом.

Сванидзе: Полминуты.

Горский: Не закончатся для него успехом действия, предпочёл остаться в своей земле, после чего на него, как на ослушника, было послано войско. Александр, по свидетельству источников, приехал после того, как был отпущен из Орды с ярлыком, после того, как монгольские войска ушли. То есть о том, что он навёл или привёл с собой войска — это, так сказать, чисто уже версия.

Млечин: Может быть, но в следующий раз он уже точно с ними приехал и тем, кто ослушался, отрезал носы.

Горский: К сожалению, это не войска — это…

Млечин: Методика действия.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос на ту же тему, просто продолжение, поскольку не успели поговорить.

Антон Анатольевич, вот вернёмся к этой ситуации. Это уже 1257 год, когда отряд ордынский приехал в Новгород, за «числом», так называемым, то есть за переписью населения, а перепись им была нужна, что налоги люди им платили — это всё, что было нужно татарам. И новгородцы не выдали «число». И тогда, действительно, как спрашивал Леонид Михайлович, и тогда Александр Невский жёстко подавил это восстание, а в Новгороде сидел, между прочим, его сын, и сыну досталось. Слава Богу, сына не убил — выгнал. А у дружины его и у тех кто, сопротивлялся, как правильно было сказано, «носы урезаша и очи выемаша», как сказано в летописи. Вот это уже установленный факт, в отличии от того, про который Вы говорили про 52-й год, когда он наслал дружину Неврюя на своего брата Андрея Ярославича на город Владимир. Это факт установленный. Как бы Вы его прокомментировали?

Горский: Я опять отмечу, что нет данных, что он наслал дружину Неврюя. В 1257 году, Александр перед этими событиями ездил в Орду и там очевидно дал согласие на перепись. Перепись проводилась по всем зависимым землям — от Китая, Дальнего Востока до Руси. Далее, поскольку Александр на «число» согласился, оно было проведено — эта перепись была проведена в Северо-Восточной Руси, в Рязанской земле и соответственно должна была быть проведена и в Новгороде, верховным правителем которого считался Александр. Василий считался его наместником. Это новшество, которое ввёл Александр, отныне Великий князь Владимирский считался одновременно князем Новгородским и сажал там наместника.

Сванидзе: Я прошу прощения, Антон Анатольевич, Вы пересказываете события. Меня интересует Ваша позиция в отношении того, что там было сделано.

Горский: Позиция? Вот я перехожу к позиции. Позиция такая, что произошло нарушение его великокняжеской воли.

Сванидзе: Вместе с Батыем. Не так ли?

Горский: Нет. В данном случае Василий выступил ослушником воли отца, поскольку со своей дружиной, так называемой, которые его подбили, соответственно, имела место и кара со стороны Великого князя.

Сванидзе: Но покарал он больше не сына, он покарал его дружину, которая защищала новгородцев от ордынского отряда.

Горский: Сыну тоже досталось, он впоследствии не имел княжеского стола.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы вернёмся к нашим слушаньям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре внимания внешняя политика Александра Невского. Вопрос сторонам: «Могла ли Русь заключить союз с Западом против Орды, не приняв при этом католичества?»

Прошу вас, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Я с радостью вижу, что мы уже перешли к каким-то обсуждениям исторических хроник, деталей, событий, конкретных событий, тогда-то, тогда-то состоявшихся. Мне, например, большое удовольствие доставляет персидский историк 14-го века, Рашид Ад-дин, который обсуждает количество этих самых войск у Батыя. Мы сейчас обсуждали то, была ли мощь Батыя настолько сокрушительна и вообще мощь Орды, в данном случае, что Невский не мог сопротивляться. А если не мог сопротивляться, то он выполнял те договорённости, чтобы спасать народ. Если он их выполнял, то должен был казнить тех, кто их нарушали.

Но есть второй вопрос, может быть он мог объединиться с Западом? И дать отпор по полной? Я хотел бы привести доказательство № 10.

Сванидзе: Пожалуйста, доказательство защиты.

Материалы по делу.

Из галицко-волынской летописи: «В год 6763 (1255). Папа ещё до этого присылал к нему епископа береньского и каменецкого, говоря: „Прими венец королевский“. Но в то время Даниил их не принял, сказав: „Татарское войско не перестаёт жить с нами во вражде, как же я могу принять от тебя венец, не имея от тебя помощи?“»

Кургинян: Это и есть главный вопрос. Да. Теперь следующее, доказательство № 11.

Сванидзе: Следующее доказательство защиты, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из книги «Крестоносцы и Русь». Послание Папы Иннокентия VI князю Александру Ярославичу, 23 января 1248 года: «…Но, конечно, не останется сокрытым, что ты смысла здравого лишён, коль скоро откажешь в своём повиновении нам, мало того — Богу…Коль скоро пристанешь ты к людям, угодным нам, более того — Богу, тебя среди других католиков первым почитать, а о возвеличении славы твоей неусыпно радеть будем». В. М. Матузова, Е. Л. Назарова. Крестоносцы и Русь. М., 2002.

Кургинян: Значит, речь идёт о том, что этот союз с неизвестными силами, ибо не понятно, сколько могла предоставить Европа Невскому для того, чтобы дать отпор татарам, его условием был переход в католичество. И теперь я хочу спросить историка из Новгорода, господина Трояновского. Что Вы считаете по этому поводу?

Трояновский: Надо немного понять контекст ситуации, потому что и Запад был не един в этой ситуации, и католичество в данном случае — это не только Римский папа, но ещё и германский император, который был в определенных конфликтных отношениях с Римом. Но и Русь не была цельной. Мы всё-таки пытаемся говорить о государственном деятеле, не осознавая того, что целостности Руси в той ситуации, как мы понимаем, не было.

Кургинян: Это очень важно.

Трояновский: Была Галицко-Волынская Русь, испытывавшая сильнейшее влияние католичества, в конечном итоге, мы знаем, что западно-русские земли оказались под влиянием и Унии, и собственно католицизма. Мы говорим о Владимиро-Суздальской Руси, наиболее удалённой от Запада, которая тоже каким-то образом испытывала влияние. Мы знаем, что при Андрее Боголюбском там работали немецкие архитекторы, ставившие романские памятники на территории Суздальской земли. И были Великий Новгород и Псков — два города-республики, которые вели активнейшую торговлю с Западом и которые, как мы знаем по летописи, не гнушались их помощью. Была критическая ситуация 1230 года, когда Новгород умирал от голода, отсутствие хлеба привело к тому, что население города просто разбегалось по деревням, и спаслись только тогда, когда немцы «приидоша с хлебом».

Поэтому помощь Запада — это не какая-то абстрактная, военная, милитаристская угроза, а помощь Запада была постоянной в экономической ситуации и мог ли Александр Невский просить помощи у Запада? Ну, после битвы на Неве, о которой, кстати, западные источники совсем не знают, и даже шведы никак не фиксировали для себя. После разгрома на Чудском озере, о котором немецкие источники также сообщают, как о пограничной стычке, наверное он понимал, что всё-таки западные войска не так уж и сильны. Это первая позиция. Вторая — помощь Запада могла быть временной, но действительно её последствия могли быть вполне разрушительны, потому что единственное, что объединяло территорию Руси, так называемую Терру Санкту, то есть Святую Землю — это было православие, которое было цементирующей силой.

Сванидзе: Завершайте.

Трояновский: Так вот я считаю, что помощь Запада (и это показал пример Даниила Галицкого) не была панацеей в этой ситуации. Александр Невский явно должен был рассчитывать только на свои силы, представляя масштабы монгольской империи, после поездки за пять тысяч вёрст.

Кургинян: Я понимаю так, что, первое — силы Орды огромные, второе — на помощь Запада рассчитывать нельзя. Третье — даже если будет эта помощь, то надо принять католичество. Четвёртое, если принять католичество, то должна исчезнуть Русь.

Трояновский: Но каким-то образом он понимал, что есть альтернатива. Что есть выход, который мог… Да.

Кургинян: Спасибо. Да. Позиция понятна.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, задавайте вопросы.

Млечин: Сергей Викторович, Вы замечательно сказали, что действительно тогда не было единого государства и многое тогда было по-другому. И хотя тогда произошло уже разделение церквей и предали друг друга Папа Римский и Патриарх Константинопольский анафеме, всё-таки такой ненависти взаимной, которая наросла потом, когда Ватикан и католичество воспринимается, как что-то чудовищное, тогда всё же таки не было.

Трояновский: Вы говорите справедливые вещи. Действительно, середина XIII века — это всего 200 лет разделение церквей, тем более, что оно случилось не мгновенно и мы знаем, что в Новгороде ещё в двенадцатом веке появился Антоний Римнянин, основавший монастырь, из католического мира придя, приплывя на камне в Новгород. Были примеры германской архитектуры. У нас повсеместно на Руси есть памятники, построенные мастерами. Я думаю, что всё-таки переломным этапом, окончательно разделившим православие и католицизм, был пятнадцатый век, флорентийская уния, которая…

Млечин: То есть значительно позже. Я просто к чему, к тому времени католичество не казалось чем-то таким страшным. Вот сохранилась переписка Папы с Александром Невским. Из этой переписки видно, что в общем разговор у них был неплохой и даже предложил Александр построить католический собор во Пскове, и туда уже посла Папа назначил. То есть в принципе Александр Невский эти переговоры вёл, то есть в принципе он понимал, что можно с этими договариваться, можно с этими. Катастрофы в каких-то союзнических отношениях с католическим миром не было?

Трояновский: Запад не показал себя мощным союзником. В 1245 году Невский санкционировал участие двухсот псковичей в походе на Литву, они были на голову разбиты Миндовгом. После этого Невский понимал, что помощь Запада — это вообще-то химера. Поэтому их пускание на территорию Руси — это было просто ущемлением национальных интересов.

Млечин: Прагматический интерес — вот что я просто хочу сказать. А знаете, что мы здесь делаем? Мы пытаемся здесь восстановить реальность, очистить её здесь от мифов. И один из мифов состоит в том, что он стоял по идеологическим соображениям против. Прагматически реальный интерес оценивал, что может дать этот союз, а что может дать этот союз. И выяснил, что союз с Ордой ему даёт больше. Правильно я думаю?

Трояновский: Мы не можем отказать Невскому в статусе государственного деятеля. Мы не можем говорить о том, что он предавал национальные интересы, потому что именно его линия, как Вы сами говорили, это линия восходящая далее к централизации Руси, через Дмитрия Донского, через Ивана IV.

Млечин: Это, правда, не я говорил, а академик Пивоваров…

Трояновский: Но, тем не менее, Ваша сторона утверждает, что именно Невский является чуть ли не прототипом Сталина. На самом деле, то, что он сделал скажем с Новгородом в тринадцатом веке, он только стимулировал процесс высвобождения из-под княжеского произвола и после него новгородцы заключают договор с его родным братом Ярославом Ярославичем и говорят ему: «А того насилия, княже, что твой брат чинил, тебе оставится…» Ты этого делать больше не можешь.

Сванидзе: Завершайте, коллеги.

Трояновский: Таким образом Невский помог освободиться Новгороду от княжеской зависимости полностью. И в этом случае он конечно не реализовал прагматические цели подчинить себе этот город. Так что здесь, я думаю, многоаспектная ситуация, не сводящаяся только к отстаиванию монгольских интересов.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушанья. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Можно ли я попрошу Игоря Николаевича Данилевского, профессора, доктора исторических наук продолжить этот разговор. Ощущение-то какое от фильма! И всё это в массовом сознании, в нас сидит. Противостоял Александр Невский крестовому походу со стороны Запада. И вот это всё, и вот это понятие — Запад! Как это слово произносят и сразу весь этот ужас — крестоносцы, там папа римский и всё вместе, как в фильме!

Данилевский: Понятно. Начнём с того, что Запада нет, как единого целого, крестового похода на Русь нет и не было, и третье — с кем заключать союз. С папой римским? Да с ним не считались, извините, ни тевтонский орден, ни орден меченосцев, когда он объединил, папа, я имею в виду, остатки ордена меченосцев и тевтонский орден, просто ландмейстер тевтонского ордена, который приехал в Ригу, вынужден был, через год уехать, потому что с ним просто никто не разговаривал.

В это время отношения выясняют между собой остатки ордена меченосцев, папа римский, тевтонский орден, датчане, пять епископских кафедр на территории современной Латвии и Эстонии. Да и вообще не до Новгорода, не до Пскова. Так что заключать договор было не с кем. Даниил Романович Галицкий заключил договор, он принял в конце концов императорскую корону от папы римского, но это ни к чему не привело.

Млечин: Игорь Николаевич, давайте нарисуем эту картину, в которой всё перемешивается, иногда русские вместе с крестоносцами вступают в поход…

Сванидзе: Время истекает.

Млечин: …Иногда они сражаются между собой, иногда они вместе с татарами против ещё кого-то. Вот такой перемешанный мир.

Данилевский: Да, это знаете — это мы оперируем нашими современными представлениями — Восток, Запад, Орда, Орден. Да не было Орды, как единого целого, как раз когда сразу после нашествия начинается вот это столкновение между Гуюком, между Батыем, Гуюк — двоюродный брат Батыя.

Сванидзе: Гуюк — двоюродный брат Батыя, император всей монгольской империи. Он потом становится… да.

Данилевский: Он потом становится в результате интриг, которые проводила его мать, которая отравила отца Гуюка — Угеде, для того что бы Угеде не расправился с Гуюком, что бы Гуюка посадить на ордынский престол. Там начинается просто выяснение своих отношений, но это как-то косвенным образом сказывается на Руси.

Млечин: Спасибо. А отравили одного князя, который вроде бы собирался перейти в католичество, в Орде? Нет?

Сванидзе: Вы имеете в виду Ярослава Всеволодовича, отца Александра Невского?

Млечин: Имеет это под собой какое-нибудь..?

Данилевский: Дело в том, что Ярослав Всеволодович уже получил ярлык на великое княжение от Батыя, и вдова Гуюка отравила его, потому что это был ставленник Батыя и её противник.

Млечин: Не из-за католичества, а из-за внутренних споров.

Данилевский: Да, конечно.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо, благодарю Вас.

Сванидзе: Женщины страшны в спорах… У меня вопрос к Вам, уважаемый Игорь Николаевич, скажите пожалуйста. Ну понятно, что нет никаких данных о крестовом походе, что Ливония, Дания, Швеция, Новгород, Псков бодались за контроль над землями чуди, там эстов, ливов, еми, карел, там… чёрт ногу сломит.

Но, что было-то? А было то, что в Сарае, столице Золотой Орды, Кирилл — митрополит, очень близкий человек Александру Невскому, получил разрешение поставить, фактически, русскую православную Церковь. Открыл её там…

Данилевский: Там был очень оригинальный…

Сванидзе: А папа-то от того же Даниила Романовича и от того же Александра Ярославовича, когда они состояли в переписке, он всё-таки требовал, требовал каких-то вещей. Очень серьёзных вещей на самом деле, а Орда-то ничего в плане религиозном не требовала. Известна толерантность не только Батыя, но и его наследников в отношении русской православной церкви. Поэтому церковь, конечно, и давила на Александра Невского в сторону сближения с Ордой. И она была права в этом смысле. Нет?

Данилевский: Я думаю, что Церковь не давила на Александра. Александр сам был достаточно воцерковлённым человеком и правильно воцерковлённым человеком, судя по переговорам с Папой Римским. Что касается монголов, да, действительно это потрясающая толерантность в области вопросов конфессиональных. Сартак был православным, сын Батыя.

Сванидзе: Сартак — это предполагаемый побратим Александра?

Данилевский: Нет, это не побратим Александра — это сказка, которую рассказал господин Гумилёв. Это другой вопрос, но то, что он принял православие, да, источники это зафиксировали.

Кургинян: Несторианин. Несторианство.

Данилевский: Судя по армянским источникам, он принимает православие. Во всяком случае православных было значительное количество в Орде — и ханов, и ханш, это безусловно. Что касается папы римского, да, конечно, он стремился к тому, чтобы были учреждены храмы, он стремился проводить свою политику. Это впоследствии сказалось…

Сванидзе: Значит, была логика в том, что он тяготел к Орде, а не к Западу?

Данилевский: В какой-то степени, да. Это, конечно, был один из факторов.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Вопрос к свидетелям.

Кургинян: Мне кажется, чтокак бы… А разве мы особенно противоречим друг другу в позиции? Запад был разделён, он состоял Бог знает из чего, оказать крупную поддержку разделённая структура не может. Она не может, так сказать, консолидировать все свои силы и своей железной мощью защитить Русь от Орды.

А Орда, сама могуча, Орда толерантна по отношению к православной Церкви. Все, кто пытался заигрывать с Западом, потеряли государственность, те, кто принимали католичество — потеряли государственность.

Значит, Невский отстаивает следующую линию — он прагматик, поскольку он понимает, что Орда мощнее, чем Запад и он должен считаться с нею, после всего ужаса, который был. Потом, веками позже, мы дадим ей отпор, а сейчас невозможно — это первое. Он понимает при этом, что он спасёт православную Церковь, он понимает, что Запад его не поддержит и он понимает, что если даже он его поддержит, чего не будет, то он отдаст за это душу, то есть религию, а дальше те, кто её отдаёт, они теряют государственность, как потерял её Даниил Галицкий. Я так примерно услышал Вас. Нет? Я не хотел услышать Вас превратно, честное слово!

Данилевский: Я понимаю. Нет. Даниил Романович Галицкий не потерял государственности.

Кургинян: Но не он сам, но потом её не было.

Данилевский: Почему? Образуется колоссальное государство, которое простирается, извините, от Балтики до Чёрного моря.

Кургинян: Я понял.

Данилевский: В отличие от маленького княжества Московского, Тверского и так далее. Великое княжество Литовское. Кстати, во главе стоят католики, но 9/10 населения православные.

Сванидзе: Общий язык — русский, как я понимаю.

Данилевский: 9/10 населения говорит на русском языке.

Кургинян: Но это уже другое государство.

Данилевский: Это другое государство, которое объединилось для борьбы с монголами и на 100 лет раньше, чем Северо-Восточная Русь. Освободились от ордынского владычества. Когда великий князь Витовт решал, кого ему сажать на ордынский престол для того, что бы его Москва слушалась, да? И сажает Тахтомыша. Это Витовт сажает и Тахтомыш венчается на царство в Вильне.

Сванидзе: Витовт, великий князь Литовский.

Кургинян: Это всё понятно. Но это другое государство.

Данилевский: Так, извините, это Русское государство.

Кургинян: Понятно. Ужасно русское.

Данилевский: Литовское, Русское и Жимоитское, и называли они себя Русью в отличии от Московии. Это Русское государство.

Кургинян: Значит, католичество можно было принять, а помощи получить нельзя было?

Данилевский: Нет. Помощи нельзя было получить и католичество не надо было принимать.

Кургинян: Значит, Невский стал, как мы сами говорим, родоначальником линии, которая собрала Русь и создала Великое Русское государство, не Литовское, а Русское.

Данилевский: Нет. Извините, пожалуйста, это не Александр Ярославич принимал такие решения. Его выбрали сверху. Ярослав Всеволодович, его отец, первым был великим князем, тогда уж надо говорить о нём. Что касается русских земель, которые жаждали сопротивляться? Да не было такой жажды. Почитайте летописи, вплоть до Куликовской битвы, главный герой, главный персонаж — это многострадальный Иов.

Кургинян: Я ничего такого не сказал.

Данилевский: Вопрос был только об одном — это пришёл народ последних времен.

Сванидзе: Господа, господа время исчерпано…

Кургинян: Вы же говорить, что ошибок не было.

Данилевский: Какие ошибки?

Млечин: Ваша честь. Позвольте свидетелю договорить.

Сванидзе: Позвольте свидетелю академику Пивоварову ещё сказать несколько слов.

Кургинян: Конечно … Это только Вы, если Вы даёте время, то никаких вопросов — я с наслаждением слушаю.

Сванидзе: Собралась компания профессионалов.

Пивоваров: До чего мы договорились? Что Запад был слабый, значит, особой угрозы не было, поскольку опираться на него было нельзя, он был слабый. Значит, ореол победителя Запада и защитника Русских земель от этих злых католиков и западников с Невского слетает. А собственно говоря, если и опереться не на чего и никакого «дранг нах остен» тогда в нашем смысле не было, то в общем он какие-то незаметные битвы выиграл, но никого не остановил, кто шёл на нас с Запада.

А что же он сделал? Он дружил с Ордой, вот он открывал там, значит, православные епархии. Политика дальше была продолжена. В двадцатом веке, князь Трубецкой, основатель евразийства, очень симпатизировавший Невскому, сказал, что если бы Сарай принял православие, то Сарай, а не Москва, объединил бы северо-восточные Русские земли. А Георгий Федотов, русский философ, так прокомментировал конец татаро-монгольского ига: ханская ставка была перенесена в Кремль.

Сванидзе: Завершайте…

Пивоваров: То есть, благодаря политике Невского Россия потеряла, говоря сегодняшним языком, свою независимость на столетия и стала подчинённой территорией монгольского огромного ханства. А потом, когда тут ослабла, сама стала Сараем. Сарай в Кремль переехал. И вот эта традиция русского самодержавия, со всеми этими чудесными Грозными, Петрами и Сталиными, она из Орды её… И в этом смысле, конечно, Александр Невский, например, для меня не может быть симпатичной фигурой, а его внешняя и внутренняя политика, ну, она забыта уже.

А вот последствия, именно по последствиям надо смотреть. Большевички в 1902 году, в Брюсселе ничего не замышляли? А к чему привела их маленькая программа? Ко всяким гулагам! В известном смысле — это история Невского!

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Вот это я наконец считаю, что настолько блестяще описано то, что когда-то называлось «на фига козе боян»! Вот вы теперь поняли, я понял. Я просто хотел знать правду о Невском, а теперь речь идёт о том, что «нафига козе боян».

Сванидзе: Сергей Ервандович, при чём здесь коза и боян сегодня.

Млечин: Без бояна здесь не обойтись, да?

Кургинян: Можно, можно, так же, как без всего, без большевичков и всего остального. Но дело заключается здесь не в этом. Дело заключается в том, что есть идеологическая цель…

Сванидзе: Нет, нет … академик, историк проводил определённый исторические параллели.

Кургинян: Академик, историк выступал в чисто идеологическом ключе и это все слышали.

Сванидзе: Естественно. История вообще идеологическая наука.

Кургинян: Я узнал это от Вас.

Сванидзе: Ну, очень рад, что я напомнил Вам.

Кургинян: Спасибо. Я раньше думал, что это только линия ЦК КПСС. Спасибо.

Сванидзе: Замечательно. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Слушанье по теме «Внешняя политика Александра Невского, губительна или спасительна для Руси» будут продолжены завтра в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно прошлое не предсказуемо, каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания, исторические события, персонажи, проблемы их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, будет возможность высказаться, то есть — проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Внешняя политика Александра Невского, губительна или спасительна для Руси».

С Александром Невским разбираться сложно, он святой. Был канонизирован давно, ещё при молодом Иване четвёртом, тогда ещё не Грозном. Канонизирован в лике «Благоверных» — это особый лик православных святых из числа монархов. Изначально в Константинопольской церкви применялся исключительно при канонизации Византийских императоров и их жён. То есть — это вариант канонизации не вследствие духовного подвижничества, а по государственной линии. При этом «святость» на политику Александра Невского, очевидно не может оказывать влияние и не может быть распространена, и значит его политику можно исследовать и обсуждать.

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Повторяю, тема наших сегодняшних слушаний: «Внешняя политика Александра Невского, губительна или спасительна для Руси?» Номера телефонов Вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин. Защитник на процессе, политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» — Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу:

Материалы по делу.

Западные историки, оценивая личность Александра Невского, пишут, что именно в то время Русь стала Евразией, а не Европой. В традиционной историографии считается, что Невский сыграл исключительную роль в истории Руси, сохранив православную веру. Он сделал ставку на союз с Золотой Ордой, лояльную к вероисповеданию русских. Предложение папы римского о помощи в борьбе с татаро-монгольским игом в обмен на принятие католицизма Александр Невский отверг. Впрочем, ряд историков говорит, что заигрывания с ордынскими колонизаторами связаны исключительно с борьбой за власть со своими многочисленными родственниками. В результате этой борьбы Александр при поддержке ханов стал полновластным хозяином Руси. Так или иначе Невский во время своего правления повернулся к Востоку, а не к Западу и на века предопределил историю своего государства.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по внешней политике Александра.

Вопрос сторонам: был ли у Руси шанс опереться на Запад в борьбе с Ордой?

Пожалуйста, сторона защиты. Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Тезис мой заключается в том, что бывает так, что выясняется, что ничего не было. Ну, ничего не было! Не было битв, которые выиграл Александр Невский.

Почему не было? Вот есть хроники: столько-то рыцарей, вот такая пропорция между кнехтами-солдатами и рыцарями. Вот слова «чудь немеренна».

Да, не было! А почему? Потому что у нас идеология, нам надо, чтобы этого не было, а то он слишком опасен

Сванидзе: Кто опасен, Александр Невский?

Кургинян: Да. Он же — линия, Сталин, куда-то ведет она, эта линия. Она от Невского через Петра ведет к Сталину.

Потом говорится, что ничего не было. Не было гигантской силы Орды, с которой он должен был считаться, которая до него разгромила Русь, от которой он должен был каким-то образом получать и как-то с ней согласовывать свои позиции для того, чтобы его потомки разгромили эту Орду и было великое русское государство.

«Нет, это не было!» А почему не было? Есть иранские хроники, ссылающиеся на хроники самих монгол, есть документы итальянцев, которые одновременно там всё исследовали. «Нет, не было».

Потом выясняется, что не было и того, что католичество угрожало отнять у нас идентичность. Не было бы никакой Руси, если бы у нас не было идентичности, которая тогда опиралась на наше православие.

«Нет, нет. Не было бы ничего страшного. Вообще ничего не было». А почему не было? «А потому что есть идеология, по которой этого быть не должно, есть символы, которые должны быть демонтированы». Есть сталинский фильм, который кому-то не нравится.

Теперь я хочу спросить трех моих свидетелей: Антона Анатольевича Горского, д.и.н., Елену Сергеевну Галкину, д.и.н., Александра Николаевича Ужанкова, директора научного центра фундаментальных исследований.

Я их хочу спросить не о том, что нам нужно из-за идеологических соображений, потому что история идеологическая наука. Я не боюсь, когда историю называют идеологической наукой. Опасно только одно — когда говорят «у нас-то реальные знания, а у вас — миф». Если говорят «миф», то миф — это ерунда. Но мы не хотим мифов, мы хотим истины, реальной исторической правды. Скажите нам: в чем она? Была ли эта угроза?

Ужанков Александр Николаевич — д. филол.н., профессор, проректор по научной работе Литературного института имени М.Горького.

Ужанков: Союз, как известно, предусматривает общность стратегических планов. Какие были планы на Руси? Отстоять православие и государственную независимость. Какие планы были у Запада в лице папы римского? Надо посмотреть на этот вопрос.

Дело всё в том, что в 1204 году, во время четвертого крестового похода крестоносцы оказались не в Иерусалиме, а у стен Константинополя. И таким образом пала великая византийская империя. Уже в 1207 году папа Иннокентий III обращается на Русь к князьям русским с призывом последовать матери-Византии и воссоединиться с папским престолом. Русские епископы и митрополиты, естественно, отказались принять такую «честь».

Начиная с 1245 года (на это историки почему-то упорно не обращают внимания) Запад в лице папы и королей, которые подчиняются папе римскому, потому что он — верховный правитель католического Рима, направляет шесть посольств в Кара-Корум. Зачем папа римский направляет послов в Кара-Корум? Очень просто: ему нужны были союзники. Во-первых, Иоанн Ватац осадил Константинополь. И папе нужны были союзники, чтобы защитить Константинополь. Во-вторых, ему опять-таки были нужны союзники против православной Руси.

И булла папы от 1243 года Александру Невскому свидетельствует как раз о том, что он хочет его подчинить своей власти. Александр Невский отказывается от этого. Вот после этого и начинаются те катаклизмы, о которых мы с вами и говорим.

Кургинян: Т. е. говорится, как это было. Елена Сергеевна, что Вы скажите?

Галкина Елена Сергеевна — д.и.н., профессор кафедры истории Московского государственного педагогического университета.

Галкина: Я хотела бы несколько слов добавить по поводу общей проблемы, которую мы сейчас обсуждаем. Мы несколько, в пылу дискуссии, видимо, забыли, что мы говорим о роли Александра Невского в истории Руси — не только государства, но и Руси как народа.

У нас есть пример из того же времени — современник Александра Невского Даниил Романович Галицкий, который вел в принципе противоположную политику, хотя и Александр Невский действительно переписывался с папой, раз сохранились буллы и, видимо, на них отвечали. И Даниил Романович принял власть от Орды и в конце концов мы знаем, чем закончилась его борьба с Ордой после того, как пришел Бурундай после 1258 года. Все его усилия, в том числе и принятие короны из рук папы, они по сути обратились в прах, потому что его Галицко-Волынская земля также полностью подчинилась Орде и с гораздо большими разрушениями, чем Владимиро-Суздальская.

Кургинян: Это очень важно понять.

Галкина: Если мы посмотрим на статистику укрепленных поселений, т. е. городов на территории всей домонгольской Руси, которые существовали к середине XIII века и которые не были восстановлены, то мы увидим, что единственная земля, где процент этих невосстановленных городов после монгольского нашествия равняется 44. Всё остальное — это 70 и выше процентов.

Кургинян: Мы ещё поговорим. Но то, что Вы сейчас сказали, говорит о том, что реальный Александр Невский — это великий политический деятель и герой нашей страны! А мифы нас не интересуют!

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Ваша честь, я в смущении. По мнению свидетелей нашей стороны только что были даны ложные показания. Могу ли я в порядке исключения попросить опровергнуть их свидетелей с нашей стороны, которые являются большими специалистами чем я.

Кургинян: Это породит спор.

Сванидзе: Ну, разумеется. Если есть реальные доказательства.

Кургинян: Тогда прямой диспут сторон.

Млечин: Если серьезный историк говорит, что прозвучала неправда, я прошу прощения, есть смысл историка выслушать.

Кургинян: Тогда это спор. вы имеете право опровергать позицию той стороны.

Пивоваров: С моей точки зрения Александр Невский привел Русь к потере независимости, если можно вообще говорить о Руси в её нынешнем состоянии, о государстве, о большой стране и т. д.

Кургинян: Факты, факты.

Пивоваров: На многие столетия именно его Северо-Восточная Русь, где он был главным человеком, стала частью монгольской империи. И мы всё время говорим: «Какие монголы были терпимые». Да, они были терпимые, они сжигали города…

Кургинян: Слово было взято для опровержения фактов. А это идеологический монолог!

Сванидзе: Прошу прощения. Я сейчас Вам дал слово против признанного формата нашей программы, потому что Леонид Михайлович сказал, что сейчас прозвучит опровержение того, что было сказано. Речь идет об опровержениях, если они есть.

Данилевский: Что касается опровержения, то Северо-Восточная Русь и Северо-Западная Русь, которая не была захвачена монголами, а была сдана Александром Невским монголам… так ведь? Они вошли в состав улуса Джучи. Что касается Юго-Западной и Западной Руси, да действительно, они попали под власть монголов. Но через некоторое время они формируют своё государство, колоссальное государство, которое потом подчиняет себе Орду. Так ведь?

Млечин: Давайте уточним. Прозвучало, что Данила Галицкий, который пошел на некий союз с папой, всё потерял и, в том числе, и государство.

Данилевский: Но потерял не потому, что он пошел на союз с папой, а потому, что ему просто никто не помогал. Это совершенно верно.

Сванидзе: Это другой вопрос. Речь идет…

Кургинян: Какие факты нужно опровергнуть?

Сванидзе: …Как я понимаю, Вы опровергаете тезис, который был высказан свидетелем Еленой Сергеевной Галкиной, о том, что политика Даниила Романовича Галицкого, связанная с опорой на папский престол, на Лион тогда, она привела к захвату, ещё более жесткому, Ордой Северо-Западной Руси?

Данилевский: Это не так. Никакого более жесткого захвата не было, потому что юго-западные земли вошли в состав той же самой Орды, потом они из неё вышли. И в гораздо меньшей степени подвергались нападениям, измывательствам всяким. На сто лет раньше вышли из-под власти орды, вот и всё.

Галкина: Что касается гораздо меньших потерь Юго-Западной Руси, то, по-моему, я привела численность городов, восстановленных, в процентном соотношении, В Северо-Восточной Руси и в Юго-Западной.

Если мы посмотрим на то, что делал Даниил Галицкий, когда он и его воевода Дмитр при проходе монголо-татарских войск уговорили не трогать, действительно, Галицию, она практически не была тронута, но потом была война с Куремсой, достаточно успешная. Действительно, Даниил Романович был единственным русским правителем, который успешно воевал с Ордой. Но это было до поры до времени, пока не пришел Бурундай, пока не пришли гораздо большие силы.

Вообще, если мы посмотрим на карту, каких размеров была Золотая Орда и каких размеров была собственно Русь…

Сванидзе: Свидетель, я прошу прощения. Чтобы было понятно, о чем идет речь. свидетель Данилевский сказал, что, да, Бурундай пришел, навел порядок, но после этого Юго-Западная Русь быстрее, чем Северо-Западная Русь, освободилась от татаро-монгольского ига и вошла в ещё более мощное государство, которое само потом ставило ханов Золотой Орды. Вот о чем идет речь.

Галкина: Что касается постановки ханов Золотой Орды этим государством, это всё-таки не было практикой постоянной, согласитесь. Это раз.

Сванидзе: При Витовте.

Галкина: И между нашими событиями и правлением Витовта всё-таки прошло почти полтора века.

Действительно, земли Юго-Западной Руси быстрее, безусловно, это факт, освободились от монголо-татарского ига. Но при этом они входят в Великое княжество Литовской. Конечно, дальше было слово «русское». И действительно документация там велась на русском языке. Но проблема-то в чем? Что литовские князья…

Сванидзе: Елена Сергеевна, Вы сначала сказали, что они были под Золотой Ордой.

Галкина: Я не говорила о том, что они были под Золотой Ордой через век, после того, как пришел Бурундай. Я говорила о том, что в 1258 году собственно Юго-Западная Русь вошла в Орду. И всё.

Сванидзе: Речь идет вот о чем, насколько я понимаю. Речь идет о том, что Юго-Западная Русь освободилась от Золотой Орды реально, де-факто в 1410 году, не так-ли.

Горский: Не так, не так. Совсем не так.

Сванидзе: …а Северо-Восточная Русь — в 1480-м.

Горский: Галицко-Волынская Русь не освобождалась от власти Орды. Она потеряла свою независимость. Часть отошла в Великому княжеству Литовскому, которое не является наследником Галицко-Волынской Руси ни в коей мере, а другая часть — в состав Польши.

Но после этого с этих земель продолжала платиться дань в пользу Орды. Это была договоренность…

Сванидзе: И после 1410 года? Грюнвальдской битвы?

Горский: И после 1410 года, и после 1480-го, только уже крымским ханам. Так что никакого освобождения Галицкой Руси не было.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: А действительно ли так была велика опасность, исходящая от Орды, что сопротивляться было просто невозможно? Игорь Григорьевич Яковенко, д.ф.н., профессор…

Кургинян: Мы разбираем Орду?

Сванидзе: Я не расслышал.

Млечин: Вопрос поставлен так: можно ли было опереться на Запад, правильно? Я хочу для начала узнать, против кого надо было опереться. Был ли враг такой, что на кого-то надо было опираться.

Яковенко: В предшествующем обсуждении звучал лукавый аргумент. Говорилось о том, что у монгольской империи была большая армия. Я предлагаю посмотреть на карту.

Это была гигантская империя с гигантской территорией и ни один вменяемый руководитель не кинет всю свою мощь на некую периферийную территорию, лежащую глубоко-глубоко на периферии ради того, чтобы её завоёвывать и удерживать. Монголы прошли Польшу, монголы прошли Венгрию, они дошли до Адриатики. Что из этого следует? Ровным счетом ничего.

Дело в том, что территория Киевской Руси делится по прямой линии от Киева до верховьев реки Камы, лесную зону вверх от этой линии и степную. В степи, разумеется, монголы доминировали, это было их пространство. А вот леса они не любили, это была чуждая для них зона. Что же касается Новгорода, то он вообще для них лежал на чертовых куличках.

В этом смысле удерживать эту территорию, где лежали не сегодняшние дороги, а тракты, которые можно было заваливать при наличии доброй воли. Надо понимать, что как бы ни была велика любая империя, она имеет свои пределы. Монгольская ли империя, Великий халифат, который имел свои пределы. И исчислять сумму всех войск в этой ситуации невозможно.

Млечин: Правильно ли я Вас понимаю, что сопротивление в этой зоне вполне имело шансы на успех. Монголы бы не бросили все свои силы для того, чтобы задушить его. У князей была возможность сопротивляться.

Яковенко: Разумеется. Был ли у них смысл держаться. Монголы сидели на транзитной торговле. Им был важен выход на Средиземноморье. А для этого есть Крым. А что такое Новгород?

Млечин: Теперь, если можно, Юрий Пивоваров, академик. Давайте продолжил вопрос относительно того, можно ли было, надо ли было опираться на Запад в борьбе с монголами? Что сделал Александр Невский на самом деле?

Пивоваров: Я буду выступать в роли идеолога, которую мне сегодня господин Кургинян приписал. Вообще-то это его роль.

Млечин: Вообще для Вас, как академика истории!

Кургинян: Мы очень хотели увидеть Вас в этом качестве.

Пивоваров: Извините, что я Вас разочаровал, Сергей Ервандович.

Кургинян: Нет, Вы меня очаровали.

Пивоваров: И вот что я думаю, что конечно в нашем смысле на Запад опираться было нельзя. Вот как сейчас: бороться нам с НАТО или опираться на НАТО. Совершенно другая эпоха.

Но в принципе я согласен с Игорем Григорьевичем Яковенко. Русские люди должны были побороться за себя. И были такие как Даниил Галицкий, которые боролись. Более того, теперь мы знаем, куда неборьба приведет Россию. Тем что действительно Кремль станет ханской ставкой, что мы станем наследниками Золотой Орды со всем худшим комплексом тотальной власти над своим же населением. Это же привело к тому… Тут говорят про патриотизм и православие. Эта же самая власть, которая легла под Орду и стала потом ордынской в Кремле, и стала главным эксплуататором русского православного народа.

И вот товарищ Сталин, которого я всё время вспоминаю, большой любитель православия, а на самом деле гонитель церкви и религии, сделал Александра Невского героем Советского Союза. На самом деле, причем главным героем Советского Союза.

Я думаю, что надо было попробовать бороться, можно было опираться на этот Запад. Да, католики и православные — их многое разделяет, но это братья во Христе, христиане. И я думаю, что стремление к диалогу, которое было на Руси, было возможно. Может быть, проиграли бы. Наверное, проиграли бы. Но так сразу отдаться! И что же мы получили в замен? Ничего. Рабство.

Какую независимость отстояли? Несколько столетий что хотели, то и делали с нами. Были остановлены в развитии, переняли худшее, отскочили от Европы, с которой с Киевской Руси были в тесных отношениях.

И вот мы имеем сегодня то, что имеем.

Млечин: Спасибо, чтобы Данилевский тоже успел сказать свое мнение.

Данилевский: Вопрос о связях с Западом. Но я ещё раз повторю тот же самый тезис: с каким Западом союз мог быть? С остатками ордена меченосцев? Там было сто человек максимум в период расцвета. После Шауляйской битвы… Битвы были, была и Невская битва. Правда, до этого новгородцы с карелами уничтожили столицу Швеции, о чем у нас не говорится — этой битвы не было! А это была столица Швеции — Сиктуна, и её ворота сейчас украшают новгородскую Софию. Была Раковорская битва. Кто из присутствующих знает о Раковорской битве? По масштабам она была раза в два больше, чем Ледовое побоище. И об этом не помнят. Этой битвы нет. Есть Шауляйская битва, в которой были полностью уничтожены и орден меченосцев, и немецкий отряд, который туда пришел. Этой битвы у нас тоже нет.

У нас есть Ледовое побоище: 20 погибших рыцарей и шестеро взято в плен. У нас есть Невская битва, о которой даже не упоминают шведские источники, настолько она была мала. Потом они будут строить крепость Выборг, Ландскруну. И ничего, они бросят эти крепости. Они там не удержатся, без Александра Невского.

Млечин: правильно ли я понимаю, что Александру Невскому досталась чужая слава?

Данилевский: Ну, в общем-то, да. Потому что досталась слава его отца, который точно также воевал. Не с орденом. Александр не воевал с орденом. он воевал с дорпатским епископством. А это маленькое епископство, это не орден меченосцев, не Тевтонский орден, оно граничит с новгородско-псковскими землями. Об этом пишут и наши источники, и немецкие источники. Туда же в дорпатское епископство входил и Ярослав Всеволодович, а потом герб возьмет сын Александра Невского. Он захватит эту крепость, Юрьев.

Сванидзе: У меня есть уточняющий вопрос. Александр Невский мог возглавить или присоединиться к реальной борьбе с Ордой? Что мог дать ему Запад, как мог поддержать в борьбе с ордой? Мы видим, о чем говорила Елена Сергеевна, что стало с Даниилом Галицким, могучим князем, очень крутым человеком, твердым, умным, очень масштабным. По масштабу личности не уступающим Александру Невскому. Вот он попёр на Орду. К нему в конце концов пришел Бурундай и разобрался, потому что сила солому ломит.

Что там будет через век, через два, никто тогда полагать не мог.

Перед Александром Невским тогда стоял вопрос: либо он подчиняется разумно, обнимается с Ордой и несколько смягчает то, что потом было названо игом, либо он просто ведет людей на резню, и себя — в первую очередь. Не так?

Яковенко: Я начну немного с другого конца. В 811 году, по-моему, мавры начали завоевание Испании и очень быстро прошли всю Испанию и только на самой границе с франками, на узкой полоске часть католического священства, часть феодалов, часть армии создает маленькое королевство, которое стало начало Реконкисты. Отвоёвывание Испании длилось пять веков. И в итоге они выдавили оттуда арабов.

Я не говорю, что Александр Невский имел стопроцентный шанс на успех. Я говорю о нравственной позиции и об историческом выборе. Вот то, что он сделал, было цивилизационным, историческим выбором. Я хочу отметить одну вещь, что выбор победителя и признание, жизнь под ним — эта вещь в истории не один раз делалась.

На самом деле в русской истории есть два Александра Невских. Если уж сегодня об этом идет такой жесткий разговор. Один был в XIII веке, а другой — в середине XX века. Его звали генерал Власов. Я призываю вас оценивать и первого, и второго по одним критериям.

Сванидзе: Это очень жесткое обвинение в адрес Александра Невского!

Яковенко: Это не обвинение. Я не говорю, что Власов хороший или плохой. Я указываю, что и тот, и другой выбрали победителя. И тот, и другой спасали душу России, православную церковь. Любой историк знает: первое, что делали немцы, когда входили в советские города, — открывали храмы. Нормальная позиция оккупационной администрации, которая работает на контрасте с предыдущим режимом.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш вопрос к свидетелям.

Кургинян: Я хотел бы, чтобы Вы коротко прокомментировали вопрос о Реконкисте, подождите минуточку, просто потому, что об этом есть какие-то данные.

«Халиф Якуб аль-Мансур был уже не молод. Он прихварывал и охотно дожил бы свой век в мире. К тому он считал своим долгом напомнить королю Кастилии о договоре. Однако он был хорошо осведомлен о нраве короля и с самого начала не надеялся на успех посольства. Но такого глупого и дерзкого ответа он не ожидал. В наглости необрезанного он, человек глубоко верующий, усмотрел веление Аллаха ещё раз перед смертью обнажить меч, покарать неверных и распространить ислам. Войско халифа, доносили лазутчики, насчитывает пятьсот раз по тысяче воинов, но Альфонсо смеялся. Но вот теперь ему было не до смеха. Он видел, как накатывают на его Испанию эти пятьсот тысяч, он видел, что им нет конца и они двигаются один за другим. Из завесы пыли возникают новые и новые воины в тюрбанах, пешие и конные. Теперь Альфонсо не смеялся. теперь он понял, что он погубил свою Испанию!»

Яковенко: Я грешным делом не понял вопроса. Вы могли бы его уточнить?

Кургинян: Я хочу сказать, что наглое поведение одного из этих людей ввергло Испанию вновь в некую катастрофу, из которой она потом выбиралась уже столетиями, на карачках. Поэтому нет ничего более глупого и смешного, чем сильный жест, когда у тебя нет сил.

У Сталина были силы победить Гитлера. И сначала он победил Гитлера и спас мир от фашизма, а потом повесил Власова, пособника и коллаборациониста. А у Невского сил на то, чтобы победить Батыя не было, как не было их у короля Альфонсо. И вот в чем вся разница!

Подтвердите её или опровергните.

Сванидзе: Прежде чем будет дан ответ, я хотел бы внести маленькое уточнение: Гитлера победил не Сталин, Гитлера победил ценой 30 миллионов жертв советский народ.

Яковенко: Вообще-то его победила антигитлеровская коалиция.

Кургинян: Наверное, его просто победил Нью-Йорк.

Сванидзе: Советский народ в коалиции с Америкой и Англией победил Гитлера.

Яковенко: В коалиции со свободными нациями.

Кургинян: Медаль Вам за это благородное уточнение.

Сванидзе: Спасибо Вам за это уточнение. Давайте благодарить друг друга, отвечайте, пожалуйста.

Кургинян: Вы только, знаете, что сделайте? Вы, когда другой человек говорит такие же вещи, Вы также ему скажите про советский народ.

Сванидзе: Что сказать, кому?

Кургинян: Ну как, вот Власов…

Сванидзе: А что Власов?

Кургинян: Вы привели тут преступную параллель между Власовым и Невским.

Сванидзе: А чем она преступна? Это историческая параллель, на которую исследователь имеет право!

Кургинян: Это глубоко идеологическая параллель…

Сванидзе: Мы, слава богу, не в 37-м году, Сергей Ервандович!

Кургинян: А знаете, мне уже кажется, что мы уже в нем, вы здесь сидите как… Есть Вышинский-Млечин и есть «справедливый» суд в Вашем лице!

Сванидзе: Да, он справедлив! Во всяком случае войну выиграл не Сталин.

Кургинян: Ваше время и Сталин — вот как это называется!

Сванидзе: Сергей Ервандович, давайте, как было сказано в фильме «Кавказская пленница», «прекратим эту бесполезную дискуссию» и вернемся к обсуждению.

Яковенко: Преступная параллель — сильная формулировка. Но я хотел бы прокомментировать Сергея Ервандовича. Он нам процитировал арабский документ. Как мы понимаем, арабы — это те, кто захватили Испанию.

Кургинян: Почему? Это документ Леона Фейхтвангера, это вообще художественный текст. Вы должны были его знать. «Испанская баллада».

Млечин: Художественное произведение у нас цитируют как документ?

Яковенко: Ну, он…

Пивоваров: Я как историк требую профессионально…

Кургинян: Но Вы же идеолог!

Пивоваров: Нет, это Вы идеолог!

Кургинян: Требуете только от других, а от себя..?

Сванидзе: Я абсолютно на стороне Сергея Ервандовича. Мы имеем право на приведение таких текстов. Это интересно.

Яковенко: Дело в следующем: всегда любой захватчик придумывает аргумент, который оправдывает захват. Испанцы, которые не легли под арабов, а провели долгую, тяжелую войну, созидали Испанию, её национальный характер, её лицо. И называть их авантюристами, дураками — это, по-моему, не морально. Всё, что я хочу сказать.

Кургинян: Только они под них легли!

Сванидзе: Мы завершаем второй и последний день слушаний по внешней политике Александра Невского. Последний вопрос: каковы исторические последствия выбора Александра Невского?

Пожалуйста, сторона обвинения, вам слово.

Млечин: Всё, что я могу сделать, это продолжить это пиршество духа и предоставить слово свидетелям.

Пивоваров: Богомерзкий Сталин создал отвратительный культ Александра Невского и миф о нем. Его не было до революции. Этот культ не имеет никакого отношения к подлинному Александру Ярославовичу Невскому, который был талантливый человек, ошибался, был человеком своего времени, делал какие-то правильные вещи.

Но то, что мы сегодня обсуждаем, фигура Александра Невского — я в тясячный раз скажу — это продукт Иосифа Виссарионовича Сталина и его талантливых подручных. К Александру Ярославовичу это не имеет никакого отношения. Никакого выбора он сам не делал.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Вы говорили и что это от Ивана Грозного началась великая традиция Александра Невского, потом к Петру она пришла, а можно ещё Екатерину назвать и всех прочих. Причем тут Иосиф Виссарионович?

Ведь это все сказали, Николай Карлович, все подтвердили, что длинный путь прошла эта традиция.

Пивоваров: Безусловно. И Иван Васильевич IV Грозный, и Петр Алексеевич Романов, и остальные — соучаствовали в этом деле.

Кургинян: Со Сталиным, да?

Пивоваров: Нет. При Сталине это достигло своего апофеоза. Ему и его режиму, который готовился к войне с Западом, не только с Германией, а с Западом, нужен был антизападный такой бренд, лидер. Он сам себя видел немножко Александром Невским, не таким вот человечком.

Кургинян: А Ивану Грозному что нужно было? Молодому?

Пивоваров: Вы помните, когда всё это происходило? В 40-е годы XVI века, когда происходила массовая канонизация святых и, безусловно, Иван Васильевич, как талантливейший ученик татарской линии прекрасно видел, что из этого можно что-то сделать. Из Дмитрия Донского нельзя…

Кургинян: Понял. А модернизатору Петру Великому зачем это нужно было?

Пивоваров: С моей точки зрения Петр не является модернизатором. Моя точка зрения историка, что Петр — великое зло для России. Весь его модерн пошел на укрепление деспотической власти и эксплуатации собственного народа.

В этом смысле товарищ Сталин — прямой его продолжатель. Он никаких войн не выигрывал. При нем была разбита Красная Армия полностью и мы отошли до Москвы. Пока русский народ не встал, а Сталин отменил все свои коммунистические лозунги, только тогда наступил перелом в войне, когда появились Жуков и Рокоссовский. Это самый большой убийца русского народа, создатель этого, тоже абсолютно лживого мифа.

Нет никакого Александра Невского в этом смысле.

Кургинян: Хорошо. А Екатерина, создававшая тот же миф?

Пивоваров: А что сделала Екатерина с Александром Невским?

Кургинян: Екатерина поддержала фигуру Александра Невского, как великого… Вообще говоря

Пивоваров: Это была хорошая традиция, это покровитель Санкт-Петербурга.

Кургинян: Я вообще не понимаю, а кто из русских царей её не поддерживал? Кто-нибудь знает такого?

Пивоваров: Я Вам ещё раз могу сказать: до революции 17-го года эта фигура была известна, она почиталась. Ключевский трижды упоминает её в своей истории. Да, была. Но вот этой идеологической интенсивности, с которой сегодня обсуждается, в том числе и Вами, и мной, не было. Это всё нам товарищ Сталин нам навязал.

Кургинян: Я хочу только сказать, что не Сталин, а самые разные историки, тот же самый Карамзин или историки, которых любит противоположная сторона, все они говорят о величии Невского.

Вот Карамзин: «Александр любил отечество более своей княжеской чести, не хотел гордым отказом подвергнуть оное новым бедствиям и, презирая личную опасность не менее тщеславия, вслед за братом Андреем поехал в стан Могольский… Подданные, ревностно славя его память, доказали, что народ иногда справедливо ценит достоинства государей и не всегда полагает их во внешнем блеске государства».

Ровно также можно читать Соловьева и других.

И создать вокруг личности Невского сталинский невроз мне кажется не вполне продуктивным. Спасибо.

Сванидзе: Сергей Ервандович, далеко не уходите.

Кургинян: Я просто хотел услышать это мнение от всех трех моих свидетелей, предоставив всё свое время для того, чтобы они как историки сказали что-то реальное. Добавьте что-то к существующему знанию.

Сванидзе: Сформулируйте вопрос.

Кургинян: Исторические заслуги, исторический вклад Александра Невского.

Ужанков: Я, прежде всего, хочу ответить. Здесь очень много говорилось об Иване Грозном и канонизации Александра Невского. Дело всё в том, что 4 марта 1547 года Ивана Грозного даже не было в Москве, потому что собор возглавлял митрополит Макарий и Грозный к этому никакого отношения не имел к канонизации святых. Это, во-первых. Во-вторых, по традиции, ведущей из Византии, канонизация происходит не церковью, а Богом. Потому что это должны быть чудеса и нетленные мощи. Когда они появляются, то церковь просто фиксирует. Это не во власти человека.

Теперь по существу вопроса XIII века. Я хотел бы обратить внимание ещё на одно «странное» обстоятельство. Начиная с 1232 года по 1238 год папа Григорий IX отправил своим подчиненным королям Западной Европы, в том числе и Ливонским рыцарям буллы с призывом против насаждавших новую веру неверных русских. Подчеркну — «неверных русских». Это папа Григорий IX. Он призывал всех объединиться походом на Русь.

7 июля 1238 года в резиденции датского короля под председательством Вильгельма Моденского, папского легата, состоялось совещание, прообраз НАТО. Были представители Ливонского ордена, шведы, датчане и т. д. Обсуждался как раз крестовый поход на Русь.

И Хирш, самый лучший историк западногерманский нынешнего времени, который занимается историей Тевтонского ордена, и Линд, профессор Копенгагенского университета, это наши современники, оба считают, что поход 1240-42 годов был как раз результатом призыва папы к крестовому походу против Руси.

Кургинян: Спасибо Вам за Ваше замечание. Я хотел, чтобы господин Горский сказал.

Горский: Когда говорится об историческом выборе, то надо уяснить, в чем состоял выбор. Здесь часто звучали слова, такая формула «союз с Ордой». Союз подразумевает отношения между равными сторонами. Таких отношений не было, было признание зависимости. Первым признал это Александр Невский? Нет, не первый. Это было признано сразу после Батыева нашествия в первой половине 1240-х годов, когда он (Александр) ещё не играл ведущей роли на Руси. Ведущими князьями, в том числе его отцом, Ярославом Всеволодовичем. Он только продолжал эту линию.

Причем надо иметь в виду, что это мы сейчас знаем, что монголы не претендовали на то, чтобы оккупировать Русь, местных правителей заменить своими, но современники этого не знали и по опыту всех предыдущих монгольских завоеваний следовало ожидать такого рода действий

Кургинян: Конца света, да?

Горский: Так было и в Китае, и в Средней Азии, и в половецкой степи, и в Волжской Болгарии.

Кургинян: Спасибо. Елена Сергеевна, Вы что-нибудь скажите.

Галкина: Возвращаясь к вопросу о месте Александра Невского в истории России, в истории русского народа, хотелось бы отметить, что Даниил Романович Галицкий, несмотря на всю свою действительно героическую во многом жизнь и политику очень умную в некотором отношении, он в истории русского народа следа фактически не оставил. Именно народа, подчеркиваю, не государственности даже. Потому что есть идентичность? Если мы помним, нация — это произведение Нового Времени. До Нового Времени — это народность, это другие стадии развития этноса. И стадии понимания идентичности. Русский крестьянин понимал себя как костромской, вологодский, но не как русский прежде всего. И при этом он понимал себя как костромской и как православный, и на основе этой религиозной идентичности, которая во многом благодаря Александру Невскому сохранена… А почему? Потому что митрополит Кирилл, вообще-то изначально ставленник Даниила Романовича Галицкого, после того, как Даниил Романович начал активные контакты с папской курией, уезжает в Северо-Восточную Русь и в результате этого там оказывается митрополия. И мы знаем, в результате перемещения митрополии какое огромное значение это имело для объединения русского государства.

Кургинян: Т. е. он сберег народ.

Галкина: Фактически он сберег религиозную идентичность, на основе которой существует сейчас русская нация.

Сванидзе: Леонид Михайлович, пожалуйста.

Млечин: Ваша честь, особый случай — присутствуем при дискуссии замечательных историков.

Могу ли я попросить профессора Данилевского, у которого есть сильные возражения по поводу того, что сейчас прозвучало, высказаться.

Сванидзе: Вы хотите передать своё право задать вопрос свидетелю?

Млечин: Да.

Кургинян: Николай Карлович, могу ли я сделать то же самое и попросить господина Горского?

Млечин: вы не можете, Вы уже использовали своё время.

Кургинян: Я имею в виду, что я так не нарушаю жанр, который задан. Идет ломка жанра полная. Если Вы её санкционируете, то пожалуйста.

Сванидзе: На мой взгляд, ломка жанра — это неплохо.

Кургинян: Симметрично. Это же делается в самом конце. Я не могу воспользоваться равными правами. Равные права заключаются в том, что я хотел просить своих свидетелей тоже задавать вопросы.

Сванидзе: Если бы Вы задали этот вопрос мне, то я бы, разумеется, Вам разрешил.

Кургинян: Хорошо. Я в следующий раз буду помнить.

Сванидзе: Это интересно, когда квалифицированные люди, профессионалы могут задавать вопросы друг другу.

Данилевский: Чтобы снять ситуацию, можно я задам риторический вопрос, потому что Александр Николаевич прекрасно знает ответ.

Крестовый поход 1242 года кто совершал?

Можете не отвечать, потому что в летописи написано, что Александр Невский освободил Псков от двух Фогтов, выбил копейщиков из Изборска и вторгся в пределы Дорпатского епископства, где он отпустил свои войска в зажитие, а отряд Домаша Твердиславовича он отправил в разгон, т. е в разбой. Это называется «крестовый поход на Русь», так?

Ужанков: 1242 год, как мы знаем, — это Ледовое побоище.

Данилевский: А вот потом, когда это очень не понравилось дорпатскому…

Ужанков: Я хочу ответить на вопрос. Чтобы объединить силы тевтонцев, крестоносцев… Хочу обратить ваше внимание, что немцы высадились на том же месте, где Невский разбил в 1240 году шведов. И немцы потом спокойно бесчинствовали на русских землях.

Я хочу сказать, что крестовый поход три, как минимум, епископа возглавляли. Это самое главное. Это свидетельствует, что это крестовый поход, потому что шведы с немцами враждовали. Чтобы их объединить, во главе должен быть епископ.

Данилевский: Никто не объединялся. Сами знаете, что Ледовое побоище было после этого похода.

Сванидзе: Наверное, при данной аудитории вопрос слишком специален.

Леонид Михайлович, у Вас есть ещё вопрос к свидетелям?

Млечин: Я бы с удовольствием отдал бы время профессионалам для дискуссии.

Сванидзе: Сейчас мы завершаем слушания по теме «Внешняя политика Александра Невского». Я предоставляю право сказать заключительное слово обеим сторонам.

Прошу Вас, Леонид Михайлович. Короткое заключительное слово.

Млечин: Пожалуй, это было одно из самых интересных слушаний, когда так много интересных историков высказываются о фигуре, о которой мы почти ничего не знаем. Всё, что мы знаем об Александре Невском, это тот образ, или точнее миф, который существует в нас благодаря в основном фильму, снятом бог знает когда.

Что же мы узнали об Александре Невском? Видимо, это был очень прагматичный политик, который сделал точный так по бытовым понятиям выбор не между Западом и Востоком (это сегодняшнее толкование). У него был выбор между тем, чтобы пойти на службу Орде или постараться быть в стороне от этого.

Всегда есть альтернатива. Не обязательно идти служить чужестранцу. Не обязательно служить тем людям, которые оккупировали твою землю. Не обязательно служить тем, кто привел сюда свои войска. Можно хотя бы остаться в стороне. Все учились в этой школе. Не надо быть первым учеником.

Он пожелал быть, он захотел стать вассалом ордынцев, он принял от них ярлык на служение. Почему? Ему это понравилось. Эти люди дали ему власть. Ему понравилась их политическая система, говоря современным языком, и он привнес её в Россию, будущую Россию. Не вижу в этом ничего такого патриотического.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваше заключительное слово.

Кургинян: Говорят, что мы ничего не знаем об Александре Невском. Мы много знаем. Мы много знаем, если хотим знать. И мы должны знать больше, как больше мы должны знать всей и полной правды о героях нашей истории.

Но беда в другом. Есть мифы и мифы всегда существуют. Но когда эти мифы начинают атаковать, в начале всегда говорится так: «Это у вас мифы, образы, фильмы, а вот у нас — настоящее знание. Мы-то вот знаем, что на самом деле был таким и таким плохим». И люди поддаются на это. И тогда нужно, чтобы выступило встречное знание и сказало: «Извини, дорогой, уже так не пройдет, уже все время и всегда, на каждом шагу, в каждой попытке посягнуть на мифы от лица реальности мы будем противопоставлять наше знание реальности». И мы его противопоставляем.

И мы видим одно: Александр Невский — величайший герой нашей истории, человек, который спас нашу идентичность, спас народ и сделал так, чтобы в дальнейшем этот народ победил завоевателей и создал величайшую державу. Эта держава спасла мир в Великой отечественной войне. Вот в чем заслуга Александра Невского!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование и я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Внешняя политика Александра Невского, губительна или спасительна для Руси».

Возьмите, пожалуйста, пульты.

губительна — 14 %

спасительна — 86 %

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты нашего телевизионного голосования.

Сванидзе: Действительно, государственная власть у нас всегда любила Александра Невского.

Любил Иван Грозный, потому что сам неудачно воевал на Балтике, а Невский воевал удачно.

Любил Невского Петр I, потому что они оба удачно воевали на Балтике.

Любила Невского Екатерина, которая ценила Петра, который ценил Невского.

Любил Невского Сталин до того, как заключил договор с Гитлером, потом пару лет не любил, а после 22 июня 41-го года полюбил его снова.

Считалось, что Невский гениально бился с немцами. На самом деле он талантливо дружил с Ордой. Татары в ответ на эту дружбу незаметно распространили по Руси свою систему жесткой, единоличной власти.

Последующим российским правителям главное было эту систему не испортить. Они её и не испортили. Это моё личное мнение.

А сейчас, пожалуйста, огласите результаты телевизионного голосования.

губительна — 11 %

спасительна — 89 %

19. Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?».

Хрущевское время — яркое, контрастное, беспорядочное — что в экономике, что в культуре, что в мировой политике. При этом есть ключевое событие — антисталинский доклад Хрущева на XX съезде. Доклад был очень смелым, но при этом, безусловно, защищающим систему. И то, и другое имело далекоидущие последствия. Повторяю вопрос слушаний: «Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Во второй половине 50-х гг. прошлого века, сразу же после смерти Отца народов, в политической и общественной жизни СССР наступила «Оттепель» — так с легкой руки писателя Эренбурга назовут это время. В сентябре 1953 г. Главой государства становится Никита Хрущев. На первом же после назначения съезде КПСС новый советский лидер раскручивает гайки. Начинается борьба с культом личности. Сначала Хрущев только упоминает о преступлениях Сталина, совершенных в 30-е годы. Более громкое заявление звучит на закрытом заседании XX съезда КПСС. Стенограмма доклада «О культе личности и его последствиях» распространяется по партийным ячейкам. Страшные факты становятся известны не только в Советском Союзе, но и во всем мире. По мнению западных экспертов, для Никиты Хрущева это был единственный способ утвердиться на посту главы государства. После Сталина-победителя, Сталина-реформатора любой правитель чувствовал бы себя неуютно в кресле любимого вождя. Ряд исследователей в России считают, что именно Хрущев вывел народ из состояния войны. После Первой мировой, двух революций, Великой Отечественной войны люди смертельно устали. А задачу построить коммунизм никто не отменял. После XX съезда на свободу выходят политзаключенные, впервые поднимается вопрос о реабилитации репрессированных. Начинается постепенное возрождение общественно-политической и культурной жизни в стране.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Кургиняну и к Млечину: в чем актуальность темы? Прошу Вас. Слово обвинителю — Сергей Ервандович, актуализируйте, пожалуйста, тему.

Кургинян: Начинается возрождение общественно-политической жизни в стране — а что, ее не было? Или, второй вопрос: а что, она так уж возродилась? В каком смысле? В каком смысле начинается? И что, в сущности, произошло? Понимаете, когда у Вас есть дом, неудобный дом, в котором вы живете, и в нем где-то неправильно стоят балки, и вы все время о них ударяетесь, а где-то низкий потолок и так далее, и к Вам кто-то приходят и говорят: послушайте, а почему не сделать дом удобнее? — вот эту балку мы сейчас уберем, вот здесь мы сделаем такую комнату, в которой будет легче дышать, а вот здесь будет удобнее ходить. Вы же не можете отказаться? И вы соглашаетесь. Но потом оказывается, что потолок падает Вам на голову, или что при первом сейсмическом толчке он рушится. Ни в коем случае нельзя сейчас, в 2010 году, обсуждать Хрущева по принципу «хороший — плохой». Хрущев — это сложнейшее явление. Вопрос заключается совершенно не в том, хороший он или плохой, вопрос заключается в том — Хрущев ли, его ли меры создали в нашем с Вами общем доме такую ситуацию, что сначала вроде эти балочки убрали, и стало вроде как-то полегче ходить, а потом потолок рухнул на голову. Но это же наш общий дом! Это первое.

И второе. Доколе? В чем опыт? Можно ли так обращаться с балками нашего общего дома? Можем ли мы позволять себе вначале делать чуть-чуть свободнее, а потом делать так, чтобы крыша упала на голову? Вот в чем для меня актуальность. Я считаю, что так больше никогда снова повториться не должно. А это может повториться. Актуальность в этом.

Сванидзе: Спасибо. Пожалуйста, Леонид Михайлович. Слово защите.

Млечин: Ясное дело, что никто лучше Эрнста Неизвестного, который соорудил памятник Хрущеву, его личность не обрисовал. Половина светлая, половина черная. Это точно. Про Сталина любят говорить, что он, там, принял страну с сохой и так далее. Нет, он-то, Сталин, принял страну, которая экспортировала хлеб, а Хрущев принял страну, в которой хлеба не хватало. Хрущев принял страну в состоянии отчаяния и какого-то психологического упадка. Десятилетие хрущевское было лучшее в советские времена. По статистике, по жизнеощущению, по главному, например, для меня, показателю — впервые в советские времена начала расти продолжительность жизни. Мы стали догонять по этому показателю Соединенные Штаты. Это, с моей точки зрения, — наивысший показатель подъема, духовного подъема. Никита Сергеевич, конечно, вошел… как нелепой внешности, бузотер, человек каких-то необузданных страстей. Сейчас у нас будут выступать историки. Они скажут о нем лучше. Если можно, я — три личных ощущения.

Первое — он совершенно не собирался заниматься политикой. Сложись жизнь России иначе, был бы дивный директор шахты. Но занялся политикой. И выяснилось, что он прирожденный политик, сделавший потрясающую карьеру.

Второе, что меня потрясло, — он, может быть, единственный в послеленинском руководстве человек, не ставший циником. Он действительно видел, как плохо живут люди, ужасался этому и говорил, что как же так, мол, я был рабочий, социализма не было, а картошка была. А сейчас социализм есть, а картошки нет.

И он, может быть, единственный человек, сохранивший малую толику идеализма и пытавшийся идеалы социализма воплотить в жизнь. Это не удалось, но не по его вине.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — политика Никиты Сергеевича Хрущева. Первый вопрос сторонам: Конкуренция каких интересов и сил сформировала политическую атмосферу к моменту смерти Сталина?

Слово стороне обвинения. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: В советской истории и в зарубежной советологии, со времен Авторханова и раньше, существует некий взгляд на советское развитие ситуации политической в разные периоды времени. В частности, этот взгляд, так сказать, обсуждается как бы по аналогии со Шлезингеровскими циклами американской истории, с точки зрения борьбы кланов, которые владеют как бы государственной машиной, госбезопасностью, в зрелые времена — военно-промышленным комплексом, армией и так далее. И собственно кланов, которые владеют партийным аппаратом. С этой точки зрения я предлагаю к вашему рассмотрению иллюстративные схемы, которые эту известную мысль делают графической и, как мне показалось, более наглядной.

Пожалуйста, первая схема.

На ней не изображено ничего, кроме этого, очень часто существующего утверждения, что борьба властных элит во все эпохи, в том числе и в позднесталинскую, — это борьба неких кланов, частично департизированных — совнаркомовских или совминовских, армии и госбезопасности с партийным аппаратом, и что эта борьба на разных этапах истории имеет разные результаты.

Пожалуйста, вторую схему.

Это можно иллюстративно показать в виде циклов подобной борьбы.

Ну, понятно же, что в 17 году, когда только пришли к власти, государственных кланов, по определению, быть не могло, потому что не было государства в руках. Как только оно возникло, кем стал Ленин? Председателем Совнаркома, и в качестве такового он что-то делал. И вот это значение влияния государственных кланов резко росло, а значение партийных кланов падало. Где-то в 25 году, когда оно упало очень сильно, Сталин оказался хозяином партийной машины и использовал ее для своего возвышения. Это общеизвестно.

Когда же он возвысился, он сам начал давить эти партийные группы и апогея это достигло к XIX съезду, когда фактическим хозяином партийной машины, как мы считаем, стал Хрущев. И в этом виде он стал подниматься — он оперся на секретарей обкомов, на партийные группы в номенклатуре и так далее. И, опираясь на эти группы и двигаясь с помощью них к власти (что потом произошло, мы еще обсудим), он стал выразителем их интересов.

В этом смысле мы утверждаем, что позднесталинская история и всё ее развитие в дальнейшем доказывает следующую мысль: Хрущев — ставленник партийного аппарата, который в этом виде выражал волю этого аппарата, действовал согласно этой воле, и вся логика политической борьбы состояла в этом, а не в чем-то другом.

А теперь я бы хотел спросить Юрия Николаевича Жукова. Юрий Николаевич, эта точка зрения, с Вашей точки зрения как профессионала, имеет право на жизнь? Вы можете ее опровергнуть, если хотите.

Юрий Жуков, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН: Хрущев поначалу искал себе патрона в лице одного из двух претендентов на власть: Берия и Маленкова, — которые возникли после отстранения Сталина от власти в феврале 1951 г. Хрущев понимал, что он слишком…

Кургинян: Прошу прощения, многие называют ХIХ съезд частью такого отстранения.

Жуков: Дело в том, что сохранилось решение Политбюро, что с 16 февраля все важнейшие решения принимают трое: Берия, Булганин, Маленков, но подписывается Сталин. Сталин уже не следил за жизнью страны, отошел от нее, хотя ему и доставляли все необходимые документы, он их не читал. Он был слишком стар и болен для этого.

Сначала Хрущев ориентировался, как ему казалось, на более сильного конкурента — на Берию. После падения Берии, его ареста, Хрущев ощутил одиночество. Но здесь Маленков ему подкинул как бы карты в руки. Маленков — борец с партийным аппаратом, в мае 1953 года Постановлением Совмина отменил так называемые конверты. Действительно, конверты, в которых выдавались партийным работникам суммы, в 2, в 3, в 10 раз превышающие их зарплату. Маленков отменил и эти конверты, и прочие привилегии вроде «вертушки», ВЧ, виды телефонов, лечебную комиссию, как называли на местах Лечсанупр Кремля…

Сванидзе: Время истекло, завершайте, пожалуйста.

Жуков:: и прочее. Все первые секретари: от райкомов и обкомов до ЦК национальных компартий — забросали Хрущева письмами с просьбами «Хоть что-то дайте нам!»

Кургинян: То есть он действительно был ставленником этих групп?

Жуков:: и тогда Хрущев из денег партии заплатил всё, что было недоплачено этим людям. За что в сентябре на Пленуме все дружно ликвидировали коллективное руководство, которое объявили в марте…

Кургинян: Так, понятно. Вы профессионал, документы есть?

Жуков: Полно!

Кургинян: Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, сторона защиты может задать вопрос свидетелям обвинения.

Млечин: Я бы, Юрий Николаевич, дорого дал бы за то, чтобы взглянуть на документы о том, что Георгий Максимилианович Маленков был главным противником партийного аппарата, я Вас правильно понял? Вы сказали: «борец с партийным аппаратом»?

Жуков: Совершенно верно, потому, что он уже в это время был Председатель Совета министров.

Млечин: Вы знаете, тут…

Жуков: В той должности, в которой былЛенин, в которой был Сталин.

Млечин: Упаси господь, я Вас не прерываю, я просто хочу уточнить, поскольку не все здесь присутствующие, не все нас слушающие так хорошо осведомлены в истории… что Георгий Максимилианович Маленков всю свою жизнь проработал в партийном аппарате и больше нигде и никогда не работал, и был абсолютный партийный аппаратчик, который ничего не видел ни в промышленности, ни в сельском хозяйстве. И назвать человека, который всю жизнь просидел в аппарате, борцом с партией, Юрий Николаевич, я понимаю — это что-то неожиданное для истории.

Жуков: Могу добавить…

Млечин: Добавьте.

Жуков: В январе 1944 года, накануне единственного за всю войну Пленума, Молотов и Маленков подготовили проект решения Пленума. С этим проектом ознакомился Сталин, внес небольшие, незначительные правки, и этот проект был представлен сначала на Политбюро, где его просто перекрестили. Почему? Потому что этот проект предусматривал изменение функции партии — партия должна была с этого момента…

Млечин: Юрий Николаевич, можно я уточню…

Жуков: …заниматься только агитацией и пропагандой.

Млечин: Я теперь даже боюсь…Я только уточнить хотел. Юрий Николаевич, вы хотите сказать, что товарищ Сталин одобрил, а кто-то перечеркнул? Вы это всерьез рассказываете здесь?

Жуков: Совершенно верно. А вы что, думали, что Сталин был богом?

Млечин: Нет, богом не был, был чудовищным существом, в этом я с Вами согласен…

Жуков: Очень много раз все его предложения в Политбюро отвергали.

Млечин: Да что вы говорите?

Жуков: Да.

Млечин: Ну, хорошо, давайте мы вернемся все-таки к Хрущеву и Маленкову. Мне кажется, смешна вообще сама постановка этого вопроса: это государственный, правительственный человек, этот партийный… Они тасовались и переходили из одной должности в другую. И Сталин сначала…

Жуков: Не всегда, не всегда.

Млечин: Не все, конечно, — все не успевали, но в принципе. Сталин назывался то Секретарем ЦК, то главой правительства. Во время войны — Председателем Государственного Комитета Обороны, которого, собственно, не существовало, это была партийная… всё равно партийный аппарат…

Жуков: Нет. Это не партийный аппарат. Это НЕ партийный аппарат!

Млечин: …использовал партийный и правительственный аппарат.

Жуков: Только правительственный.

Кургинян: Ну какой же это партийный аппарат?

Млечин: …партийный тоже использовался, что же вы так говорите?

Жуков: Нет, нет. В ГКО работали, по сути дела, Сталин, который отвечал за фронт, за военоначальников, Берия, Молотов и Маленков, которые меняли…

Млечин: А Маленков на какой должности был?

Жуков: Член ГКО, который стоял над партией.

Млечин: Да не, он и представлял партийный аппарат в этом во всем…

Жуков: Он не представлял, он курировал конкретные оборонные наркоматы.

Млечин: Юрий Николаевич, использовал партийный аппарат…

Жуков: Нет, нет и нет! Государственный.

Сванидзе: Спасибо. Защита, пожалуйста, Леонид Михайлович, Ваш тезис и Ваш свидетель.

Млечин: Могу ли я… Тут два замечательных историка, два профессора: Елена Юрьевна Зубкова и Александр Анатольевич Данилов. Давайте мы с вами обратимся к этому периоду, чрезвычайно интересному — смерть Сталина и избрание Хрущева. Вот как вам кажется, почему именно Никита Сергеевич? Кто еще мог в реальности претендовать на руководство государством и партией? Может быть, с Вас начнем — ladies first?

Елена Зубкова, доктор исторических наук Института Российской истории РАН: Практически весь послевоенный период, после войны, Сталин заботился о том, чтобы воссоздать такую, как мы бы сейчас сказали бы, систему сдержек и противовесов. Да? Он делит своих соратников на разные группы, кого-то убирает, кого-то выдвигает вперед, периодически заявляет о наследнике. Да? Назначая на эту должность то Вознесенского, его судьба, известна…

Млечин: Расстреляли, да.

Зубкова: То говорит о Булганине. Да? То еще и еще… Под конец жизни Сталин выводит из игры такие ключевые фигуры, как Молотов, несомненно, — долгие годы фигура номер 2 советской партийно-государственной иерархии. Я это дело не разделяю, так уж случилось. Вот… и Микоян. Да? Они уже не наследники. Подтягивает… высший слой элиты, я бы условно назвала их… технократов — ну, тех людей, которые… реально…

Млечин: Без политических амбиций, как ему казалось…

Зубкова: Да, совершенно верно, технократов. Я назвала бы это резерв, вот так… и все время этим резервом пугает. В октябре 1952 года, сразу после XIX съезда, Сталин говорит о том… пора менять команду, — и я представляю, как они испугались. Не только Молотов и Микоян, но и все остальные. Да? Создан резерв, значит, старики не участвуют…

Млечин: Знаете… кто вот реально мог, вот с Вашей точки зрения, по своим качествам личным, политическим претендовать на…

Зубкова: Реально, реально— это главное ядро. Да? Которое состояло не из тройки, а, с моей точки зрения, из четверки — мы почему-то забываем Михаила Александровича Булганина, а он тоже все-таки фигура достаточно серьезная… Тогда получается…

Млечин: Министр обороны.

Зубкова: Да. Маленков, Берия, Хрущев и Булганин — вот та четверка, которая, в принципе, и должна была бороться за власть после, после смерти Сталина.

Млечин: Извините, я вот могу еще Бориса Анатольевича спросить. А с Вашей точки зрения, кто реально мог претендовать, все-таки — это очень интересно?

Александр Данилов, доктор исторических наук, заведующий кафедрой истории МПГУ: Сложилось к этому времени, к моменту … к моменту смерти Сталина, конечно, ключевые позиции занимали Маленков и Берия. Это были два человека, с которыми координировался по целому ряду вопросов Хрущев, именно, в большей степени, может быть, даже с обоими. Расстановка сил к моменту смерти Сталина — она была все-таки такая, что эти два человека занимали ключевые позиции.

Млечин: Маленков и Берия.

Данилов: Да.

Млечин: А после устранения Берии Хрущев ведь, наверное, уже стал самостоятельной фигурой, вполне равновеликой Маленкову, или мне кажется?

Данилов: Нет, нет. Есть в воспоминаниях у Кагановича очень любопытная вещь — он рассказывает, каким образом проходило избрание Первым секретарем ЦК Хрущева в сентябре 1953 года. Вот тогда, как раз по инициативе Булганина, в перерыве был, значит, поставлен вопрос о том, чтобы вне очереди, вне утвержденной повестки дня поставить вопрос о том, чтобы…

Сванидзе: Время истекло. Завершайте.

Данилов: …чтобы избрать первым секретарем Хрущева.

Млечин: Не означало ли это рост стремительный Никиты Сергеевича?

Данилов: …на волне дела Берия как раз. Да.

Млечин: Да, после того, как Берия был устранен, Хрущев поднимается наверх. Благодарю Вас.

Сванидзе: Сторона обвинения, Сергей Ервандович, у Вас могут быть вопросы к свидетелям защиты.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот как Вы прокомментируете это… Ну, как это бывает, люди говорят нечто, что им кажется, и что объективно не так. Вот как Лазарь Моисеевич Каганович в «Памятных записках» говорит: «Я лучше знал Хрущева, дольше и больше всех, со всеми его положительными и отрицательными сторонами. Можно сказать, что я имел прямое отношение к продвижению Хрущева на руководящую общепартийную работу, начиная с 1925 года». Лазарь Моисеевич говорит то, что есть?

Зубкова: Да. Так оно и было. Так оно и было.

Кургинян: Так оно и было?

Данилов: Да.

Зубкова: Я издавала эти мемуары, поэтому я могу сказать…

Кургинян: Это замечательно! Это очень интересно. Главное, для нас, по-моему, избежать конфронтационной ноты в дискуссии и воссоздать историческую… Да?

Зубкова: Совершенно верно.

Кургинян: А вот когда Никита Сергеевич говорит — такие есть очень интересные в его мемуарах есть фразы: «Со Сталиным часто встречался». «Бывал у Сталина». «Бывал на семейных обедах, когда еще была жива Надежда Сергеевна, и уже понял, что о жизни в Промышленной академии, о моей роли (они вместе учились с Надеждой Сергеевной) в борьбе за генеральную линию она много рассказывала, видимо, Сталину». (Я подчеркиваю — «о моей роли в борьбе за генеральную линию».) «И Сталин потом мне много об этом напоминал. Это я называю это лотерейным билетом», что «я вытащил лотерейный счастливый билет, потому остался в живых…». Как вы считаете как специалисты, Надежда Сергеевна могла сыграть такую огромную роль в карьере Никиты Сергеевича?

Зубкова: Ну, для начала бы… Огромную роль сыграл Каганович Лазарь Моисеевич.

Кургинян: Не только для начала…

Зубкова: Нет, без Кагановича Хрущев бы просто не поступил в Промакадемию…

Кургинян: А Надежда Сергеевна могла, вообще, играть такую роль?

Зубкова: Да. Это, несомненно, была женщина, да, которая…

Кургинян: Ну, Вы считаете, чтоНикита Сергеевич здесь не… как бы дает… некое такое, такое изящное алиби, а он говорит то, что есть, да?

Зубкова: Несомненно, что касается вот этой вот связи-поддержки Хрущев — Аллилуева — она, конечно, имела место.

Кургинян: Вот Рой Медведев считает, что это отмазка. А вы считаете, что…

Зубкова: А я считаю, что это имело место.

Кургинян: …что это серьезно. Спасибо. Еще один вопрос: в 1931 году по рекомендации Кагановича Хрущев избран Первым секретарем Бауманского райкома и так далее.?

Зубкова: Да, Каганович поддерживал Хрущева.

Кургинян: Да. Значит, всё это время, так сказать, Хрущев как бы находился ну, в орбите Лазаря Моисеевича? Да?

Зубкова: Да.

Кургинян: Вот. И, так сказать, ему он обязан и как бы тем, что он с 35-го по 38 год был Первым секретарем МГК МК, и, так сказать, вот этой украинской должностью в 38-м? Правильно ли я это понимаю?

Зубкова: Правильно. Именно поэтому Лазарь Моисеевич потом очень сильно обиделся на Хрущева.

Кургинян: Я согласен. Мы уточнили очень важные исторические детали. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. У меня есть вопросы, уточняющие, обеим сторонам. Вопрос такой. Юрий Николаевич, Вам. У Хрущева в воспоминаниях есть такой занятный момент. После смерти Сталина Молотов ему говорит: Никита Сергеевич, вы всё ходите-бродите под ручку с Берией и Маленковым. Ходите, что-то с ними гуляете, все время обсуждаете, вот я смотрю — чего вы с ними обсуждаете? Хрущев говорит: Да, — говорит, — ерунда, так, какие-то глупости, фигня всякая, вот ходим-ходим. Могучие люди. Шла речь о том. Берия — могучая фигура, полновластная. Маленков — не столь могучая, но мощная, и тесно тогда, в то время, сплоченная с Берия, — мы это помним все. За счет чего Хрущев, простоватый этот мужичок, в украинской этой вышитой рубахе, за счет чего он их переиграл, на Ваш взгляд? Этих мощных людей? Как Вы считаете?

Жуков: Он просто купил партийный аппарат, о чем я уже сказал — заплатил.

Сванидзе: Просто чисто деньгами?

Жуков: А как Вы думаете, как чиновник себя оценивает? Количеством привилегий, величиной зарплаты и так далее. Тем самым он заявил, что будет защищать интересы партократии, то есть того, что Джилас назвал новым классом.

Сванидзе: То есть, Вы считаете, что это деньги и только деньги?

Жуков: А что еще может быть?

Сванидзе: Не знаю, Вам вопрос.

Жуков: Только деньги.

Сванидзе: Спасибо.

Жуков: Да. Нет, секунду! Позднее чуть вылезло еще одно важное обстоятельство. В январе 54 года страна готовилась к выборам в Верховный Совет.

Сванидзе: Если можно, кратко.

Жуков: Маленков и Хрущев выступили со своими программными заявлениями. Они были опубликованы во всех газетах. Маленков, исходя из того, что страна, обладая ядерным оружием — атомным и водородным, может свернуть оборонку, а Хрущев наоборот, призвал к усилению тяжелой промышленности и гонке вооружений. И если посмотреть…

Сванидзе: То есть, блокировался с ВПК и обвинил Маленкова в оппортунизме, не так ли?

Жуков: Да. И если прочитатьтомик стенограммы этой сессии, легко увидеть, что основная масса партократии и оборонных министерств поддержали Хрущева…

Сванидзе: Спасибо, спасибо, Юрий Николаевич. А… Вам вопрос такой: Берия фактически после смерти Сталина настаивал на очень серьезных переменах в стране, очень серьезных. Я бы сказал, как это ни странно, этот, может быть, первый сталинист, настаивал на десталинизации, и Маленков вместе с ним, а Хрущев пошел по другому пути. Фактически, когда он обвинил Сталина в преступлениях, он сохранил всю сталинскую систему. То есть реально главным сталинистом в сталинском руководстве, оставшимся после смерти Сталина, выступил Хрущев, несмотря на свой доклад на XX съезде. Вы согласны с этим?

Зубкова: Я не совсем согласна с этим, Ваша Честь. А …потому что…

Сванидзе: Если можно — кратко.

Зубкова: Да. Ни Берия, ни Маленков, точно так же, как и Хрущев, не покушались на основы системы. Да? И тот, и другой, и третий тоже шли курсом на десталинизацию. Вообще, я хочу сказать…

Сванидзе: Берия даже предлагал Германию объединить.

Зубкова: Это предлагал не столько Берия, сколько Молотов. По большому счету, у курса на десталинизацию, у курса на перемены в постсталинском руководстве никакой альтернативы и оппозиции не было.

Сванидзе: Спасибо. Мы продолжим слушания после короткой рекламы.

В эфире «Суд времени». Продолжаем слушания по политике Никиты Сергеевича Хрущева. Вопрос сторонам: Отвечала ли запросам советского общества хрущевская «оттепель»?

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Елена Юрьевна, вот только что, отвечая на вопрос судьи, говорили о том, что в послесталинском руководстве, если я Вас правильно цитирую, не было оппозиции таким вот переменам. Правильно ли я Вас понял, что на самом деле осознание необходимости что-то сильно поменять в стране было достаточно распространено, да?

Зубкова: Да, совершенно верно. Давайте представим … Мне, например, очень понравился вот образ дома, который вот предложил наш уважаемый оппонент нам сегодня. Но давайте разберемся, что было в этом доме? Можно ли было там всё оставить, как есть? Или что-то было нужно срочно менять, чтобы этот потолок не рухнул именно тогда? Давайте себе представим… Экономика …Экономика держится, собственно говоря, на принудительном труде — возьмем мы деревню, возьмем мы, так сказать, ГУЛАГ, возьмем мы даже промышленность, где рабочие не имеют права покинуть свои предприятия. С 1949 по 1953 год у нас из деревни сбежало 3,5 миллиона человек. Сбежало — без паспортов, без всего… в никуда.

Млечин: Слушайте, а знаете что? Я Вас прерву. У меня есть доказательство. Могу ли я попросить… показать доказательство № 6:

Материалы по делу.

Из речи первого секретаря Смоленского обкома КПСС Павла Доронина: Мы с Ворошиловым осенью 1954 года ездили по области. Климент Ефремович сказал, что в Смоленской области хоть Карла Маркса посади, и он ничего не сделает: колхозы доведены до ручки. Положение в сельском хозяйстве на Смоленщине было страшное. Я могу, товарищи, пленуму назвать такие цифры: за 1951–1953 годы из области ушло 100 тысяч колхозников…

Зубкова: В сельском хозяйстве — катастрофа! Дальше такое положение терпеть некуда. Да? И все это признают. И Маленков, и Хрущев. Давайте дальше посмотрим, что у нас… Да, можно, Леонид Михайлович?

Млечин: Конечно. Пожалуйста. Я Вас прервал, извините.

Зубкова: …что у нас получается. ГУЛАГ, да? Основа …Что, что происходит в ГУЛАГЕ? ГУЛАГ абсолютно убыточен. Да? Вот как бы основа основ советской экономики, во многом основа — убыточен. Все эти великие стройки коммунизма, которые создаются руками заключенных, — убыточны. Это просто скороговоркой. Что у нас происходит в стране? Между прочим, у нас сидят врачи, кремлевские врачи, которые ждут своей участи. У нас сидят практически дети — юноши 18-, 16-летние, которым приписывают некие антисталинские группы. Да? Тех, кого не расстреляли, сидят. У нас сидит 469 тысяч политических заключенных, арестованных вообще неизвестно за что. Внешняя политика. Внешняя… советской дипломатии практически не существует, дипломатии нет, переговорного процесса нет. Вот все это надо было решать.

Млечин: Елена Юрьевна, секундочку, я Вас прерву. Александр Анатольевич, можно я Вас спрошу? А с Вашей точки зрения, вот это ощущение, что надо многое менять, было широко распространено или это было только одному Хрущеву известно?

Данилов: Оно… на уровне общественного сознания, оно, безусловно, присутствовало, хотя люди этого боялись — этих перемен. Но в политическом руководстве не было ни одного, самого что ни на есть, большого даже такого, знаете, ортодокса, который бы ни считал, что нужно это менять.

Млечин: Ни одного?

Данилов: Ни одного. Значит, больше того, я Вам такую вещь скажу, что многие идеи, которые потом вошли в историю как реформы Хрущева, на самом деле еще в дохрущевский период времени высказывались и потом были осуществлены им, — он был как бы организатор — но идеи сами эти были изначально высказаны другими людьми. Вот если уж о Берии мы вспомнили, то я хотел сказать… такой пример привести… есть его записка одна, в которой…

Сванидзе: Время истекло, поэтому очень быстро, хорошо?

Данилов: …в которой написано о том, каким образом надо управлять в системе социалистического содружества. Так вот эта модель Политического консультативного комитета стран Варшавского договора (Варшавский договор в 1955 году был создан, проработал до 1990 года) и это была модель, которую предлагал Берия в 1953 году.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваши вопросы.

Кургинян: Мы говорим о том, что, так сказать, Хрущев был ставленником партийного аппарата, реализовывал все ради этого партийного аппарата. Я бы даже здесь сказал, что дело тут не в том просто, что это была чисто, так сказать, материальная покупка, вот, политическая покупка и даже ощущением партийного аппарата, то, что он-то и сделает то, что нужно.

Теперь я хотел бы спросить, скажите, пожалуйста, а вот в Китае огромная, огромная катастрофа при Мао Цзэдуне, тяжелейшая, тяжелейшая, так сказать, ситуация, называют огромные цифры. Вот до сих пор на площади Тяньаньмэнь висит портрет Мао Цзэдуна. При этом всё изменилось: Китай — процветающая страна, колоссальный рост, рыночная экономика. Вот почему бы Дэн Сяопину не раскритиковать культ личности Мао Цзэдуна? Но они этого не сделали.

Млечин: Ваша Честь, позвольте, может быть, мы отдельно соберемся и поговорим о Китае? Мы все-таки пригласили специалистов по советской истории…

Сванидзе: Нет, почему, почему, Леонид Михайлович? Нет, нет, нет.

Млечин: …а не по китайской.

Сванидзе: Вопрос — параллель с Китаем — абсолютно правомочен и имеет право на существование.

Зубкова: Да, этот вопрос очень хороший.

Кургинян: Объясните, могло ли так быть.

Зубкова: Ответ очень простой — потому что Россия не Китай. Вот почему.

Кургинян: Понятно.

Зубкова: Потому что, да. Да, Россия не Китай. Здесь нет ничего удивительного. Потому что у нас нельзя проводить какие-то экономические реформы и рассчитывать на то, что народ будет, не думая, молчать. Поэтому так начал Маленков, так продолжил Хрущев, именно поэтому с этого начал Горбачев, а продолжил Ельцин.

Кургинян: ИВы считаете, что это правильно?

Зубкова: Да. Это не может быть правильно или неправильно.

Кургинян: Вы считаете, что это определяется нашими?

Зубкова: Да. Да. Это определяется…

Кургинян: …историческими традициями?

Зубкова: …да, нашей…, нашими историческими традициями и ментальностью — чем хотите.

Кургинян: Что китайский народ настолько безмолвен, а наш — настолько …?

Зубкова: Нет, он просто другой.

Кургинян: Другой, да?

Зубкова: Он другой, да.

Кургинян: Понятно.

Зубкова: Да, здесь ничего нет, ни плохого, ни хорошего…

Кургинян: Понятно. Скажите, пожалуйста, а если он такой…

Сванидзе: Но был еще…

Кургинян: …другой… Можно вопрос?

Сванидзе: Да, пожалуйста, но просто уже один… один вопрос прозвучал.

Кургинян: А если он такой другой, то почему Сталин так возвеличивал Ленина и так изменил его курс, и при этом народ это с ликованием принял? Это был другой народ?

Зубкова: Нет, это был тот же самый народ.

Кургинян: Так значит, это можно делать?

Зубкова: Это можно делать в определенных обстоятельствах.

Кургинян: Я привожу контрпример — он Вас убеждает?

Зубкова: Он меня не убеждает потому…

Кургинян: Почему?

Зубкова: …что мы говорим о времени 1953 года.

Кургинян: То есть это другой народ в разное время?

Зубкова: Мы говорим о другой ситуации. Мы говорим о том, что Сталин умер, умер бог, между прочим, с ним умерла сакральная власть.

Кургинян: И с Лениным умерла его сакральная власть. Этот один и тот же…

Зубкова: После сакральной власти…

Кургинян: Простите, пожалуйста, можно доуточнить вопрос?

Зубкова: Да. Доуточняйте.

Кургинян: Вы мне сказали, что это исторический инвариант нашего народа. Что он иначе не может. И привели примеры — Горбачев и так далее. Я Вам привожу пример, что в 1924 году, то есть, извините, всего лишь за… меньше чем за 30 лет, было сделано совершенно по-другому, между прочим, эффективно и при полной поддержке народа.

Зубкова: Да. А в 1953-м…

Кургинян: Значит, это доказывает, что никакого исторического инварианта, на котором Вы настаиваете, нет?

Зубкова: Народ меняется. Почему нет?

Кургинян: А?Значит, это такой исторический инвариант, который меняется за 30 лет. Ну, какой же он инвариант?

Зубкова: 30 лет, 30 лет…

Кургинян: И при чем тут Горбачев?

Сванидзе: Серегей Ервандови, дайте ответить.

Кургинян: Пожалуйста!

Зубкова: Дайте я Вам отвечу, да. Потому что Хрущев и до него другие, так сказать, наследники Сталина, десакрализировали сталинскую власть. Другого вождя, любимого вождя быть уже больше не могло. Примерьте, примерьте хотя бы просто на вскидку сталинских наследников на эту роль. В системе, которая как бы заточена была под этого самого вождя. Поэтому чтобы сдвинуть что-то в ней в этой системе…

Сванидзе: Время истекло, завершайте.

Зубкова:...чтобы сдвинуть что-то, надо было сначала что-то объяснить людям.

Кургинян: У Вас есть позиция, я ее очень уважаю. Но признайте, пожалуйста, что тезис об историческом инварианте опровергается конртпримерами на 150 %. Что он неверен.

Зубкова: Я считаю, что этот тезис, наоборот, подтверждает российская история.

Кургинян: Понятно. Хорошо.

Сванидзе: Спасибо. Мы продолжим слушания после короткой рекламы.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания политика Никиты Сергеевича Хрущева. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Я просто обязан назвать некоторые данные, так сказать, и привести доказательства, чтобы чуть-чуть стало яснее с Хрущевым. Да?

Пожалуйста, доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из книги Юрия Емельянова «Хрущев. От пастуха до секретаря ЦК»: «В записке комиссии Политбюро ЦК КПСС, составленной в декабре 1988 года, говорилось: „В архиве КГБ хранятся документальные материалы… Хрущев сам направлял документы с предложениями об арестах руководящих работников Моссовета, Московского обкома партии. Всего за 1936–1937 годы органами НКВД Москвы и Московской области было репрессировано 55 тысяч 741 человек…“»

Кургинян: Это произошло, когда он был партийным руководителем.

Следующее, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из книги американского политолога, историка Уильяма Таубмана «Хрущев. Человек и его эра»: «При Хрущеве были арестованы все члены украинского политбюро, оргбюро и секретариата ЦК компартии. Из 86 членов ЦК, избранных в июне 1938 года, только трое уцелело через год. В 1938 году, то есть в первый год пребывания Хрущева на первом посту на Украине, в республике по политическим мотивам было арестовано 106 119 человек. Всего с 1938 по 1940 год там было арестовано 165 565 человек.»

Кургинян: Итак, о том, что в Донбассе, затем в Промакадемии, где он так пишет в своих мемуарах: Сталин знал, как я ревностно генеральную линию отстаиваю, — в Москве, на Украине и везде Хрущев демонстрировал только одно — яростный сталинизм и яростность в вопросах о репрессиях и во всем прочем. При такой биографии он не мог быть никаким выразителем широким чаяний — это было просто исключено. Выражал он чаяния той самой партийной номенклатуры, партийного аппарата, о котором мы только что говорили.

Пожалуйста, доказательство № 10.

Материалы по делу.

Из книги Анастаса Микояна «Так было. Размышления о минувшем»: «Мне пришлось убеждать его (Хрущева), что самый важный вопрос — осуждение сталинского режима… Надо ведь если не всей партии, то хотя бы делегатам первого съезда после смерти Сталина доложить о том, что было. Если мы этого не сделаем на этом съезде, а когда-нибудь кто-нибудь это сделает, не дожидаясь другого съезда, все будут иметь законное основание считать нас полностью ответственными за прошлые преступления.»

Кургинян: Понятно, что здесь сказано?

А теперь я обращаюсь к своим свидетелям, прежде всего к Ксении Григорьевне Мяло, и тоже хотел бы, чтобы Юрий Николаевич Жуков потом, так сказать, имел возможность в этом участвовать. Ксения Григорьевна, Хрущев выражал широкие чаяния масс или был выразителем вот этих тенденций?

Ксения Мяло, кандидат исторических наук, политолог, публицист: Я думаю, что в такой жесткой форме я бы не стала ставить — народ жил в системе героического мифа, и это соответствовало его состоянию традиционного человека и обстоятельствам времени. Он нуждался, уже отходя от этой эпохи, в начатках, в подступах к ее историческому пониманию, и в этом смысле Хрущев как человек очень ловкий, ну, вообще, одаренный и опытный аппаратчик, и много работавший, он этот запрос уловил, да его и нельзя было не уловить. Другое дело, как он на него ответил. Он на этот импульс не только не ответил, а он радикальным образом, на мой взгляд, загубил те возможности, которые уже в обществе назрели.

Сванидзе: Ксения Григорьевна, прошу прощения, извините, еще будет время об этом сказать.

Мяло: Да? Все?

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Я хотел, чтобы просто 30 секунд моего последнего слова в этот день…

Мяло: Да, мне хватит.

Кургинян: …передать Юрию Николаевичу Жукову.

Сванидзе: Это Ваше право, прошу Вас. С тем же вопросом, 30 секунд у Вас.

Жуков: Я вернусь к «оттепели», о чем было сказано вначале. Оттепель началась не при Хрущеве. В 1952 году с появлением повести Веры Пановой, нашей выдающейся писательницы, «Времена года», где она описала страшную мафию, во главе которой оказался… старый партийный товарищ, ветеран Гражданской войны, вставший во главе облторга. В начале 1954 года Хрущев и Суслов сняли Твардовского с поста главного редактора «Нового мира» за то, что Твардовский, написав первый вариант «Теркина на том свете», прочитал поэму двум друзьям. То ли один, то ли оба тут же донесли. Результат —…

Кургинян: Это мы еще обсудим, обсудим, обсудим, обсудим.

Жуков: …за облыжную критику товарища Сталина Твардовского сняли…

Сванидзе: Юрий Николаевич, время истекло.

Кургинян: Спасибо, Юрий Николаевич. Я только хотел сказать, что прекрасно, когда страну любят и уважают — это идеал, идеал. Но если сделать выбор между тем, что страну презирают или боятся, то я лично (никому не навязываю этот выбор) выберу боятся. Хуже всего, когда ее презирают.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, вы можете задать вопрос… свидетелям обвинения.

Млечин: Скажите, Ксения Григорьевна, вы совсем отрицаете у Хрущева элемент… искренности и желания действительно что-то изменить в стране? Вы совсем отрицаете за ним эти качества?

Мяло: Вы знаете, очевидно, этот элемент искренности, и я думаю, что именно то, что произошло на XX съезде, исключительно об этом свидетельствует, оказался подмятым совершенно другими соображениями.

Млечин: Какими?

Мяло: А вот теми, о которых здесь говорил мой коллега. … И теми, которые прозвучали в процитированных…

Жуков: Властолюбие, властолюбие…

Мяло: Нет, не только это, прежде всего — отвести от себя всякое подозрение о соучастии. Об этом ведь свидетельствуют многие факты. Ну, во-первых, Дмитрий Волкогонов свидетельствует, что происходила страшнейшая чистка архивов, что было убрано все, что вообще могло касаться, ну хоть в какой-то мере, ну, в большей части, соучастия Хрущева в том самом…

Млечин: Ксения Григорьевна, можно я только уточню вопрос?

Мяло: И второе, Семичастный, ставший председателем КГБ, как вы знаете, он сказал, что на удивление мало оказалось документов за подписью Хрущева, чего по определению быть не могло по занимаемому им статусу.

Млечин: Ксения Григорьевна, Хрущев, как и другие члены Политбюро, подписывал списки на аресты — это отвратительно, они делали все…

Сванидзе: 10 секунд осталось.

Млечин: Вы позволите одно слово… Ну просто хочу сказать, что, когда Сталин умер, все репрессии прекратились. И если бы в Хрущеве это было, и если бы он был человеком, который хотел репрессий, ничего не остановилось бы. А всё прекратилось…

Мяло: Ну, во-первых, насчет всех репрессий…

Млечин: И это ответ на все вопросы.

Сванидзе: Всё. Время.

Мяло: …я надеюсь, что у меня еще будет слово.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. У меня вопросы к обеим сторонам. К стороне защиты. Вопрос ведь прозвучал так, который я задал: «Отвечала ли хрущевская „оттепель“ настроениям и чаяниям советского общества?» Настроения и чаяния — это субъективно. Это не объективные потребности общества, да? Речь идет о настроениях и чаяниях. Вот есть в документах разные вещи… в основном КГБ собирала тогда мнения, настроения в момент смерти Сталина. Вот одно настроение — секретарша в какой-то конторе говорит своей подружке: Что теперь будет? Вот будет новый у нас вождь, а потом окажется, что он враг народа. И что тогда? Дворник в доме, где жили тогда профессора-врачи арестованные, так называемые врачи-вредители… когда их привезли, их освободили уже в апреле месяце, если мне память не изменяет, 1953 года… Их освободили и привезли в грузовике в дом — многие жили в одном доме. Ночью дворник убирала двор, мела, и она увидела их, узнала — а она была понятой, когда их арестовывали, и побежала в ближайшее отделение милиции с криком: «Враги сбежали!» — известный факт. Что было в головах у людей? И когда пошла десталинизация, когда пошла «оттепель», у людей, извините за жаргон, крыша съехала. Они не понимали, что происходит. Вот как, на Ваш взгляд, отвечала ли «оттепель» настроениям и чаяниям или не отвечала?

Зубкова: Несомненно, отвечала. Потому что, с моей точки зрения, «оттепель», «оттепель» — это, собственно говоря, ответ на послевоенные вызовы, на послевоенные ожидания. Да? То, чего люди ждали после … Они ждали нормальной жизни. Да? Нормальный рабочий день с 9 до 6. Открылся магазин ГУМ, западная пресса так и сказала: В Советском Союзе происходит что-то грандиозное — ГУМ открылся. «Оттепель» — это дорога к ГУМу. Приехал Ив Монтан, открыли…

Сванидзе: Завершайте.

Зубкова: …импрессионистов. Происходили вещи, которые очень давно ждали. Страна начинала оттаивать, оживать — и в этом был смысл…

Сванидзе: Спасибо.

Зубкова: …«оттепели».

Сванидзе: У меня вопрос к Вам, Ксения Григорьевна. Скажите, пожалуйста… я очень со многим согласен из того, что Вы сказали. Скажите… кстати, что Хрущев был плоть от плоти партаппарата, — наверно, так оно и… это мое мнение. Да, наверное, да. И что он участвовал в репрессиях — доказательства, приведенные Сергеем Ервандовичем, — абсолютно: документы… руки в крови — вот! Только ли у него? — вот вопрос. У всех! Вот не кажется ли Вам, что в данном случае настроение партаппарата, который сам устал от репрессий, и люди, начальники, тяжело работавшие по ночам: Сталин ночью работал — и они. Они устали ждать «воронка» у подъезда — им не нужно было это, у них тоже семьи были, они тоже люди. И вот здесь настроение партаппарата совпали с настроениями … не с настроения даже — с реальными потребностями общества. Хотелось «оттепели». И поэтому тот же палач Берия стал вносить достаточно радикальные предложения вместе с Маленковым. Хрущев, победив Берию во внутриаппаратной борьбе, он в этом плане соответствовал и интересам партаппарата, и интересам общества. Нет?

Мяло: Нет, я не… Я не согласна. То есть, в какой-то мере, безусловно, Вы правы, но и в предыдущем выступлении, и в Вашем прозвучало, Вы извините, как если бы чаяния и потребности масс и их ожидания сводились только вот к этой материальной сфере. Она…

Сванидзе: Это не материальная сфера.

Мяло: Она, извините, просто я скажу…

Сванидзе: Это жизнь.

Мяло: Нет, жизнь…но говорилось про ГУМ и так далее.

Сванидзе: ГУМ — пример.

Мяло: Нет никаких данных, что… которые говорили бы о том, что народ готов был за ГУМ — а есть данные противоположные — что народ готов был за ГУМ заплатить разрушением всех смыслов прожитой им тяжелой, трагической и страшной жизни. И то, чего… чего он хотел, помимо естественной, ну, нормальной человеческой жизни… Он хотел — и к этому возникали предпосылки — он хотел, наконец, оглянуться на этот пройденный путь, потому что, действительно, эпоха эта уходила. Но она уходила, как уходила эпоха якобинцев. Но…

Сванидзе: Страшная тоже эпоха якобинцев-то, да?

Мяло: Да — краткая, но потом тоже много было чего. Но когда вы выходите из тюрьмы Консьержери — ну, Вы знаете, да? — откуда и Марию-Антуанетту увозили, и где ничего не скрывается… И вы на Дворце Правосудия читаете напротив «Свобода, равенство, братство!» — вы понимаете, что нация пришла к этому. Она знает, что было, она знает, какую цену она заплатила, и она знает, за что она заплатила…

Сванидзе: Спасибо.

Мяло: …и от чего она не собирается отказаться.

Сванидзе: Спасибо, Ксения Григорьевна. Разумеется, наши слушания будут иметь продолжения. Одного дня слушаний недостаточно, они будут продолжены завтра. Мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушания по теме: «Политика Хрущева — спасительные меры или мина замедленного действия?» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний по теме: «Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?».

Хрущевское время — яркое, контрастное, беспорядочное — что в экономике, что в культуре, что в мировой политике. При этом есть ключевое событие — антисталинский доклад Хрущева на XX съезде. Доклад был очень смелым, но при этом, безусловно, защищающим систему. И то, и другое имело далекоидущие последствия. Повторяю вопрос наших слушаний: «Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?».

Мы запускаем голосование нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов Вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В 1959 году в Москве впервые прошла национальная выставка США. Среди экспонатов был дом в разрезе, который показывал быт американской семьи. Посетители, которые еще толком не успели познакомиться с телевизором, с открытым ртом смотрели на шикарные холодильники, посудомоечные и стиральные машины. Не понравился дом только одному человеку — Первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущеву. На встрече с президентом США Никсоном он заявил, что подобный быт чужд советскому народу. Зачем строить коттедж для каждой семьи, если можно возвести пятиэтажку и обеспечить жильем сотни людей? В экономике Хрущев призывал догнать и перегнать Америку. Но большинство историков и экономистов склонно считать, что сделать это было нереально. Однако призыв принес свои плоды. На рубеже 50-х — 60-х годов в Советском Союзе наблюдается бурный экономический рост. Национальный доход страны за семь лет вырос на 50 %, а производственные фонды — почти на 100 %. При этом рост доходов населения выглядел куда скромнее. Ряд реформ привел к упадку сельского хозяйства. А задача перевыполнить план — к истощению ресурсов. До сих пор социально-экономическая политика Никиты Хрущева вызывает бурные споры.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по политике Никиты Сергеевича Хрущева.

Вопрос сторонам: Каков характер и результаты хрущевских преобразований в сфере идеологии, в экономике и в социальной сфере?

Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю. Если позволите, я начну с Георгия Михайловича. Скажите, пожалуйста, Вы были, я думаю, одним из тех, кто получил квартиру благодаря Никите Сергеевичу, а?

Георгий Гречко, советский космонавт: Да, когда я пришел на работу к Королеву, мы с женой жили в разных общежитиях. Когда у нас появился ребенок, нас из общежития выгнали. Мы пошли, сняли частный сектор, хозяйка говорила: Здесь не ходи, здесь музыку не заводи, здесь не приглашай гостей. И вот так мы жили, пока не появились то, что … так сказать, противники называют «хрущобами». Я счастлив, потому что я получил однокомнатную квартиру. Не очень высокий потолок, совмещенный узел, но я там слушал музыку, я там не слушал хозяйку, я принимал гостей, когда мне с гостями удобно, а не когда разрешит хозяйка. Причем я ее получил бесплатно. И я ее получил так, что там и сантехника была, и кухня была, можно было просто войти, пальто положить на пол и жить. А вот до этого, если бы не Хрущев, я бы ждал очень много лет: 7–8–9 лет мы ждали своего…и жили бы вот у этой хозяйки. Вот сейчас мы купили дочке квартиру, влезли в долги на много лет. Когда я вошел в эту квартиру, то я вспомнил, что там я вошел в квартиру, а здесь я вошел в помойку. Потому что грязные кривые стены, я могу сквозь стену с соседом по квартире поздороваться, и вместо пола — грязная яма. Вот прошло с тех пор, когда мне вручили ключи, там прошел час — и я уже жил, здесь прошло 2 года, мы еще не можем достроить эту квартиру.

Млечин: Спасибо большое. Борис Анатольевич, встреча тогда у Вас с Никитой Сергеевичем была вообще говоря пугающая. Вы тогда, конечно, были чуть-чуть моложе, но… но не страшно было? И какие у Вас воспоминания остались? И как вы сейчас к Никите Сергеевичу относитесь, вот скажите?

Борис Жутовский, художник: Конечно, страшно. Конечно, страшно. Сейчас мне 80, а тогда было 30, чуть раньше. Я все равно ему благодарен.

Млечин: Почему?

Жутовский: Потому что дома, в квартире, с 37 года по 57-й стоял вот этот чемоданчик, у двери. В нем была … было полотенчико вафельное, мыло завязано в тряпочку, не в мыльнице, зубная щетка с деревянной палочкой, обязательно, потому что пластмассовую в тюрьме можно о цементный пол пошуршать, и ею зарезаться, до того как тебя осудит власть. И этот чемодан лежал 20 лет. В 57-м мама его убрала на антресоли. Я его держу там. Пока. Что касается встречи с Никитой Сергеевичем Хрущевым в Манеже, то должен Вам сказать, что… ну, когда вы встречаетесь, каждый из вас по своей профессии не с профессионалом, вы или отказываетесь, или терпите. А посмотрите, кто на сегодняшний день в нашей культуре — кусок? 60-е годы. И кино, и художники, которые по всему миру у нас теперь уже покупаются за миллионы…

Сванидзе: 10 секунд у Вас осталось.

Жутовский: И книги, и всё остальное.

Млечин: Спасибо. Можно я за счет моего финального времени попрошу профессора Орлова…

Сванидзе: Хорошо. 30 секунд.

Млечин: …сказать, оценить социальную политику Хрущева.

Игорь Орлов, доктор исторических наук, профессор ГУ-ВШЭ: Вы знаете, если убрать всякие «измы», я свято уверен, что это была попытка, может быть, даже на примере соседней Германии, построить социальное государство. Но просто оно строилось так, как умели. Вот они умели так строить дом, а мы строили — да, с косыми балками, но все равно строили. Произошла реабилитация быта — это видно по цифрам, даже официально опубликованным — по росту количества, там, химчисток… вроде бы мелочь, да? Количество детских садов, химчисток, количество пивных автоматов — вообще, новинка для хрущевского времени — и первый гриль-бар…

Сванидзе: Время. Завершайте.

Орлов: …и все остальное. Поэтому в данном случае это, еще раз повторюсь, была попытка создать общество, в котором человеку будет более-менее комфортно.

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Можете задать вопрос свидетелям защиты.

Кургинян: Вот насчет социального комфорта. Вы считаете, что это такой вот сдвиг в сторону, ну, такой вот системы вот социального государства, где у граждан больше возможностей с личной инициативой и так далее. Да?

Орлов: В данном случае я говорю о попытке построить социальное государство как государство, ну, так скажем, условно, социального благоденствия. Тогда единственный человек — это Людвиг Эрхард, — который мог выйти за рамки, ну, условно, скажем так, «желудка и быта». Ну, это был… это было… ноу-хау немцев.

Кургинян: Ну, вы там… о гриле, гриль — он уже не выходит за рамки «желудка и быта»? Давайте перечислять тогда черты.

Орлов: За рамками быта уже лежит культура, то есть…

Кургинян: Как вы оцениваете культурные сдвиги? Вот не на уровне — люди там… Великие художники были, как мы знаем, в каждую эпоху.

Орлов: Конечно.

Кургинян: А вот в чем тенденция? Новый нарратив, большой сдвиг вот этого культурного языка, возник какой-то новый культурный язык при Хрущеве?

Орлов: Ну, если только обогатившийся за счет вернувшихся из лагерей, вот. А…

Кургинян: Это очень смешно, но…

Орлов: Это с точки зрения языка. Но мы… когда вы говорите о нарративе, но дело даже не в том, чтобы создать что-то новое. Главное было — сохранить вот тот… некий заряд «оттепели»… То есть надо из этого исходить. Не надо строить идеальных моделей, нужно говорить о том, что…

Кургинян: Понятно.

Орлов: …было сделано.

Кургинян: Я все понял. Вы не прокомментируете тогда, поскольку я для себя не получил ответа, я вот считаю, что, так сказать, хрущевская культура повернулась в сторону интимной личной жизни, вот. Она открыла какой-то такой частный мир, и при этом она похоронила все те великие тенденции классицизма, которые были в предшествующую эпоху и связаны с великими именами, которые я не буду перечислять — они известны. Но дело не в этом. Скажите, пожалуйста, а как Вы оцениваете все, что было сделано с приусадебными участками?

Орлов: Ну, а как это можно расценивать? Это можно расценивать как левый утопизм. Как и некоторые другие мероприятия Хрущева.

Кургинян: Оно, так сказать, действие по приусадебным участкам, совместимое с социальным государством?

Орлов: Да. Потому, что этому предполагалась определенная компенсаторика агрогородов. То есть исходили из благого посыла, о том, что человек…

Кургинян: Люди всегда исходят из благого посыла. Вы сами поддерживаете то, что было сделано с приусадебными участками, или нет?

Орлов: Нет.

Кургинян: Понятно, не поддерживаете. Хорошо. Значит, мы … Я тоже не хочу мазать Хрущева одним черным … одной черной мазью. Я хочу обратить ваше внимание на то, что если уж говорить о каких-то … частной инициативе и всех прочих, то там было сделано все, чтобы это свернуть. Абсолютно. И это очевидно доказывается документами, постановлениями Политбюро и это вытекает из классовой природы личности Хрущева, из того, что он является ставленником того, о чем мы говорили. Теперь я бы хотел спросить…

Орлов: Я прошу прощения, свернуть частную инициативу — та которая так широко была развита при…

Кургинян: Она не очень широко была развита…

Орлов: …при Сталине? А что сворачивать?

Кургинян: …но при Маленкове она была бы развита широко.

Орлов: Была бы — это благое пожелание, как и…

Кургинян: Ну, как? Мы же видели реформы Маленкова. Но я не об этом сейчас хочу спросить. Я очень уважаю… Пользуюсь случаем… спросить Гречко… Мне очень приятно Вас здесь видеть. Скажите, пожалуйста, как Вы оцениваете действия Никиты Сергеевича по отношению к военно-морскому флоту?

Гречко: Вы знаете, я по своему военному образованию как раз моряк.

Кургинян: Да.

Гречко: Командир артиллерии и ракет на корабле.

Кургинян: Уничтожение этих кораблей ВДВ, почти готовых, так сказать, раздавливание гусеницами морских самолетов, уничтожение Амурской флотилии и так далее. Вы считаете, что это все правомочные и нужные действия?

Гречко: Еще спросите… дело в том, что я летчик … и самолеты ведь резали…

Кургинян: Да. Да. Да. Если, я не помню… Ил-28, да?

Гречко: Да.

Кургинян: Вот когда летчики смотрели, как давили гусеницами Ил-28 и плакали…

Гречко: Плакали.

Кургинян: Это было… с Вашей точки зрения, это был негатив?

Гречко: Вот какая ситуация. Наша экономика не могла, к сожалению, в то время строить и авианосцы, и корабли, и самолеты, и ракеты.

Кургинян: У них готовность была 90 %.

Гречко: Сейчас… сейчас скажу — и вот для экономики нужно было что-то выбрать — что нам под силу. И смотрите: летали над нами шпионские самолеты, снимали нас, никто не мог их сбить. Появились ракеты — мгновенно Пауэрса сбили 2 ракетами 2 самолета. Это был выбор. Единственное, что надо сказать, что, как всегда, Хрущев перегибал палку. Так что это вот — черное-белое. Вот такой был Хрущев.

Кургинян: Давайте не будем — мы серьезные люди, и мы понимаем, что то, что он сделал с военно-морским флотом, — это преступление!

Сванидзе: Сейчас перерыв, после чего мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по политике Никиты Сергеевича Хрущева. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мне кажется, что совершенно ясно, что в том, что делал Хрущев в идеологии — вот эта десталинизацияи то, как она осуществлялась, — это мина замедленного действия. По существу, она, во-первых, не сказала правды, она была сработана под партийный аппарат, она вывела из зоны критики безумно многое и она заложила гигантскую мину в сознание людей. Люди перестали верить целому историческому периоду. Начались безумно сложные разбирательства по этому поводу. После XX съезда глава израильской разведки принес распечатку доклада Бен-Гуриону, основателю и премьер-министру Израиля. Бен-Гурион был в ужасе. Он сказал: «Они рухнут через 20 лет». Да? Даллес считал то, что они добыли скрытую версию доклада Хрущева, самым главным достижением.

Теперь, если можно, доказательство № 18.

Материалы по делу.

Из статьи «К вопросу о Сталине» от 13.09.1963 г. под редакцией Мао Цзэдуна: «По такому принципиальному вопросу, как вопрос о Сталине, товарищ Хрущев предварительно не проконсультировался с братскими партиями, а после XX съезда, поставив их перед свершившимся фактом, стал навязывать им решение съезда… Именно после XX съезда КПСС империалисты, воспользовавшись секретным антисталинским докладом Хрущева, подняли во всем мире широкую антисоветскую, антикоммунистическую кампанию, развернули наступление против Советского Союза, против социалистического лагеря и коммунистических партий, в результате чего многие братские партии и братские страны оказались в чрезвычайно трудном положении…»

Материалы по делу.

Из совместного заявления Мао Цзэдуна и Энвера Ходжи «О дне рождения И. В. Сталина» от 21 декабря 1964 года: «Преступные действия Хрущева и его сподручных будут иметь долговременные последствия, они приведут к перерождению, а затем к разрушению СССР и КПСС…»

Кургинян: У меня вот были… и у отца моего и у меня вот были личные контакты с довольно высокими фигурами в китайском руководстве, и они говорили о главном — мне кажется, что это — квинтэссенция. Почему, — я говорил — вы не можете поддержать эти антисталинские меры и так далее? Они говорят: Мы не можем потерять лицо. Мне кажется, что мы в идеологии «потеряли лицо», а люди, которые теряют лицо, они теряют всё. И я не понимаю, зачем это нужно было делать. Я не понимаю, кому это было нужно, кроме узких клик и групп, которые развернули всё в свою сторону.

Я хотел бы спросить Ксению Григорьевну Мяло, что Вы считаете по этому поводу?

Мяло: Я считаю, что произошла подмена задачи. Назрела необходимость и была возможность, и народ был, как целое, готов к этому к осмыслению громадного пройденного им исторического периода. А это никак не сводилось к оценке деятельности только Сталина. Вот оценка деятельности Сталина, в той форме, как это произошло, — это, безусловно, диктовалось исключительно вот только эгоистическими интересами аппарата. Я напомню в двух словах, что в материалах XX съезда не затрагивалась ни проблема коллективизации, ни тем более проблема «красного террора», ни события в Крыму в 1920 году — ничего этого не было. То есть это был абсолютно узкий… только ответ узкому слою. Это значит, произошла подмена задачи: громадная стоявшая перед страной задача осмыслить и действительно искать уже новые пути движения — она была подменена вот этой узкой задачей.

Во-вторых, по отношению к партии я считаю, что, парадоксальным образом, если я не ошибаюсь, Пленум 2 июля, вот после снятия Берии, а, может быть, даже уже после его расстрела — тут трудно сказать, да… 1953 года — он зафиксировал тезис о главенстве партии — его не было. То завершение XX съезда, как оно произошло, когда доклад был зачитан после того, как состоялись выборы, — а это было сделано только потому что Президиум боялся, что если доклад будет зачитан до, то он не будет выбран… И заключительная фраза Булганина: «Прения не открывать. Вопросов не задавать». Вот «вопросов не задавать» — в этом было заключено всё!

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелю.

Млечин: Да мы с Вами, Ксения Григорьевна, просто единомышленники, я тоже считаю, что десталинизация, проведенная Хрущевым, конечно, была узкая. Конечно, надо было всё рассказать, всю историю Советского Союза, конечно. Как всё это происходило. Да я с Вами согласен стопроцентно. Но обратите внимание, что коллега, сидящий слева от Вас, только что говорил, что десталинизация … Я правильно я Вас понял? …что десталинизация подорвала нашу страну. Ведь правильно я понял Вас? То есть Вы против десталинизации? Я правильно Вас понял, Сергей Ервандович или неправильно?

Кургинян: Я… Вы абсолютно правильно поняли — и я не вижу ничего противоречащего, так сказать, моим словам, в словах Ксении Григорьевны.

Млечин: То есть…

Кургинян: Вы находите в них какие-то тонкие расхождения? Я их не понимаю. Я говорю, что десталинизация это было тупое действие, тупое. Осуществленное в интересах партийной номенклатуры, сокрывшее огромное количество правды, а поскольку это чем-то должно было быть компенсировано, то это было компенсировано пошлым, тупым, либеральным антисталинским воем, который продолжается уже более 50 лет. Вот в чем моя позиция.

Млечин: То есть «тупой антисталинский вой» — это по поводу человека, который уничтожил столько людей? Вы понимаете…

Кургинян: По поводу любого человека, сделавшего что угодно, можно говорить глубокие вещи и тупо выть. Но самое главное, что когда первые пять лет воешь, в этом есть свежесть какая-то… свежак какой-то… Но когда по пятому разу и по шестому?

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Ервандович, я прошу прощения, но…

Кургинян: Да, но мне же задан вопрос?

Сванидзе: Да, но … Вы ответили, правда?

Млечин: Я больше уже не задавал, … один вопрос.

Кургинян: Не надо это делать, не надо.

Млечин: Смотрите, мы, вообще говоря, обсуждаем другой вопрос, и всё время возвращаемся к Сталину.

Кургинян: Ну, Ксению Григорьевну-то спросите.

Млечин: Возможно, нам надо вообще весь «Суд времени» целиком и полностью посвятить Сталину и уже от начала и до конца, может быть в течение года… может быть, нам хватит с ним разобраться?

Кургинян: Давайте, давайте.

Млечин: Потому что обратите внимание — про что бы мы…

Кургинян: Это называется «Имя Сталина»…

Млечин: …ни говорили, от культуры до экономики — мы вновь и вновь возвращаемся к Сталину, где выявляется две позиции. Одна из них состоит в том, что этот человек совершил преступление. Рассказ о преступлениях необходим для того, чтобы очиститься от этого. И другая точка зрения, которая говорит о том, что совершил преступление, рассказ об этом позоре — это наше лицо, мы этого делать не надо, это нас погубит.

Кургинян: Николай Карлович, я вынужден внести протест — я этим…

Млечин: И эти две точки зрения…

Кургинян: …не злоупотребляю.

Сванидзе: Нет.

Кургинян: Таких двух точек зрения нет. Я никогда не говорил, что не надо говорить. Я говорил, что есть великие деяния, и что исторические личности надо рассматривать в их полноте и глубине.

Сванидзе: Хорошо, Сергей Ервандович.

Млечин: И наличие этих двух точек зрения исключает практически, обратите внимание, нахождение хоть каких-нибудь точек соприкосновения.

Сванидзе: Вопрос зададите Ксении Григорьевне?

Млечин: Нет. А что я могу спросить, если вот эти две…эти, эти параллельные прямые — здесь евклидова геометрия — не пересекаются? О чем я могу спросить?

Кургинян: Я хочу сказать, что эти параллельные прямые существуют в сознании господина Млечина. Они не в реальности, а в его сознании. Они виртуальны.

Млечин: Да они более чем реальны. Ну что же мы говорим про Хрущева — да у него миллион было ошибок, огромное количество. Это правда, мы и говорим об этом. Но разве можно его сравнивать с человеком, который убивал людей?

Кургинян: Николай Карлович, я…

Сванидзе: Благодарю Вас.

Кургинян: …хочу сказать, что вместо того, чтобы был задан вопрос и выступали свидетели … не может ли Ксения Григорьевна ответить на эту филиппику господина Млечина? В которой мы обвиняемся в имморализме. В ницшеанстве.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Вы задавали такой вопрос?

Млечин: Нет, я не настаиваю, нет, не настаиваю.

Кургинян: А я настаиваю на том, чтобы Ксения Григорьевна…

Сванидзе: Нет, вопрос не был задан.

У меня вопрос к стороне защиты. Дома Хрущева пресловутые, о которых говорил Георгий Михайлович. Действительно, Хрущев … можно как угодно ругать эти дома, пятиэтажки эти хилые, но они решили проблему коммуналок. Полет Гагарина — огромная победа. Я бы сказал, что по громкости своей… какой угодно, глобальной громкости… ну, несопоставимы эти две победы. Ну, на втором месте после Победы в Великой Отечественной войне, если чем-то мы можем, действительно, гордиться, что было за долгие годы советского режима у нас — на первое место, конечно, победа в войне, я бы поставил, а на второе — полет Гагарина. Да, это было при Хрущеве, этого нельзя забывать. Но — этот вопрос задавался — о приусадебных участках. Но — была еще одна тема — Указ 1958 года о запрете на скотину в личном пользовании. Страшный совершенно… После которого неизбежным было знаменитое ларионовское дело, с приписками, с забоем скота. Ужасно. Вся эпопея с кукурузой — не просчитанная… Вся эпопея с Целиной — не просчитанная … Так как нам в целом оценить социально-экономическую политику Хрущева? Георгий Михайлович?

Гречко: Я согласен с Вами, что он двигался в правильном направлении, но с очень большими перегибами. Ведь, правильно Вы сказали, что он… он же что хотел? Освободить крестьянина от своего участка за счет агрогородов, за счет коллективного хозяйства. Я сам, будучи студентом, вместо того чтобы отдыхать, строил эти самые агрогорода под Ленинградом. Так что идея у него была правильная, но в нашей стране всегда вот выполнение …с выполнением плохо. Спилили яблони, а агрогорода не построили.

Сванидзе: А почему ж ничего не получалось? Почему вот эти перегибы? Может, потому, что он слушать никого не хотел? Может, потому, что он сохранил ту систему, при которой никто из начальников никого не хотел слушать? Если кратко очень, очень коротко?

Гречко: Ой, кратко так: по-моему, начиная с царизма и до сегодняшнего дня, все слушаются начальников, даже когда не согласны.

Сванидзе: А начальники не слушают никого.

Гречко: А начальники не слушают.

Сванидзе: Спасибо. У нас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Вопрос сторонам: Каков характер и результат хрущевских преобразований во внешней политике?

Пожалуйста, сторона обвинения. Прошу Вас.

Кургинян: Падение темпов экономики при Хрущеве — на последнем периоде, его борьба с религией, его действия разрушительные по образованию, Новочеркасск и так далее и тому подобное. Нам все время говорят, что это перегибы. Это просто смешно. И, наконец, когда мы говорим, что это послужило разрывом отношений с Китаем, это чудовищный нанесло вред, это… это всё — мина замедленного действия. И теперь я хочу перейти к обсуждению этих мин замедленного действия во внешней политике. И просил бы Емельянова и Жукова поделить время и сказать по этому поводу вдвоем.

Жуков: Что касается внешней политики. Доклад после XX съезда. На XX съезде Хрущев не произносил доклад. Закрыли съезд, Хрущев произнес его. Результат первый — Тбилиси, разгон демонстрации. Второе — события в Польше, летом уже, сначала в Познани, затем в Варшаве, вплоть до того, что город окружают войска по приказу тогдашнего министра обороны Польши Рокоссовского. Осенью перекидываются события на Венгрию. С чем это было связано? Это было связано со всей противоречивой внутренней и внешней политикой Хрущева.

Кургинян: Значит, мы начинаем курочить смысл, и льется кровь.

Жуков: Совершенно верно. Потому что сегодня он говорит одно, завтра обратное. В Восточной Европе не успевают выполнить то, что приказал Хрущев. Когда они сделают, оказывается они уже вредители. Имре Надь и так далее выполняли то, что до этого рекомендовала Москва. И второе: очень любят у нас говорить о кубинском кризисе 1962 года. Все забывают, что эта шумиха была создана американцами, чтобы прикрыть их вывод американских ракет из Турции. Им было стыдно, неудобно — устроили шумиху, вроде вот — ах! то, се…

Сванидзе: Я виноват, а наших ракет на Кубе не было?

Жуков: Были. Но мы их поставили, чтобы заставить американцев вывести из Турции. Но важнее было другое — кризис в районе Индонезии. Сукарно решил отвоевать у Нидерландов Западную Гвинею. Хрущев отправил туда, в воды Индонезии подводные лодки с условием, что по приказу из Москвы они будут топить нидерландские боевые корабли. Нидерланды — член НАТО. Одна торпеда в торпедный катер нидерландский — и состояние войны между нами и НАТО…

Кургинян: Вот это что-то новое, за что я очень благодарен. Я даже готов отдать 30 секунд своего времени заключительного Емельянову, чтобы позиция была сформулирована.

Юрий Емельянов, кандидат исторических наук, писатель: Ну, прежде всего, мне хотелось бы сказать, что многие действия Хрущева объяснялись не только его импульсивным характером, но и тем, что с его приходом к власти восторжествовали те, кто оказались под угрозой изгнания, после того как в Президиум Центрального Комитета КПСС были избраны люди с высшим образованием, доктора наук. Они все вылетели. Остались люди, где только один Маленков имел незаконченное высшее образование, и двое — Первухин и Сабуров — с высшим образованием. Потом и от них избавились.

Сванидзе: Я прошу прощения, я просил бы вернуться к проблематике внешнеполитической.

Емельянов: И вот необразованность Хрущева, который был самым необразованным из них, проявилась в его нигилистическом отношении к вопросам внешней политики. Он просто ничего не понимал в этом. У меня в книжке много приведено заявлений, где Хрущев говорил, что «мы вас уничтожим», «мы можем смести все страны НАТО одним ударом». Он преувеличил количество ракет в несколько раз, пока не выяснилось, что это был большой блеф, что у нас было всего 30 ракет на боевом дежурстве. Он угрожал испытать 100-мегатонную атомную бомбу, так что «форточки вылетят» и так далее.

Кургинян: Кузькину мать, кузькину мать… Это 100-мегатонная бомба…

Емельянов: Угрозы… острая ситуация возникла из-за Суэцкого кризиса: турки подвели войска к сирийской границе, Хрущев говорит о том, что мы уничтожим там полсвета из-за этого. В Ираке революция и так далее, и так далее. Берлинские кризисы…

Сванидзе: Завершайте.

Емельянов: …и прочее, и прочее. То есть мир жил всё время на грани войны, на грани уничтожения, благодаря вот деятельности этого малограмотного человека.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваши вопросы свидетелям обвинения.

Млечин: Одной, пусть даже самой искренней нелюбви к Хрущеву, все-таки недостаточно для анализа внешнеполитической ситуации десятилетия хрущевского. Давайте, Юрий Николаевич… дайте все-таки с Вами вспомним…

Кургинян: Николай Карлович, и снова я обращаю Ваше внимание — что Вы имеете в виду? что у представленных здесь выдающихся ученых есть только ненависть, и нет информации?

Сванидзе: Леонид Михайлович, здесь действительно есть замечание, к которому я бы хотел присоединиться. Если можно, воздержитесь от общих оценок позиций свидетелей противоположной стороны.

Кургинян: От этой моральной позиции, моральной…

Млечин: Хорошо, я воздержусь, я воздержусь. Хотя мораль здесь не помешала бы.

Кургинян: Конечно…

Млечин: Юрий Николаевич, давайте мы с Вами вернемся к ситуации послесталинской. Хрущев помирился с Югославией, ссора с которой — с братской республикой — была безумной, обвинять Тито… писать тут «кровавая собака Тито»… человека, который сражался во главе партизан против гитлеровцев — нелепо. Государственный договор с Австрией 1955 года. Установление отношений с Западной Германией, приезд сюда канцлера Аденауэра, переговоры… Худо-бедно получилось. Договор с Японией. Декларация о восстановлении дипломатических отношений с Японией, напомню, — единственный документ, связывающий наши две страны, ничего другого больше никому не удалось — только Хрущеву это удалось. Поворот Советского Союза в сторону Ближнего Востока — ведь при Сталине арабские режимы считались реакционными, враждебными. Кто повернул Советский Союз к Ближнему Востоку? К арабскому миру? Кто отправил Шепилова на переговоры в Каир? Когда Насер сказал: «Мой дорогой брат, я Вас ждал давно». Кто пытался наладить все-таки отношения с Китаем? Кто поладил хорошо с Финляндией, отдал Порккала-Уд и другую базу? Это все сделал Хрущев. Кто поехал в Женеву и впервые в послевоенное время четыре руководителя государств сели, нормально беседовали? И это было точно понижение напряжения.

Кургинян: Это еще вопрос. Большой вопрос.

Млечин: 50-е годы в мире были временем, когда люди точно не ждали войны.

Кургинян: Вопрос.

Млечин: Кто поехал в Великобританию и поладил? Понимаете, конечно, у нас в памяти остался Карибский кризис, у нас остался в памяти остался венгерский кризис, берлинский кризис… Но ведь было…

Кургинян: Да.

Млечин: …и общее снижение напряжения в 50-е годы. Или Вы не согласитесь со мной?

Жуков: Начну по порядку, с Югославии. В 56 году югославская делегация прибыла с ответным визитом в Москву. В архиве на Ильинке сохранились стенограммы переговоров. Во время этих переговоров участник югославской делегации Кардель неожиданно объяснил причину разрыва между СССР и Югославией. Оказывается, по приказу Тито на десантные суда сажали югославские и албанские дивизии, для того чтобы высадиться в Греции и поддержать партизан-коммунистов. В тех условиях это означало Третью мировую войну. Вот причина разрыва, которую не хотели раскрывать при Сталине, и все наши карикатуристы и сатирики изощрялись, кто как мог.

Млечин: Но вы же не оспариваете, что при Хрущеве наладили отношения с Югославией — я сейчас об этом говорю, а не…

Жуков: Сейчас, секунду.

Млечин: …о причинах.

Жуков: Они должны были у нас просить извинения, а не мы у них, как это делал Хрущев. Второе. Австрия, австрийский договор, который вышел нам боком. Молотов объяснял Хрущеву, что нельзя в этом договоре предусматривать немедленный вывод советских оккупационных войск — на это нужно время. А наши войска доходили до Венгрии…

Млечин: Никак не связан договор 1955 года и венгерские события 1956 года. Ну что вы вводите в заблуждение слушателей-то, ну?

Жуков: Связать надо… Почему? 1956 год — австрийский договор.

Млечин: 1955. У Вас и познания, да… Я воздерживаюсь…

Жуков: 1955, да.

Млечин: …от оценки.

Жуков: И венгры сказали: на каком основании Ваши войска? А наши войска там были только для обеспечения коммуникаций советской зоны оккупации Австрии. Это тоже сыграло роль в 1956 году, когда венгры потребовали — у вас нету никаких соглашений с нами о пребывании войск. Япония. До сих пор всем икаются 4 японских острова, которые Никита Сергеевич пообещал японцам отдать, как только будет…

Млечин: Юрий Николаевич, конечно Вы все знаете, но … Два.

Жуков: …подписан договор.

Млечин: Два острова, а не четыре. Посмотрите декларацию 1956 года, почитайте внимательно.

Жуков: Скажите, какая разница между двумя и четырьмя нашими островами? Которые…

Млечин: Вы называете себя историком, доктором наук. Просто я призываю Вас к точности.

Жуков: Да.

Сванидзе: Время истекло. Прошу прощения.

Млечин: Да. Благодарю Вас.

Сванидзе: Сейчас перерыв, после чего мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Могу ли я обратиться… Олег Алексеевич Гриневский, один из самых известных советских дипломатов, ныне профессор, автор многих книг, в том числе и о внешней политике Хрущева. Человек, который участвовал в непосредственной политике. Олег Алексеевич, ну давайте все-таки для начала оценим внешнюю политику Хрущева?

Олег Гриневский, доктор исторических наук, руководитель Центра Европа-США Института Европы РАН: Я думаю, главное достижение Хрущева — это то, что мы с вами имеем здесь возможность сидеть и обсуждать эту тему с разных точек зрения, и никого не обвинять в измене Родине. Вот это, я думаю, главное достижение Хрущева.

Теперь… Понимаете, когда мы говорим о внешней политике, да и во внутренней то же самое, можно, конечно, очень много недостатков найти. Так? И тут правильно совершенно, так сказать, эти недостатки отмечались. Но давайте посмотрим о главном — он провозгласил мирное сосуществование между двумя системами. И вот, действительно, был начат процесс мирного сосуществования, и, по сути дела, он и возводился к тому, что главная опасность — это мировая война с применением ядерного оружия. Ее нужно любыми способами избежать. То, что мы до сегодняшнего дня дожили без войны — это, по сути дела, начало политики Хрущева. Ну и второй, так сказать, тезис, если опять говорить об основных причинах, так? Прекратить гонку вооружений. Для того чтобы другие страны не получили ядерного оружия. И вот если вы посмотрите на политику Хрущева, вот всеобщее полное разоружение — казалось бы, блеф, но он сделал практически первые шаги, ведь так? Договор о запрещении испытания ядерного оружия. Так? Ведь он до сих пор — основа его, является основой нынешней безопасности. Он заложил начало переговоров по нераспространению ядерного оружия. И первое, что случилось после Карибского кризиса, так? — было объявлено о создании горячей линии связи между Москвой и Вашингтоном.

Млечин: Олег Алексеевич, извините, я Вас прерву. Я хочу, если можно, Ваша Честь… Здесь находится Степан Анастасович Микоян, Герой Советского Союза, боевой летчик и всю жизнь прослуживший в авиации. Вот скажите, Степан Анастасович, вот как Вы оцениваете…

Сванидзе: Я бы добавил, что сын Анастаса Ивановича Микояна.

Млечин: Сын Анастаса Ивановича Микояна, само собой. Степан Анастасович, как Вы относитесь, вот мирная политика Хрущева, не мирная? Разоружение … Вот как военный летчик, не как сын Анастаса Микояна, как военный летчик?

Степан Микоян, заслуженный летчик-испытатель СССР, старший сын Анастаса Микояна: Ну, если говорить только как летчик, то я бы, может, сказал, отрицательно. В каком смысле? Что вот сегодня вспоминали, вот говорил Георгий Гречко, что нанес удар по флоту, но он большой удар нанес по авиации. Но я не хотел бы об этом говорить, потому что я в целом считаю, что Хрущев — великий человек, конечно. Тем, что он сделал, и, прежде всего…

Сванидзе: 20 секунд.

Микоян: …о том, о чем говорили в первой части. Вот вначале я говорю великий, а потом хочу сказать, что недостатки или ошибки были, конечно, тоже. А вот в отношении его политики, внешней политики после войны, действительно у него были такие шаги, которые могли кончится очень плохо. Конечно, Карибский кризис… Вот потом на грани войны мы были по Берлинскому кризису. Потом Варшава. Тоже не все, может быть, знают, что в шаге от войны были, от того, чтобы войска ввели в Варшаву. Ну, я не знаю, если бы было хоть 3 лишних 5 секунд, я бы сказал…

Сванидзе: 10 секунд я Вам даю. Но не больше, к сожалению.

Микоян: Что когда они разговаривали в Варшаве, там все были — Хрущев был, Молотов, Каганович, вот отец мой был… вот. Ну, и там то и дело возникал вопрос о том, чтобы войска… кстати, не польские войска, не при чем Рокоссовский … а именно советские войска вышли из своих казарм и шли в сторону Варшавы. Но потом это утихло. Прилетели в Москву, разошлись там по домам на Ленинских горах, и вдруг идет посыльный, ну, не буду говорить, большой генерал, пришел и говорит: «Вот, Анастас Иванович, Вас Хрущев приглашает. Они еще там стоят, разговаривают. И Вас зовут». Подходит он к ним. Каганович там, Молотов … «А мы все-таки решили ввести войска в Варшаву». После того, как прилетели, всё договорились: «А мы все-таки решили ввести войска в Варшаву». Ну, отец мой в этом смысле, в этих случаях был дипломат, он не стал спорить, потому что тут же бы его заголосовали, он говорит: Ну что мы сегодня решаем? Давайте завтра соберемся…

Сванидзе: Степан Анастасович, спасибо большое, надо завершать.

Микоян: их пригласим, обсудим… вот.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш вопрос стороне защиты.

Кургинян: Степан Анастасович, я бы с удовольствием выслушал всю критику в свой адрес, но я бы все-таки хотел бы, чтобы вы все-таки прокомментировали высказывание одного очень уважаемого советского политика.

Доказательство № 25, пожалуйста:

Материалы по делу.

Из книги Анастаса Микояна «Так было. Размышления о минувшем»: «В середине 50-х годов Хрущев активно выступал за разрядку, но скоро похоронил ее военными действиями в Венгрии… В вопросе о Берлине Хрущев также проявил удивительное непонимание всего комплекса вопросов, готов был отказаться от Потсдамских соглашений… В мае 1960 года Хрущев опять „похоронил разрядку“, раздув инцидент с самолетом-разведчиком У-2 … Чистой авантюрой Хрущева был Карибский ракетный кризис в 1962 году… Пожалуй, никогда раньше мы не были так близки к третьей мировой войне…»

Микоян: Я с этим полностью согласен и не потому, что это мой отец. Я так думаю тоже.

Кургинян: Спасибо Вам за эту объективную оценку внешней политики Хрущева. Можно еще вопрос? Скажите, пожалуйста, Вы говорите, что главное достижение Хрущева — это то, что мы здесь сидим и что-то обсуждаем, но, судя по таким лингвемам…

Сванидзе: Это не Степан Анастасович сказал.

Кургинян: А кто?

Гриневский: Я.

Кургинян: А, Вы? О, да! О, замечательно! Да. Я очень ценю возможность обсуждать что-то здесь и везде. Но скажите, пожалуйста, а вот что, если достижения в каком-то смысле в том, что мы сидим и обсуждаем, а недостаток в том, что мы сидим на обломках великой державы, что мы сидим на развалинах, что мы сидим на некоторой определенной помойке. Вот если это всё является недостатком, то оправдывает ли достоинство, что мы обсуждаем, то, что мы обсуждаем это в таком контексте, и почему нельзя обладать и свободой обсуждения, и великой державой?

Гриневский: Вопрос, по-моему, конечно, интересный. Но что можно на него ответить? Понимаете, наверное, вот когда мы, так сказать, если первой нашей части вот разговоров, которые были… Это, так сказать, кто придет к власти. Если бы, скажем, пришел Берия, наверное, Советский Союз бы существовал. Но едва ли мы бы с Вами вели бы такую беседу.

Кургинян: Так вот я спрашиваю… Вот смотрите, что здесь лежит… Если бы Советский Союз существовал, да еще экономически процветал, то не было бы 3 миллионов…

Млечин: С чего бы ему процветать-то?

Кургинян: …беспризорных детей, не было бы, не было бы всей крови, которая образовалась при его распаде, не было бы национального унижения… Для Вас вот на этих двух чашах весов что перевешивает? Мне просто искренне хочется знать.

Гриневский: Тот, кто считает, что Советский Союз можно было сохранить, у того нет ума. А тот, кто сожалеет, у того…

Кургинян: Ой, ну ради бога! Ну не надо! Ну, это говорилось, ну, Вы знаете… Знаете Вы всё… Ну, зачем это? Ну зачем?

Гриневский: Вот понимаете…

Кургинян: Ну, зачем? Вот знаете, последнее, что исчезает, это сервильность. Ну, зачем? Ну, зачем это все? Ну, зачем?

Сванидзе: Сергей Ервандович, у меня здесь тоже замечание, которое Вы относили к Леониду Михайловичу.

Кургинян: Принимаю его полностью. И я должен сказать, что я как бы всегда считаю, что я имею право на нечто симметричное в слабом подражании виртуозностям господина Млечина. А то Ваше замечание я принимаю.

Сванидзе: Это хорошо.

Гриневский: Я… понимаете, у меня один аргумент есть. Можно?

Кургинян: Как говорится в таких случаях, как сказал Пушкин: «Но строк печальных не смываю».

Сванидзе: Я не знаю насчет печали…

Гриневский: Можно я…

Сванидзе: Секундочку, сейчас я Вам предоставлю…

Гриневский: одну секунду… У меня единственная возможность ответить… Это…

Сванидзе: Потом, потом…

Гриневский: …снять ботинок и постучать.

Сванидзе: Да.

Кургинян: Это все, что может быть сказано?

Гречко: Всё переломал, а остальные так и оставили переломанное и ничего не подняли?

Кургинян: Мы говорим о том, что Хрущев…

Гречко: А может быть, не Хрущев поломал?

Кургинян: …заложил мины замедленного действия.

Гречко: Может, кто-нибудь другой поломал, после Хрущева?

Кургинян: Мы не так говорим.

Гречко: Может, кто-нибудь другой поломал? После Хрущева.

Кургинян: Нет. Он заложил мины замедленного действия: в религии, в идеологии, культуре, внешней политике, образовании, экономике — везде! И они сработали!

Сванидзе: Спасибо.

Гречко: А почему никто не исправил тогда?

Кургинян: А вот это отдельный вопрос. И мы готовы их обсуждать.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Это отличный вопрос! Давайте его обсудим.

Сванидзе: Значит…значит у меня вопрос есть к Вашей стороне. Наверно, к Юрию Николаевичу. В том, что касается внешней политики Хрущева. Вот шла речь о том, что поссорились с Венгрией, с Китаем и так далее. Так поссорились-то почему? Поссорились потому, что Хрущев сказал правду про нашу историю. Хрущев сказал правду про Сталина. В каждой из этих стран сидел свой Сталин, посаженный большим Сталиным, и он, конечно, не хотел этих разоблачений. Значит, не нужно было говорить правду? Как надо было поступить, на Ваш взгляд?

Жуков: Простите, мы говорили неправду о нашей истории. Просто Никита Сергеевич взял большое кипящее помойное ведро и вылил его на мертвого. Это не история.

Сванидзе: Но на живого, на живого такой возможности не было.

Жуков: Правильно. Он сводил счеты и с Кагановичем, и с Жуковым, который спас его в 1957 году. Просто такой человек, как Хрущев, не мог прощать…

Сванидзе: Он в 56 году не мог сводить…

Жуков: …тем, перед кем он унижался.

Сванидзе: …он в 56 году не мог сводить счеты с Жуковым, который спас его в 1957-м. Последовательность немножко другая.

Жуков: Я не говорю о том, что это было в 50… просто я говорю — от доклада пошло 56 года…

Сванидзе: Вы не ответили на мой вопрос. Вы не ответили.

Кургинян: Вот здесь уже я читал документы.

Сванидзе: Вы не ответили на мой вопрос. Спасибо.

Жуков: Почему?

Сванидзе: Что почему?

Жуков: Почему не ответил?

Сванидзе: Я спросил Вас — не нужно было говорить правду другим странам?

Жуков: Я еще раз заявляю, что это не правда, а ложь. Клевета.

Кургинян: Это не правда.

Мяло: Это не правда.

Сванидзе: То, что было в закрытом докладе Хрущева про Сталина — это ложь?

Жуков: Ложь.

Мяло: Ложь.

Жуков: Там передергивание фактов.

Сванидзе: Всё.

Жуков: Передергивание фактов.

Сванидзе: Это не вся правда, несомненно.

Жуков: Это одна миллионная правды…

Кургинян: В народе говорят — полуправда хуже лжи.

Сванидзе: Но полная правда была бы гораздо хуже для наших братских партий и стран.

Жуков: Ничего подобного — они вместе с нами жили тогда.

Сванидзе: Спасибо. Тема, как мы видим, далеко не исчерпана. И нам предстоит третий день слушаний по теме «Политика Никиты Сергеевича Хрущева». Сейчас предоставляю возможность высказаться по сегодняшнему дню слушаний и сказать заключительное слово обеим сторонам. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Вам слово.

Кургинян: Первый тезис. В политике понятие «правда» — это очень тонкое и сложное понятие. Второе. Никогда не надо называть правдой тенденциозную версию, из которой изъята часть информации, в которой извращены факты и которая служит интересам конкретных групп. Это не правда, это пропаганда. Это идеология, которая довлеет до сих пор. И нельзя называть это правдой. Третье. Китайцы много что сказали о Мао Цзэдуне, но они сказали с позиции людей, которые верят и почитают свою страну. И можно говорить на языке ненависти. И мы до сих пор пожинаем плоды этой полуправды, которая хуже лжи. И пока мы не вернем правду, настоящую, в том числе и о Хрущеве, мы будем все время народом, у которого отнята история, а значит не народом. Поэтому задача очень крупная. Очень актуальная.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Вот Хрущев и был человеком, который начал возвращать народу правду. Да? Секретный был доклад, боялся… он как раз и боялся, что это распространится, и другие обидятся … и страшно ему было — всем было страшно. Министр обороны, маршал Жуков сказал, обращаясь к членам Президиума ЦК: «Люли ваши портреты носили. Да если бы они все это знали, что у вас локоть…руки по локоть в крови, чтобы они с вами сделали?» Правильно, конечно, им страшно всем было. Даже эта робкая попытка сказать правду о том, что происходило, страшно напугала. Знаете почему? что не могут простить Хрущеву? Выяснилось, что даже вот эта робкая попытка показывает слабость этой системы, вот этой сталинской системы. Стоило из-под нее вытащить один элемент — страх и рабское подчинение вождю — и система зашаталась. И вот этого Хрущеву и не могут простить, что система-то оказалась такой слабой. Если бы эти элементы были на месте — страх и поклонение вождю — стояла бы до конца, как стоит сейчас Северная Корея. Выдернув, система оказалось слабой. Хрущев в этом не виноват, в слабости системы.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И завтра слушание по теме: «Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?» будут продолжены в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: «Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?».

Хрущевское время — яркое, контрастное, беспорядочное — что в экономике, что в культуре, что в мировой политике. При этом есть ключевое событие — антисталинский доклад Хрущева на XX съезде. Доклад был очень смелым, но при этом, безусловно, защищающим систему. И то, и другое имело далекоидущие последствия.

Повторяю вопрос наших слушаний: «Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?». Мы запускаем голосование нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов Вы видите на экранах.

Обвинитель на нашем процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«Мы вам покажем Кузькину мать!» — в 1959 году эти слова Хрущева привели в ужас весь западный мир. Еще была история с ботинком в штаб-квартире ООН. Потом знаменитое «Мы вас похороним!» Никита Хрущев редко стеснялся в выражениях, когда речь шла о внешней политике СССР. Но при этом историки отмечают, что именно с хрущевской «оттепели» начинается потепление и в международных отношениях. Даже Карибский кризис, когда мир стоял на грани ядерной войны, доказал, что две системы могут мирно сосуществовать и договариваться. С восточно-европейскими партнерами Советский Союз так не церемонился. В 1956 году Хрущев жестоко подавляет антикоммунистическое восстание в Венгрии, закрывает границы между Западным и Восточным Берлином. За деньги СССР без труда находит новых союзников в странах Третьего мира. Политики ФРГ использовали образ Хрущева как символ «красной угрозы» для всего мира. Но при внешней жесткости и непримиримости советский лидер был готов идти на компромиссы. Как-то он помог переводчикам с «кузькиной матерью»: «Чего вы мучаетесь? Я лишь хочу сказать, что Советский Союз покажет Америке то, чего она никогда не видела».

Сванидзе: Мы начинаем третий день слушаний по политике Никиты Сергеевича Хрущева. Первый вопрос обеим сторонам: В силу каких причин произошла отставка Хрущева?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 28.

Материалы по делу.

Из книги Анастаса Микояна «Так было. Размышления о минувшем»: «Это был 1964 год… Он (Хрущев) как будто нарочно создавал себе врагов, но даже не замечал этого. Многие маршалы и генералы — члены ЦК — были против него за его перегибы в военном деле. Например, считал, что с изобретением ракет авиация окончательно теряет значение; что подводные лодки полностью заменят наземные корабли, поскольку последние — плавучие мишени для ракет. Думал только в масштабе большой войны, не учитывал особенности локальных войн. А именно они и надвигались… Местные лидеры были раздражены чехардой, диктуемой из Москвы Хрущевым.»

Кургинян: Это мнение авторитетного политика, который, наверное, лучше всех что-то знает, но если как бы… Я позволю себе высказать свое личное мнение, которое вытекает из всего, что мы здесь обсуждали, — мавр сделал свое дело, мавр может уходить! Хрущев выполнил волю партийного аппарата, Хрущев создал то, что было нужно этому аппарату. Создавая то, что нужно этому аппарату, а не стране, он запутался, он накопил огромные противоречия самого разного рода. Кроме того, партаппарат, который получил от Хрущева неприкасаемость в деле чисток, хотел больше. Он хотел консенсус, он хотел экономических возможностей, в конечном итоге, он хотел распилить базис, для того чтобы, так сказать, превратить это всё в личное благосостояние. И началось это уже тогда. А для этого нужны были новые лидеры. Хрущев в этом смысле оказался плотью от плоти этого аппарата, он проиграл возможности изменить страну, он сорвал тогда эти возможности и в этом смысле заложил мины замедленного действия. Мины замедленного действия взорвались позже. Они породили то, что мы все находимся на обломках страны. На обломках, а не так, как могли бы мы быть, если бы Хрущев правильно использовал время. И это главный исторический урок.

А теперь я бы хотел спросить Вардана Эрнестовича Багдасаряна. Его точка зрения на данный вопрос. Она может совпадать, не совпадать с моей, опровергать ее.

Вардан Багдасарян, доктор исторических наук, профессор: Я полагаю, что в той ситуации, если бы речь шла о сохранении государственности под названием «Советский Союз», другого решения, чем снятие Хрущева, быть не могло. Действительно, при Хрущеве был достигнут максимум показателей статистических по многим параметрам, но это приходилось на первую половину 50-х годов. Советская система, запущенная до 53 года, давала этот результат. Вторая половина — начало 60-х годов — это был обвал фактически по всем показателям. И по промышленности, и по сельскому хозяйству, если мы смотрим в сравнении, наблюдаем обвал. Было 15 % — доля Советского Союза в экономических показателях мира — снижается на 2 % — 13. Демографические показатели. Показатель рождаемости к концу его правления с 25,3 на 1000 человек, снижается до 16,9. Стали вдруг меньше рожать. Это был самый, не считая 90-х гг., крупный обвал за всю демографическую историю России! С начала 60-х гг. показатели смертности в Советском Союзе пошли вверх. Смотрим социальные показатели. После 1961 года, когда осуществился обмен денег 10 на 1, а пропорционального снижения цен не произошло, то потеряли и в реальной заработной плате население. Смотрим другие показатели. Смотрим геополитическое свертывание: ушли из Китая, вывели базы, которые у нас до середине 70-х годов должны в Порт-Артуре и вДальнем сохраняться, ушли из Австрии, не получив с этого каких-то дивидендов, ушли из Финляндии, не получив этих дивидендов, хотя до 90-х гг. у нас должна была там находиться база. Но мало того, что ушли, на этом месте создаются и распространяются инфраструктуры… в Балтике ФРГ принимается в НАТО, в Южной Корее, Японии — приходят туда Соединенные Штаты Америки. Смотрим на ситуацию в военной сфере: конверсия, сокращение вооруженных сил с 5,3 миллионов в начале до 2,2 миллионов, потом до 1 миллиона, не устроив военнослужащих должным образом, плюс военная конверсия, плюс идут на металлолом крейсера. И в той ситуации это просто вопрос был о национальной безопасности.

Сванидзе: Вардан Эрнестович, время…

Багдасарян: И, завершая эту мысль — в любой ситуации это означало бы политическое фиаско, и в любой другой стране и в данном случае — в Советском Союзе должен был быть поставлен вопрос об отставке, что, собственно, и случилось.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос свидетелю оппонирующей стороны.

Млечин: Ничего я, честно говоря, не понял. Давайте с Вами разберемся. Что вот вывели войска из Австрии — потеряли. Что потеряли? Австрия как была, так и осталась нейтральной территорией. Этого в Москве и хотели, этого добились. Отказались от военной базы в Финляндии — Финляндия была, есть и остается наилучшим партнером, ну, просто идеальным партнером нашей страны в советские времена. Просто № 1 для Москвы. А из Китая ушли потому, что надо было уйти, к сожалению. Представьте себе, что наши войска находились бы в Даляне, когда началась культурная революция. Что бы тогда произошло? Как бы там пришлось нам выручать этих ребят? … и что из этого вспыхнула бы война. Я не понимаю, честно говоря, этих претензий совершенно. При чем здесь Южная Корея и Никита Сергеевич Хрущев? Корея раскололась задолго до того, как Хрущев пришел к власти. Ничего поделать он в этом смысле не мог. Эти я претензии совершенно не понимаю. Скажите, пожалуйста, Вы что, всерьез полагаете, что Никиту Сергеевича Хрущева в октябре 1964 года товарищи по Президиуму ЦК сняли за это за всё?

Багдасарян: Вопрос задан?

Млечин: Да.

Багдасарян: Содержалось 2 претензии и 2 апелляции. Первый вопрос содержал … значит, вызов по поводу внешнеполитической оценки, данной мной. Я полагаю, значит, что существует геополитическая борьба в мире, столкновение геополитических позиций. Речь не шла о превращении там Австрии, скажем, в социалистическую страну и не превращении Финляндии. Речь шла о военных базах, которые находились, соответственно, в Финляндии, войска находились в Австрии. Это была зона, это был барьер для сдерживания. Сейчас что мы наблюдаем? Наблюдаем продвижение НАТО на Восток. НАТО уже у границ…

Млечин: Австрия не была…

Багдасарян: …России, российской…

Млечин: …и не входит в НАТО.

Багдасарян: Можно я отвечу на вопрос?

Млечин: Именно благодаря тому, что в 1965 году заключили договор, и они взяли на себя обязательства о нейтралитете. Но лучшего нельзя было желать…

Багдасарян: Вопрос … еще раз я Вам говорю, что вопрос не заключался о политической ориентации Австрии, а вопрос…

Млечин: Это и военная…

Багдасарян: …вопрос заключается о наших войсках…

Млечин: …ориентация.

Багдасарян: …наших войсках, которые стояли на этой территории…

Млечин: Но стояли до заключения…

Багдасарян: …и сдерживали соответствующее…

Млечин: …мирного договора.

Багдасарян: …продвижение войск

Млечин: Ну, вы что думали…

Багдасарян: …возможного геополитического…

Млечин: …что их всегда что ли можно…

Багдасарян: …противника.

Млечин: …будет держать?

Сванидзе: Уважаемые коллеги, можно мне вмешаться в ваш спор и его несколько канализировать, на мой взгляд, в нужном направлении? Если я правильно понял Ваш вопрос, Леонид Михайлович, да, значит, вопрос был в том, действительно ли Вы считаете, что вот все эти проблемы внешнеполитического свойства, или не проблемы, потому что это вопрос спорный, в данном случае спор возник, — именно они стали причиной отставки Хрущева?

Багдасарян: Я понял. Это вторая… вторая составляющая.

Сванидзе: Я правильно, правильно понял?

Багдасарян: Я и собирался ответить и на этот вызов. С моей точки зрения, в данном случае, конечно, у политической элиты были свои интересы и разные комбинации субъективных интересов, но в данном случае все-таки многие из этой политической элиты — это бывшие фронтовики — все-таки они не разучились еще мыслить в государственных категориях. Вопрос с Хрущевым, который дезавуировал государственность и своим поведением, и своей политикой, а еще предполагалась там серия шагов как упразднение, например, Академии Наук, как дальнейшее… по свертыванию военной техники, значит… надо было остановить. И в данном случае — не часто это случается — но позиция политической элиты и интересы народа совпали.

Млечин: Ваша Честь, я могу только констатировать, к сожалению, что автор не отвечает на вопрос. Потому что в документах, имеющихся…

Сванидзе: На мой взгляд, автор ответил на вопрос. Он высказал свою точку зрения.

Млечин: Да, но это не соответствует совершенно документам партийным, документам Пленумов, в которых ясно и четко товарищи по Президиуму ЦК выразили причины своего недовольства товарищем Хрущевым.

Сванидзе: Спасибо. Позиции понятны. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я имел удовольствие беседовать с очень многими участниками смещения Хрущева, в том числе, пожалуй, и с тем, кто сыграл практически ключевую роль, с Владимир Федоровичем Семичастным, тогдашним председателем КГБ. Из этих бесед, из того, что тогда говорилось на Пленуме ЦК, чем они делились потом, вырисовывается совершенно ясная картина: Хрущев, конечно, наплодил себе врагов — тут цитата из Микояна точная. Он поссорился с Вооруженными Силами, когда сокращал их. Сокращений было два. Первое было, когда министром обороны был Жуков. Второе он проводил без Жукова, и ему не на кого было опереться. Характерно, что незадолго до отставки Хрущев звонил Жукову и хотел, чтобы …видимо, хотел с ним встретиться и, возможно, хотел вернуть, чтобы прикрыться его авторитетом. Поссорился с КГБ, это мне Семичастный говорил. «Представляешь, — говорит, — он сокращал нас все время. Не давал мне генеральские погоны». Поссорился с партийными секретарями. Да, они его поддержали, но они же его и боялись — он их тасовал. У него ничего не получалось. Одна новация, другая — ничего не получается. Он меняет людей. Партийные секретари обижались, они хотели сидеть на своих местах. И, кроме того, Никита Сергеевич расслабился…

Впрочем, я хочу спросить об этом человека, который, наверное, знает все это лучше меня, сына Анастаса Ивановича Микояна. Степан Анастасович, о причинах. Вот те, которые я назвал, они соответствуют реальности? Или были какие-нибудь другие?

Микоян: Одну вещь забыли. Во-первых, конечно, Хрущев, как мы уже говорили до этого, многие делал глупости, неправильные вещи. В силу своего характера, увлеченности такой, слишком веры в свое понимание. Конечно, он донял многих и их тоже. Кроме того, вот и при… снятия тоже были, и все это влияло. Но еще… что говорили — правильно. Но кроме того, еще они хотели вырваться.

Млечин: Они — это кто, Степан Анастасович?

Микоян: А вот эта группировка: Игнатов там… вот все эти… ну, все эти фамилии…

Млечин: Более молодое поколение?

Микоян: И главное, что забыли сказать — никто пока не сказал, — что они фактически были против антисталинской политики, они были против развенчания Советского Союза — в душе. И одна из причин, почему Хрущева сняли, — именно вот эта. Как мы знаем, уже после того как Брежнев пришел, восстанавливаться же многое стало. И о Сталине стали по-другому писать и говорить. Вот эту еще причину забыли.

Млечин: Если позволите, я хотел бы подтвердить слова Степана Анастасовича доказательствами.

Доказательство № 29.

Материалы по делу.

Из воспоминаний Николая Егорычева, первого секретаря МГК КПСС: «Большой ошибкой Хрущева было то, что после прихода к руководству партией и страной он сохранил старые сталинские кадры, не заменил их сразу же более молодыми работниками, свободными от груза сталинщины, воспринимавшими мир по-новому.»

Млечин: И, если можно, доказательство № 30 — это то, что Хрущев уже говорил, оказавшись на пенсии, это строчки из его воспоминаний — доказательство № 30.

Материалы по делу.

Из воспоминаний Никиты Хрущева: «Мы осудили культ Сталина, а есть ли в КПСС люди, которые подают голос за него? К сожалению, есть. Живут еще на свете рабы, живут и его прислужники, и трусы, и иные. „Ну и что же, — говорят они, — что столько-то миллионов он расстрелял и посадил в лагеря, зато твердо руководил страной“. Да, есть люди, которые считают, что управлять — это значит хлестать и хлестать, а может быть, даже захлестывать.»

Млечин: Звучит свежо, да, Степан Анастасович?

Микоян: Да.

Млечин: И сейчас такие люди есть. Скажите мне, пожалуйста, Вы согласны с мыслью о том, что, конечно, все эти люди, которые ополчились на него, в значительной степени были недовольны его курсом на открытость, на то, что он сказал…

Микоян: Ну, если даже сейчас есть такие люди, которые недовольны тем, что мы развенчали Советский Союз, то, естественно, можно предположить, что там было довольно много таких. Особенно в руководстве. Вот в 60-е годы. Ну, эпоха Брежнева это показала.

Млечин: Что тогда Ваш отец говорил по поводу снятия Никиты Сергеевича, скажите?

Микоян: Ну, он тогда единственный, кто на этом Пленуме выступил в защиту Хрущева. Предложил не снять его сразу, а назначить вначале Председателем Совета Министров, а секретарь ЦК пусть будет другой. Ну, Брежнев, предположим. И с ним не согласились. Он единственный выступал… Ну и вот… мнение о Хрущеве там было сказано правильно. Он вообще к нему относился неплохо. Но у него такое выражение было, он говорил — это «необработанный бриллиант», человек с большими способностями, большими задатками, энергичный, боевой, но вот культуры, образования не хватает.

Млечин: Степан Анастасович, можно, последний вопрос. Ведь Хрущев оказался мощный политический боец. Смотрите, каких он политических противников устранил: Берию устранил, Маленкова, Молотова и других — устранил, потом целую группу секретарей ЦК легко устранил. Хрущева убрали…

Сванидзе: Время. Время, Леонид Михайлович.

Млечин: Очень короткий вопрос — нет ли у Вас ощущения, что он вот в 1964 году, в общем, расслабился и в какой-то степени даже потерял интерес к власти?

Микоян: Может быть, даже и немного зазнался. Было, да, конечно. Так что основания внешние были для этого.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Вопрос к свидетелю защиты.

Кургинян: Степан Анастасович, я, может быть, как-то неверно что-то понял, а Вы довольны тем, что развенчался Советский Союз?

Микоян: Я доволен.

Кургинян: Понятно.

Микоян: Я считаю, что империи должны распадаться. Последняя империя должна была распасться.

Кургинян: Никаких вопросов нет. Это Ваша позиция — всё. Вы Герой Советского Союза, летчик и так далее. Вы довольны.

Теперь можно доказательства. Можно мне доказательство № 23.

Материалы по делу.

Из доклада протоиерея Владислава Ципина на конференции «Государство, церковь, общество: исторический опыт и современные проблемы»: «4 октября 1958 года ЦК КПСС вынес секретное постановление, которое обязывало партийные, комсомольские и общественные организации развернуть пропагандистское наступление на „религиозные пережитки“ советских людей. Государственным учреждениям предписывалось осуществить мероприятия административного характера, направленные на ужесточение условий существования религиозных общин.»

Кургинян: Степан Анастасович, я что хотел спросить? Ну, понятно, первый раз, по горячему, идут какие-то революции там, кресты, а как, с Вашей точки зрения, вторичное наступление на церковь, осуществленное Хрущевым?

Микоян: Это тоже его ошибка.

Кургинян: Это вот как вот, мы эти все ошибки — мы как их будем? — это не линия, это его случайный задвиг, да?

Микоян: Да. Я думаю так.

Кургинян: Это случайный задвиг.

Сванидзе: Я прошу прощения, Сергей Ервандович, извините, Вы задаете вопрос по религии — это известная тема, — но Вы задаете вопрос про отношение Хрущева к религии…

Кургинян: О снятии, о снятии.

Сванидзе: …потому что Вы считаете, что это…

Кургинян: Я считаю, что…

Сванидзе: …одна из причин…

Кургинян: …это, безусловно, одна из вещей, да. Теперь я хочу как бы попросить доказательство № 20.

Материалы по делу.

Диаграмма «Экономические показатели 50–60-х гг.» сделана по следующей цитате: Ратьковский И. С., Ходяков М. В. «История Советской России», СПб., 2001 г.: «Экономические преобразования Хрущева на рубеже 50-60-х гг. начали давать серьезные сбои. В народном хозяйстве продолжалось снижение темпов роста. В сельском хозяйстве они упали с 7,6 % в год на этапе 1953–1958 гг. до 1,5 % в период 1959–1964 гг. Рост производительности труда за те же годы снизился с 9 % до 3 %…»

Вот сельское хозяйство, сравнительно. Производительность труда к концу хрущевской эпохи падает. А скажите, пожалуйста, вот Вы, с организационной точки зрения, считаете справедливым разделение обкомов на сельские и индустриальные?

Микоян: Это тоже была выдумка его.

Кургинян: Выдумка.

Микоян: И мой отец был с этим не согласен.

Кургинян: И это тоже была выдумка. Понятно.

Микоян: Да.

Кургинян: Дальше вот как бы… сколько можно продолжать говорить об этих выдумках? Значит, одна выдумка, вторая… Он давит самолеты, он, так сказать, осуществляет… Можно мне еще одно доказательство? 22-е.

Материалы по делу.

Из воспоминаний Ильи Эренбурга об общественной жизни второй половины 50-х годов: «Люди старались не вспоминать о XX съезде и, конечно, не могли предвидеть XXII-го. Молодежь пытались припугнуть, и студенты перестали говорить на собраниях о том, что думали, говорили между собой. Вместо объяснений предшествующего периода молодое поколение получало шотландский душ: Сталин то низвергался в бездну, то прославлялся; тем самым мораль подменяли карьеризмом… Поворот был резким, и это я почувствовал на оценке моих скромных литературных работ…»

Дополнительные главы к книге «Люди. Годы. Жизнь», М., 2005 г.

Кургинян: Илья Григорьевич, он как бы иногда яркую фразу скажет. Вместо объективных изменений, какой-то правды молодежь получала шотландский душ. Вот Вы считаете, что это не так?

Микоян: Я не могу на это ответить. Думаю, что не так.

Кургинян: Не знаете, да?

Микоян: Нет.

Кургинян: Хорошо. Мы называем системные действия — в религии, в культуре, в идеологии, в образовании. Почему это все перегибы, а не система?

Микоян: Потому что он сделал главное, главное — освободил нас от империи. Раз.

Кургинян: Правильно. Всё. Спасибо.

Микоян: Не всё, не всё.

Кургинян: Я всё понял. И я хочу подчеркнуть, что это и есть точка зрения. Понимаете, вот это, вот это и есть точка зрения, согласно которой не мина заложенного действия, а спасительный курс. Спасительность в том, что вот все это вот так было, но он освободил нас от Советского Союза. Спасибо.

Сванидзе: У меня вопрос… Вам, Сергей Ервандович. Действительно, позиция Хрущева по отношению к церкви была, на мой взгляд, отвратительной. И это… это констатировали церковные иерархи того времени, многие из которых пострадали. Это было возвращение к… на самом деле, кроме физического уничтожения, пожалуй, хотя было на грани. Это было возвращение к худшим в отношении церкви периодам сталинщины. Но действительно ли Вы считаете, что отношение Хрущева к церкви было одним из факторов, подвинувших Шелепина, Семичастного, Суслова, Брежнева и всю эту камарилью, его снять?

Кургинян: Я считаю, что, во-первых, да. Суслова — безусловно. Вот Суслова — безусловно.

Сванидзе: Почему Суслова?

Кургинян: Ну, Вы знаете… Ну вот… Темна вода… Надо сделать передачу «Михаил Андреевич Суслов. Кто он такой?».

Сванидзе: Суслов был верующим человеком?

Кургинян: Мне кажется, что скрыто — да. Мне кажется, что скрыто там было несколько человек верующих. И церковь не явное, но огромное влияние имела на какие-то свои… в партийном аппарате. По крайней мере, задевать ее было абсолютно бессмысленно. Но главное было не в этом, главное было в том, что когда вот Ярославское …ну, когда начинается это лихое скидывание крестов, то это же… в конце концов, Французская революция объявляла то богиню разума, то что-нибудь еще… Та церковь была связана с царизмом — эта понятно. Но когда по второму разу начинается то же самое, то это вызывает странное ощущение.

Сванидзе: А понятно… а при Сталине — понятно?

Кургинян: Нет, при Сталине — нет. При Сталине, я считаю, что произошло другое. Вот при… В 20-е годы…

Сванидзе: Я бы сказал так, при Ленине и Сталине.

Кургинян: Скажем, при Ленине.

Сванидзе: И Сталине. Ленине и Сталине.

Кургинян: А при Сталине оно иначе началось. Это мы все понимаем. Сталин начал осторожно это восстанавливать. И восстановил.

Сванидзе: Сталин? стал восстанавливать? Нет.

Кургинян: Ну, к концу…

Сванидзе: Сталин стал апеллировать к политическому…

Кургинян: Ну, да, да, согласен.

Сванидзе: …авторитету церкви во время Великой Отечественной войны, насчет восстановления…

Кургинян: Да, да, да. Вот я и говорю, это был частичные отходы на некую позицию. Что было опять-то туда переть рогом? Опять, по второму разу!

Сванидзе: Согласен.

Кургинян: Согласны, да?

Сванидзе: Но при чем здесь Суслов? Суслов бы, Михаил Андреевич застрелился, если бы его при нем заподозрили, что он верующий был, верующий православный…

Кургинян: Ну, не знаю… Почитайте, почитайте кое-кого.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем третий день слушаний по политике Никиты Сергеевича Хрущева. Последний вопрос обеим сторонам: Благотворно ли повлияла политика Хрущева на последующие эпохи? В жизни нашей страны, конечно.

Пожалуйста, сторона защиты. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Я бы хотел предоставить слово двум серьезным историкам, которые здесь находятся, и начать с Елены Юрьевны Зубковой. По существу, мы говорим о хрущевском наследии для нашей страны. Ну, как Вы его… Как Вы его оцените — позитивно, негативно, в процентах, может быть?

Зубкова: Вы знаете, Никита Сергеевич Хрущев сам бы, наверно бы, вот ожидал такой суд времени. Помните, он писал в своих мемуарах — вот возьмут мои потомки, да? — весы и положат мои дела на одну чашу и на другую мои добрые и мои злые дела, — это очень самокритичный был человек и совестливый, между прочим. И я, думаю, что все-таки хорошие дела перевесят. Вот давайте и мы так спокойно подойдем к тому, что, собственно говоря, нам осталось от Никиты Сергеевича Хрущева. Вы знаете, здесь не прозвучало еще одно ключевое понятие для хрущевского периода — возвращение к законности. Законность, да? Начинается огромная работа по разработке уголовного права, по разработке семейного права. У нас, между прочим, есть … до этого была целая группа так называемых незаконнорожденных детей. У которых в метрике стоял прочерк — не было у них отца. Это товарищ Сталин придумал, да? Разрабатывается семейное право, возвращаются права…

Сванидзе: Извините, Елена Юрьевна, извините бога ради…

Зубкова: …чуть позже, в 1968 году…

Сванидзе: …что я Вас перебиваю, но не могу удержаться насчет возвращения к законности. А расстрел людей по закону, принятому постфактум, за валютные операции — это тоже возвращение к законности?

Зубкова: Нет, совершенно верно. Совершенно верно. Хрущевская эпоха вся вот из этих противоречий. Но… вдруг… партийное руководство…

Кургинян: …этот список не перечесть…

Зубкова: Можно я договорю? Начинают спрашивать юристов, что и как у нас, да? Вот почему, почему нельзя было оставить прежние смыслы, да? Сталина в неприкосновенности? Потому что, оставив сталинские, сталинские смыслы, это означало — да, у нас будет продолжаться беззаконие, да, у нас будет продолжаться массовый террор и массовые расстрелы. Хрущев из той эпохи. Там не было белых и пушистых. Они все из сталинского гнезда. Он такой же. Но он такой же, который вдруг на какой-то момент смог стать другим. И он действительно очень страшно сам оценивал и переживал за свои ошибки и неудачи, и он делал колоссальные ошибки. А Новочеркасск — это что? — тоже закон? Конечно, это беззаконие, полное беззаконие. И Хрущев отвечает за это, обязательно отвечает за это. Но это было, это было движение. Здесь пытается сторона обвинения, пытается представить Хрущева как защитника интересов партаппарата. Да, Хрущев опирался на партаппарат, но говорить, что он защищал интересы партаппарата, а не народа, не людей — ну, это значит очень сильно не понимать и не знать того, что делал Никита Сергеевич. И, между прочим, когда он почувствовал, что аппарат, действительно, от него хочет, да? сделать из него аппаратного лидера — а такая была тенденция, — он пытается противостоять этому. Эта его нелепая реформа разделения этих обкомов и райкомов на промышленные и сельскохозяйственные — это одно из звеньев этой борьбы…

Млечин: Есть очевидное уничтожение всевластия аппарата, да?

Зубкова: Да, совершенно верно.

Млечин: Елена Юрьевна, прошу прощения, я Вас прерву. Я хочу передать слово профессору Шестакову, ученому секретарю Института российской истории. Но прежде, если можно, одно доказательство. У нас есть беседа с дочкой Никиты Сергеевича, с Радой Аджубей. Доказательство № 33. Мы ее попросили ответить на вопрос, что отец ставил себе в плюс и что — в минус.

Материалы по делу.

Рада Аджубей, дочь Никиты Хрущева: «Когда меня спрашивают: Вот как вы считаете, какой там … что главное в этом времени, что главное в деятельности Хрущева, — у меня есть один ответ — это XX съезд. Потому что вот я думаю, что это главное и это не просто так, как я в те времена думала. В те времена я думала, что это, ну, восстановление справедливости, господи, а как иначе? Как мой отец мог поступить иначе? Только так. Сейчас я расцениваю как такой гражданский, человеческий подвиг, потому что это было совсем не так просто, как в сегодняшние наши времена это показывают.»

Млечин: Спасибо. А теперь можно Владимир Алексеевич Шестаков будьте добры, давайте продолжим разговор о наследии Хрущева.

Владимир Шестаков, доктор исторических наук, профессор, ученый секретарь Института российской истории РАН: Да, если позволите, я сначала хотел бы ответить на вопрос, собственно, чего хотел Хрущев? Ведь ответа, по большому счету нет. Все сводится к каким-то личным качествам, которых у него … достаточно противоречивых. Я считаю, что Хрущев пытался заставить найти модель, при которой можно заставить человека работать без Сталина и Берии. Эта задача, на мой взгляд, нерешаема. Поэтому все нелепости и всякие другие вещи вполне, в общем-то, укладываются…

Сванидзе: Я прошу прощения, я Вас правильно понял? Вы считаете, что без Сталина и Берии заставить людей работать невозможно?

Шестаков: При социализме — да.

Сванидзе: При социализме?

Шестаков: При социализме. При социализме. Вот как раз к этому я хочу и подойти. То есть он исчерпал свой реформаторский потенциал. Подошел к краю, когда нужно было или порвать с социалистической системой, но это реально невозможно, время не созрело, не было базы. Или уйти. Но когда он уходил, он сказал: «Я ухожу. Я не буду с Вами бороться». Правда, он сказал: «Победила партия». И вот, я еще о чем хочу сказать…

Сванидзе: Если можно коротко. Завершайте, хорошо?

Шестаков: Всё, одно слово. Он не слуга партаппарата, он слуга своей совести. Он всю жизнь служил одной идее справедливости, он хотел накормить людей. Понимаете? Это ему не удалось, но не удалось в силу объективных причин — он заложник системы, обстоятельств, в которых он находился.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш вопрос свидетелям оппонирующей стороны.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а китайцев можно было заставить работать при социализме?

Шестаков: Когда был голод — один мотив. Когда люди готовы за копейки работать — это одно. Понимаете, это очень мощная подъемная сила, но Советский Союз во времена Хрущева находился совсем в другой …в другом измерении, и эти факторы уже не могли работать. И больше того, я Вам скажу: — никакой китайский опыт не родился бы, если бы Хрущев не отработал бы все тупиковые модели модернизации. И мы, по большому счету, ему обязаны не… не только реабилитацией и другими вещами важными. Здесь он, скорее всего, половинчат. Но то, что он отработал…

Кургинян: Я понимаю.

Шестаков: …подвел нас к реформе…

Кургинян: Так социализм, значит, все-таки может работать?

Шестаков: Я вот в большом сомнении насчет китайского социализма.

Кургинян: В отличие от китайских товарищей, да?

Шестаков: Китайские специалисты тоже…

Кургинян: Китайские товарищи что об этом говорят? Неважно, да? Я хочу обратить Ваше внимание на это. Теперь у меня второй вопрос. Скажите, пожалуйста, а чтобы люди лучше работали — с огоньком, посильнее, — их надо заставлять в Архангельской или Вологодской областях кукурузу выращивать? Да? Это обязательное условие? Без этого никак нельзя?

Микоян: При чем это?

Шестаков: Ну, это, скорее, шутка. Вы понимаете…

Кургинян: Почему это шутка?

Шестаков: Если вопрос вполне серьезно рассматривать, то, очевидно…

Кургинян: Простите, пожалуйста. Чтобы от шутки уйти, я же тоже могу шутковать… Я хочу просто назвать это эрозией трудовой мотивации. Вот если Вас заставляют делать фигню, заведомую, а вы должны работать с огоньком и с высокой производительностью, то не всегда получается. Как Вам кажется?

Шестаков: Эрозия ведь не в том, что … а в том что крестьяне при социализме были людьми второго сорта, понимаете?

Кургинян: Не в кукурузе дело, да?

Шестаков: Нет. Не в кукурузе дело.

Кургинян: Хорошо. Вы считаете, что такие меры, как закрытие приусадебных участков, забой скота и все прочее, — это были мерами, стимулирующими желание людей трудиться на земле?

Шестаков: Правильно.

Кургинян: А сажание кукурузы в областях, где она не выращивается, была мерой, подымавшей трудовую мотивацию. И вся цель Никиты Сергеевича заключалась в том, чтобы такими мерами заставить работать социализм.

Шестаков: Ну, до абсурда можно довести любую мысль.

Кургинян: Я правильно понимаю?

Шестаков: Нет, Вы не правильно поняли. Вы передергиваете.

Кургинян: Простите, что я Вас понял неправильно. Извините, ради бога.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос к стороне защиты. Вопрос такой: ну, собственно, вот с самого начала было сказано, что памятник — Вы, по-моему, сказали, Леонид Михайлович, — памятник Хрущеву, да — черно-белый. Вот что белое, исходя из того, что я услышал сегодня, исходя из того, что мне вообще известно, в первую очередь называется доклад на XX съезде. Он десакрализовал Сталина в глазах партии и в значительной степени в глазах страны, и в глазах мира. Он сказал правду — не всю, даже ее небольшую часть, — но, тем не менее, это было начало. А с другой стороны, на другой чаше весов — на черной, тоже очень многое сегодня говорилось. Это авантюрная экономическая политика, это непоследовательная социальная политика, это гонения хамские на интеллигенцию, это гонения ужасные на церковь, это едва не доведение до мировой войны в ходе Карибского кризиса, когда просто бог спас. Чудо спасло, фактически. Так какая гирька весов тяжелее?

Млечин: Ваша Честь, не совсем так. Не доклад на XX съезде, а избавление общества от страха. На следующий день после смерти Сталина страна проснулась в другом мире. Где не будут просто так в массовом порядке хватать. И при Хрущеве были политические заключенные… и Шелепин, и Семичастный цифры называли… не столько — сотню ли… не сотни тысяч и их не расстреливали. Что значит гонения на интеллигенцию? Это, конечно, ужасная вещь. Никого не посадили, никого не лишили работы. Это были другие времена. Хрущев создал общество другое. Тоже не самое замечательное, тоже не слишком свободное, но все-таки не сажали, не добивали, не убивали и не лишали. Кроме того, мы забываем важнейшие вещи в его социальной политике, у нас здесь просто это все вылетело. Он привел в нормальную возможность … рабочий получил возможность перейти на другое предприятие, это же было запрещено законами военного времени. Только при Хрущеве, написав заявление, можно было через 2 недели перейти на другое место и начать работать. Вы знаете, как это важно? При Хрущеве появи… были установлено твердые пенсии для всех работающих в государственном секторе — от 60 лет мужчины и от 55 лет…

Сванидзе: Добил, Леонид Михайлович, добил крестьян, недобитых Сталиным, путем лишения их…

Млечин: Секундочку, секундочку…

Сванидзе: …приусадебных участков и права…

Млечин: …можно мне … не даете мне…

Сванидзе: …иметь домашнюю скотину, не дал им паспортов.

Млечин: Ваша Честь, дайте я договорю. Пенсию, которую сейчас хотят повысить, — это тогда было. А в 1964 году пенсию впервые получили колхозники. Вы можете себе представить, что колхозник в нашей стране не получал пенсию. При Хрущеве появился денежный аванс в колхозе. Вы представляете, при Сталине же люди получали какую-то процентную такую… трудодни, то есть продовольствием, и то, если есть это продовольствие. Если был урожай, если что-то осталось после государственных заготовок. А тут аванс, реальные деньги. Ну человек живет в колхозе, хоть какие-то деньги он стал получать минимальные. Как это можно было … Все-таки они стали в какой-то степени… получили возможность переходить … ну, у нас же крестьяне были на положении рабов. Они получили возможность все-таки переходить, в город на учебу ехать, на стройку вербоваться. Это все создал Хрущев.

Сванидзе: Время, Леонид Михайлович. Спасибо.

Млечин: Разве это можно забыть?

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени» Мы продолжаем наши слушания. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я хотел бы сейчас предоставить слово в виде доказательства, одному из самых выдающихся философов, психологов XX века, ну, просто мировой величине высшего ранга, Эриху Фромму — доказательство № 35.

Материалы по делу.

Из книги Эриха Фромма «Психоанализ и религия. Искусство любить, иметь или быть!»: «Западные социал-демократы и их яростные оппоненты — коммунисты Советского Союза и других стран — превратили социализм в чисто экономическую теорию. Цель такого социализма — максимальное потребление и максимальное использование техники. Хрущев со своей теорией „гуляш-коммунизма“ по своему простодушию однажды проговорился, что цель социализма — предоставить всему населению возможность получать такое удовлетворение от потребления, какое капитализм предоставил лишь меньшинству.»

Кургинян: Действительно сакральными смыслами был коммунизм. Когда программа коммунизма была принята в определенном виде, она, действительно, превратилась в гуляш. И в этом была заложена огромная мина замедленного действия, как мне кажется.

Есть второе доказательство, если можно, № 36, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из высказываний Вячеслава Молотова о Никите Хрущеве: «У Хрущева была социальная почва более крепкая, потому что мещанство везде было. А он на мещан ориентировался, не интересуясь идеями. Как одно с другим слепить. А идеями построения коммунизма он не интересовался». (16.07.1973)

«Хрущев сыграл на обывателе, на мещанине — побольше товаров, похуже, да подешевле! Домов настроили с низкими потолками, скопировали за границей у капиталистов, но те-то заинтересованы лишь бы как-нибудь впихнуть побольше рабочих!» (28.07.1971)

Феликс Чуев «Полудержавный властелин», М., 2000 г.

Кургинян: Вот что-то есть в этом. Вот не понимаю, вот говорит это обиженный, естественно, и человек в определенном возрасте — а что-то прорывается. Но, конечно, точнее всего сформулировал Фромм. И здесь как бы я бы хотел, чтобы Юрий Емельянов и Ксения Мяло сказали мне, в чем же результаты. Может быть, дадим сначала леди?

Мяло: Дело в том, что доклад, он не решил, то есть главной он сделал не ту задачу, которая действительно стояла перед страной, даже чисто вот конкретная: люди репрессированные, которые должны выйти, с которых должны быть сняты, если они были ложными, обвинения. А он далеко вышел за эти пределы. Это было, действительно, некое суждение о Сталине, суждение, политическая оценка, причем сделанная грубо, чудовищно грубо, экстенсивно, хапком, рывком. Оценка еще не была, вообще, связана с историей Великой Отечественной войны, еще не выступили полководцы и так далее. Как короткие реплики какие-то, выдернутые, вне всякой связи, то есть это, конечно, была идеология, предложенная обществу. И в чем же была суть этой идеологии? Что были забыты ленинские истоки — вот что предложил Хрущев. Но должен был быть сформулирован внятный, честный, вполне имеющий прочную базу в отечественной культуре подход к подобным вопросам. Вместо этого была предложена фальшивка, вместо одного мифа был предложен другой — о Ленине, ленинских истоках, какой-то чистой законности, о незапятнанной ленинской гвардии, что, конечно, причем с большими передержками, — я могла бы просто указать в тексте доклада, где там даты просто не сходятся — до того было сделано неопрятно и грубо. Но это, извините меня, стиль Никиты Сергеевича, я не знаю, писал ли он его сам. Второе, конечно, — добивание деревни, русского Нечерноземья, российского — это полная абсолютная вина Хрущева. Целина, оторвавшая чудовищные средства от территорий оккупированных, разоренных войной…

Сванидзе: Ксения Григорьевна время, время.

Мяло: …обезлюдевших. И третье — это полный, конечно, разрыв России с кругом — или России, или Советского Союза — ну нашей страны, какие бы имена она ни носила, — с тем кругом идей, которые принято называть левыми, которые у нас, так или иначе, связаны с советской эпохой, получили воплощение, и в этом смысле это воплощение было признано в мире, которые, уверяю Вас, не ушли в прошлое, и сейчас становятся востребованы, и будут востребованы еще больше в связи с тем, как меняется историческая ситуация в мире. И Россия сейчас, наша страна, оказалась безъязыкой, безъязыкой — она должна начинать все сначала.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Ксения Григорьевна. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос…

Кургинян: Я бы хотел передать 30 секунд Емельянову от своего последнего слова.

Сванидзе: Больше 30 секунд я не дам.

Кургинян: Да, пожалуйста. 30 секунд.

Емельянов: Здесь уже много было сказано о разрушительных последствиях действий Никиты Сергеевича и в экономике, и в социальной области, в образовании, в идейной ориентации людей. Но главное — было потеряно доверие, доверие к власти. Потому что бесконечные обещания Никиты Сергеевича в 2–3 года решить то одну проблему, то другую, то построить коммунизм — все это подорвало доверие людей. Первое.

Сванидзе: И сразу второе. И всё. Времени уже… время Ваше истекло.

Емельянов: Ну, маленькое третье?

Сванидзе: Нет. Пожалуйста, ограничьтесь. Времени нет, я не могу.

Емельянов: Второе, так сказать, это реанимация этих идей при Горбачеве и Ельцине. Это было ренессанс хрущевизма — те же обещания: «500 дней»…

Сванидзе: Спасибо. Ну, Горбачева… я думаю, что Горбачава и Ельцина мы обсудим в следующий раз.

Кургинян: Хорошо, но сейчас будут вопросы. Вам же будут вопросы.

Сванидзе: Да. Прошу Вас.

Млечин: Вот Вы говорите, фальшивка — про то, что было сказано на XX съезде, и я Вас так понимаю, что Вы считаете, что надо было пойти дальше, сказать про Ленина, вообще про всю советскую систему. И я с Вами стопроцентно согласен. Но посмотрите, что если даже малая толика этой истории вызывает до сих пор неприятие, то уж не слишком ли много требуем? Как он мог сказать вообще все это?

Мяло: Нет. Во-первых, когда у Вас звучит «пойти дальше и всю советскую систему» я вообще не пойму…

Млечин: Вы сказали про Ленина. Про Ленина рассказать…

Мяло: Не нужно было лгать, не нужно было лгать и говорить о том, что какие-то нарушения законности — так это называлось, — которые произошли при Сталине, это было чисто его изобретением. И это было, представляло собою нарушение ленинских принципов и норм партийной жизни и принципов социалистической законности — так это называлось. Так это была чистейшая ложь, и он знал, что он лжет. Он знал, что он лжет.

Млечин: Ну, что надо было сделать, Ксения Григорьевна? Я не понимаю, что надо было сделать? Сказать, что и при Ленине тоже расстреливали? Или что?

Мяло: А что, при Ленине не расстреливали, что ли?

Млечин: Я согласен с Вами, так я и говорю, что…

Мяло: А Вы мне скажите, при каком государстве не расстреливали? Когда Вы… советскую систему…

Млечин: Беззаконно? — ну, не при всех.

Мяло: Ну давайте всю историю вообще ликвидируем.

Кургинян: В тюрьме Абу-Грейб?

Млечин: Ну, не при всех расстреливают и не всегда. Не надо, да.

Мяло: Вы меня извините, каждое государство установилось таким образом…

Млечин: А потом, если расстреливают, их и надо называть преступниками.

Мяло: Это логично. Не нужно было лгать. А почему он солгал? Потому что он ничего другого не мог предложить партии…

Млечин: Ксения Григорьевна, я только уточнить…

Мяло: …партия для себя это выбрала как краеугольный камень…

Млечин: …он солгал, когда сказал, что это было отступление от ленинских норм или солгал, когда сказал, что Сталин — преступник? С Вашей точки зрения?

Мяло: Он солгал, когда говорил, что это было отступление от ленинских норм. Называть…

Млечин: Согласен. Согласен.

Мяло: …Сталина преступником он не имел права. Он не судья.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Два моих тезиса. Уж если все … все равно произошло о Сталине, то близкий Хрущеву Твардовский, главный редактор «Нового мира», уже после смерти Сталина две строчки:

Кому пенять! Страна, держава

В суровых буднях трудовых

Ту славу имени держала

На вышках строек мировых.

И русских воинов отвага

Ее от волжских берегов

Несла до черных стен Рейхстага

На жарком темени стволов…

Это говорил друг Хрущева — Твардовский. Я долго не мог понять одно, да, при всем моем, условно…

Сванидзе: Время, Сергей Ервандович.

Кургинян: …сложном отношении, я не мог понять одно: а почему же? — Хрущев столько нагородил, а его защищают? И я понял это из слов Степана Анастасовича Микояна, когда он сказал, что главное — он развенчал СССР и все прочее. Так вот за то, за что благодарен ему, ему, так сказать, Степан Анастасович, вот это я и называю его преступлением. А сделал он это с помощью мин замедленного действия — вот наша позиция, вот наша позиция!

Млечин: Ваша Честь, позвольте сказать свидетелю?

Микоян: От Советского Союза он нас не освободил, как известно. После Хрущева Советский Союз долго существовал.

Кургинян: Мы…

Микоян: От сталинской империи он нас освободил.

Кургинян: Понятно, понятно.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович.

Млечин: Может быть не все заметили, но Герой Советского Союза и генерал, летчик-испытатель Микоян сказал, что Хрущев освободил от сталинской империи…

Кургинян: И сказал, что империи…

Млечин: …и это разные вещи.

Кургинян: …и сказал, что империи все должны рушиться, да?

Млечин: От сталинского всевластия. И все три дня мы здесь спорили, на самом деле, не о Никите Сергеевиче Хрущеве, а о Сталине. Никита Сергеевич, выясняется, мало кого интересует, и крайне жаль. Я вернусь к тому, что это самый недооцененный и невыясненный политик в нашей истории. Главный, мне кажется, итог того, что мы услышали, — Никита Сергеевич пытался — это правильно здесь говорили коллеги-историки — что-то сделать с существовавшей системой. Каким-то образом сделать ее такой, чтобы жизнь в стране была хорошей, нормальной, счастливой, чтобы она нравилась людям. Он искренне это хотел. И у него ничего не получалось. Частично не получалось, потому что он, конечно, был малообразованным человеком…

Сванидзе: Время, завершайте.

Млечин: …бузотером, который не знал, за что хвататься. Частично. А частично потому, что эта система действительно, к сожалению, не подлежала реформированию. Он перепробовал все варианты, и выяснилось, что эта система, увы, не жилец.

Сванидзе: Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Итак, вопрос повторяю: «Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?»

Пожалуйста, выведите результаты голосования зала на экран.

попытка спасения считают 53 %

мина замедленного действия — 47 %.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Главное хрущевское наследство — то, что называют шестидесятничеством. Это потребность в свежем воздухе в стране, желание свободно выразить себя, и при этом уверенность, что Советская власть прекрасна, но ей просто нужно дать человеческое лицо. То есть это антисталинизм. В 1985 г. шестидесятники пришли к власти. Чтобы убедиться, что система категорически не принимает человеческий облик, им понадобилось время. Страна ждать не могла и исчезла с карты мира. Это мое личное мнение.

Сейчас прошу огласить результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах:

11 % — спасительные меры

89 % — мина замедленного действия.

20. Мировой финансовый кризис — сбой системы или преддверие катастрофы?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте. У нас, в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, так же будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Мировой финансовый кризис — сбой системы или преддверие катастрофы?».

«Это настоящий экономический Перл-Харбор» — сказал американский миллиардер Уоррен Баффет в начале финансового кризиса в Соединенных Штатах. Перл-Харбор — база Тихоокеанского флота США на Гавайях, по которой Япония нанесла сокрушительный и внезапный удар 7 декабря 1941 года. Аналогия мрачная, но не бесперспективная. Перл-Харбор был сметен японцами, но Япония в мировой войне не оказалась в числе победителей. Нынешний финансовый кризис многих провоцирует на исторические аналогии, потому что он мировой, и самый сильный со времен Великой депрессии конца 20-х — середины 30-х годов.

Итак, вопрос слушаний: «Мировой финансовый кризис — сбой системы или преддверие катастрофы?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Сто пятьдесят лет назад знаменитый немецкий ученый-экономист Карл Маркс опубликовал свой главный труд «Капитал». Он утверждал, что причины любого экономического кризиса не стоит искать в отдельно взятых событиях, явлениях, связывать с войнами или солнечной активностью. Кризисы неизбежны для капиталистического общества, считал Маркс. Великий ученый даже рассчитал периодичность экономических спадов и подъемов. По мнению ряда специалистов, нынешний финансовый кризис поставил под вопрос эффективность всей капиталистической системы, в то время как китайская экономическая модель со своими пятилетками и директивами Компартии показала устойчивость и жизнеспособность. Не избежала финансовых трудностей и Россия. Однако, гигантские правительственные вливания в экономику позволили прекратить панику среди населения, спасти ряд предприятий от банкротства и консолидировать банковский сектор. По оценке Всемирного Банка, российские потери оказались куда меньше, чем предполагалось в начале кризиса. Какое влияние финансовый кризис окажет на мировую историю? Насколько законы экономического цикла, определённые Марксом, сильнее любых других, пусть даже консолидированных, международных усилий?

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к обеим сторонам, и к Кургиняну, и к Млечину. Тема сохраняет свою актуальность, достаточно очевидную, и, тем не менее, тем не менее, пожалуйста, подчеркните эту актуальность, если это возможно. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Когда мы говорим о событиях далекого прошлого, не знаю, об Александре Невском и так далее, понятно, что такое актуальность. Но в вопросе кризиса, который длится у нас на глазах. От которого зависят доходы населения, и вообще наша экономическая устойчивость, а может быть и многое другое. Например, иногда считается, если не Марксом, то уже Гильфердингом и дальше, что как только этот кризис существует, то обязательно возникают войны, люди начинают какими-то особыми средствами пытаться его преодолеть. Тут говорить об актуальности даже и не приходится, и тем не менее. Тем не менее, не слишком ли быстро мы назвали все это кризисом? Вот я хочу пояснить…

Что такое кризис? Кризис — это вот когда вы заболеваете чем-то, упаси бог, гриппом, или чем-нибудь еще, и у вас возникает высокая температура… Между прочим, она ведь зачем-то возникает, она функционально необходима… Вас лихорадит, вы мучаетесь, потом переломный момент, и вы выздоравливаете. Но как мы знаем, есть ряд заболеваний, причем неизлечимых, при которых не бывает высоких температур, у которых нет кризисов.

Так с чем мы имеем дело, с кризисом или с катастрофой, которая мерно развивается у нас на глазах? Есть специальные дисциплины, теория катастроф…

Сванидзе: Время, Сергей Ервандович.

Кургинян: Академик Арнольд ею очень занимался… Давайте разбираться, давайте давать вещам правильные имена. Мне кажется, очень важно — кризис это или начало катастрофы? Это для нас для всех крайне важно.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Актуальность, я думаю, состоит в том, что идет разговор о возможной второй волне кризиса. Мне кажется, что самое интересное, это вопрос о прогнозах, которые давались в начале кризиса, и которые не свершились. Говорили о том, что рухнет капитализм, его больше не будет, что исчезнут все существующие платежные системы, что распадутся Соединенные Штаты, что начнется большая война. Ничего этого не произошло. И это — слава богу, потому что любое внешнее катастрофическое воздействие сказалось бы и на нашей стране. Но были прогнозы, которые не случились, и жалко, что они не реализовались. Потому что говорили о том, что кризис заставит российскую экономику начать другую жизнь, отказаться только от этой сырьевой модели, заставит работать по-новому — взять курс на модернизацию и так далее, что придется это сделать. И этот прогноз тоже не реализовался. Давайте, действительно, сегодня попытаемся понять, почему эти прогнозы не реализовались. Как те, которые и не хотелось, чтобы стали реальностью, так и те, которые очень бы хотелось сделать реальностью. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени», в центре нашего внимания мировой финансовый кризис.

Первый вопрос обеим сторонам: Какие процессы в мировой экономике породили нынешний кризис?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из заявления крупнейшего американского финансиста Феликса Рохатина (бывший глава банка «Лазард Фререс»): «Смертоносный потенциал, заложенный в сочетании новых финансовых инструментов и высокотехнологичных методов торговли, может способствовать началу разрушительной цепной реакции. Сегодня мировые финансовые рынки опаснее для стабильности, чем атомное оружие». Г. П. Мартин, Х. Шуман. Западня глобализации, М.: Альпина, 2001, с. 82.

Кургинян: Я обращаю внимание, что это сказано, если мне не изменяет память, в ноябре 1995 года. То есть, это как бы оценка одной из звезд мировой экономики, и эта оценка сделана не после кризиса, а раньше. Теперь доказательство № 4.

Материалы по делу.

Из заявления бывшего коммерческого директора Дойче-банка Томаса Фишера: «С началом торговли деривативами финансовый мир эмансипировался от реальной сферы».

Кургинян: Финансовый мир эмансипировался от реальной сферы… Теперь…

Сванидзе: Я прошу прощения, можно объяснить, что такое деривативы?

Кургинян: Вот! Вот!

Сванидзе: Я думаю, я не единственный человек, который этого не понимает.

Кургинян: Вот если мы этого не поймем, то весь наш разговор о кризисе будет бессмысленным. И это надо объяснять очень ясно. Смысл заключается в следующем. Еще очень давно, с началом Ямайского процесса и так далее, валюты отвязались от золота. И начались раскачки.

Сванидзе: Сразу спрошу. Вот Вы сказали «ямайский процесс». Нужно объяснять что такое «ямайский процесс», поэтому либо объясняйте все…

Кургинян: Была Ямайская валютная конференция. Началось все с Бреттон-Вудского процесса, на котором начали обсуждать, а нужен ли золотой эквивалент? Вот всегда было так вот, я предъявляю бумажку, говорю: «Чем мне ее оплатите, золотом, да? Чем-то реальным. Свяжите ее с каким-то товаром. Ну, вот золото, как универсальный эквивалент». Потом начали говорить: «А зачем ее увязывать? Это не нужно». И это длилось какое-то время, когда после этой Ямайской конференции окончательно не отвязали валюты от золота. Как только их отвязали от золота, они начали раскачиваться, их курсы валютные. Как только они начали раскачиваться, выяснилось, что это безумно увлекательная биржевая игра. Но и рискованная. Как только возникла эта рискованная игра, начали искать средства каким-то образом от этих рисков спастись. Называется это хеджирование, то есть начались страховые бумаги. Вот я делаю что-нибудь, я хочу купить страховку, что если я неправильно что-то сделал, так сказать, то я буду застрахован. А кто-то на эту страховку хочет свою страховку, а они третью страховку, третьего ранга. Так появились деривативы, то есть различные средства, позволяющие как бы застраховаться от того, что ты играешь на этих биржах. И эти деривативы приобрели роль других денег. Это возникли особые деньги.

И вот теперь я прошу показать мне доказательство № 6.

Материалы по делу.

ВИРТУАЛЬНЫЕ ДЕНЬГИ

Виртуальная стоимость производных финансовых инструментов — биржевых и внебиржевых деривативов — выпущенных на конец 2008 г. — 3855 трлн. долл

Реальная стоимость, которую порождает мировое производство товаров и услуг, мировой валовый внутренний продукт. — 54,3 трлн. долл.

Источник: Банк Международных расчетов в Базеле.

Кургинян: Вот смотрите на эту картинку. Виртуальная стоимость производных финансовых инструментов, биржевых и внебиржевых деривативов на конец 2008 года 3 855 триллионов долларов. Это секстиллионы уже, да?

Реальная стоимость, которую порождает Мировое производство товаров и услуг, Мировой валовый внутренний продукт, 54.3 триллиона долларов.

Значит, над этим маленьким красненьким квадратиком этих реальных стоимостей стоит вот такой надутый пузырь этих деривативов разного рода. Вы толкнете этот пузырь в любую сторону, чуть-чуть, и он сразу начнет опрокидывать все хозяйство.

Мировая финансовая система построена на стратегической нарастающей неустойчивости. Пузырь этот будет лопаться, снова возникать, снова лопаться. Поэтому это есть система катастрофических витков, которая неумолимо уничтожает всю существующую модель капитализма — финансового капитализма. Особого финансового капитализма, построенного на этих деривативах. Вот в чем мой тезис.

А теперь я хотел бы, чтобы сразу два эксперта, Владимир Овчинский и Юрий Бялый что-то скажут по этому поводу — так ли это?

Юрий Бялый — политолог, Вице-президент по научной работе Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр»

Бялый: Спекулятивная игра в эти самые фантики деривативные оказалась чрезвычайно выгодна. В Соединенных Штатах и Великобритании к началу кризиса доля финансового сектора в корпоративных прибылях, который играет с воздухом, достигла 35–40 %, понимаете? Жутко выгодно. Все начали играть в это. Изменилась психология рынка, изменилась психология капитализма. Если раньше нужно было упорно трудиться, инвестировать деньги в производство и так далее, то сейчас оказалось что это не нужно, это лишнее, это вредное, лучше всего играть. И это…

Кургинян: Владимир, какую тут роль играет еще и криминал?

Владимир Овчинский- советник Председателя Конституционного суда РФ, генерал-майор милиции в отставке, доктор юридических наук.

Овчинский: Поскольку я специалист в области криминологии, а не экономики, то я хотел бы уделить несколько секунд этому вопросу. Не случайно в первые месяцы, когда был констатирован глобальный финансово-экономический кризис, состоялось известное выступление Генерального секретаря ООН /Пан Ги Муна/ во Всемирный день /борьбы с/ коррупцией /отмечается с 9 декабря 2004 года/. Он заявил тогда, что мы должны признать, что всемирный глобальный экономический кризис это, помимо экономических факторов, следствие глобальной коррупции, разворовывания бюджетов развивающихся и иных государств. И это глобальная теневая финансовая система, с которой мы не можем справиться. И почему мы говорим о преддверии катастрофы?…

Сванидзе: Завершайте, уже время истекло.

Овчинский: Эти факторы не устранены. Они даже не ушли в подполье. Они приобрели еще новый рывок после оказания так называемой помощи в блокировке кризиса.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, сторона защиты может задать вопрос свидетелям обвинения.

Млечин: Юрий Вульфович, Вы так горячо говорили о вреде вот этого вот ужасного финансового капитализма, который ничего не производит, а только вот играет на бирже, создает таким образом деньги, что я сразу вспомнил, что я это уже все читал. Это 100 лет назад примерно и чуть позже говорилось. Вот как только появились банки, стали говорить, что это бог знает что… Вот люди на поле работают, вот они честным трудом зарабатывают, а банкиры эти бог знает чем занимаются. Потом появились биржи — и опять то же самое стали говорить. Но, видимо, я ведь не экономист, я с точки зрения здравого смысла… Видимо, развитие экономики требует появления этих финансовых инструментов. И от них никуда не деться, потому что таково состояние развития экономики — они будут требоваться дальше, так? Поэтому правильно ли я Вас понял, что Вы вообще видите беду современной экономики в существовании вот этого вот финансового капитализма, и считаете, что из-за него капитализм и погибнет?

Бялый: Вы меня поняли не вполне правильно.

Млечин: Вы уточните.

Бялый: Уточняю. «Капитализм это кредит» — было давно сказано, очень успешно, правильно сказано Шумпетером (прим. Йозеф Шумпетер, австрийский и американский экономист, социолог и историк экономической мысли.). И с этим никто не спорит. Для того, чтобы был кредит, нужны финансовые инструменты.

Золотая валютная система ограничила возможности этих финансовых инструментов. После того, как возникла Ямайская система, и перестали контролировать всерьез выпуск этих финансовых инструментов, возникла фундаментальная системная неустойчивость: неограниченный рост виртуальных денег, которые подмяли под себя реальный сектор и стали диктовать всему экономическому развитию логику виртуальных финансовых прибылей. Вот что произошло. Вот этот капитализм, такого типа, это должно быть уничтожено. Оно само себя уничтожает, оно начало само себя уничтожать. И, к сожалению, с ним не борются.

Млечин: Вот точно у меня ощущение, будто я читаю тексты конца 20-х и начала 30-х годов. Вот то же самое говорили. И с тех пор капитализм очень прилично продвинулся, и мы с Вами, кстати, тоже теперь живем в капиталистическом обществе. Он существует, и будет существовать. И не согласитесь ли Вы со мной, что нынешний кризис-то как раз показал, что капиталистическая система достаточно устойчивая? Ведь в начале казалось — все рухнет. Не рухнуло!

Бялый: Нет, я не соглашусь.

Млечин: Очень тяжелее…

Бялый: Если Вы задали вопрос.

Млечин: Да.

Бялый: То я не соглашусь.

Млечин: Не согласитесь, что рухнет?

Бялый: Я не говорил, что рухнет вообще капиталистическая система, это не тема нашей сегодняшней дискуссии. Тема нашей сегодняшней дискуссии — современная, вот эта, модель капитализма…

Млечин: Она рухнет, с Вашей точки…?

Бялый: Она рухнет.

Сванидзе: Извините, спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Екатерина Станиславовна Кузнецова, директор Европейских программ Центра изучения постиндустриального общества. Давайте мы с Вас начнем. Тут уже прозвучали слова, которые может быть станут таким исходным материалом для обсуждения. Из-за чего кризис-то произошел? Давайте по-простому. Объясните мне, и, может быть, всем остальным.

Кузнецова: Когда мы говорим о кризисе, надо понимать, что было несколько этапов кризиса. Это был отдельный кризис — финансовый, который потом перекинулся на экономический кризис. Потом это был бюджетный кризис, который проявился в Европе. Но в основе всех этих кризисов лежит одно явление — это кризис системы банковского и финансового регулирования. И с этой точки зрения, конечно, это очень хорошо, что он случился, потому что это как раз является подтверждением того, что система схлопнулась. И с какой-то точки зрения, Сергей Кургинян прав, когда он говорит, что циклично это развивается. Скорее всего, этот пузырь снова будет надут через некоторое время. Система может позволить себе, может быть, 10–15 лет самоограничения. Но, нет никакого доказательства того, что это цикличность, что эти витки ведут к катастрофе. Это как раз, если принять лексику, которую использует Сергей Кургинян, как раз тот случай, когда всё-таки международной системе поставили диагноз и начали лечить. С этой точки зрения мы видим сейчас вещь… Это даже хорошо, что это схлопнулось. Но, что мы видим, например, в Европе? Мы видим усиление регулирования в банковской сфере, усиление регулирования контроля над транзакциями. То есть, в принципе, никаких проблем, кроме того, что… Да, потом здесь говорилось о деривативах. Но, безусловно, так это ж даже хорошо, понимаете? Ведь страховка на что была? Сергей Кургинян сказал: «Страховка, страховка». Но одно дело, когда мы платим за автомобиль страховку, и понимаем, что если мы его разобьем, нам выплатят, да? А другое дело, когда мы делаем страховку на то, что мы думаем, что через год, допустим, валютный курс будет такой-то. По сути, мы ничего не вкладываем, или вкладываем очень мало. А страховки нарастают. Так по сути, это кризис спекулянтов. И очень хорошо, что он случился. А если посмотреть на реальные факты, на реальные цифры, на падение производства. Ну, допустим, 1929–1931 год, падение производства было, там, в пике, 30 % в США, 29 % там, по итогам двух лет — 21 %. А сейчас мы видим 2 % в Европе, в Америке. Германия в третьем квартале показала феноменальный рост — больше 3.5 %. Где кризис-то?

Млечин: Можно, Георгий Георгиевич Бовт, политолог, мне больше известен как ученый из Института мировой экономики. Георгий, Ваше мнение о причинах кризиса?

Георгий Бовт — политолог.

Бовт: Я Вам могу по секрету сказать, шёпотом даже, господа волнуются, но на самом деле та система, которую они тут живописали, она уже рухнула. То есть, катастрофа уже произошла. Если все так это кроваво представить, то она уже случилась. Значит, поскольку…

Сванидзе: То есть, все уже схлопнулось?

Бовт: Вы не заметили — да. Поскольку призвали объяснять на пальцах, объясняю на пальцах. Самая надежная система — это когда набедренная повязка меняется на выловленную рыбу и на топор кремневый. Вот это вот самая надежная система. Чтобы ничего больше промеж них не было. Никаких посредников, банкиров, страховок. Чтобы никто не брал ипотечные кредиты, не страховал ни машину, ни собственные риски. Это самое надежное. Мы от этого ушли. Значит, во-вторых, собственно говоря, в американском Конгрессе сейчас находится законопроект на рассмотрении, который ограничивает … Они прям как с Кургиняна списывали. Вот прямо вот его послушали и с него все списали… Операции инвестиционные, финансовые, банковские разделяются. То есть то, за что критиковали американских банкиров, когда они совместили банковскую и инвестиционную деятельность. Это произошло вопиющим образом, именно нарастало с 90-х годов, не с 70-х, с 90-х. Значит, вот это сейчас опять разделяется. И второе, операции по деривативам — тоже там накладываются определенные ограничения. Не помню точно процент, но он будет гораздо ниже, чем сейчас. То есть, за один доллар…

Сванидзе: Время, время, господа.

Бовт: За один доллар нельзя будет рисковать на 100. Вот, это, во-вторых.

Млечин: Георгий…

Бовт: Да?

Млечин: Так рухнула…

Бовт: Рухнула. Всё, уже всё случилось. Катастрофа произошла. Всё.

Сванидзе: Всё, спасибо, спасибо.

Млечин: А мы и не заметили!

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Мне кажется, что на протяжении очень долгого времени все подряд пытались обсуждать это без специальных слов и на пальцах. Граждане в итоге вообще ничего не поняли, и каждый день ждут, что что-нибудь опять случится.

Екатерина Станиславовна, скажите, пожалуйста, сколькими триллионами долларов заливался этот кризис? Вот по Вашей оценке?

Кузнецова: Вот смотрите. Американцы залили этот кризис суммой меньшей, чем 2 триллиона.

Кургинян: Мир, мир.

Кузнецова: Ну, давайте посмотрим, Вы хотите…

Кургинян: Ну,9 или 18?

Кузнецова: Вы задали вопрос, я Вам отвечаю…

Кургинян: Ну, Ваша оценка?

Кузнецова: Американцы… Это не моя оценка, это цифры. Вы спросили о цифрах — 1,8.

Кургинян: Они разные.

Кузнецова: Американцы — 1,8. Европейцы — приблизительно 600. А потери какие? Вы потери знаете финансовых институтов и банков? Какие были потери? Вот Вы нам сказали сумму, которую я даже не смогу повторить — 3 800 триллионов. А какие реальные потери банков и финансовых институтов?

Сванидзе: Сами ответьте, Екатерина Станиславовна.

Кургинян: О чем вы говорите, о каких банках? Обо всех?

Кузнецова: Обо всех, мировых.

Кургинян: О лопнувших «Леман Бразерс»…?

Кузнецова: Обо всех.

Кургинян: Обо всех вместе?

Кузнецова: 7,4 триллиона, а влили уже, как минимум, 4.

Кургинян: Ну?

Кузнецова: Понимаете. Вот сопоставление, вот Вам реальные цифры.

Кургинян: Значит, я… Я знаю цифру 9 и..

Кузнецова: Деривативы, вот Вы назвали сумму 3,500… В действительности, 680 триллионов. Это сумма всех страховок. Из них реально потери, реальные, могут оцениваться только в 4,2.

Кургинян: Не говорите — «в действительности». По Вашим оценкам… Мы ведь тоже берем оценки не из воздуха.

Кузнецова: Это не мои оценки, я ссылаюсь на уважаемых экономистов.

Кургинян: Давайте все вместе с экспертами обсудим эти оценки. Вы не верите Базельскому Банку Международных Расчетов?

Кузнецова: Верю, как самой себе.

Кургинян: Если Вы верите, то там 3 855. И внизу написано, «Банк Международных Расчетов в Базеле». У Вас свои оценки.

(прим. Андрей Нечаев, российский государственный деятель, экономист, президент банка «Российская финансовая корпорация», министр экономики России в 1992–1993 г).

Нечаев: Это просто сумма деривативов.

Кургинян: Так о чем мы говорим?

Нечаев: Причем, оборот.

Кургинян: По Вашим оценкам, потому что мы, опять-таки, Вам скажем, по Базельскому «Банку международных расчетов», по оценкам ключевых рейтинговых агентств, по разным оценкам, эта сумма составляет от 9 до 18 триллионов долларов. Количество денег, которыми залили кризис. Вы, как специалист, считаете, что заливать кризисы деньгами эффективно, да или нет? Да или нет, не в том смысле, что Вы должны ответить. Вы можете как угодно отвечать, развернуто.

Кузнецова: Понимаете, это реально произошло…

Кургинян: Это эффективно?

Кузнецова: И это оказалось эффективно.

Кургинян: Оказалось, да?

Кузнецова: Потому что кризиса платежей не произошло.

Кургинян: Понятно.

Кузнецова: Понимаете? Произошло схлопывание кредитов, банки перестали выдавать кредиты на определенный этап.

Кургинян: Хорошо, хорошо.

Кузнецова: На определенном периоде времени.

Кургинян: Хорошо.

Кузнецова: Но кризиса платежей… Вы слышали о банкротствах, допустим, банков, когда бы вкладчикам в Европе или Америке массово не выплачивали деньги? Такого не было. И это благодаря тому, что эти западные государства заливали эту проблему деньгами…

Кургинян: А издержки?

Кузнецова: Это, по сути, произошло.

Кургинян: А издержки? Вот Вы же, так сказать…

Кузнецова: Здесь вспоминали всемирный день коррупции..

Кургинян: Вы же сдавали какие-нибудь курсы. Вы понимаете, какие будут издержки от того, что кризис заливают деньгами?

Кузнецова: Я так понимаю — борьбы с коррупцией. Вот я думаю, там издержки намного были бы больше.

Кургинян: Нет. Вы вообще, ну вот как экономист, считаете, что заливать кризис деньгами — безыздержечная операция?

Кузнецова: Не, ну… Понимаете, это, конечно, есть издержки. И что?

Кургинян: А какие? Enumerate, please. Назовите.

Кузнецова: Я не экономист, я не могу Вам сказать точно.

Кургинян: Ах, Вы не экономист, понятно. Тогда все. Тогда у меня к вам вопрос. Вы не прокомментируете мне вот такое высказывание Вильгельма Хаккеля, бывшего главы денежно-кредитного департамента Министерства финансов Германии, блестящего экономиста: «Не нужно быть одаренным экономистом или опытным банковским регулятором, чтобы понять, что когда разрыв между кредитным и реальным экономическим развитием достигает огромных масштабов, а именно так было с 90-х годов по всему миру, в Европе, в Германии, то речь идет о чрезвычайной ситуации, о красном уровне тревоги»?

Сванидзе: Кому вопрос?

Бовт: Можно комментировать?

Кургинян: Я думаю, к господину Бовту.

Бовт: Смотрите, во-первых, когда западная пресса и западные публицисты и экономисты пишут какие-то вещи в алармистском ключе, то это надо для нас делить на 10. Это первое. Значит, когда они говорят «катастрофа» — это, по-нашему, вообще «тьфу». Во-вторых…

Кургинян: Почему так?

Бовт: Почему так? Потому что это…

Кургинян: У нас это как слону дробина, да?

Бовт: Потому что это стилистика западной масс-медиа.

Кургинян: Понятно, понятно.

Бовт: Значит, далее комментирую. Во-вторых, разрыв кредитный действительно сам по себе опасен. Вопрос о методах и о способности этот кредит преодолевать…

Кургинян: Заливать его деньгами можно?

Бовт: Вы говорите о катастрофе? Или о том, что заливание деньгами — катастрофа сама по себе?

Кургинян: Я говорю, что заливание деньгами это отсроченная катастрофа.

Бовт: Вы говорите, что это отсроченная катастрофа…

Сванидзе: Время завершилось, господа.

Бовт: Но не рисуете, как это будет выглядеть на практике.

Кургинян: А можно я тогда на образе? Вот говорят всегда на образе…

Бовт: Как это будет выглядеть на практике?

Кургинян: Помните, у всех … Помните, у всех… Что же было там? «Дети капитана Гранта», что ли? Помните, да? Там вдруг говорится, что: «Буря!» Им надо зайти в какую-то гавань. Говорят: «Давайте сейчас этими бочками её зальем…».

Сванидзе: Жиром, жиром. «Дети капитана Гранта» — жиром заливали. Да.

Кургинян: Жиром, да? «И тогда можно будет проскочить — и мы в гавани». Так вот, смысл заключается в том… А потом опять будет бушевать.

Так смысл в том, что когда заливают деньгами кризисы, то действительно, рождается вот как «жиром» отсутствие этой бури. Через какое-то время она утраивается. А тихой гавани нет.

Бовт: Я Вам отвечу тем же «жиром», что Вы употребили. Значит, по Вашей логике получается, что любое российское предприятие, которое испытывает финансовые трудности, ему не нужно оказывать никакую государственную помощь. Туда не должен приезжать премьер-министр, президент, или, в крайнем случае, министр финансов и выделять деньги, да?

Кургинян: Неправильно.

Бовт: Потому что это преддверие катастрофы.

Кургинян: Неправильно, неправильно. Абсолютно неправильно!

Бовт: Да как это неправильно!?!

Кургинян: По моей логике…

Бовт: Любое выделение денег, по-вашему…

Кургинян: Нет, нет.

Бовт: На покрытие кредита…

Кургинян: Нет.

Бовт: На покрытие кредитного разрыва…

Кургинян: Нет.

Бовт: Это есть преддверие катастрофы. Это маразм.

Кургинян: По моей памяти другое. Выделение денег…

Бовт: Да.

Кургинян: Которое порождает, да, не производство, а воровство, есть преступление.

Бовт: Вы передергиваете. Нет, Вы передергиваете.

Кургинян: Это — по моей логике. Вот людей, которым выделяют…

Бовт: Нет, Вы передергиваете выделение денег на покрытие потребностей вкладчиков…

Кургинян: Ну, как Вы можете? Мы сейчас будем говорить о…

Бовт: На то, чтобы они беспроблемно снимали свои вклады в деньги из банков — это не воровство. А выделение денег, когда их пилят, из бюджета — да, это воровство. Но это другая тема. Но, это коррупция, с которой надо бороться.

Кургинян: Это та самая тема.

Бовт: Нет.

Кургинян: Это та самая тема.

Сванидзе: Господа,…

Кургинян: Потому что, как только эти деньги выдали — надули новый пузырь! Из этих — ничто не пошло в производство, производство не сдвинулось.

Сванидзе: Так, уважаемые коллеги, перерыв небольшой, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени», в центре нашего внимания мировой финансовый кризис.

Сейчас самый интересный вопрос наших слушаний: Какова реакция экономики России на мировой кризис?

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, прошу Вас. Ведь уже шла речь о том, что вот существующая финансовая система, там, схлопнулась, и рухнула, или рухнет. Меня лично больше всего интересует, не рухнет ли она на нас.

Млечин: Я переадресую это к людям, чье мнение будет поважнее моего. Андрей Нечаев, доктор экономических наук, практикующий финансист и министр в прошлом, и Кирилл Рогов, научный сотрудник Института экономики переходного периода. Может быть, с Вас, Андрей, начнем, да?

Андрей Нечаев — доктор экономических наук, президент банка «Российская финансовая корпорация», министр экономики России в 1992–1993 годах.

Нечаев: Я позволил бы себе чуть вернуться назад. Вот логика наших оппонентов, она примерно такова. Говорят, что мобильные телефоны плохо влияют на мозг — поэтому, безусловно, надо от них отказаться. Или, когда вы ездите на автомобиле, есть вероятность попасть в дорожно-транспортное происшествие — поэтому лучше на автомобилях не ездить.

Вот производные финансовые инструменты, которые получили гигантское развитие в последние 20 лет, это величайшее изобретение человечества. Ну, в финансовой сфере, разумеется. То, что Сергей Ервандович объяснял про них, но это немножко далеко от того, что это на самом деле. Это очень просто. Это мы с помощью биржи с вами, например, заключаем некое пари — будет зерно через полгода стоить 100 долларов за тонну или 200 долларов. И таким образом, действительно, страхуем свой зерновой бизнес. Значит, и именно поэтому это и получило развитие. А те, кто знакомы хоть на йоту с математикой, они знают, что игра на бирже деривативов это игра с нулевой суммой. Поэтому сколько вы выиграли, столько я проиграл, и наоборот. Соответственно, увлечься этой игрой ради прибыли можно, но это так же, как игра в казино, там тоже можно увлекаться ради прибыли.

А теперь по поводу мирового кризиса и России. К сожалению большому, Россия оказалась крайне уязвима в рамках этого кризиса. И это не вызывает никакого удивления, потому что мы сырьевая страна. Мы очень сильно зависим от мировой внешнеэкономической конъюнктуры. Еще упрощая в обидную для нас сторону, мы, собственно, зависим от трех цен: сколько стоит нефть, газ и металлы. А во время кризиса они имеют тенденцию падать, эти цены, а спрос схлопывается. Ну, соответственно, и резко сжались целые сектора российской экономики, утягивая за собой государственный бюджет, другие сектора и все остальное. Кризис в России оказался по макроэкономическим параметрам и по уровню безработицы, в том числе, глубже, чем в большинстве других развитых стран.

Млечин: Спасибо большое. Кирилл Юрьевич, пожалуйста.

Рогов: Все эти игры разума с катастрофами, они начинаются, когда есть неточное понимание предмета. Я хотел бы обратить внимание, что этот кризис называется глобальным. В частности, некоторые тревожные умы считают, что это значит: глобальное — значит, что все разрушится. Прежде всего, он называется глобальным, потому что это кризис как бы всей мировой экономики. И стал он глобальным в результате некоторых эпохальных исторических событий, которые предшествовали кризису. А именно, что мировая экономика стала глобальной капиталистической экономикой. То есть, думая об этом кризисе и о крахе капитализма, мы, прежде всего, должны помнить, что в конце 20-го века капитализм одержал сокрушительную всеобщую победу на планете. И вот тут началась некоторая новая история, в рамках которой возник глобальный кризис. Вторая особенность глобального кризиса…

Сванидзе: Очень кратко, 10 секунд.

Рогов: Связана с технологическим прорывом, который произошел. Оказалось возможным совершенно другая скорость операций, совершенно другой уровень финансового взаимодействия всего человечества. И вот здесь вот возникли некоторые катаклизмы, некоторые коллизии, технические, которые люди, так как впервые оказались в такой ситуации, впервые они… они не знали как бы пороги опасности.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш вопрос свидетелям защиты.

Кургинян: Это все не про Россию. С той частью, в которой говорилось про Россию, что сказал Андрей Нечаев, я абсолютно согласен. Все правильно, слово в слово. Что касается первой части, то она скрыто содержит в себе две посылки, как мне кажется. Которые бы я хотел предъявить, и может быть, тогда Нечаев опровергнет, что они есть.

Первая посылка заключается в том, что прогресс это всегда хорошо. Ну конечно, когда мы в набедренных повязках, там, с каменным молотком, то это все ужасно, а потом у нас появляется лук, там, а потом у нас появляется атомное оружие, а потом мы применяем водородную бомбу, и становится не совсем хорошо. Прогресс сам по себе не есть обязательно хорошо. Неуправляемый прогресс — очень плохо.

Сванидзе: Прошу прощения, я напоминаю, просто, всем…

Кургинян: Да.

Сванидзе: И вам, Сергей Ервандович…

Кургинян: Да.

Сванидзе: И Вашим оппонентам…

Кургинян: Так вот, вопрос заключается…

Сванидзе: Что сейчас в этой части мы обсуждаем влияние финансового кризиса на Россию.

Кургинян: Да, я все-таки договорю. «Да что вы там все, набедренные повязки, вы все хотите нас назад, в средневековье». Нет, мы хотим управляемого прогресса. Единство функционирования и развития, и устойчивости системы. И каждый раз, когда прогресс становится неуправляемым, это чудовищно… Это и есть катастрофа, это по определению катастрофа. Поэтому давайте обсуждать прогресс финансовых инструментов — управляем, мы держим его под контролем, мы на нем «едем», или он на нас? Это первое.

И второе, что чрезмерная либерализация как раз и приводит к тому, что мы теряем это. А теперь я хотел бы предъявить доказательство № 12.

Материалы по делу.

Темпы роста ВВП.

Сванидзе: В доказательство чего, Сергей Ервандович?

Кургинян: Это доказательство того, чем именно стал этот кризис для России.

Сванидзе: Вы вопрос сейчас задаете оппонирующей стороне.

Кургинян: Да, спрашиваю. Хочу прокомментировать кривые эти попросить Андрея Нечаева.

Сванидзе: А-а, хорошо.

Кургинян: Как Вам кажется, эти кривые реальные? Их источник — данные МВФ. Они чуть-чуть сглажены.

Нечаев: Так, они собственно, подтверждают, подтверждают то, что я сказал. Только я не очень понимаю, почему они свидетельствуют о вселенской катастрофе, апокалипсисе и всяком прочем?

Кургинян: Сейчас я скажу, Андрей. Я сейчас скажу почему. Прежде всего, у нас спросили о России. Вы здесь видите ВВП, да?

Вот посмотрите на него внимательно. Там падение произошло в России — до минус 8 % с лишним. До минус 8 % валового продукта, по промышленности — до 18 %.

Теперь, посмотрите, где мы были до этого, и чем мы гордились. У нас было +8 %, и вот у других стран, Индия, Китай было так же, у Бразилии было пониже. И мы входили в некий БРИК. То есть довольно быстро развивающиеся страны — Бразилия, Россия, Индия, Китай. Мы из него вылетели.

А теперь посмотрите, что происходит как бы с нелиберальными экономиками. Экономика Китая…

Сванидзе: Это все, это все форма вопроса — да, Сергей Ервандович?

Кургинян: Да, да, я спрашиваю. У меня Андрей спросил, в чем интерпретация.

Вот Китай 12 %, оказалось 10 %. Экономика Индии — 8 %, теперь оказалось 9 %. Вот это свойство сильно зарегулированных экономик, не до конца либерализованых.

Вывод. Если мы хотим управлять прогрессом, мы отказываемся от либерализации, и делаем экономику этого типа. Если же мы хотим дальше кувыркаться в этих ямах, то мы будем еще либерализовывать экономику.

Сванидзе: Вопрос, вопрос.

Кургинян: Вы согласны с этим? Наверное, нет?

Нечаев: Я не очень понял — с чем я …?

Кургинян: Вот с тем, что я сказал.

Нечаев: Но, на всякий случай, конечно, нет.

Кургинян: Конечно. В любом случае. Понятно.

Нечаев: Если Вы говорите о том, что экономику не надо либерализовывать — я, безусловно, с этим тезисом абсолютно не согласен.

Сванидзе: Я Вам 20 секунд добавляю.

Нечаев: И вот в данном случае как раз эти кривые абсолютно ничего не иллюстрируют.

Кургинян: Почему?

Нечаев: Ну, во-первых, начнем с того, что в Индии более чем либеральная экономическая модель. Это первое.

Кургинян: Ой, ой, ой.

Нечаев: Второе, в Китае…

Кургинян: Тоже либеральная модель…

Нечаев: Очень низкая была стартовая база.

Кургинян: Понятно, понятно.

Нечаев: Понятно, что когда вы производите 1 фотоаппарат, а на следующий год 2, то у вас темпы роста вообще 100 %. Если вы возьмете душевые показатели Китая уже, картинка будет гораздо менее убедительна. И, самое главное. Самое главное, что в так называемых особых экономических зонах, где в значительной степени и сконцентрирован весь современный технологический и экономический потенциал Китая, проводится вполне современная либеральная рыночная экономическая политика. Правда…

Сванидзе: Завершайте, Андрей Алексеевич.

Нечаев: Людьми с партбилетом в кармане.

Кургинян: Андрей, подождите. Давайте зафиксируем разницу.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Я считаю, это Ваша позиция.

Нечаев: Но Вы нас призываете к чему? К партбилету или к государственному капитализму?

Кургинян: Я верю китайскому национальному чувству. И боюсь… И все время хотел бы, чтобы его было побольше здесь. Это первое. Второе, я хочу сказать. Мы впервые зафиксировали позиции. Позиции заключаются в следующем.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович, время истекло.

Кургинян: Ваша — что либерализм спасителен. Моя — что Россия собезьянничала худшую либеральную модель и нарвалась по полной программе.

Сванидзе: Сергей Ервандович…

Нечаев: Николай Карлович, а можно все-таки какую-то маленькую реплику, чтобы мы каждый раз не ставили точку на словах Кургиняна.

Кургинян: Хорошо.

Сванидзе: В двух словах, прошу.

Нечаев: Беда России, которая сделала кризис в ней гораздо более глубоким, как раз и состоит в том, что она отказалась от либеральной экономической политики, а пришла к политике строительства неэффективного государственного капитализма. И вот теперь мы расплачиваемся за эту политику последнего десятилетия.

Кургинян: Вы можете доказать это в цифрах?

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович. Сейчас перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания.

Повторяю вопрос: Какова реакции экономики России на мировой кризис?

Сергей Ервандович, Ваш тезис.

Кургинян: Вот мой тезис уже прозвучал. Россия, она как-то так скопировала самое худшее. И ей все время казалось, что все будет в шоколаде. Прогресс — он будет до конца. Кризис — преодолены. Капитализм — бескризисный, модель идеальная. И все будет!

Вот в момент, когда они сказали — всё будет, всё будет, всё бу… бу… бу… — и всё рухнуло. Теперь, посмотрите, как рухнуло. Пожалуйста, доказательство № 14.

Материалы по делу.

Внешний долг компаний и банков России.

Кризис выявил крайнюю слабость банковской системы Россиии неспособность большинства наших компаний и банков стратегически планировать деятельность. Для их спасения от банкротства или отъема за долги кредиторами государство в период наиболее острой фазы кризиса истратило более 150 млрд. долл. валютных резервов. При этом, несмотря на массированные государственные вливания денег в банковскую систему, кредитование большинства секторов национальной экономики до сих пор не восстановлено.

Кургинян: Данные Банка России по внешним долгам компаний и банков России, как они именно росли. Это что означает? Что эти люди перешли, они сели на иглу внешних заимствований. Немедленно, все. Они сели на нее, даже имея гигантскую прибыль от нефти, от алюминия, от всего. Экономика оказалась вот в этом состоянии…

Нечаев: А можно справочку? Можно, по этому графику?

Сванидзе: Сергей Ервандович? Как скажете, если скажете…?

Кургинян: Андрей, в принципе, не вполне, но Вам — с удовольствием.

Нечаев: Огромное спасибо. Цифры правильные, только Сергей Ервандович забыл сказать, или не успел, тогда прошу прощения, что 40 % этих займов — это займы госбанков и госкомпаний.

Кургинян: И что?

Нечаев: Собственно, к чему Вы и призываете. Чтобы у нас была сильно зарегулированная экономика.

Кургинян: Нет.

Нечаев: Это первый момент. Нет, это факт. Вот просто.

Кургинян: Нет.

Нечаев: Ну, это факт. Тут нельзя говорить «да» или «нет» — это факт. Просто откройте статистику Центрального Банка.

Кургинян: Какой факт? Что факт? Что я к этому призываю или что это данные государственных компаний? То, что 40 % — это факт.

Нечаев: Что 40 % долгов это долги госбанков и госкомпаний…

Кургинян: Да, да. А то, что я к этому призываю — это не факт.

Нечаев: К усилению которых Вы призываете…

Кургинян: Это Ваша интерпретация.

Нечаев: Призывая нас отказаться от либеральной экономической политики.

Кургинян: Нет. Нет. Андрей, не надо. Передергиваете.

Нечаев: Надо. И второе…

Кургинян: Нет, нет, передергиваете.

Нечаев: Обязательно надо.

Кургинян: Передергиваете, передергиваете!

Нечаев: И второй момент…

Кургинян: Передергиваете!

Бялый: …Но не здесь!.. Это когда в преферанс…

Нечаев: Нет, нет. Это, Сергей Ервандович, как лечение, больно, но надо.

Кургинян: Ну ладно Вам, Андрей. Это не больно, а сладко.

Нечаев: Второй момент, а откуда это возникло? А от того, что мы, в отличие от стран с либеральной экономикой не создали нормальную систему рефинансирования. Поэтому мы гораздо большие суммы правой рукой размещали на Западе, наш Стабилизационный фонд, так называемый, а левой рукой занимали там деньги.

Кургинян: Это правильно.

Нечаев: Что Вы показали.

Кургинян: Это правильно.

Нечаев: Если Вы считаете, что это либеральная экономическая политика…

Кургинян: А это какая политика?

Нечаев: То у Вас очень смутные представления о либерализме.

Кургинян: А Вы хотите сказать — кейнсианская?!?

Нечаев: Это политика, как раз, государственного регулирования…

Кургинян: Кейнсианская!?!

Нечаев: К которому Вы призываете. Она глубоко порочна.

Кургинян: Кейнсианская политика заключается в том, чтобы вывозить деньги из страны?!?

Нечаев: И она глубоко порочна.

Кургинян: Мне совершенно все равно, кто ворует — псевдо-госбанк или частный. Мне главное, чтобы не воровали.

Нечаев: Неправильно.

Кургинян: Мне совершенно все равно, кто выводит бабки за рубеж — частный хорек или государственная компания.

Нечаев: Это правильно. Разница знаете в чем, Сергей Ервандович? Частный банк ворует из частного, из своего кармана, а государственный из нашего общего.

Кургинян: Неееет, нет, нет, нет, Андрей. Нет — это не так, милый. Не так.

Нечаев: Так.

Кургинян: Если б это было так… Но, к сожалению, все иначе. И это надо знать, хотя и больно.

Теперь следующая кривая. Приток в Россию прямых иностранных инвестиций, в млрд. долларов.

Материалы по делу.

Приток в Россию прямых иностранных инвестиций, в млрд. $.

Расходы государственного бюджета-2008, в долях ВВП.

Развитые страны, в среднем — 49,4%

Россия — 28,8%

Кризис показал, что слабая банковская система и малый государственный бюджет не обеспечивают полноценного финансирования развития страны.

Обрушение внешних инвестиций и большие долги компаний, а также падение спроса в результате обнищания населения приводят к стагнации или сокращению производства в большинстве отраслей

Кургинян: Расходы государственного бюджета в 2008 году, в долях ВВП в развитых странах и в России.

Бялый: Вон они.

Кургинян: Андрей, как Вы думаете, в развитых странах мира расходы государственного бюджета больше, чем у нас, или меньше?

Нечаев: Ну, что значит…?

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вы сейчас, честно говоря, можете опрашивать своих свидетелей. Но, конечно, и свидетелей Млечина.

Кургинян: Пожалуйста.

Нечаев: Нет, нет. Стоп. Вы не обижайтесь, но вопрос какой-то бессмысленный.

Кургинян: Бессмысленный?!?

Нечаев: В Америке, конечно, больше. В Люксембурге, конечно, меньше.

Кургинян: Понятно, понятно. Вот я хочу сказать, что по данным МВФ, развитые страны, расходы государственного бюджета 49.4 %, а в России 28.8 %. И теперь нам будут рассказывать, что у нас государственная экономика.

Нечаев: Вы про что говорите-то?

Кургинян: Смотрите — о чем идет разговор здесь.

Нечаев: Если Вы — долю в ВВП…

Бялый: Да.

Кургинян: Да.

Нечаев: Тогда рассказываю. У нас 40 %…

Кургинян: Вот это надо было, да…

Нечаев: Консолидированный бюджет, так называемый. В Соединенных Штатах 32 %. В Корее и Японии 26 %…

Кургинян: Доходы…

Нечаев: В скандинавских странах больше, Вы правы.

Кургинян: Кризис показал, что слабая банковская система и малый государственный бюджет не обеспечивают полноценного финансирования развития страны. Обрушение внешних инвестиций, большие долги компаний, а также падение спроса в результате обнищания населения приводят к стагнации или сокращению производства в основных отраслях. Вот в чем урок и констатация ситуации. А теперь я бы попросил Владимира Семеновича Овчинского и Юрия Бялого…

Сванидзе: Я, честно говоря, не знаю, времена-то все кончились. Давайте еще минуту дам, конечно.

Овчинский: Вы знаете, удивительные вещи происходят. Я соглашусь, что мы во многом собезьянничали в экономике. И мы во многом не собезьянничали в системе уголовной политики в условиях кризиса. Парадокс заключается в том, что в условиях, когда весь мир пытался блокировать кризис методами жесткой уголовной политики, а вы знаете, что кризис начался в США с мошенничеств на финансовой ипотеке. И сразу же ФБР стало проводить мощную операцию, которая называлась «Ипотека». Сразу же арестовало более 400 человек, в банковской системе, кредиторов и прочее. И потом пошло это по всему миру. И потом китайцы в 2 раза усилили подразделение по борьбе с организованной преступностью. А господин Берлускони стал проводить мощнейшие антимафиозные операции, ежегодно конфисковать собственности и десятки тысяч объектов собственности…

Сванидзе: Владимир Семенович, к России, к России, к нам, родным, поближе.

Овчинский: В России все сделано наоборот. Вот, к сожалению, не собезьянничали. У нас вместо того, чтобы бороться с оргпреступностью, у нас в сентябре 2008 года ликвидировали все подразделения по борьбе с организованной преступностью в системе МВД.

У нас до сих пор изуродованная статья в уголовном кодексе о конфискации. У нас не вводится принцип «in rem» («на вещь»), конфискационный. У нас делается все наоборот. У нас не делается ничего, для того чтобы блокировать криминальные кризисные явления.

Кургинян: Юрий, из моего времени, пожалуйста. Из заключительного моего слова…

Сванидзе: Я даже не знаю из какого…? Уже не знаю из какого…?

Бялый: Маленькая ремарка.

Сванидзе: Ремарка? На ремарку будет ремарка, только учтите это. Да, прошу Вас.

Бялый: Все сегодняшние развитые страны Европы, сильно пострадавшие после Второй Мировой войны, то есть, находящиеся в состоянии кризиса, как Россия до недавнего времени, выходили из кризиса путем использования смешанной государственной регулируемой экономики. Государственные банки финансировали, они были ренационализированы. Государственные предприятия работали локомотивом и мотором всего антикризисного развития Европы — Франция, Германия, Италия, Великобритания…

Нечаев: Уважаемый, а зачем Вы нам все это рассказываете …?

Бялый: А затем, что…

Кургинян: А затем, что Вы говорите прямо обратное!

Бялый: Вы говорите, что либерализация — это единственный путь.

Нечаев: Вы говорите про послевоенное развитие Германии. Ну, а при чем тут здесь мы сейчас-то все?

Бялый: Я говорю о том, что нет другого. Не известен в мире /другой/ способ антикризисной резкой политики, как государственная регулируемая экономика. Государственно-частная, рыночная, но рыночно-государственная. Другого нет, не известен. Назовите примеры?

Нечаев: Никто не спорит, что во время кризиса происходит во всем мире усиление влияния государства. Это, ну, «отче наш» просто. Поэтому, тут я не понимаю — в чем аргументация? Мы же ведь говорим…

Кургинян: Только что Вы пели обратную песню…

Нечаев: Мы говорим совершенно о другом с Сергеем Ервандовичем…

Кургинян: А как?

Нечаев: О том, какая должна быть, не в момент, когда мы гасим кризис, экономическая политика? Тут совершенно очевидно — весь мир нам это демонстрирует, и Россия тоже. Только Россия не очень эффективно, для нашего общего сожаления.

А какая же должна быть экономическая политика между кризисами? Вот, он /Кургинян, Бялый?/ говорит, что нет, упаси боже, она не должна быть ориентирована на свободный рынок, все должно быть зажато, зарегулировано и так далее. Я говорю, что это приводит как раз к тому, что страна переживает кризис гораздо глубже, чем страны, которые этого не испытали. Вот и все.

Кургинян: Поскольку нам предложена дискуссия, то — пожалуйста.

Сванидзе: Да, конечно. Я думаю, что я ещё дам по минуте обоим.

Бялый: Я могу только сказать, что о каком идет кризисном периоде речь? Россия была в глубочайшем кризисе в начале 90-х годов. До сих пор она из кризиса не выбралась. Напомню, что государственная регулируемая экономика в ведущих странах Европы, послевоенное восстановление, после Второй Мировой, продолжалось 35–40 лет, 35–40 лет! А мы с самого начала либерализировались до «не могу». У нас нет системы…

Сванидзе: Я прошу прощения…

Бялый: У нас нет системы управления экономикой. Неуправляемая экономика не может быть!

Сванидзе: Я Вас правильно понял, что Вы ведёте кризис российский с середины 90-х? То есть, Вы его с мировым нынешним кризисом не связываете?

Бялый: Нет, нет. Мы выползли чуть-чуть на определенных условиях. На идеальных подарках в виде высоких цен на нефть. Но из кризиса мы не вышли — ни по основным фондам, ни по финансовым…

Сванидзе: То есть это наш собственный кризис, внутренний кризис?

Бялый: Конечно.

Кургинян: Потому такая дыра!

Сванидзе: Мировым финансовым кризисом только усугубленная?

Кургинян: Усугубленная, конечно! Потому-то такая дыра.

Овчинский: Синергетический эффект называется.

Бялый: Мы из него не вышли.

Кургинян: Да.

Сванидзе: Вы согласны с этим, Андрей Алексеевич?

Нечаев: Во-первых, Сергей Ервандович нам демонстрировал свои замечательные кривые, где у нас еще недавно было 8–9 % темпов роста валового внутреннего продукта.

Кургинян: Мы же говорим об этом. Мы же говорим о нефти. Ну, все знают об этом. Ну, Вы же знаете!?!

Нечаев: Если это называется «кризисом», тогда Китай сейчас в глубочайшем кризисе. Просто в глубочайшем.

Кургинян: Хорошо. Юрий, ты отвечаешь…

Бялый: Да, да. Я могу сказать, что…

Млечин: Секундочку, теперь очередь…

Бялый: Не буду.

Нечаев: Да, это первый момент. Второй, как раз беда нашей экономики состоит в том, что у нас гипертрофировано вмешательство государства. Происходит сейчас усиление вмешательства государства в экономику США — спросите Вы меня? Скажу — да. Но там государственный сектор был — 3 %, сейчас он станет там — 6–7 %. А у нас до кризиса он был 70 %. Ему уже некуда увеличиваться.

Бялый: Я с Вами совершенно солидарен, в том, что государственный сектор у нас достаточно большой по объему.

Я говорю о другом. Он у нас поставлен в те же условия неуправляемости, либеральные законы — вывоз капитала свободный, валютного регулирования нет…

Сванидзе: В течение 20 секунд завершайте и закончим дискуссию.

Бялый: Законодательство никуда не годится, конфискации нет, о чем говорилось и так далее. Управлять им нельзя. И сам он, как управляющее звено в экономике, работать не может.

Сванидзе: Спасибо.

Бялый: Вот с этим я согласен.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра в 21 час последует продолжение.

Часть 2

Сванидзе: В эфире второй день слушаний по теме: «Мировой финансовый кризис — сбой системы или преддверие катастрофы?».

«Это настоящий экономический Перл-Харбор» — сказал американский миллиардер Уоррен Баффет в начале финансового кризиса в Соединенных Штатов. Перл-Харбор — база Тихоокеанского флота США на Гавайях, по которой Япония нанесла сокрушительный и внезапный удар 7 декабря 1941 года. Аналогия мрачная, но не бесперспективная. Перл-Харбор был сметен японцами, но Япония в мировой войне не была в числе победителей. Нынешний финансовый кризис многих провоцирует на исторические аналогии, потому что он мировой, и самый сильный со времен Великой депрессии конца 20-х — середины 30-х годов.

Итак, вопрос слушаний: «Мировой финансовый кризис — сбой системы или преддверие катастрофы?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Китай становится новым мировым лидером, а Соединенные Штаты развязывает Третью Мировую войну. Такой сценарий развития событий в недалеком будущем предсказывают сразу несколько российских экономистов — все дело в кризисе. «Капитализм, который сделал богатыми индустриально развитые страны, станет их погибелью» — утверждал знаменитый немецкий экономист и философ Карл Маркс. В 18 веке серьезные экономические трудности пережила Англия. Однако, на протяжении долгого времени и по сей день Объединенное Королевство остается основным игроком на мировой арене. США стали супердержавой после Великой депрессии, но выйти из нее, по мнению ряда экспертов, Америке помогла Вторая Мировая война. На этот раз большинство развитых и развивающихся стран вошли в кризис синхронно. По мнению ряда ученых, если верить экономическому циклу Маркса, как только дно кризиса будет пройдено, на планете начнется борьба за мировое лидерство. Каким будет это противостояние? Может ли нынешний кризис перекроить политическую карту мира? Есть ли шанс, что страны и континенты захотят объединиться под флагом глобализации?

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по теме «Мировой финансовый кризис».

Вопрос сторонам: Приведет ли кризис к краху нынешней модели капитализма?

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Может быть, от того, что большая часть моей жизни прошла при Советской власти, у меня иммунитет к словам «общий кризис капитализма», «гибель капитализма». Я столько всего этого наслушался в юные годы, что, ей богу, всерьез это воспринимать не могу. Но, тем не менее, давайте спросим у профессионалов. Если можно, первым я бы хотел задать вопрос Андрею Алексеевичу Нечаеву, доктору экономических наук, практикующему финансисту и бывшему министру.

Так что, Андрей Алексеевич … Во-первых, я не очень понимаю, конечно, что такое «нынешняя модель капитализма»? Но, давайте, каким-то простым, доступным и мне, я думаю, что и остальным телезрителям, образом ответим, что имеется в виду? Что рухнет? Что развалится? Какая будет катастрофа? Или, в общем, капитализм переживет этот кризис, как он пережил все остальные?

Нечаев: Я вот сразу скажу, что ни в мировой экономической науке, ни в мировой практике слово «капитализм», по-моему, как раз со времен цитированного здесь Карла Маркса, в общем, не употребляется. Это какой-то страшный анахронизм. Сейчас это рыночная экономика, которая пожинает все, и позитивные, и, увы, негативные плоды современного научно-технического прогресса, в том числе, гипертрофированного развития финансового сектора, о чем мы говорили в прошлой серии или на прошлом заседании.

Поэтому, как нельзя остановить прогресс, так нельзя остановить развитие современного рыночного хозяйства. Да, этот кризис нас многому научил — и нас, и власти, и мировых лидеров, если анализировать ситуацию 20-ки (прим. Большая двадцатка, 20 лидирующих стран мира).

Да, наверное, будет больше регулирование финансовых рынков. Да, наверное, будет и должна быть больше международная координация экономической политики. Да, наверное, будет усилена контролирующая и вспомогательная, если хотите, роль международных финансовых институтов. Это все очень важные, но частности.

Млечин: А катастрофа-то будет, рухнет кризис-то?

Нечаев: Глобально, глобально мировая цивилизация не придумала, к сожалению, другой, более эффективной, или, к счастью, системы, чем рыночное хозяйство. Я всегда вспоминаю госпожу Тэтчер (прим: Маргарет Тэтчер, английский политик, бывший премьер-министр Великобритании), которая говорила, что социализм это искусственная надуманная система, говорила очень давно. Увы, история показала, что госпожа Тэтчер была права и оказалась провидцем. Но эта система будет постепенно модифицироваться. И в этом смысле хорошо, что есть кризисы. Потому что эти кризисы, как раз… Об этом в последнее время много говорили, что в китайском языке кризис изображают двумя иероглифами, один из которых — надежда. Вот кризис как раз дает сигнал, он говорит, в системе нужно что-то перестроить. Давайте перестраивать.

Млечин: Спасибо, Андрей Алексеевич. Теперь, если можно я обращусь — Евгений Петрович Бажанов, профессор, доктор исторических наук, один из лучших наших специалистов по Китаю.

Евгений Петрович, скажите, а разве в Китае не социалистическая экономика? Разве Китай не показывает, что есть другая экономика, государственная экономика, вот к ней мы и придем, она лучше, эффективнее, растет быстрее?

Евгений Бажанов — проректор по научной работе Дипломатической академии МИД РФ.

Бажанов: Вот, я выдам своих китайских друзей, ученых, которые мне все время говорят один за другим: «У нас в Китае социалистический капитализм — социализм на словах, капитализм на деле. А у вас в России капиталистический социализм — капитализм на словах, социализм на деле». И они этим очень гордятся.

Конечно, Китай имел полностью государственную экономику, занимался невероятными экспериментами. Такими абсурдными, какие, что называется, нам и не снились. Мы все, наверное, большинство присутствующих, помнит и «большой скачок», и коммуны, когда даже тарелки надо было сдавать в коммуну, и из общих тарелок всё это кушать. Хотели даже жен обобществить…

Значит, потом была «культурная революция» безумная и так далее. От всего этого отказались. И с тех пор движутся в сторону рынка. Без всяких разговоров. Вот как Вы правильно сказали, «капитализм» слово они не употребляют, только вот в таких шуточных разговорах. А так они движутся к рыночной экономике. И никакой кризис мировой, в Китае тоже проблемы сейчас возникли под влиянием мирового, их с этого пути не сбивает. Они даже так говорят, причем их руководители: «Мы как велосипедист, который должен все время крутить педали реформ в сторону рыночной экономики. На секунду остановимся — свалимся и обвалимся». Тем более, что в Китае внутренних проблем столько, сколько ни американцам не снилось, и может быть, даже нам не снилось. Учитывая их перенаселенность, учитывая экологические проблемы, этнические проблемы, идеологические проблемы, потому что, действительно, социализм на словах, и так далее.

Сванидзе: Спасибо. Время.

Бажанов: Поэтому, никуда они не собираются с этого сходить, как бы ни хотелось кому-то так говорить, думать, особенно тем, кому наши не нравятся реформы.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелям защиты.

Кургинян: «Капиталистический социализм», «социалистический капитализм», «рыночная экономика», нет? Андрей, а что Жак Аттали (прим. Жак Аттали, французский экономист, писатель и крупный политический деятель.) не говорит о капитализме?

Нечаев: Что, простите?

Кургинян: Жак Аттали не говорит, не называет слово «капитализм»?

Бажанов: Что, что он говорит?

Кургинян: И Джордж Сорос не обсуждает капитализм?

Нечаев: Нет-нет, ну, если мы о терминах — употребляйте.

Кургинян: Употребляют, ну да.

Нечаев: Я же…

Кургинян: Теперь… А что, Маркс перестал быть… Может быть, это что-то новое, я не знаю, перестал быть самым модным экономистом в Гарварде?

Нечаев: Знаете…

Кургинян: 60 % гарвардских профессоров не являются марксистами?

Нечаев: Я, поскольку заканчивал МГУ, как легко догадаться по моему возрасту, в самое такое советское время, я марксизм учил 5 лет, как проклятый.

Кургинян: Да.

Нечаев: Боюсь, что я один из лучших знатоков марксизма в этом зале.

Кургинян: Может быть.

Нечаев: Маркс фантастически талантливый человек.

Кургинян: Да.

Нечаев: Его временами очень интересно читать. Только беда состоит в том, что теорию он придумал довольно примитивную. И он сам уже от неё в конце своей жизни готов был отказаться.

Кургинян: Это долгий разговор.

Нечаев: Потому что он её придумал…

Кургинян: Я задал простой вопрос: Маркс достаточно моден в либеральных элитных американских университетах или нет?

Млечин: Совершенно не моден.

Нечаев: Подождите…

Кургинян: Да или нет?

Нечаев: И Адам Смит моден, и Давид Риккардо, и Джон Мейнард Кейнс…

Кургинян: Всё. Хорошо, значит, я… Мы сейчас оговорили маленький вопрос, что слово «капитализм» все используют. После кризиса это слово начали использовать в сто раз чаще, обсуждать его судьбу. Что мы здесь предлагаем обсуждать не судьбу капитализма, а судьбу определенной финансовой модели капитализма, да?

Нечаев: К вселенскому краху это какое отношение имеет?

Кургинян: Сейчас, сейчас, сейчас. Прямо на вселенский крах. Прямиком… Как заявил Генеральный директор ВТО (прим. Всемирная Торговая Организация) Паскаль Лами: «Такой обвал торговли — худший показатель с 1945 года. При этом только в странах, входящих в Большую 20-ку мировой торговли, число дискриминационных мер, ограничивающих свободную торговлю, возрастает с каждым месяцем, и к лету 2010 года приблизится к 400». Крупный французский ученый Жак Сапир из Парижской высшей школы социальных исследований назвал свою статью в журнале «Эксперт» «Изгнание из рая глобализации». Я бы просто хотел попросить доказательство № 18.

Материалы по делу.

Мировой объём прямых иностранных инвестиций, в %. Объем мировой торговли, в %.

Как заявил генеральный директор ВТО Паскаль Лами, такой обвал торговли — худший показатель с 1945 года. При этом только в странах, входящих в «большую двадцатку» мировой экономики, число дискриминационных мер, ограничивающих свободу торговли, возрастает с каждым месяцем и к лету 2010 года приблизилось к 400. Крупный французский ученый Жак Сапир из парижской Высшей школы социальных исследований назвал свою статью в журнале «Эксперт» 19.01.2009. «Изгнание из рая глобализации»

Кургинян: Здесь показан мировой объем торговли и мировой объем прямых иностранных инвестиций. Может быть, это не играет никакой роли для глобализации? Эти параметры никак не характеризуют процессы глобализации? Может быть, падение не говорит о том, что с глобализацией все не в порядке? Может быть, Сапир не прав, когда говорит о том, что это «изгнание из рая глобализации»? Мне бы хотелось бы Вашего комментария.

Нечаев: С удовольствием. Значит, комментарий очень простой. Вот, просто Вы 2010 год написали, а линию туда не провели. А если бы Вы ее туда проверили, то Вы бы увидели, что практически все объемы восстановились.

Кургинян: А как же я могу ее провести? А сейчас у нас какой год?

Нечаев: И если мы будем сравнивать, конечно, пик кризиса 2008 год и 2009 — ну да, ну было падение. А кто же отрицает, что капитализму, что бы Вам подфартить, или рыночной экономике, что мне больше нравится, свойственна цикличность. И в этом смысле Карл Маркс был прав. После этого, правда, был еще Николай Дмитриевич Кондратьев, величайший русский ученый…

Кургинян: Да, да…

Нечаев: Статистик, который вывел…

Кургинян: Циклами занимался…

Нечаев: Теорию больших циклов конъюнктуры.

Кургинян: А как тут может быть данные по 2010 году, если он не кончился? За первые полгода это все удвоилось? Там падение на 50 %. Оно вышло на 0, на 100 %?

Сванидзе: Андрей Алексеевич, Андрей Алексеевич, прошу Вас.

Нечаев: Оно не вышло еще на 100%

Кургинян: Да.

Нечаев: Но эта кривая, если бы Вы ее продлили, она бы круто смотрела вверх. Очень круто так, очень оптимистично так смотрела бы вверх.

Кургинян: До — сколько? Объемы иностранной мировой торговли восстановились?

Нечаев: Смотря по какому… Объем мировой торговли резко вырос, думаю, что…

Кургинян: Он восстановился или нет?

Нечаев: Практически восстановился…

Кургинян: Восстановился…? Ну, что Вы говорите? Ну, что Вы говорите…?!?

Нечаев: Я говорю, что есть.

Кургинян: Ну да.

Нечаев: Что касается прямых инвестиций — нет, они еще не восстановились. Ну и что? Ну и что? Они восстановятся.

Кургинян: Может быть — это «что» или «ничто»? Только зачем говорить, что то, что не восстановилось — восстановилось!?!

Нечаев: Была Великая депрессия — все восстановилось. Был известный кризис 1975…

Кургинян: Окей, окей.

Нечаев: И все восстановилось…

Кургинян: Но пока что — не восстановилось.

Нечаев: Был менее глубокий кризис конца 80-х — и все восстановилось. Ну и что?

Кургинян: Хорошо. Андрей, можно еще тогда Вы мне /поясните/? Просто с удовольствием слушаю.

Сванидзе: Вообще время кончилось, но задайте вопрос и получите ответ.

Кургинян: Да. «Сегодняшний кризис подымает фундаментальные вопросы по поводу глобализации, которая, как предполагалось, должна была снизить риск. Вместо этого она дала возможность американским порокам распространиться по всему миру подобно инфекционному заболеванию». Это — Джозеф Стиглиц, бывший глава Европейского Банка.

Нечаев: Никогда не был главой Европейского Банка, спаси господи. Вас обманули.

Кургинян: Джозеф Стиглиц, «Проджект синдикат».

Нечаев: Он Нобелевский лауреат, это правда, но он никогда не был главой Европейского Банка, вас обманули.

Бялый: Это видный деятель МВФ, не Европейского Банка.

Нечаев: Деятелем МВФ он тоже не был. Он профессор Гарвардского университета, но это не важно. Цитата красивая — и что?

Бялый: Он был деятелем МВФ.

Кургинян: Это высказывание алармистское, неправильное?

Нечаев: Ну, первая часть фразы, она примерно, так сказать, на уровне открытия, что надо чистить зубы по утрам.

Кургинян: Понятно.

Нечаев: Сильное утверждение.

Кургинян: Да.

Нечаев: Вторая часть — ну это некий личный взгляд Джозефа, который известен в экономической науке, действительно, Вы правильно употребили термин, всякого рода алармистскими призывами и высказываниями.

Кургинян: Хорошо. Значит, мы не должны реагировать на высказывания Нобелевских лауреатов?

Нечаев: Мы должны прислушиваться к этим уважаемым людям.

Кургинян: Прислушиваться должны, да?

Нечаев: Только экономистов в мире сотни тысяч профессоров экономики. Я Вам могу привести 20 цитат совершенно другого толка — давайте тогда их обсуждать?!? Ну, Стиглиц, ну хороший человек, один из многих…

Сванидзе: Господа. Сергей Ервандович, Вы задали вопрос…

Кургинян: Да.

Сванидзе: Привели цитату Стиглица.

Кургинян: Да.

Сванидзе: Андрей Алексеевич откомментировал это, ответив, что Стиглиц, конечно, хороший человек, но он может привести много других цитат другого содержания. На мой взгляд, это часть дискуссии может считаться завершенной.

Кургинян: Хорошо, будем считать ее завершенной.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после чего мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени», мы продолжаем слушания.

Повторяю вопрос: Приведет ли кризис к краху нынешней модели капитализма?

Прошу Вас, Сергей Ервандович. У Вас есть возможность опросить своих свидетелей.

Кургинян: Мой тезис заключается в следующем. В современном мире слишком много людей говорят о том, что это катастрофа. Это профессиональные люди, обсуждающие крайне профессиональные проблемы. Эти люди говорят о том, что данная модель исчерпана. Данная модель финансового капитализма исчерпана. Эти люди говорят о том, что кризис показал, что глобализация не есть необратимый процесс, на который мы все обречены, и который так же объективен, как то, что Солнце сначала всходит, а потом заходит.

Это есть проблемный процесс, который привел мир в состояние неустойчивости. Мир зашатался, процесс шатнулся обратно. Люди принимают по 400–500 законов, которые ограничивают их рынки. Обама вопреки всей глобализации говорит о том: «Покупайте американское!». Все внутренние рынки начинают защищаться.

Это значит, что процесс пошел в противоположную сторону. Это значит, что очень долго дурили голову по одному единственному вопросу — идет необратимая глобализация, найдена оптимальная модель развития мира, вам ничего не угрожает, делайте как все и будет хорошо. Когда вы делаете не так — вы выпали из мирового процесса.

Все это лопнуло вместе с деривативами в ходе кризиса. Раз и навсегда. Это кончилось, защищать это могут только люди, которым любой ценой надо сохранять ложный либеральный оптимизм.

Такой мир завершился, никто о нем больше не говорит. Наступила новая эпоха. И в эту новую эпоху мы должны обсуждать всё то, что было запрещено обсуждать: некапиталистические модели, другие модели капитализма, природу успеха Китая и многое другое.

И если мы это все не обсудим вовремя, нас ждут не такие неприятности, как сейчас, а гораздо большие. Вот в чем смысл всей дискуссии.

А теперь я хотел бы, чтобы этот мой тезис прокомментировали Екатерина Анатольевна Шипова, директор Фонда «Институт посткризисного мира», и Юрий Вульфович Бялый.

Екатерина Шипова — директор фонда «Институт посткризисного мира».

Шипова: Знаете, я согласна с тем, что мировой кризис запустил те процессы, которые могут привести к глобальным изменениям, в том числе, катастрофического порядка. Что считать катастрофой? Например, Вторая Мировая война была катастрофой?

Кургинян: Конечно.

Шипова: И в данном случае я выражаю не только свое мнение, это мнение 250 экспертов из 53 стран мира, которые отвечали нам на эти самые вопросы: что есть нынешний кризис, к каким последствиям он приведет, и какие есть лекарства от этого? И то, что может произойти всё, вплоть до войны, в умах людей или специалистов, а это эксперты действительно высокого уровня — это финансисты, экономисты, ученые — такие опасения в мире есть.

Чем они диктуются? Как минимум, тремя вещами. Первое, тем, что в результате кризиса становится все более ясно, что мир приобретает многополярный характер, а не однополярный или двуполярный, как было раньше. С одной стороны, это прекрасно, много центров силы, есть возможности, и, в том числе, у нашей страны, как у большого гиганта на постсоветском пространстве.

Но в этом есть очень большой риск. Статистика Упсальского университета: с 1946 года, сразу после войны, по 2006 год было 232 вооруженных конфликта. Половина из них пришлась на период, когда прекратилось противостояние двух систем, когда прекратилась «холодная война», когда мир перестал быть биполярным.

Второй фактор — виртуализация богатства. 80 % мирового богатства стран не нефтяных, сразу подчеркну, по данным Всемирного банка, виртуальное богатство. Патенты, информационные технологии, нематериальные вещи, а виртуальное богатство. Чуть что пошатнется в мировых рынках, это виртуальное богатство превращается в ничто, по большей части./большому счету/.

Сванидзе: Завершайте, Екатерина Анатольевна.

Шипова: И последнее. Это то, что кризис привел к тому, что долги рынков превратились в долги государств. Проблемы, которые были в бизнесе, инвестированы в проблемы, которые теперь есть у политиков. Всё это мы видим — то, что происходит в Европе. Вот один из…

Кургинян: То есть, виртуальный мир собирает дань у реального?

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос свидетелю обвинения.

Млечин: Скажите, Екатерина Анатольевна, тут вопрос такой серьезный, на самом деле касающийся всех нас. Потому что если ждет катастрофа, то, условно говоря, надо запасаться спичками, солью, и что я, если Вы меня убедите, сразу же после эфира и сделаю. Поэтому, вот не возьметесь ли Вы уточнить, всё ж таки, какой степени кризис нам угрожает?

Потому что я помню замечательные прогнозы двухлетней давности, когда кризис только начинался. Тут у нас один коллега, джентльмен, значит, точно обещал, что к осени 2009 года Соединенные Штаты развалятся на 6 частей. Он просто нарисовал карту, объяснил кому что отойдет. Вот, нам должна была отойти Аляска и так далее…

Кроме того, тогда же рассказывалось о том, что вот-вот начнется война, с помощью которой будут выходить из этого кризиса. К счастью, этого пока ничего не случилось.

Вот скажите мне, не случилось это, потому что это надо ждать? И мы, в общем, Аляска, это где-то у нас неподалеку и мы можем на нее прицелиться… Насколько реально это всё? Вот по-простому объясните мне, пожалуйста. Вопрос личный.

Шипова: Мы говорим о долговременной перспективе или о короткой?

Млечин: И о короткой. Но я надеюсь пожить подольше, поэтому и о короткой, и о долгой.

Шипова: Смотрите, в короткой перспективе мы имеем уже определенную угрозу под боком. Посмотрим, что было в Киргизии. Произошла совершенно нелегитимная, незаконная силовая операция, на которую не обратили внимания, фактически, не вмешались в которую, все страны мира.

Млечин: Там были такие же операции и до финансового кризиса, я слежу за событиями в Киргизии, поэтому могу сказать Вам точно…

Шипова: Нет, суть не в этом, суть не в этом.

Нечаев: Это точно не связанно с крахом деривативов.

Млечин: Да.

Шипова: Это не связанно с крахом деривативов. Вопрос в другом. Что страны, которые могут вмешаться и остановить, а Центральная Азия это серьезный такой котел возможных конфликтов. Мы знаем, Ферганская долина, какие кровавые там, жуткие вещи были, которые отразились на нас, да? Это поток беженцев, это наши соотечественники, которые там жили, и так далее. Это серьезно на нас отразилось. Это может вспыхнуть в любой момент. Сдерживающий механизм того, чтобы вот эти конфликты перерастали, выплескивались, особенно на фоне того, что у стран ухудшается положение, у них свои проблемы, экономика страдает, стабильность внутренняя падает, да? Вот — какой сдерживающий механизм? Его нету, потому что еще не придуман. НАТО не вмешалось. Россия не вмешалась. ОБСЕ не вмешалось. Никто не вмешался. Следующий раз в подобный же конфликт — опять не вмешаются.

Сванидзе: Екатерина Анатольевна, кризис, извините, какое…

Млечин: Да, я хотел…

Шипова: Не до этого! Не до этого — кризис. Не до этого — механизмы не вырабатываются. Это опасно. И это у нас под боком, это может быть.

Млечин: Вы считаете… Прошу прощения, я только уточняю.

Шипова: Второе, второе из кратковременного.

Млечин: А что, Россия не вмешалась в киргизские события, потому что у нас был кризис экономический?

Шипова: В том числе. Кризис является…

Нечаев: Мы ввязались в события в Южной Осетии в ходе кризиса. Поэтому это лишает логики этот ответ, что мы не вмешались в Киргизии из-за кризиса.

Кургинян: Я имею право вмешаться? А Андрей…? Послушайте!?!

Млечин: Прошу прощения, вообще-то я беседую с милой дамой.

Сванидзе: В общем, да.

Млечин: И я настаиваю на этом праве.

Шипова: Я про другое!

Кургинян: Я должен здесь сказать, что когда господин Млечин беседует с милой дамой, и в этом состоит жанр, господин Нечаев вмешивается в эту беседу, что не есть жанр.

Млечин: Всегда другие мужчины хотят лишить меня этого удовольствия. Кошмар какой.

Кургинян: Но если господин Нечаев может вмешаться в эту беседу, то почему Вашему покорному слуге нельзя?

Млечин: Вы уже третий — Вы лишний.

Сванидзе: Теперь, поскольку Вы с господином Нечаевым вмешались в разговор господина Млечина с милой дамой, вмешался в этот разговор и я. Мне тоже хочется.

Кургинян: Замечательно!

Сванидзе: А дальше давайте предоставим возможность Леониду Михайловичу завершить разговор с милой дамой.

Кургинян: Давайте, давайте.

Млечин: Я все-таки хотел бы…

Шипова: Я поясню мысль, что кризис обостряет возможность политических конфликтов.

Млечин: Согласен.

Шипова: Вы с этим согласны, да?

Млечин: Нет, я спрашивал другое — возможность катастрофы, вот такой реальной, она насколько велика? Я ведь об этом спрашивал. Что обострение — бесспорно.

Шипова: В долговременной перспективе, конечно, велика.

Млечин: Ну, то есть со временем, когда-то, лет через 100, может и война произойти. Спасибо.

Шипова: Конечно — велика. В кратковременной — есть другие вещи.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжаем слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем слушания по теме «Мировой финансовый кризис».

Последний вопрос обеим сторонам: Приведет ли кризис к экономическому и геополитическому переделу мира?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Я всегда старался более-менее внимательно читать то, что говорят люди, которые пользуются влиянием в мире. Так вот, я хочу сказать, что заявление профессора Нью-Йоркского университета Нуриэля Рубини: «США, Япония и многие европейские страны исчерпали арсенал антикризисной экономической политики и беззащитны перед угрозой повторной рецессии» — это авторитетное заявление.

Что заявление основателя межсистемного анализа Валлерстайна: «Кризис, в который погружается мир, разрушит последнюю жалкую опору относительной экономической стабильности. Роль экономическая американского доллара как резервной валюты, гарантирующей сохранность сбережений, сочетание масштабов обычного краха и реального роста затрат на производство и внешнего давления на систему, создаваемого ростом китайской и вообще азиатской экономики означает, что Шалтай-Балтай свалился со стены, и собрать его уже никому не удастся» — это не шутки. Это Валлерстайн.

И наконец, из речи президента Франции Николя Саркози: «Мы не ставим перед собой задачу заменить капитализм чем-то другим. Но мы должны спросить себя, какой капитализм нам нужен? Всё отдавалось финансовому капиталу, и ничего — миру труда. Теперь главный вопрос заключается в том, чтобы добиться такого положения, когда экономика бы работала на человека». Это Саркози!

Я только хочу сказать о том, что это дискуссия идет в мире, она напряжена.

Сванидзе: На суровом языке деривативов, я бы сказал.

Кургинян: Кто-то — профессиональные экономисты, кто-то — нет. Для меня, как для политолога, совершенно понятно, что мировой кризис породил целую серию конфликтов. Не мог не породить. Что он обязательно породит борьбу за передел мира и передел рынков. Что свертывание глобализации и формирование региональных рынков, самозащищающихся — это организация множественных конфликтов.

Но не в этом дело. Дело заключается в том, что исчерпана та самая либеральная модель финансового капитализма, которую…

Сванидзе: 20 секунд…

Кургинян: Нам навязали. И в которую мы свято поверили. Мы-то и поверили, что это счастливое будущее!

Сванидзе: У нас исчерпана или везде исчерпана?

Кургинян: Нет, она везде. Мы прыгнули, мы начали прыгать в этот вагон, когда он как раз готовился навернуться в катастрофу. И пока мы из него не выпрыгнем…

Сванидзе: А выпрыгнуть мы из него должны в китайскую сторону, если я Вас правильно понял?

Кургинян: Я думаю, что да. А теперь я хотел снова спросить Екатерину Шипову. Вот такая точка зрения на происходящее является алармистской…?

Сванидзе: Но времени 20 секунд на ответ.

Кургинян: Ну, 20 секунд это очень много.

Шипова: Хорошо. Ответ такой. Нашей стране необходима модернизация — все это понимают. Все это понимают, я думаю, никто с этим не спорит.

Возможно ли в нашей стране сделать ее либеральными рыночными способами? Вот мне кажется, ответ — «нет». Она нужна, но сделать ее в русле либерально-демократических тенденций невозможно.

Пример — Казахстан. Маленькая страна у нас под боком, где полным ходом… Они раньше нас вошли в кризис, раньше нас, и гораздо лучше, вышли…

Сванидзе: Екатерина Анатольевна, из соображений галантности, 20 секунд еще.

Шипова: И полным ходом у них идет индустриализация страны. Сделано абсолютно нелиберальными методами. Чисто государственный проект, очень успешный. Уже в этом году они сдают больше 170 объектов — новых.

Кургинян: Спасибо, Екатерина.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: Ваша честь, я хотел бы предложить сделать то, что мы сделали на вчерашнем заседании — дать возможность профессионалам обменяться мнениями. … я готов уступить свое время.

Кургинян: Я — всячески…!

Сванидзе: Не возражаете, Сергей Ервандович? Прошу Вас.

Нечаев: Первое, Николай Карлович, если можно, как это раньше, помните, на первом парламенте говорили — «по ведению».

Сванидзе: Ну, коротенько только.

Нечаев: Просто одна фраза. Сергей Ервандович, уважаемый, предлагает нам немножко странную форму дискуссии. Он…

Сванидзе: А это я, это я предложил.

Нечаев: Не, не, не, не. Я про форму. Достаёт и зачитывает некие цитаты. Дальше мне непонятно, я должен со Стиглицем полемизировать, которого здесь нет? Или с профессором Рубини, которого я лично знаю? И услышав некую фразу, вырванную из контекста… Вы зачем вот нам это всё предлагаете — все эти цитаты — для чего?

Кургинян: А этот метод… Вы меня спрашиваете? А метод экспертных оценок не существует?

Нечаев: Вы предлагаете нам полемизировать с Рубини? Но его здесь нет, мы полемизируем с Вами и с уважаемой Екатериной Анатольевной. Поэтому, зачем Вы нам зачитываете эти цитаты? Мы можем еще миллион других цитат привести — смысл? Мы теряем на этом время.

Сванидзе: Хорошо, Андрей Алексеевич, Вы высказались по регламенту…

Нечаев: Второе. Сергей Ервандович замечательно, с присущим ему актерским дарованием, произнес потрясающий монолог о том, что глобализация закончилась, надо всем смотреть на Китай.

Сванидзе: Андрей Алексеевич, извините. Значит…

Нечаев: Я по существу!

Сванидзе: Вы не поняли. Я хотел бы, чтобы Вы полемизировали с дамой, потому что здесь, так сказать, уже вчетвером, или впятером получается.

Нечаев: Я не с дамой, я с точкой зрения, она у них единая.

Сванидзе: А-а, хорошо. Прошу Вас.

Нечаев: Так вот. Китай, уважаемые, и его нынешние экономические успехи, это стопроцентный продукт глобализации.

А — потому что в решающей степени экономика Китая работает на экспорт.

Б — потому что Китай сумел создать экономику, которая привлекательна для иностранных инвесторов.

Сванидзе: 20 секунд.

Нечаев: И потому что в Китае размещают производство крупнейшие мировые производители из всего мира. Это не глобализация называется? Вы тут видите какой-то крах глобализации?

Кургинян: Андрей, мне…? Я с удовольствием…

Сванидзе: Сергей Ервандович, хотите Вы, хотите Екатерина Анатольевна.

Кургинян: Я с удовольствием отвечу, но господин Млечин предложил дискуссию экспертов.

Шипова: А можно я? Я готова сказать.

Кургинян: Я считаю, что Юрий и Екатерина должны ответить господину Нечаеву.

Сванидзе: Я считаю, что Екатерина Анатольевна…

Кургинян: Может быть, в этом случае ответит Юрий, он занимался Китаем лет 10, пожалуйста.

Сванидзе: Прошу Вас.

Кургинян: Может, я в чем-то ошибусь.

Сванидзе: Или Вы, Екатерина Анатольевна. Хотите ответить?

Шипова: После бы, я бы еще сказала пару слов.

Бялый: Конечно же, успехи Китая в огромной степени обязаны нынешнему этапу глобализации. Конечно же, связка между Соединенными Штатами и Китаем, парадоксальная сегодняшняя, до определенного момента не может быть разорвана.

Китай экспортирует дешевые товары, тем самым, снабжая бедного нищающего американца вещами, которые он в состоянии купить, потому что в Америке деньги стоят втрое, вчетверо дороже. И одновременно, Китай, получая американские доллары за свой экспорт, посылает их в Америку, покупая treasures, государственные казначейские облигации, то есть кредитует американскую экономику.

Связка эта чрезвычайно прочная пока что. Но, она начинает разрушаться. Потому что Китай вложил непосредственно государственные /денежные средства/, прямо и из своих резервов, а так же в виде кредитов государственных банков — других серьезных банков в Китае почти нет. Так он вложил примерно 11 триллионов юаней в то, чтобы строить инфраструктуру новую, вокруг которой будет идти бизнес, и кредитовать население, которое должно покупать товары внутри, на переориентацию, на внутренний спрос. Китай на кризисе — бешеная экспансия

Сванидзе: 20 секунд.

Бялый: Бешеная экспансия в Латинскую Америку, особенно в Африку и Юго-Восточную Азию. Соглашение о свободной торговле, зона свободной торговли АСЕАН-Китай. Он завоевывает рынки гигантские, которые позволят ему вскоре избавиться от этой связки с Соединенными Штатами Америки.

Кургинян: Юрий, можно одно слово…?

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: И все мои очень авторитетные экономисты, бледнея, говорят об одном…

Нечаев: Так это значит, что глобализация нарастает, а не крах ее.

Кургинян: Нет.

Нечаев: Вы сказали равно то, что и я.

Бялый: Нет.

Сванидзе: Прошу — не по одному. Вернее — по одному.

Кургинян: И все мои достаточно влиятельные друзья, экономисты, бледнея, говорят только об одном — внутренний рынок, внутренний рынок, скорее внутренний рынок.

Сванидзе: У меня только одно замечание. Я испугался фразы, прошу прощения. Я испугался фразы — «нищающие американцы». Я боюсь, что наши добросердечные сограждане начнут деньги посылать туда просто.

Кургинян: Нет, нет.

Бялый: Пока не начнут. Они уже не могут потреблять, сколько потребляли. Нет у них возможности.

Кургинян: А за счет чего дешёвые товары?

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Ваша честь, я прошу прощения?

Бялый: Еще одна фраза.

Млечин: Теперь, у нас здесь есть, между прочим, специалист по Китаю реальный. Поэтому, прощу прощения, сейчас очередь Бажанова, а потом…

Бялый: Можно я договорю одну фразу?

Сванидзе: Одну фразу, прошу Вас.

Бялый: Одна фраза. Американцы страшно боятся этого. Они говорят, что до 2017 года у нас еще есть шансы некоторые остановить экспансию Китая экономическими и диверсионными средствами.

Сванидзе: Спасибо.

Бялый: После 2017 уже только война с сомнительным исходом для Америки.

Сванидзе: Екатерина Анатольевна, я Вам даю полминуты. Вы хотели.

Шипова: Хорошо. Первое…

Сванидзе: Прошу Вас. Если Вы нуждаетесь, конечно.

Шипова: Я с удовольствием.

Сванидзе: Насильно я Вам полминуты давать не буду.

Шипова: Я с удовольствием. Первое, по поводу регионализации и глобализации. Вот из нашего опроса 45 % экспертов боится, что будет тенденция к регионализации. Это я так…

А теперь про глобализацию. Смотрите, вопрос же не о том, что глобализация уйдет. В век информационных технологий это довольно сложно. Вопрос, по какому типу она будет?

Сванидзе: 10 секунд.

Шипова: Я считаю, что она будет не по типу либеральной демократии, а по другому типу, по новому типу. И в этом отношении…

Сванидзе: Завершайте.

Шипова: …У России не только Китай может быть хорошим примером. Россия может свои проекты делать. В том числе и с Европой, у которой сейчас тоже серьезный кризис, и которой тоже надо выходить.

Сванидзе: Спасибо, Екатерина Анатольевна. И теперь я, исходя из справедливости, Евгений Петрович Бажанов, полминуты, ровно те же, прошу Вас.

Бажанов: Полминуты?

Сванидзе: Да, полминуты.

Бажанов: Значит, вот, Сергей Ервандович, Вы всё говорите о китайской модели. Я уже пытался сказать, что ее нет, но Вы все равно ее называете.

Кургинян: Скажите это китайцам.

Бажанов: Одну секунду, у меня сейчас китайская делегация, приходите в гости…

Кургинян: У меня тоже.

Сванидзе: Тратите время.

Бажанов: Они меня всё время спрашивают

Сванидзе: Тратите время, Евгений Петрович.

Кургинян: Ну это перепалка… У меня договор с Госсоветом Китая, ну и что?

Бажанов: Какой договор? Даже с Мао Цзэдуном еще…

Кургинян: Давайте я Вам покажу его…

Нечаев: В счет 39 /?/ года…

Кургинян: Не бравируйте Вашими связями, говорите по существу.

Сванидзе: Прибавляю 20 секунд. Прошу Вас.

Бажанов: Значит… Ну что это, разговаривать… Значит, у Китая нет никакой модели, они об этом говорят. Нет у них модели, они ее ищут. Вот Дэн Сяопин в начале реформ сказал: «Надо делать реформы, переходить речку, нащупывая камни». И они продолжают, идя в сторону либеральной экономики. И если говорить уж, да, об их связях с Западом…

Сванидзе: Завершайте тезис.

Бажанов: В любой китайской газете каждый день есть фраза, что все успехи Китая, достигнутые за последние 20 лет, достигнуты только благодаря тому, что успешно развивался Запад. Если бы он не развивался успешно, мы бы тоже не развивались. Поэтому в наших китайских интересах, чтобы это все продолжалось. Не воевать с Америкой, вот Вы говорите, там, Америка уже боится… Дэн Сяопин говорил, и его последователи продолжают говорить: «Не высовываться, не лезть в лидеры, а заниматься сотрудничеством».

Сванидзе: Спасибо.

Бажанов: А модель китайская… Два слова еще. А модель китайская, о которой говорят специалисты, это либеральная экономика, или движение к ней, и авторитарная власть, без которой, как Вам скажут, Ху Цзиньтао, кто угодно, Китай развалится. И скажет, вот Тайвань развивался, сначала была авторитарная модель, а потом она перешла в демократическую.

Сванидзе: Спасибо, Евгений Петрович.

Бажанов: Южная Корея — то же самое. Вот и все.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваш тезис и Ваш свидетель.

Млечин: А я дам возможность продолжить этот разговор. Потому что разговор о Китае в этих стенах ведется просто ежедневно. Поэтому, Евгений Петрович, Вы не договорили, давайте все-таки договорим. Давайте объясним и сами поймем с Вашей помощью…

Сванидзе: Я только напомню, Леонид Михайлович. Я напомню наш вопрос: Приведет ли кризис к экономическому и геополитическому переделу мира?

Млечин: Да, речь идет о переделе. Я почему этот вопрос задаю? Потому, что возникает эта, все время, тема, что китайская модель — она реальная альтернатива всему. Что Китай, благодаря своим успехам, станет державой № 1, и нам всем надо учить китайский язык.

Бажанов: Я повторю, что установка Дэн Сяопина, которая действует, не высовываться, не лезть в лидеры, действовать осмотрительно и никому не желать вреда, а сотрудничать со всеми. Что касается перспектив вот этой модели, движения в либеральную, в сторону либеральной экономики, и авторитарная модель, она тоже меняется. Вот недавно, дважды выступил их премьер, Вэнь Цзябао, опубликовал статьи, и вся интеллигенция китайская обратила на это внимание, где он пишет, что уже необходима, наконец, и политическая модернизация. И в Гонконге они готовят настоящие демократические выборы через несколько лет. И говорят, если в Гонконге получится, вот вы /Нечаеву/ о спецзонах говорили, получилось в спецзонах — на весь Китай распространили, в экономике, а теперь в Гонконге. И я боюсь, что через 10 лет уже мы будем им завидовать не только в области экономики, а и в другой области, о которой я сейчас начал говорить.

Кургинян: Посмотрим. Поживем — увидим.

Млечин: Евгений Петрович, можно ли предполагать, что Китай представит какую-то военную опасность для Соединенных Штатов или для России?

Бажанов: Пока Китай не представляет — он занят внутренними делами. Как говорят, я уже сказал на счет велосипедиста, у них столько проблем, что им не до экспансии и не до захватов. Может быть, с годами. Как мы знаем из истории человечества, любое государство, набрав мощь, тут же вырабатывало теории, которые доказывали, что оно должно лидировать, и затем выплескивалось. Будет это или нет, мы не знаем, но, по крайней мере, глобализация, это один из факторов, который должен сдерживать вот такое поведение государств. Потому что они друг от друга больше зависят, чем раньше. Это не значит, что это гарантия, что все будет отлично.

И вот вы говорили о проблеме. Конечно, проблемы есть в мире, и территориальные, и этнические, есть, были. Были, есть и будут. Но, вот если мы возвращаемся к Китаю, я повторяю, сейчас у Китая нет никаких планов, никаких нет свидетельств того, ни в их доктринах, ни в выступлениях их руководителей, ни в поведении их, скажем, войск, в районах, которых, если говорить о России, как-то близки к России. Китай не вступает ни в какие антироссийские союзы и так далее, да? Поэтому надо пользоваться моментом, что в Китае сейчас такое руководство и такая модель и такое движение, вот в сторону либерализации и так далее, и строить наши отношения дальше. А не сидеть и гадать, что через 30 лет вот они станут плохими и нападут. Они слушают нашу болтовню и начинают говорить: «А что с вами вообще дело иметь?».

Млечин: Спасибо, Евгений Петрович. Теперь, если можно, Кирилл Юрьевич Рогов, научный сотрудник Института переходного периода. Кирилл Юрьевич, давайте продолжим вопрос о том, что угрожает ли нам война в результате экономического кризиса. Тут прозвучали такие алармистские, как принято высказываться, слова.

Рогов: Да. Ну, по-моему, уже прозвучал ответ, что войне препятствует глобальный характер нынешней экономики. И что все развивающиеся экономики — они живут за счет экспорта, они живут за счет наращивания экспорта. Продолжить эту траекторию движения, развязав войны, будет довольно сложно. И в войне, в сущности, поэтому, никто не заинтересован. И поэтому будет, как здесь уже говорилось, восстанавливаться сейчас очень быстро торговый оборот, потому что торговый оборот для Китая это вопрос поддержания высоких темпов экономического роста.

Я хотел бы вот еще что сказать. Вот господин Кургинян, я восхищаюсь им, он произнес здесь такую пламенную речь о том, что вот капитализм кончился, и эта модель рухнула. Думал, что мне это напоминает?

Кургинян: Неужели слона?!?

Рогов: И я понял, что мне это напоминает советские фильмы о Ленине. Там тоже были такие полукруглые залы, и в России, которая ровно 100 лет назад была страной не вошедшей…

Сванидзе: Кирилл Юрьевич, без личных выпадов.

Рогов: Это не личное, это не личное!

Кургинян: Нет, нет, пожалуйста. Николай Карлович, я Вас умоляю, дайте продолжить.

Рогов: Так вот, страна, Россия, которая 100 лет назад была, ровно 100 лет, была аграрной страной, еще не вступившей, и фактически не индустриализованной, тоже появился кружок людей, которые говорил, что капитализм этот к нам не должен приходить. Что мы должны спрыгнуть с этой подножки, потому что там все идет к краху…

Кургинян: Это Ленин? Это Ленин говорил, да?

Бажанов: Сталин…

Рогов: И вот мы спрыгнули оттуда. И вот 100 лет прошло. Мы только начали на какую-то подножку забираться, и опять нам говорят: «Что вы туда лезете? Там всё, там ужасно. Вот теперь там полный коллапс. И возвращайтесь обратно». И мне кажется, что это такое дежавю, что нам надо над ним задуматься.

Кургинян: Да… Николай Карлович …? Есть возможность отвечать на выпады..? В заключительном слове?

Сванидзе: У меня есть вопрос. Я думаю, что Евгению Петровичу Бажанову, в связи с Китаем. Вы исключаете такую возможность, что вследствие финансового кризиса Китай выдвинется в число мировых экономических и финансовых лидеров, наряду с Соединенными Штатами или даже вперед Соединенных Штатов. И тогда идея учить китайский язык, итак, в общем, не слишком забавная — совсем нет, она и вовсе приобретет актуальность?

Бажанов: Китайский язык, я слышал, например, на Рублевском шоссе, уже все учат дети. Так что уже начинается. Что касается передела, то усиление Китая — да. Изменение баланса сил — да. И как мы знаем из истории, изменение баланса сил может приводить к трениям, потому что вызывает страхи у соседей, у соперников, и так далее. Так что это есть. Но передел драматический, когда все это развалится, и Китай захватит и всем начнет командовать, этого — нет. И китайцы не пытаются идти в эту сторону. И главное, почему, я опять подчеркиваю, не потому что они такие хорошие, а потому у них масса внутренних проблем. Вот давайте вспомним 2007 год. Даже у нас очень многие говорили: «Америка, однополюсный мир, Pax Americana, на вершине могущества»…

Сванидзе: 20 секунд.

Бажанов: Никогда никто не оторвался так от других в экономической, военной области — потом всё рухнуло. Так вот, в Китае столько проблем, я хоть и люблю Китай, и тем более уважаю его, но исключать, что там это произойдет, учитывая, что даже с такой страной, как Америка, при всех ее высоких технологиях, повторяю, преимущество над всеми соперниками, огромным политическим лагерем, который под контролем или под влиянием США находится… Поэтому и китайские руководители это прекрасно понимают.

Сванидзе: Нет, ну они понимают, но от лидерства они не откажутся мирового?

Бажанов: Пока они от него откажутся. Вот посмотрим…

Сванидзе: Они будут замедлять свое экономическое развитие?

Бажанов: Нет, почему? Конечно, я повторяю, баланс сил меняется, вот под влиянием этого кризиса. Но, учитывая те проблемы, которые у них внутри есть, это все может измениться в другую сторону. Вот всё, что я хочу сказать.

Сванидзе: Итак, прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваше заключительное слово.

Кургинян: Мы обсуждаем сложнейшую проблему. Сложнейшую проблему, от которой зависит судьба нашей страны, нашего народа. Мы здесь в течение всего времени говорили, что мы не говорим о катастрофе капитализма — НЕ ГОВОРИМ О КАТАСТРОФЕ КАПИТАЛИЗМА. Говорим о какой-то модели. О какой-то модели — о катастрофе этой модели.

Теперь выступают люди и говорят: «А вот тут человек, как Ленин, говорит о катастрофе капитализма». Это мы что? Это мы ищем истину? Нет, мы не ищем истину, мы хотим одного. Мы хотим уесть тем или иным способом кого-то.

А это, в данном случае, экспертно-безответственное поведение. Потому что наша задача в одном — какие-то крупицы правды и смысла…

Сванидзе: Время завершилось.

Кургинян: Донести до своего народа. И эти крупицы заключаются в том, о чем мы говорим.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: В этих стенах мы в первый раз говорили не о прошлом, а о будущем. Это значительно сложнее, потому что нет специалистов по будущему, есть только специалисты по прошлому. Поэтому так сложно что-либо здесь прогнозировать, и поэтому такой разброс прогнозов. Но прогнозировать очень важно, потому что одно дело ты приходишь к врачу, а он тебе говорит: «Это у вас, миленький, рак, вы уже мертвы, практически». А другой смотрит и говорит: «Милый, это ты после гимнастики спину растянул».

Готовиться надо к разному, надо ясно понимать, к чему тебе готовиться. Эксперты нашей стороны объясняли и доказывали, и мне кажется, доказали, что речь идет о таком кризисе, который мир уже переживал и, к сожалению, будет переживать. Эти кризисы, как ни странно, дают возможность обновлению и движению вперед. Мы же, к сожалению, свидетели того, что наша страна в определенном смысле заведена в тупик, но не либеральными моделями, а тем, что это не было реализовано, не было реализована та модель, которая позволяет стране развиваться. Поэтому из кризиса выходим тяжелее всего, ощущаем тяжесть. И ждет нас, к сожалению, не рассвет, а прозябание, и не только в сравнении с Соединенными Штатами и Европой, а в сравнении с Китаем или с Индией.

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: Поэтому правильно поставленный диагноз даст нам возможность двинуться вперед.

Сванидзе: Спасибо. Мы прекращаем телевизионное голосование, и я попрошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Напоминаю вопрос: «Мировой финансовый кризис — сбой системы или преддверие катастрофы?».

Пожалуйста, возьмите пульты. Кнопка номер 1 — «Сбой системы», кнопка номер 2 — «Преддверие катастрофы».

Прошу вывести на экран результаты голосования в зале:

«Сбой системы» — 63 % присутствующих в зале,

«Преддверие катастрофы» — 37 % зрителей зала.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: В прошлый большой мировой кризис середины 30-х годов мы стояли особняком от всего мира. В самый его разгар СССР продавал зерно на Запад по бросовым ценам, демпинговал, чтобы закупить промышленное оборудование. Зерно для экспорта у крестьян изымали подчистую, да еще в засуху, и гнали за границу. Это закончилось для нас страшным голодом с миллионными жертвами. На этот раз мы переживаем кризис вместе с остальным миром, и это повод для осторожного исторического оптимизма. Это мое личное мнение.

Огласите, пожалуйста, результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах.

«Мировой финансовый кризис — сбой системы или преддверие катастрофы?»

Сбой системы — 10 %

Преддверие катастрофы — 90 %

21. Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно, прошлое не предсказуемо, каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть — проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном».

Приход Андропова к власти после 18-ти лет правления Брежнева вызвал необыкновенно большие ожидания. Тогда говорили: «Он — бывший глава КГБ, значит, исключительно информирован. Он просто не может не отдавать себе отчет в том, на грани какой пропасти находится Советский Союз». Аналогичной точки зрения придерживались и западные советологи.

Повторяю вопрос наших слушаний: «Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Правление бывшего председателя КГБ Юрия Андропова было недолгим, всего 15 месяцев. Его назначили секретарем ЦК в мае 1982 года, за несколько месяцев до смерти Брежнева. По версии историков на тот момент в кремлевской верхушке другое альтернативы не было.

За годы работы в Комитете Андропов с помощью Леонида Ильича снял с должностей всех возможных своих конкурентов. Самым опасным для Андропова из брежневского окружения оставался лишь всесильный министр внутренних дел Николай Щелоков. В конце 82-го и его уволили за уголовное дело о коррупции в МВД. Больше воевать с Юрием Андроповым не хотел никто.

«Интеллектуал из КГБ» как называли его в ЦК вполне оправдывал народные ожидания: активно боролся с коррупцией и казнокрадством, был равнодушен к роскоши и лести. При Андропове повысились цены на некоторые товары, но упала стоимость водки. В благодарность народ окрестил её «андроповкой». И даже последующее усиление госконтроля, высылка диссидентов и милицейские облавы в банях и магазинах не смогли пошатнуть авторитет нового советского лидера.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к обеим сторонам — и к Млечину, и к Кургиняну: в чем актуальность темы?

Прошу вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: Я, когда писал книжку о Юрии Владимировиче Андропове, то разговаривал, естественно, со многими людьми, которые его знали, с его бывшими сослуживцами и подчиненными. И один из его подчиненных, в ту пору президент РФ В. В. Путин, мы с ним беседовали, сформулировал отношение к Андропову очень точно. «Андропов, — сказал он мне, — был человеком, с которым ассоциировались надежды на лучшее. Казалось, что он способен изменить нашу страну, а потом стало ясно, что он способен только на косметические перемены, да ещё на какие? Помните, начались облавы». Андропов точно был человеком, с которым после Брежнева связывались большие надежды. Но я должен сказать, что ни одна из этих надежд не реализовалась. Андропов был у власти год с небольшим, немалую часть уже в больнице. И я вынужден сказать, и мы подтвердим это сегодня на процессе, что Юрия Владимировича Андропова передержали на вторых ролях. Он слишком поздно по здоровью и по возрасту пришел на должность первого человека в стране. Не был способен и не был готов изменить ситуацию в нашей стране к лучшему. Это, к сожалению, был ещё один потерянный год для нашей страны.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович. Прошу вас, сторона защиты, Сергей Ервандович.

Кургинян: Каждый раз, когда мы говорим о защите или о б обвинении, мы уже каким-то образом сдвигаем всё в сторону черно-белых простых картинок. Хороший-плохой. Обращаю внимание на то, как поставлена тема: политика с двойным дном.

Я не знаю, что было в этом двойном дне, но я твердо знаю одно — это был очень сложный, очень тонкий человек, очень сильный, очень глубокий. И я не знаю, чего он хотел и по этому поводу уже есть разные версии. И если мы сейчас с вами не внесем здесь порядок, если не возобладает исторический, строгий подход, то его место займут самые бредовые конспирологические россказни, самые странные мифы.

Мы сейчас находимся на перепутье. Наш народ хочет страстно знать свою историю, потому что история создает народ. И нам важно ответить сейчас на этот вызов!

Государство — это средство, с помощью которого народ длит и развивает своё историческое предназначение. Народ есть только тогда, когда есть история. И нам нужна эта история во всей её сложности, неоднозначности, глубине, иначе не будет собран народ, иначе это будет историческим концом России. Вот цена вопроса!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания политика Юрия Андропова. Первый вопрос сторонам: что и кто обеспечил приход Андропова к власти. Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Не так то просто, наверное, имея в виду, что нас смотрят молодые люди, вернуться в 82-й год. Но это был год решающий для нашей страны. В январе 82-го года в стране умер второй человек в партии Михаил Андреевич Суслов. Для людей моего поколения и старше понятно, что означала эта фигура. Второй человек, важнейший после генерального секретаря, после Леонида Ильича Брежнева.

И Брежневу, уже очень больному, уже очень мало заинтересованному в жизни страны человеку нужна была фигура, которая его заменит. А выбор оказался не широкий. Если бы мы сейчас показали Политбюро 82-го года, то вы увидели бы очень больных, старых людей. Среди них есть две фигуры, на которые Брежнев мог полагаться. Это руководитель его личного секретариата, фактически в ту пору член ЦК и Политбюро Константин Устинович Черненко и председатель Комитета государственной безопасности Юрий Владимирович Андропов. И он выбрал Андропова. Брежнев сразу, поговорив, сказал Андропову: «Ты заменишь мне Суслова».

Правда, прошло несколько месяцев, пять месяцев, прежде чем в мае 1982 года Андропов занял кабинет № 2 в здании ЦК на Старой площади.

Что Брежневым тогда руководило? То ли нерешительность старческая, то ли он колебался, то ли ему что-то отсоветовали, я не знаю. Он выбрал Андропова, с моей точки зрения, потому, что Андропов был абсолютно преданным ему человеком, который не состоял ни в каких группах, ни в кланах, никогда не руководил ни промышленным предприятием, ни колхозом, ни учебным заведением, не возглавлял партийную организацию. Вся его жизнь прошла из комсомола в партийный аппарат, дипломатический аппарат, опять в партийный аппарат и в КГБ. Он был человеком, полностью сориентированным на Брежнева. Леонид Ильич выбрал его.

Впрочем, это моё мнение. Я хочу посоветоваться со своими свидетелями. Марк Урнов и Никита Петров — два ученых, два доктора наук.

Никита Васильевич, Вас знают как историка, занимающего историей спецслужб. Ну так кто и почему вел Андропова к высшей ступеньке власти с Вашей точки зрения.

Петров: Решение назначить председателя КГБ секретарем ЦК, скажем так, понятное, но не тривиальное. По той простой причине, что в последние годы жизни Брежнева страной фактически руководили четыре человека: это сам Брежнев, Андропов, Громыко и Устинов, министр обороны. Так что, из кого выбирать, у Леонида Ильича не очень-то много было претендентов. Но здесь важно другое. Суслов не стал бы, конечно, приемником Брежнева по причине возраста. Ему в 82-м году исполнялось 80 лет.

Черненко, да еще подходил. Но мы понимаем правила аппаратной игры. Занять пост генсека мог секретарь ЦК и член Политбюро, который в отсутствие генсека ведет заседания Политбюро. Таких было два: Суслов и Кириленко. И Брежнев обычно между ними делил председательствование на заседаниях, когда отсутствовал.

Так вот, видимо, этот выбор Андропов или Кириленко ещё оставался до середины 82-го года, пока 8 сентября Кириленко…

Млечин: Извините, что Вас прерываю, Кириленко к тому времени был тяжело больным.

Петров: Но тем не менее Кириленко ещё оставался членом Политбюро. Его формально вывели только в ноябре 82-го года.

Млечин: Это Андропов сделает первым шагом.

Петров: Да, Андропов сделает ещё при Брежневе, потому что они вынудили написать заявление 8 сентября и Кириленко подписал это заявление, что он готов уйти на пенсию. И теперь действительно, с сентября формальное продвижение к власти для Андропова было абсолютно открытым.

Так что Андропова, с одной стороны, взрастил партийный аппарат, где он работал до выдвижения на должность председателя КГБ в 67-м году, а с другой стороны — Андропов сам занял место в высшем ареопаге.

Сванидзе: Время истекло, завершайте, пожалуйста. спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович, можете задать вопрос свидетелю стороны обвинения.

Кургинян: А как быть с элитами, которые двигали Андропова? Его никто не двигал? Как Вы считаете?

Петров: Его двигал Брежнев прежде всего. Заметим, именно по настоянию Брежнева Андропов был назначен председателем КГБ, именно Брежнев дал Андропову всё от звания генерала армии и высших наград страны до на самом деле всесильного членства в Политбюро.

Кургинян: Понятно. Т. е. Андропова двигал Брежнев.

Петров: Безусловно.

Кургинян: С какого года?

Петров: Андропова Брежнев двигал, начиная с 1964 года, когда Андропов Брежневу достался в наследство от Хрущева как секретарь ЦК.

Кургинян: Т. е. каждый раз каждого из таких людей двигают наверх главы партии и государства?

Петров: Главы и их окружение. Не будем забывать, что у Брежнева сформировалось..

Кургинян: Давайте, давайте. Если окружение… Потому что вокруг глав идет борьба, эти главы меняются, очень часто люди, которые поддерживаются главами государств, при смене власти горят, как мы знаем. Кто-то не горит, потому что там существуют элитные группы и у них есть лидеры, которые ведут наверх тех или иных людей. На какую элитную группу опирался Юрий Владимирович Андропов с Вашей точки зрения на ранних этапах своей карьеры, на средних этапах, начиная с Венгрии, и на зрелых этапах?

Петров: Если Вы хотите знать, каким образом Андропов двигался…

Кургинян: Я ничего не хочу, хочет нация.

Петров: Хорошо. Извольте.

Млечин: А что Вы тогда здесь делаете?

Кургинян: Я и есть народ.

Петров: Дело в том, что Андропов…

Млечин: Не сравнивайте себя с народом. Народ сидит вот здесь, а мы с Вами…

Кургинян: Леонид Михайлович, ну не надо! Не надо!

Сванидзе: Господа, продолжаем.

Кургинян: Давайте продолжил про Андропова. И между прочим, поскольку тут-то, в отличие от экономики, Вы написали книгу и всё, то, может быть, Вы подключитесь к разговору? Потому что Вы явным образом нервничаете от того, что разговор идет не на том уровне. Может быть, знаете лучше нас?

Сванидзе: Прошу прощения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я неточно выразился, я уточню. Я хотел сказать, что разговор идет на высочайшем уровне, который наверно в чем-то Леонида Михайловича не устраивает.

Млечин: Никита Васильевич — признанный специалист в области истории спецслужб и политической борьбы в нашей стране, специалист, куда более знающий, чем я. Он ученый.

Кургинян: Больше знает, чем Вы? И этот «специалист» утверждает, что Андропова вел Брежнев, перед этим — Хрущев.

Млечин: Правильно и я с этим согласен.

Кургинян: И Вы полностью с этим согласны.

Млечин: Конечно.

Кургинян: Замечательно.

Млечин: В этом и состояла вся штука. Вы мне позвольте, я отвечу одной фразой. В этом-то и состояла вся причина, почему в 67-м году, в мае Брежнев назначил Андропова председателем КГБ, именно потому, что Андропов не был связан ни с каким кланом, ни с какой группой. Он бы оказался там в таком безвоздушном пространстве. Шелепин его не любил, Суслов его не любил, Косыгин его терпеть не мог. И этим-то он и понравился Брежневу. Человек, который ни с кем не связан будет ориентироваться только на него, потому что перед глазами у Андропова был опыт с его предшественником на посту председателя КГБ Семичасным, который принадлежал к крупному клану комсомольскому, Шелепину. И они-то и сняли предшественника Брежнева — Хрущева.

Брежнев извлек из этого уроки, понимал, что председателем КГБ должен быть человек, который будет ориентироваться только на него. И это был Андропов.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из книги Игоря Синицына «Андропов вблизи»: «Именно Куусинен был тем крупным, международного масштаба, деятелем который первым стал покровительствовать Андропову. Куусинен, пользуясь своими скрытыми, но достаточно близкими отношениями со Сталиным, сумел вытащить Юрия Владимировича из „ленинградского дела“. Андропов остался в живых… видный деятель КПСС и Коминтерна явно „положил глаз“, что называется, на молодого и талантливого партийца Андропова». Из книги И. Е. Синицына «Андропов вблизи», 2004 г.

Игорь Елисеевич Синицын, сотрудник аппарата ЦК КПСС, помощник Андропова (с 1971 г. по 1979 г.).

Кургинян: Теперь, пожалуйста, доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из интервью политолога Георгия Арбатова: «Куусинен был живым носителем очень хороших, но ставших для нас к тому времени ужасно далекими, традиций европейского рабочего движения, ранней „левой“ социал-демократии, зрелого ленинизма, лучших периодов Коминтерна (в частности, его VII конгресса). Добавьте ко всему этому высокую культуру (помимо всего другого он писал стихи, сочинял музыку, немало времени отдавал литературоведению)». Из статьи в журнале «Русская жизнь», 2008 г.

Георгий Аркадьевич Арбатов, советник Юрия Андропова, директор Института США и Канады АН СССР (с 1967 г. по 1995 г.).

Кургинян: Георгий Аркадьевич Арбатов, близко знавший Андропова, тоже подтверждает, что Куусинен сыграл большую роль

Кургинян: Теперь, пожалуйста, доказательство № 3.

Материалы по делу.

Из воспоминаний генерал-полковника Владимира Семичасного: «На моё место поставили Андропова. Мало того, что он был, что называется из своих, из секретарей ЦК, но и ещё в одном, более важном отношении он был, так сказать, благонадежнее меня. Если я, как говорится, слишком много знал о Брежневе, и из-за этого Брежнев предполагал какую-то зависимость от меня, то с Андроповым было как раз наоборот: в распоряжении Брежнева находились две „тяжелые карельские тетради“ Куприянова об излишнем усердии Андропова в так называемом расстрельном „ленинградском деле“». Из статьи в газете «Известия», 2009 г.

Владимир Ефимович Семичастный, генерал-полковник, председатель КГБ СССР (с 1961 г. по 1967 г.)

Кургинян: Если Семичастного можно заподозрить в том, что он конкурент, то ни Арбатова, ни Синицына нельзя заподозрить в двух вещах: во-первых, что они не компетентны, во-вторых, что они чужды Андропову.

Теперь бы мне очень хотелось, чтобы выступил свидетель, бесконечно мною уважаемый Николай Иванович Рыжков, бывший председатель Совета Министров Союза ССР. С моей точки зрения, человек, которому только случайность помешала спасти Советский Союз.

Пожалуйста, Николай Иванович.

Николай Иванович Рыжков — секретарь ЦК КПСС (1982–1985 гг.), председатель Совета Министров СССР с 27 сентября 1985 года по 26 декабря 1990 года, председатель Комиссии Совета Федерации по естественным монополиям.

Рыжков: Первое, вы уж не обессудьте, я считаю, что когда вы поставили на суд времени Андропова, вот это название «закручивание гаек, двойное дно», это никак не вяжется с Андроповым, абсолютно.

Второе. Горячая дискуссия идет о том, кто выдвигал, кто является «отцом», который двинул Юрия Владимировича на верховную власть. Я в то время был членом ЦК и в ноябре 1982 года я был избран секретарем ЦК по экономике, 10 дней спустя после утверждения Андропова. 12 ноября, после смерти Брежнева, его утвердили генеральным, а 22 ноября как раз произошло то, что меня избрали. Вот здесь задаются вопросы, там Кириленко, почему он работал, почему он не работал. Человек он был старый, больной, маразм, он стал забывать всё и т. д. Это всем известно. Но, по положению его никто не имел права убрать до тех пор, пока не состоится пленум ЦК партии, а пленум ЦК состоялся 12 ноября 1982 года. Но, учитывая, что там один-единственный был вопрос — утверждение генерального секретаря или там избрание, то, естественно, другие вопросы там не рассматривались.

А вот следующий пленум через 10 дней, как раз Кириленко был освобожден.

Теперь в отношении, кто же привел Андропова, почему Андропов, почему остановились на Андропове. Что же произошло, если делать обобщение — пришло время Андропова, именно время пришло.

К тому времени молодая поросль в Политбюро только-только пробивала. Появились новые люди: Горбачев, Рыжков и т. д.

Сванидзе: Прошу прощения, Николай Иванович, у Вас время истекло. Я Вам добавлю немного и поэтому, если можно, будьте лаконичней.

Рыжков: Основная масса людей была всё-таки пожилых и, естественно, стоял вопрос: а кто же? Я думаю, что сделано было сознательно — Андропова. Если говорить откровенно, по характеру, авторитету в стране Устинов был выше, гораздо выше.

Но, я думаю, тот же Брежнев, хотя он уже плохо соображал, всё-таки подумал другого человека, политика, который может в политическом плане повести страну, а не с точки зрения ВПК. Поэтому я убежден, что из той элиты, которая в то время ещё сохранилась, Андропов заслуженно попал в этот список. И я считаю, что история правильно распорядилась, что именно его в конце концов мы имели генеральным секретарем.

Сванидзе: Спасибо, Николай Иванович. Я хотел бы задать Вам уточняющий вопрос, если можно. Вы сказали «настало время Андропова». Вы имели в виду чисто физически? Старики уже в маразме, а молодые ещё не подросли? Или помимо физических причин ещё какие-то были?

Рыжков: Я думаю, что самый главный вопрос… Конечно физический тоже имел место. Но самый главный вопрос и причина — это всё-таки интеллект и внутреннее содержание Андропова, по сравнению с теми людьми, которые стояли рядом с ним в то время.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Я помню, в тот день, когда умер Андропов, Вы находились в Свердловске и неожиданное в программе «Время» было включение — Вы с Ельциным вдвоем вышли на пустую трибуну и без бумажки, что было в ту пору совершенно не мыслимо, человеческими словами выразили совершенно немыслимую в ту пору человеческую грусть по поводу ухода Андропова. Вы тогда, я думаю, впервые были увидены страной и народом, как любит говорить коллега Кургинян, и оценены.

Я тогда запомнил и понял, что Вы к Андропову испытывали действительно человеческие чувства какого-то очень высокого уровня. И я понимаю, он Вас выдвинул, сделал Вас политиком союзного масштаба, сейчас бы сказали — федерального. Скажите, Николай Иванович, такую вещь. Я надеюсь, Вы согласитесь со мной. Андропов не принадлежал ни к какому клану и ни к какой группировке. Его выдвижение вперед происходило по его личным качествам и потому, что его выдвигал Брежнев.

Вы согласитесь со мной или Вы тоже полагаете, что был какой-то клан, который его толкал.

Рыжков: Ну, я благодарю Вас, что Вы вспомнили тот эпизод. Я баллотировался в Верховный Совет от Урала (я сам с Урала) и когда мы ехали на избирательное собрание, которое было во Дворце молодежи Свердловска, по дороге мы узнали, что умер Андропов. И мы с Ельциным в одной машине ехали, он был первым секретарем и мы договорились, что в этой ситуации никакого собрания проводить мы не будем.

И когда мы приехали, всё готово, президиум уже за шторами ходит там, мы вышли тогда на пару и сказали, что то-то произошло.

У меня самое хорошее отношение к Андропову и не потому, что он очень добрый дядя. Он суровый человек был, он был застегнут на все пуговицы. Он это был порядочный человек.

Теперь ответ на Ваш вопрос. Я лично считаю, он не принадлежал ни к какой группировке. А вот то, что Вы говорите, что его всё время Брежнев тащил, вёл, я думаю, что нельзя сказать, что это заслуга только Брежнева.

Млечин: Слово «заслуга» здесь не при чем, я просто хотел уточнить. Здесь очень много молодых людей, что система выдвижения в советские времена, когда речь идет об уровне уже секретарей ЦК, председателя КГБ, осуществлялась уже только генеральным секретарем. И Вас заведующим экономическим отделом и секретарем ЦК назначил Андропов и никто другой не мог этого сделать.

Рыжков: Вот сейчас бы нам это провернуть, да?

Млечин: Это другой вопрос, Николай Иванович. Но Вы согласитесь со мной, что всё-таки Андропов не принадлежал ни к какой группировке?

Рыжков: Да!

Млечин: Теперь, если можно, Николай Иванович, по поводу личных качеств. Я хочу процитировать Вас.

«Двадцать лет в аппарате партии — это огромная ломка характера. Я не знаю ни одного партийного функционера, на котором так или иначе не сказалось бы пребывание у власти. Оно часто уродует души, убивает веру, идеалы и надежды».

Вы написали это о другом человеке. Но это абсолютно точно подходит под Андропова. «Двадцать лет в партийном аппарате…» Он пробыл 19 лет, до этого 7 лет в комсомоле. К нему Вы это не отнесете?

Рыжков: Я считаю, что Андропов не был чисто партийный аппаратчик, на мой взгляд. Всё-таки он работал на местах, в Карелии. Дальше — заведующий отделом международным отделом соц. стран. Потом — посол. Разве то, что происходило в Венгрии не отложилось в его черепной коробке. Я больше чем уверен, очень сильно. Дальше — КГБ.

Я писал это. Но я писал о другом человеке.

Млечин: Я просто хотел сказать, что тот человек, о котором Вы писали, работал не в ЦК, а на местах, как Андропов как раз.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по политике Юрия Владимировича Андропова. Вопрос сторонам: какие действия самого Андропова обеспечили его восхождение. Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я, прежде всего, совершенно твердо хочу подчеркнуть, что я никогда не добивался и не буду добиваться того, чтобы люди, которые выступают с определенной позицией, разделяли ту точку зрения, которую я излагаю.

Второе, что я хочу подчеркнуть, я никоим образом и никогда не займусь дискредитацией Андропова. Я считаю, что это крайне сложный политик. Мне не ясно содержание его политики. «Темна вода» — есть очень много, что мне не ясно. Но это совершенно не значит, что я готов сказать, что это был держиморда, человек, который закручивал гайки, прямолинейный, ограниченный человек. Никоим образом!

Третье, что я хочу сказать, что называть кланами. Если мы называем кланами среднеазиатские или тихоокеанские формы якудз и т. д., то в этом смысле вопрос сложный. Но каждый человек, идущий к власти, имеет своих политических учителей. Его когда-то кто-то назначает, кто-то спасает, кто-то помогает. Это длинная история политического выдвижения.

Нам нужна вся правда о политиках, которые существуют у нас, которым мы должны не только уважать или проклинать, но и понимать. И в этом смысле крайне важно понять, как двигался Андропов, кто ему помогал, как это происходило.

Я сослался на несколько высказываний людей, которые прекрасно знали, кто такой Андропов.

А теперь я прошу ещё два высказывания. Доказательство № 4.

Материалы по делу.

Из книги Вячеслава Кеворкова «Тайный Канал»: «Свое назначение на пост главы госбезопасности Андропов расценил как временную карьерную неудачу, с которой оставалось не только смириться, но и попытаться обратить ее в успех, то есть использовать ее как трамплин для прыжка на „самый верх“». Из книги В. Е. Кеворкова «Тайный Канал», 1997 г.

Вячеслав Ервандович Кеворков — генерал-лейтенант, начальник контрразведывательного управления КГБ СССР.

Кургинян: Доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из интервью помощника Михаила Горбачева Валерия Болдина: «Перед окончательным решением о преемнике произошла короткая, но яростная схватка претендентов… Черненко с командой своих приближенных и тех, кто боялся крутых перемен, заявили о себе. Готовился сговор приближенных по выдвижению на первую роль Константина Черненко. Однако против бывшего шефа КГБ Юрия Андропова идти было, как полагали, трудно и небезопасно. О сговоре стало известно Андропову раньше, чем все разошлись по квартирам. Поэтому сторонники Черненко, смирившись, отступили…» Из статьи в газете «НГ-военное обозрение», 2009 г.

Валерий Иванович Болдин, помощник Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева (с 1981 г. по 1987 г.).

Кургинян: Крупный политик движется к власти. Он занимает пост председателя КГБ. Он органически не может превратить КГБ либо в средство этого политического выдвижения, либо во что-то другое.

Теперь бы я хотел, чтобы мою позицию подтвердил или опроверг, или сказал что-то совершенно другое Владимир Николаевич Казимиров, дипломат, чрезвычайный и полномочный посол в отставке, который хорошо знает и абсолютно не обязан разделять чью-то позицию. Он просто должен поделиться с людьми каким-то своим знанием о Юрии Владимировиче. И всё.

Казимиров Владимир Николаевич — дипломат, Чрезвычайный и Полномочный посол в отставке.

Казимиров: Так сложилось, что мне легче говорить о раннем Андропове, поскольку под его началом пришлось работать в нашем посольстве в Венгрии, в том числе в такой напряженный период, как будапештские события 1956 года. Его действия во главе нашего посольства в Венгрии… Надо ж судить об этих вещах по законам того времени. Мы не можем судить об Иване Грозном с точки зрения европейского пакта прав человека. Правда, было бы нелепо?

Поэтому приходится говорить о том периоде в понимании того, что исторический период именно такой в наших отношениях с Венгрией и с другими социалистическими странами, странами народной демократии имел место.

Это человек, который… я больше не встречал людей в этом смысле по масштабу ему равных. Вы знаете, наверное я не оклевещу своё родное министерство иностранных дел, в котором всю жизнь провел, но многие послы работают, знаете, с двумя, с тремя, с четырьмя старшими сотрудниками и только. С плебсом, с нижними должностями и контакта почти не имеет. Андропов вплоть до того, когда я был стажером, мне писал резолюции. Самая ходовая его резолюция была: «Ваши предложения?» Он из каждого вытягивал, что не достаточно узнать о чем-то, надо сообразить, что надо делать.

Вот эти черты Андропова мне хотелось бы особо отметить. Реалистичность и творческий характер.

Сванидзе: А у меня к Вам есть вопрос. Вот Венгрия. Известно, какую позицию Юрий Владимирович занимал в Венгрии. Он настаивал на вводе войск. Как Вам кажется, поведение Андропова во время венгерских событий, способствовало тому, что на него партийная верхушка тогда всерьез обратила внимание?

Казимиров: Думаю, что да. Думаю, именно за то, что он Москву заранее информировал о нарастании напряженности в Будапеште и в Венгрии в целом. После этого он и был назначен. Его достал инфаркт, знаете, как бывает, не во время событий венгерских, а чуть позже, примерно месяц спустя, в декабре 1956 года его с инфарктом увезли в Москву и он на работу в Венгрию больше не вернулся.

И вскоре был назначен Хрущевым. Хрущев как раз оценил позицию Андропова как посла, который своевременно столицу свою информировал. 6 октября, за две недели до событий он уже писал в Москву, что события будут решаться на улицах.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: Владимир Николаевич, если уж мы с Вами заговорили о событиях в Венгрии, то я подозреваю, что даже не все, сидящие в этом зале, понимают, о чем идет речь. А речь идет о том, что в 1956 году в Венгрии в результате сильных антисталинских выступлений после XX съезда в Москве было фактически скинуто прежнее догматическое

Сванидзе: Я бы сказал, антисоветских выступлений.

Млечин: Антисталинских, давайте так. Потому что сначала начинались как антисталинские, потом они были антиракошистские. Речь шла о том, что у них был Матьяш Ракоши, руководитель компартии, которого они считали своим Сталиным. И ему пришлось уйти не без нашего участия. Дальше этот процесс отторжения сталинского прошлого стал выливаться в отторжение социалистической системы, слишком близких отношений с Советским Союзом и т. д. Дошло это до прямых выступлений венгров, венгерского рабочего класса, венгерского студенчества. Потом после ввода войск они сопротивлялись, в отличие от чехов и словаков в 1968 году. Венгры дрались на улицах, в том числе немалая часть венгерских офицеров. Это были серьезные бои с большим количеством жертв.

Владимир Николаевич, скажите, пожалуйста, согласитесь ли Вы со мной или нет, что Андропов действительно (вот Николай Иванович правильно говорил) увез из Будапешта багаж, который мне представляется, вообще во многом определил его представление о мире. И этот багаж был такой, что даже малейшее отступление от норм и догм, малейшее свободомыслие, малейшее проявление, даже появление студенческих кружков имени Петефи и ещё что-то, это шаг к разрушению социалистической системы. Поэтому любое политическое инакомыслие немыслимо и опасно для социалистического государства.

Казимиров: Нет, я так не считаю. Точнее так даже сказать, что в чем-то да, а в чем-то и нет. Конечно, такие события не могли не повлиять даже в какой-то степени. Для некоторых людей это даже на психологию повлияло. Прямо скажем, что супруга, Татьяна Филипповна просто стала больным человеком. Когда ей показывали снимки, как людей вешали на улицах, многие из этих людей были схвачены лишь за то, что были ботинках желтого цвета, такие узорчатые. Это не униформа.

Млечин: Эти ботинки выдавались из хозяйственного управления госбезопасности.

Казимиров: Да, да, совершенно верно.

Млечин: Венгры мстили сотрудникам госбезопасности, которые проводили кровавые чистки в этой стране.

Казимиров: Ну, ужасно, Вы считаете это нормальным в стране?

Млечин: Я не считаю это нормальным: ни репрессии, ни ответ на них такой. И то, и другое — чудовищно.

Казимиров: А какие были репрессии? О каких репрессиях Вы говорите?

Млечин: О репрессиях в Венгрии Матьяша Ракоши.

Казимиров: Матьяша Ракоши, это другое дело. Ну, Андропов тут не при чем.

Сванидзе: Коллеги, время истекло. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мы немного ушли в сторону, в детали, чрезвычайно интересно, кого интересует жизнь Андропова. Давайте мы вернемся всё-таки к обстоятельствам, которые привели Юрия Владимировича к власти.

Сванидзе: Я бы сказал, что здесь обсуждаем не просто обстоятельства, а через его личные качества. Кто был Андропов.

Млечин: Я не успел договорить. Что привело его к власти? Кланы, как полагает мой коллега. Леонид Ильич Брежнев, который его продвигал. Или всё-таки его личные качества, которые предопределили его становление в роли первого человека в стране.

Урнов: Вы знаете, наверно грамотно отвечать на этот вопрос можно было бы, если бы я прожил жизнь внутри Политбюро.

Я могу только наблюдать извне и руководствоваться поведенческими характеристиками, ситуацией, которая была в стране, некоторыми сведениями, почерпнутыми мною из средств массовой информации о фигуре Андропова.

И из этой мозаики складывается у меня вот какое представление. Брежневский период, маразмирующее Политбюро, коррупция чудовищная, страна расползается. Скамейка запасных очень короткая. Кто может встать?

Андропов, человек яркий, волевой, продемонстрировавший, что он может сделать, когда начинает расшатываться социалистическая система. Человек, в отличие от всех остальных, не привязан ни к МИДу отдельно, ни к ВПК, человек более широкий. Естественным образом выбор падает на него. Да, из того набора людей он действительно наиболее подходящая фигура. Тем более, что действительно на том уровне интеллектуализма, на котором было тогдашнее Политбюро, он действительно интеллектуал. Он даже либерал в известном смысле, потому что музыку слушает какую, он джаз слушает.

Млечин: Это всё рассказы, я прошу прощения, на самом деле он джаза не любил. Рассказов было море о нем.

Урнов: Это также, как Ленин не мог слушать сонату Бетховена, это известное дело.

Тем не менее при нем стали эти пластинки выходить. Он заводит вокруг себя когорту по тем временам раскованных, можно даже сказать, инакомыслящих людей, вольных либералов, которые разговаривают с ним. Воспоминаний об этом есть огромное количество. Здесь и Бовин, и другие — люди, действительно многоспособные мыслить не узкопартийно.

Но при этом Андропов, как известно, на управленческие посты назначает людей чиновных и вся его дальнейшая политика (об этом мы, наверное, поговорим попозже) как раз и подтверждает, что это был человек, назначенный в пору, когда зашаталась советская система, от маразма, от безумной неэффективности, от бредовых конструкций, планового хозяйства и прочей всякой белиберды, зашаталась и стала расползаться.

На кого положиться? На волевого человека, который мог бы скрепить расползающуюся, гниющую ткань.

Петров: Не надо забывать, что пятнадцатилетний период, когда Андропов возглавлял КГБ, это стал мощный инструмент подавления любых народных выступлений и сопротивления режиму. Поэтому интеллектуалы, с которыми Андропов, типа Бовина, Бурлацкого, вести беседы, вовсе не определяли политики в стране.

Млечин: Они просто статьи писали.

Петров: Политику определяла репрессивная роль КГБ. Каждый год людей сажали за высказывания взглядов и убеждений, если это делалось открыто и честно. Каждый год от 15 до 20 тысяч подвергались так называемому профилактической обработке, когда на них давили морально, заставляли отказаться от каких-либо действий против советской власти или даже высказываний.

Так что Андропов во главе КГБ на самом деле нарушал советскую конституцию. И Брежнев, и окружение, и Устинов, и Громыко, они прекрасно видели, да, именно такой человек вполне подойдет для дальнейшего выдвижения.

Сванидзе: Прежде чем предоставит возможность Сергею Ервандовичу задать вопросы, я хочу задать вопрос.

Скажите, пожалуйста, Марк Юрьевич, Андропов быть может был ранен Венгрией, он видел эту кровь, и может быть с этим связана его установка на попытку жесткой стабилизации через завинчивание гаек, но только чтобы крови не допустить?

Урнов: Думаю, конечно, что Венгрия произвела на него сильное впечатление и не могла не произвести. Ведь там помимо всего прочего, представьте себе ситуацию, когда восставший народ руками начинает разбирать площадь перед венгерским КГБ в надежде докопаться до подвалов, где сидят посаженные антикоммунистические люди.

Руками начинают рыть! Ненависть чудовищная. Действительно хватают кэгэбистов, вешают их за ноги на улицах как груши. И притом не просто вешают, а ещё плюют, бьют и заставляют помирать в этих позициях. Конечно, безумно страшно для Андропова, человека разумного, у которого была возможность понять, на что способен осатаневший от злобы протеста и способный на мщение народ. Это Венгрия, но он-то — человек, прошедший через сталинский период, он представляет, сколько накопилось злобы в народе за выделывание коммунистического режима в период Сталина.

Сванидзе: И я о том же.

Урнов: Естественно, но это одна сторона. А другая сторона, что он конечно же верный сын своей партии.

Значит, с одной стороны — ограниченность, «не могу допустить распада, разрушения базовых принципов коммунизма и социализма». С другой стороны — страшно боюсь, что в ответ на это «не могу допустить» народ выдаст фонтан злобы, какой я видел в Венгрии.

Сванидзе: Поэтому, реформирование — страшно, а закручивание — более надежно?

Урнов: Да. Остается единственный выход.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Клянусь, что мне хочется провести это так мягко, как можно, потому что личность Андропова — невероятно сложная. И если это всё превратить в любую пропись, то нет смысла его обсуждать. Он слишком закрытый человек, слишком тонкий, чтобы обсуждать его с помощью инструментов, которыми можно обсуждать людей крайне простых.

Кроме того, я Марка Юрьевича искренне действительно уважаю.

Марк Юрьевич, скажите, пожалуйста, вот если академик Тарле не был одним из маршалов Наполеона Бонапарта, то значит ли это, что он не может изучать Наполеона?

Урнов: Это, простите, к чему?

Кургинян: Сейчас скажу, к чему. Вы сказали, что для того, чтобы знать Андропова, надо было быть одним из членов Политбюро. А для того, чтобы знать Александра Невского, надо было быть одним из князей?

Урнов: Я не это сказал. Я сказал, что если бы я… я это для себя позицию сформулировал… я мог бы ответственно заявлять о том, что творилось в черепной коробке у Андропова, я, не Вы, я, если бы я был рядом с ним, как, например, Николай Иванович Рыжков, и наблюдал за ним своим пристальным взглядом.

Но я той возможности лишен, поэтому я для себя, не для Вас, а для себя выбираю такую вот позицию.

Кургинян: Но неужели Вы не слышите, что в моем вопросе нет никакой агрессии? Я просто удивился.

Урнов: Я в ответ на Ваше удивление…

Кургинян: Я хочу сказать, что есть историки, которые изучают другие эпохи, когда они лишены возможности существовать в живом контакте. И тем не менее они обсуждают, что находится в черепной коробке или где-то. Потому что они погружаются в документы, проникают в эпоху…

Урнов: Это всё справедливо, Сергей Ервандович, но поскольку мы находимся в период, когда существуют ещё живые люди, знающие Андропова, я робею применять исторические методы. Я занимаюсь исключительно бихевиористическими наблюдениями.

Кургинян: Понятно. Значит, это по каким-то причинам Вы робеете применять исторический метод на передаче, которая посвящена истории? Понятно.

Урнов: Отнюдь, отнюдь. Я робею применять исторический метод в период, пока ещё живы носители. Поэтому, пока говорят носители, я замолкаю и скромно молчу. А когда спрашивают меня, то я говорю ровно в той степени, в какой считаю себя компетентным. Если Вы, Сергей Ервандович, считаете возможным для себя применять исторический метод, you are welcome always.

Кургинян: В любом случае мы же, например, приветствуем желание Леонида Млечина применять исторический метод?

Урнов: Разумеется.

Кургинян: И когда Леонид Млечин говорит, а я всегда внимательно (надеюсь, что он тоже) читаю всё, что он пишет, говорит, что посадили практически всех руководителей республики (имелась в виду Карело-Финская), кроме Андропова. Принято считать, что его спас Куусинен. То, наверное, мы понимаем, что Леонид Млечин имеет основания. Он изучил источники и считает, по крайней мере, что принято так считать. И что из этого вытекают очень крупные последствия. Потому что возникают вопросы, как он его спас, что значит спас и т. д.

Это точка зрения историка Млечина, которую он выразил. Для справедливости ради скажу, что дальше он выражает сомнения по этому поводу и говорит: «Если Куусинен и в самом деле проявил такое благородство, то это первый раз в жизни. Другие случаи, когда он за кого-то вступился, неизвестны». Млечин. «Юрий Андропов».

Я не хочу вырывать отдельные цитаты из его текста.

Сванидзе: Сергей Ервандович, время исчерпано.

Кургинян: Теперь скажите, пожалуйста…

Сванидзе: Сергей Ервандович, нет, время исчерпано.

Кургинян: Всё, пожалуйста.

Млечин: Мне приятно ощущать себя классиком, которого цитируют.

Сванидзе: Объявляю, что слушания по теме, связанной с политикой и личностью Юрия Владимировича Андропова, будут продолжены завтра.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно, прошлое не предсказуемо, каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть — проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня — второй день слушаний по теме: «Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном».

Приход Андропова к власти после 18-ти лет правления Брежнева вызвал необыкновенно большие ожидания. Тогда говорили: «Он — бывший глава КГБ, значит, исключительно информирован. Он просто не может не отдавать себе отчет в том, на грани какой пропасти находится Советский Союз». Аналогичной точки зрения придерживались и западные советологи.

Повторяю вопрос наших слушаний: «Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Заступив на пост генсека Андропов заявил, что «имеются трудности, но готовых решений у меня нет». На пленуме ЦК КПСС он приводит данные о том, что КГБ удалось раскрыть ряд подпольных организаций, ведущих антисоветскую деятельность, и призывает усилить борьбу с инакомыслием. Преследование диссидентов во времена Андропова набирает небывалые обороты. Появляется даже специфический вид наказания — содержание в психиатрической больнице.

Начинается борьба с опозданиями на работу. Милицейские облавы на прогульщиков происходят в кинотеатрах, у пивных ларьков и в универмагах.

Тем не менее с приходом Юрия Андропова к власти в стране поменялось многое, признают историки. Оппоненты отмечают — это была лишь видимость перемен. В первые месяцы своего правления он провозгласил курс на серьезные социальные и экономические реформы. Однако все преобразования свелись к укреплению дисциплины, разоблачению коррумпированных чиновников и преследованию спекулянтов.

Возможно Андропову просто не хватило времени. Юрий Андропов руководил страной всего год и три месяца.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний о политике Андропова. Вопрос обеим сторонам: какую линию проводил Андропов в идеологии, экономике и социальной сфере.

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш свидетель, Ваш тезис.

Кургинян: Я очень уважаю позицию Николая Ивановича Рыжкова и других, выступавших на предыдущих слушаниях. И я бы удивился любой другой позиции, потому что люди, связанные с Юрием Владимировичем Андроповым, его знают и говорят о том, что он достойный человек, человек настоящий.

Я никоим образом не собираюсь это оспаривать. Я только хочу сказать, что он человек крайне сложный. Эти разговоры о Куусинене — это не разговоры, а тоже доказательство. Это оценки людей, которые прекрасно знали Юрия Владимировича. Это общепринятые оценки, что Куусинен — сложнейшая фигура, сам по себе. Что часть команды Куусинена и часть команды Андропова совпадают, что существовало это двойное дно. Может быть в нем были какие-то замечательные вещи, а может быть в нем были вещи и совсем не замечательные, а зловещие. Не берусь утверждать…

Сванидзе: Поясните, пожалуйста, Сергей Ервандович, кто такой Куусинен.

Кургинян: Куусинен — это главная фигура Коминтерна, единственная фигура, уцелевшая при Сталине от Коминтерна, руководитель финской компартии, человек, который курировал все западные движения как коммунистические, так и не только. Международная деятельность Коминтерна, посредничество между ним и нашими спецслужбами — это отдельная тема. И то, что он поддержал Андропова, — он не поддерживал простых людей.

И здесь прошу доказательство № 7.

Материалы по делу.

Из книги Вячеслава Кеворкова «Тайный Канал»: «Андропов был убежден, что к более цивилизованному обществу Советский Союз должен прийти через более жесткий режим, чем тот, который существовал при Брежневе. В частных беседах он неоднократно вслух размышлял об опыте Ататюрка, огнем и мечом европеизировавшего Турцию, велевшего впредь пользоваться латинским алфавитом и сечь головы тем, кто осмелится носить фески. Особенно часто он стал ссылаться на политический опыт этой страны, когда в начале 70-х годов резко ускорился процесс экономического подъема Турции. Причем в этом процессе его больше всего занимала положительная роль Западной Германии». Из книги В. Е. Кеворкова «Тайный Канал», 1997 г.

Вячеслав Ервандович Кеворков — генерал-лейтенант, начальник контрразведывательного управления КГБ СССР.

Кургинян: Всем понятно, что Кеворков прекрасно знал Андропова и имел возможность понимать наличие у него плана, что это не постороннее суждение.

А вот некоторый материал, который я хотел предложить вашему вниманию, который тоже говорит о том, что ситуация была сложна и к ней есть вопросы. Я говорю: не ответы, а вопросы. И, пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из записки Николая Щелокова к Леониду Брежневу от 7 октября 1971 г.: «В истории с Солженицыным мы повторяем те же самые грубейшие ошибки, которые допустили с Борисом Пастернаком… не следует препятствовать ему выехать за границу для получении Нобелевской премии. Ни в коем случае не стоит ставить вопрос о лишении его гражданства. Солженицыну нужно срочно дать квартиру, прописать. Проявить к нему внимание. С ним должен поговорить кто-то из видных руководящих работников, чтобы сиять у него весь тот горький осадок, который не могла не оставить организованная против него травля. Бороться за Солженицына, а не против Солженицына». Из книги С. Кредова «Щелоков», 2010 г.

Николай Анисимович Щелоков — министр внутренних дел СССР (с 1968 г. по 1982 г.).

Кургинян: Примерно, что представлял собой Щелоков, мы понимаем. Мы понимаем, что точно такую же позицию он занимал о Глазунове и т. д. Значит Щелоков Николай Анисимович, который был достаточно близок к Леониду Ильичу, поддерживал такую линию.

Одна линия, если мне не изменяет память, Подгорного, можете поправить, Косыгина и других… Мы все читали стенограмму протокола о Солженицыне, в которой говорилось «сажать, добивать…». А вторая линия — выслать. Была третья линия, линия Щелокова.

Что стоило Андропову присоединиться к этой линии, вопреки огромным и понятным разногласиям с Николаем Анисимовичем в этом вопросе? Этого союза было бы достаточно для того, чтобы Солженицын остался в стране и всё было тихо-мирно.

В конце концов, я не поддерживаю эту жесткую линию, о которой говорили. Но была выбрана единственная линия, которая дала Солженицыну все возможности развернуть то, что он развернул. И эта линия была выбрана Андроповым.

Я бы хотел пригласить свидетеля, Бориса Владимировича Межуева, редактора «Русского журнала». Он не андроповед и я считаю, что очень важно, чтобы здесь существовал политический культуролог.

Скажите, пожалуйста, каково Ваше мнение по поводу вот этой сложности андроповской, двойного дна?

Межуев Борис Вадимович — доцент кафедры истории русской философии МГУ имени М.В. Ломоносова, редактор «Русского журнала».

Межуев: Мне кажется, что Юрий Владимирович был человек изначально очень сложный, биографически сложный. Т. е. у него самая непонятная биография из всех членов Политбюро. Например, работа с интеллигенцией, такое-то выстраивание положительных отношений с интеллигенцией, вот то, что сегодня назвали бы политическим пиаром. Наверное, мало кто этим занимался в то время, кроме Андропова.

Между тем, уже к концу 70-х годов в значительной части интеллигенция тем или иным образом относилась сочувственно к человеку, который олицетворял самое худшее, что было в советской системе, а именно возглавлял политическую полицию.

Конечно, без какого-то двойного дна, без какой-то внутренней программы, нацеленной на преобразование СССР по своим определенным идеологическим устремлениям, наверное, это не могло бы состояться. Такого отношения к нему со стороны огромного количества советской, как говорил Солженицын, «образованщины».

Сванидзе: Спасибо. У меня сначала есть вопрос. Вот речь идет об Андропове как о личности, как о человеке, имеющем определенные идеологические установки. Здесь прозвучало, что он был хорош по отношению к интеллигенции.

Межуев: Он не был хорош, он был гибок по отношению к ней. Он старался ей понравиться, так более точно сказать.

Сванидзе: Возможно, до определенного периода. Потом он старался ей понравиться достаточно странными способами, я бы сказал. Так сложно было понравиться интеллигенции.

Вот, пожалуйста, привел Сергей Ервандович в качестве одного из своих доказательств мнение Щелокова о том, как нужно поступить с Солженицыным. Почему Андропов к нему не прислушался? Вот был случай понравиться интеллигенции!

Межуев: Очень легко ответить, потому что Андропов был идеолог, но он не хотел иметь рядом с собой альтернативных идеологов. Тем более тех, которые пытались предъявлять советской власти какие-то идеологические требования.

А Солженицын сделал именно это в письме «Вождям Советского Союза» в 1973 году. Он требовал в ответ, может быть на какие-то свои шаги по отношению к советским вождям, признанию их, соответствующие шаги этих людей. И это было некоторым вызовом, это не принималось в качестве чего-то, что можно было допустить. Что кто-то, какой-то писатель мог…

Сванидзе: Ну, Щелоков принимал?

Кургинян: Я здесь тоже вмешаюсь. Николай Анисимович предлагал вписать Солженицына в советскую систему. Юрий Владимирович сделал прямо противоположное. Последствия это имело огромные. Либо это то, что Юрий Владимирович сделал это по каким-то странным причинам, либо он это сделал, потому что не понимал, что делает. Я исключаю, что такой человек, как Юрий Владимирович, не понимал, что он делает.

Сванидзе: А Ростропович, Вишневская, Аксенов, Войнович?

Кургинян: Очень много всего. Есть сейчас огромное количество благодарностей. Очень тонкий технически прием, т. е. с одной стороны возникает конфронтация, с другой — людям предоставляют возможности.

Межуев: Канал ухода.

Кургинян: Я спрашиваю, каналы, я спрашиваю, случайно ли это? Я не утверждаю. Я только спрашиваю и говорю, что это типичная политика с двойным дном.

Вот мне ясно, чего хотел Николай Анисимович по вопросу о Солженицыне и я понимаю, что политический результат был бы отличный для советской системы.

Сванидзе: Если следовать Вашей логике, если Щелоков хотел сделать хорошо для системы, а Андропов понимал, что делает, но сделал по-другому, значит он хотел плохо для советской системы?

Кургинян: Я и считаю, что политическая полиция, как и сказал Межуев, вступила, и есть подтверждения этого, в конфронтацию с партией, а не была её послушным инструментом. В этом есть гипотеза. Политическая полиция…

Сванидзе: Вы считаете, что андроповский КГБ вступал в конфронтацию с КПСС?

Кургинян: И хотел заменить её, установив диктатуру этого КГБ.

Сванидзе: В период пребывания Андропова у власти?

Кургинян: В период пребывания Андропова. Всё прорабатывалось под это. И самое здесь странное, как я считаю, это вообще создание идеологического управления. Идеология — это прерогатива правящей партии. Партия, отказавшаяся от абсолютного контроля за идеологией, мертва. Зачем было нужно идеологическое управление?

Сванидзе: Спасибо. Это, на самом деле, очень и очень интересный тезис, что Андропов хотел столкнуть КГБ и партию.

Кургинян: Вот аргументы. И я хочу сказать, что он не только интересный, а невероятно актуальный, ибо в этом смысле можно сказать, что дело Андропова — это проект с длинным последействием.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, вопросы.

Млечин: Иногда здесь слышишь такие вещи, думаешь, что где-то на встрече уфологов ты находишься, ну, не меньше.

Борис Вадимович, какого Вы возраста человек. Поскольку Вы не девушка, можно спросить?

Кургинян: А мне кажется, что нахожусь на встрече болтунов. Ну, зачем же так.

Млечин: Вы создаете такое впечатление. Если не будете создавать, то будет впечатление…

Кургинян: Выход за рамки. Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав!

Сванидзе: Господа, давайте воздерживаться!

Кургинян: В отличие от Леонида Михайловича. Разве я это начал?

Млечин: Вы — молодой человек и Вы видимо не помните, как в 70-е годы интеллигенция относилась к Юрию Владимировичу Андропову и КГБ. Поскольку я несколько старше Вас, то я это помню.

Скажите, пожалуйста, Вы читали отчеты 5-го, идеологического управления КГБ? Они были рассекречены и опубликованы. Вы читали, Вы видели, чем они в реальности занимались?

Межуев: Конечно, просматривал.

Млечин: Приведите хотя бы один пример из того, что они делали, чем они хвастались. Какой-нибудь факт приведите оттуда, который Вас потряс, поразил. Скажем, своей доброжелательностью по отношению к интеллигенции, то, что Вы говорите. Поддержке какой-то.

Межуев: Во-первых, я не говорил о доброжелательности по отношению к интеллигенции. Я говорил о стремлении понравиться.

Млечин: О стремлении понравиться. Какой-нибудь факт о стремлении 5-го управления по борьбе с идеологической диверсией понравиться общественности.

Скажите, пожалуйста, Вы читали отчеты? Они были рассекречены и опубликованы. Вы читали, Вы видели, чем они в реальности занимались?

Межуев: Ну, давайте так. Существуют определенные кинофильмы, которые выходили под эгидой того же самого КГБ.

Млечин: Не выходило фильмов под эгидой КГБ! Прошу прощения, вы не знаете о чем говорите.

Межуев: «17 мгновений весны» — вот фильм, который явно КГБ курировал.

Млечин: Это не входило в обязанности 5-го идеологического управления КГБ. Это был личный интерес Семена Цвигуна, первого заместителя.

Межуев: Я ничего не говорил про 5-е управление и конкретно про тех людей, которые его возглавляли.

Млечин: КГБ был строго структурирован. Было ведомство, занимавшееся контрразведкой, разведкой, транспортом. И было управление, занимавшееся интеллигенцией.

Давайте я Вам приведу, чтобы было понятно, о чем идет речь, чем занимался КГБ в отношении советской интеллигенции.

Итак из отчета, что удалось сделать. Удалось не пустить непонравившегося человека к поступлению в Литературный институт имени Горького. Молодой человек не понравился какому-то областному управлению госбезопасности и ему не дали поступить в университет. Подсоединили сотрудника к группе спортсменов, выезжающих за границу, проследили за ними.

Вы понимаете, что это было ведомство, направленное… Солженицын, Сахаров, Войнович, Глазунов — это, знаете, такие примеры на высшем уровне.

Сванидзе: Прошу прощения, вопрос будете задавать?

Млечин: Я хочу спросить: и это Вы называете, это методическое слежение за каждым, за спортсменами, за артистами, за музыкантами, этому можно поехать, этому — нельзя, этот поедет в сопровождении сотрудника госбезопасности, проявлением желания понравиться интеллигенции?

Межуев: Вы помните, где-то в 83-м году, когда как раз Андропов пришел к власти, вышел фильм «Остановился поезд»? Вот собственно говоря, очень яркий пример того, как интеллигенция сама для себя, причем демократическая интеллигенция, автор фильма, автор сценария, режиссер — это всё представители демократической части интеллигенции, как они для себя оправдывали поддержку вроде бы абсолютно репрессивных действий человека. Там, если Вы помните, изображен конфликт между одним человеком, которого играет Солоницын…

Сванидзе: Там репрессий не было, там играл Олег Борисов, я помню. Там была справедливость и законность.

Межуев: Совершенно верно. Но оппонентом Борисова был человек, ну явно выражавший диссидентские настроения. Он намекал на 37-й год, выражал те самые мысли и чувства по отношению к политической полиции, к репрессиям, которые выражали советские интеллигенты.

Возможно какая-то часть репрессий является избыточной, тем не менее сохранение политической полиции, сохранение государственного контроля, сохранение мощной авторитарной власти под влияние желательно просвещенных людей, является лучшей формой трансформации этого общества.

Млечин: Вы судите об этом по художественным фильмам, а Вы бы лучше судили по конкретным судьбам людей…

Кургинян: Сейчас придется вмешаться мне!

Млечин: которых, если не давали поступить куда-нибудь, выгоняли с работы, совсем не были благодарны этой системе. И таких было очень много.

Сванидзе: Леонид Михайлович, время закончилось.

Кургинян: Это нехорошо!

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Давайте мы все ж таки перейдем к деятельности нашего сегодняшнего героя на посту руководителя страны. И связанные с этим надежды, и реальная практика.

У меня два свидетеля, два доктора наук. Никита Васильевич Петров, известный своими работами по истории советского репрессивного аппарата. Напомню, что Андропов 15 лет возглавлял КГБ. И Марк Юрьевич Урнов — руководитель факультета ВШЭ.

Марк Юрьевич, давайте с Вас начнем. Итак, Юрий Владимирович Андропов в конце 82-го года, неожиданно для себя становится главой государства и примерно год (в августе он ушел в отпуск и оттуда вернулся уже в больницу) руководит страной. Что он хотел сделать, что он сделал и что мы имели в конце?

Урнов: То, что он хотел сделать, с моей точки зрения очень грамотно показал Сергей Ервандович в своем доказательстве № 7. О том, как мечтал Андропов вытащить страну из ямы, создав жесткий режим «а ля Ататюрк»…

Млечин: «Рубить головы», там хорошая формула была.

Урнов: Да. Тех, кто в фесках. И он, судя по тому, что происходило, действительно этого хотел.

А что, собственно, происходило? Экономику он не смог затронуть никоим образом, он просто не успел. Он успел начать наводить так называемый порядок, т. е. отлавливать людей-прогульщиков там-сям и наводить ужас на праздношатающихся на улицах. Раз.

Дальше идеология. Здесь уже говорилось. Вся предшествующая история Андропова — это подавление инакомыслия. Одна из самых позорных страниц постсталинского периода — объявление диссидентов сумасшедшими с диагнозом «вялотекущая шизофрения». Здесь Андропову помогли известные наши психиатры, всё получилось как надо.

Иными словами, на самом деле то, что он делал, это было методом завинчивания гаек, для чего, совершенно не исключаю, что имелось в виду раскассировать тухлый партийный аппарат и заменить его куда менее коррумпированным, куда более жестким, четким аппаратом Комитета государственной безопасности.

Совершенно не исключаю.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос. Марк Юрьевич, скажите, возвращаясь к Вашему диалогу с Сергеем Ервандовичем, на мой взгляд, любопытному. В отношении того, хорошо он сделал для Солженицына, Ростроповича, Вишневской. Людей меньшего прядка сажали, кстати, в психушки. Вы справедливо сказали.

Но людей первого порядка он выпускал, в общем прекрасно отдавая себе отчет в том, что люди этого ранга за границей не потеряются. В какой-то мере, ну, объективно он им действительно развязывал руки.

Урнов: Мне эта тактика сильно напоминает «философские пароходы» времен Владимира Ильича Ленина, когда наиболее крупных антисоветских людей, видимо предпочитая не связываться с общественным мнением Запада, просто паковали на пароход и отсылали. Как разговаривать с общественным мнением Запада, это мы подумаем. Самая главная опасность — не дать возможность фигурам супервлиятельным типа Солженицына с его «Архипелагом Гулаг» начинать разворачивать здесь…

Сванидзе: Но ведь можно, как говорил Бродский, «рот забить глиной». Мог уничтожить — не уничтожил.

Кургинян: И вписать мог.

Петров: Даже при Сталине прислушивались к тому, что скажут на Западе. И кое-кого не сажали, а тайно убивали.

Урнов: Думаю, что уже такой бешеной кровавости, какая была у Сталина и у его ближайшего окружения, не было. Да и кроме того, я думаю, что Андропов прекрасно понимал, как опасно начинать раскручивать «забивание рта глиной». Потому что могут потом и самому забить.

Сванидзе: Т. е. Вы кровавой фигурой Андропова не считаете?

Урнов: Кровавой — нет, репрессивной — безусловно.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу.

Кургинян: Прежде всего я хотел бы, чтобы Марк Юрьевич прокомментировал ряд высказываний. Георгий Шахназаров, как мы все понимаем, хорошо знал Андропова. Можно доказательство № 10.

Материалы по делу.

Из воспоминаний политолога Георгия Шахназарова: «Судьба распорядилась так, что Андропову предназначено было выступить в роли предтечи и в прямом, и в переносном смысле. Андропов сделал первые шаги к реформам, хотя не успел их начать. Он помог выдвижению Горбачева и указал на него перед смертью как на своего преемника». Из книги Г. Шахназарова «Цена свободы. Реформация Горбачева глазами его помощника». 1994 г.

Георгий Хосроевич Шахназаров — политолог, советник президента СССР М. Горбачева.

Кургинян: Ну, Шахназарову понятен облик Горбачева, он не человек со стороны. Доказательство № 11, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из интервью бывшего руководителя внешней разведки ГДР Маркуса Вольфа: «Понимание необходимости того, что в системе надо что-то менять — и менять серьезно, у Андропова было. Андропов делал ставку не только на Горбачева, но и в том числе и на него. Это я знаю. Я удивляюсь, почему Горбачев никогда не ссылался на своего, так сказать, духовного отца. Видимо, на то у него были свои причины. Но перестройка — это не оттого, что Андропов возглавлял КГБ. Еще больше, чем руководителем органов безопасности он был идеологом. Хотя, конечно, он использовал аналитическую службу разведки для проверки своих идей. Целые страны рассматривал как поле для экспериментов. Я имею в виду Венгрию». Из статьи в газете «Комсомольская правда», 1998 г.

Маркус Вольф, руководитель внешней разведки ГДР (с 1958 г. по 1986 г.)

Кургинян: Эти люди блестяще знали Андропова. Как бы Вы отнеслись к их высказываниям?

Урнов Марк — политолог, научный руководитель факультета прикладной политологии ГУ-ВШЭ.

Урнов: С глубоким уважением отнесся к их высказываниям и стал бы их анализировать вот в каком ключе. Повторял и повторяю: Андропов был человеком очень умным. Андропов — человек, прекрасно понимающий, в какой чудовищной ситуации, гнилостной, сидит и экономика, и социальная сфера, и военная сфера, и что надо менять это дело, что надо менять ситуацию в стране. Он это прекрасно понимал. Другое дело, как?

Вот я думаю, что он действительно под влиянием впечатления от Венгрии и прочего очень боялся идти слишком быстро.

Кургинян: Вы сказали, это для меня очень ценно и я тоже так считаю, что он хотел заменить аппарат КПСС на аппарат КГБ. Но, понимаете, два разных аппарата. аппарат КПСС — такое (пирамида), а это — матрица. Я не хочу показывать тюремную решетку, матрица.

Как Вы думаете, как надо было сменить всю систему, для того, чтобы заменить вертикальный аппарат на матричный? И на кого надо было сделать ставку?

Урнов: Честно сказать, я думаю, что такого рода вытеснение партийного аппарата аппаратом КГБ обернулось бы просто и кровью, и распадом страны. Во-первых. А, во-вторых, если бы, я повторяю, если бы…

Кургинян: Я не говорю, что не было бы крови, но это было бы полное изменение системы. Какая была бы идеология?

Урнов: А идеология была бы…

Кургинян: Ататюрка, да?

Урнов: Идеология была бы великодержавная, с некоторыми элементами социализма, но с главным пафосом великой, сильной державы, которую должны все бояться. Плюс как всегда, поскольку всё-таки спецслужбы имеют свою ментальность и свой специфический взгляд на мир… Я думаю, что если бы это произошло, то мы бы конечно были пропитаны через СМИ идеей того, что мы находимся в осажденной крепости, враждебный мир вокруг, нужна консолидация вокруг лидера. На самом деле, классический авторитарный, а может быть и тоталитарный режим, контролирующий СМИ, давящий и оппозицию, ориентированный на защиту от враждебного окружения, с непререкаемым лидером во главе.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем слушания. Вопрос сторонам: какую линию проводил Андропов во внешней политике. Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Я странным образом хочу от обратного. Если можно, доказательство № 12. Это никакое не доказательство, просто цитата из дневника тогдашнего президента США Рональда Рейгана о том, как он воспринимал Советский Союз.

Материалы по делу.

Из воспоминаний 40-го президента США Рональда Рейгана: «Беседовал с нашим послом в России. Он подтвердил многое из того, что я думал о Советах: экономика в стагнации, коррупция, циничное отношение к коммунизму и власти. Надо заново осмыслить нашу стратегию. Их социализм — это экономическая неудача. Не поможем ли мы советским людям, если просто позволим их экономической системе провалиться? Советская экономика в очень плохом состоянии. Если мы лишим их кредитов, они запросят о помощи, чтобы не умереть от голода».

Рональд Рейган — 40-й президент США (с 1981 г. по 1989 г.).

Млечин: При этом сам Рональд Рейган был очень расположен наладить контакт с советскими руководителями. Он написал личное письмо Брежневу, потом написал Андропову. «7 августа, день на солнышке, вечером вернулся в Белой дом. Помощник пришел с ответным письмом от Андропова на моё письмо, написанное от руки. Он выражает желание продолжить общение на личном уровне и обсуждать важные вопросы».

Андропов пришел и застал во внешней политике тяжелейшее наследство: Афганистан, проблема с ракетами, очень плохие отношения с США. Какая-то попытка наладить отношения с Америкой у него вроде бы мелькала, до того, как сбили южнокорейский «Боинг».

Но давайте мы скажем себе, что внешняя политика действительно отражение внутренней. Вот если там, на той стороне океана они так видели нашу жизнь, то давайте посмотрим как наша выглядела жизнь.

Если можно доказательство № 3.

Материалы по делу.

Из книги писателя Юрия Нагибина «Дневник»: «Вопреки обычной доверчивости советских людей к приходу новых руководителей, не возникло ни одного доброго слуха. Все ждут только зажима, роста цен, обнищания, репрессий. Никто не верит, что поезд, идущий под откос, можно вернуть на рельсы.

Угрюмо-робкая деятельность нового главы. Не того масштаба человек. Он исповедует древнее благочестие: опираться надо лишь на силу подавления. Это дело гиблое».

Юрий Маркович Нагибин — советский писатель, журналист

Млечин: Давайте мы теперь обратимся к мнению наших экспертов. Никита Васильевич, с Вашей точки зрения, вот какие-то минимальные контакты между США и Советским Союзом установились. От руки писали письма Рейган и Андропов, чтобы показать, что это не какой-то аппарат написал, а моё личное желание встретиться. Как Вы думаете, может быть Юрий Владимирович Андропов был намерен во внешней политике проводить нежесткую линию, смягчить напряжение?

Петров: Нет, не был намерен. Контакты, безусловно, были и установились, потому что вице-президент Буш приезжал на похороны Брежнева и они встречались с Андроповым. Но не было главного — понимания. И не было желания идти на самом деле на договоренности, которые означали бы компромиссы и той, и другой стороны.

И в конце 83-го года в традиционном новогоднем обращении к 84-му году со стороны ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета было четко сказано: «Смягчения международной обстановки не произошло. Наоборот, по вине империалистических держав она ухудшилась, обострилась». И вот эта констатация на самом деле означает полный провал внешней политики Андропова. Нежелание, вообще говоря, что-либо менять в тех заскорузлых идеологических схемах в подходе и к разоружению, и к налаживанию отношений.

Сванидзе: Спасибо. А у меня вопрос. Вот внешняя политика, ведь Андропову досталось страшное время, так или иначе, объективно. Война в Афганистане уже идет, бойкот Олимпиады уже состоялся, идет запредельный период Холодной войны. Вот в рамках той ситуации, в которой он оказался, реально мог ли он улучшить отношения с Западом, с США? Или ему надо наоборот сказать «спасибо» за то, что он Холодную войну до горячей не довел?

Петров: Нет. Не сказать «спасибо», потому что реальная возможность улучшения отношений была, и безусловно. Не будем забывать, во-первых, в Афганистан вошли именно с благословения отчасти Андропова и та Холодная война, про которую Вы справедливо говорите, конечно же шла именно по тому, что он и его окружение не могли отделаться от заскорузлых идеологических форм.

Нулевой вариант по ракетам средней дальности американцы предлагали уже в 1981 году. Кто мешал на него согласиться? На него согласились только в декабре 87-го года.

Сванидзе: Что ж слабину давать?

Петров: Слабину давать — и есть нахождение в плену идеологических схем и попытка…

Сванидзе: Пока идет Холодная война, руководитель государства не должен её проигрывать.

Петров: А если бы они посмотрели на то, как ВПК до конца разорит страну и мы уже покупали зерно с 63-го года на Западе. Это мы сейчас его вывозим. А тогда Советский Союз стабильно тратил золотой запас на покупку зерна. Вот если бы он трезво посмотрел на ситуацию… А все говорят: «Председатель КГБ знал ситуацию». Мог посмотреть? Не мог. Потому что идеологические шоры довлели и он никогда не собирался отказываться от партийного аппарата. Или подменять партийный аппарат, как это здесь звучало, органами КГБ.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелям обвинения.

Кургинян: Как вы относитесь к его поездке в Афганистан в 1980 году, из которой он приехал, надорвав здоровье? К её результатам? И, если можно сказать сразу, к проекту «Наджибулла».

Петров: Поездка 80-го года, с точки зрения Андропова, может быть была необходима. То, что он тяжело заболел и после этой поездки его здоровье действительно серьезно пошатнулось, это обще известный факт. Об этом пишут все мемуары.

Кургинян: А результаты, результаты.

Петров: Что значит «результаты»?

Кургинян: Результаты этой поездки.

Петров: Результаты этой поездки — это его смерть в 1984 году.

Кургинян: А результаты внешнеполитические?

Петров: Политических результатов я, по крайней мере, не вижу.

И если Вы говорите о Наджибулле и о неких тайных делах 1-го главного управления КГБ, т. е. разведки, то это то, что на самом деле тоже не дало никакого результата по существу, потому что Наджибулла кончил тем, что его толпы талибов просто растерзали.

Советский Союз проиграл Афганистан. Не надо было строить в Афганистане социалистического общества.

Кургинян: Т. е. Вы негативно относитесь к проекту «Наджибулла». Могу сказать альтернативную оценку. Наджибулла кончил этим при Ельцине, когда его предали самым черным образом и не дали ему того минимума, без которого талибов в Афганистане не было бы никогда. Это моя точка зрения.

Вы знаете, когда погиб Наджибулла? Знаете же.

Теперь следующий вопрос. Как Вы относитесь к внешней политике в отношении Германии?

Петров: Известно, что в июле 83-го года в Москву приезжали Коль и Геншер. Канцлер Германии на самом деле был послан, если можно так выразиться, Западом для того, чтобы выяснить, что есть в Москве, какие существуют планы в Москве. Так это тот визит, который полностью провалился. переговоры не дали ничего.

Кургинян: Вы поддерживаете Виталия Кеворкова по поводу политики Андропова в Германии?

Петров: У Андропова в Германии не было и не могло быть никакой политики по одной простой причине — до того, как он стал генеральным секретарем, это не был его участок деятельности. А те тайные каналы, которые устанавливал Кеворков, именно для того, чтобы именно в Германии влиять непосредственно на аппарат канцлера, координировались не только Андроповым, но и Брежневым в первую очередь.

И в курсе был Громыко как министр иностранных дел. Так что никакой самостоятельной политики. Не надо приписывать того, чего не было.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Внешняя политика — дело очень профессиональное, которое нужно обсуждать конкретно, поскольку это конкретный человек. Если они связаны внешне и внутренне, то в этой мере надо обсуждать всё. И я предлагаю слово очень интересному и ценному эксперту — Валентину Алексеевичу Александрову, помощнику председателя Совета Министров РСФСР в 1971–1983 гг., помощнику секретаря ЦК КПСС по международным вопросам с 1983 по 1991 гг. Я думаю, что лучшего эксперта по внешней политике Андропова быть не может.

Пожалуйста, мы хотели бы от Вас что-либо серьезное услышать. Мой вопрос: каковы были достижения Андропова или провалы во внешней политике Андропова. И если что-то связано с внутренней, то в той мере, да.

Александров: Я хотел бы связать два обстоятельства: внешнюю и внутреннюю политику.

Ну, прежде всего о Юрии Владимировиче как о человеке. На мой взгляд, я публиковал такую точку зрения, что он был такой врожденный аппаратчик и царедворец, который оставался бы царедворцем, став царем. Т. е. он должен был владеть той ситуацией, которая существует вокруг него. И только овладев ею, мог двигаться вперед. Он знал шаткость своей позиции в партийном аппарате, он не был связан с обкомами партии. А ЦК — это первые секретари обкомов партии. И он маневрировал в больших и малых вопросах.

Приведу один пример. Такое лавирование, ощущение зыбкости ситуации и как на неё реагировать. Мы сидим у него в кабинете, обсуждаем записку по югославской тематике. Потому что главной его задачей были социалистические страны. Письмо в ЦК он направил уже, в Политбюро, о поездке делегации в Белград во главе с одним из секретарей ЦК.

Записка голосуется. Раздается звонок, звонит Кириленко Андрей Павлович, член Политбюро и секретарь ЦК. Юрий Владимирович, человек высокий, грузный, поднимается и разговаривает с А.П. Кириленко стоя. Нарочно держит трубку наоткиде, чтобы можно было слышать. Голос по «кремлевке» сильно раздается.

Андрей Павлович, помешивая чайной ложечкой в стакане, говорит ему: «Юрий Владимирович, вот читаю твою записку насчет Югославии…» Дальше, к сожалению, неформальный диалог изменю чуть-чуть. «А на хрена нужна тебе поездка туда?»

Юрий Владимирович прекрасно понимает, с кем имеет дело. Если он будет доказывать, нужные люди, истории, воевали и т. д. Андрей Павлович может уснуть на этом. Поэтому он говорит: «Андрей Павлович, ну „на хрена“ — не аргумент!»

Андрей Павлович запнулся в этом месте и говорит: «Ну, да. Вообще-то ты прав». И положил трубку.

Кургинян: Какие интересные люди!

Сванидзе: Спасибо.

Александров: Вот в этой ситуации должен был работать Андропов. Он знал, с кем имеет дело, и должен был примеряться к ним даже в лексике. Он — не матершинник. И если он употребил это адекватное слово, то просто для того, чтобы говорить с человеком его языков.

Сванидзе: Спасибо, Валентин Алексеевич. У меня к Вам вопрос. Понятно, что он был тонкий человек, умный человек, кто ж поспорит.

Шахназаров, о котором сегодня шла речь, которого Вы хорошо знаете…

Александров: Знал.

Сванидзе: Знали, естественно. Он вспоминает такой эпизод. Он ему как-то сказал: «Юрий Владимирович, ну как же мы со всем Западом вступаем в экономическую конкуренцию. Живот ведь надорвем». И Андропов говорит: «Нет, ты не представляешь, какие у нас экономические резервы и насколько плоха экономическая ситуация Запада. Капиталистам везло до сих пор, они пытались удержаться, а теперь у них это не получится».

Кургинян: Какой год?

Сванидзе: Это где-то начало 80-х.

Александров: Вы знаете, какая вещь. Андропов, к сожалению, в экономике был очень не силен. Более того, он её от себя отодвигал. Это был его большой недостаток.

Сванидзе: Но ведь это же главный момент всей жизни нашей! В Холодную войну конкуренция экономическая и гонка вооружений с Западом, которые мы не выдержали. Это к тому, насколько он разбирался в будущем Советского Союза. В плане его конкуренции с США и со всем Западом. Понимал ли он, что делает, вообще, при всем его уме?

Александров: С точки зрения международной я хотел бы сказать так: у него были определенные приоритеты. Приоритетом нашей политики в то время, не декларативным, а всамделишным, это были отношения с социалистическими странами.

Вот так, как сейчас, допустим, Россия сделала бы приоритет на отношения с бывшими странами Советского Союза. Это было бы мудро. Но не хватает этой мудрости.

Сванидзе: А мудрость была в том, что он вливал миллионы и миллионы долларов в социалистические страны и страны третьего мира и при этом пытался конкуренцию с Америкой выдержать?

Александров: Вы не правы. Дело в том, что никогда не бывает, что отношения более сильной экономики с менее сильной шли в ущерб более сильной экономике. Никогда! Ни в западном мире, ни у нас.

Сванидзе: Т. е. нам не шло в ущерб, что мы помогали африканским странам, которые провозглашали себя антизападными? Людоедам миллионы отстегивали?

Александров: Да что вы, господи! Другое дело, что они были людоеды. У себя в отделе мы делали просчеты отношений с Кубой. Да, вот мы кормим Кубу, а они танцуют танцы. Нет! Если взять все слагаемые, что мы от них получали… Сахар появился и был, наша база там задаром была, радиорелейная установка была, моряки приезжали…

Сванидзе: Кстати, на Украине перестали сахар производить.

Александров: Перестали производить, потому что это ручной труд, рабский.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: У нас с первого заседания ушел Николай Иванович Рыжков, жалко. У него есть замечательное воспоминание, где он воспроизводит беседу с Андроповым уже в тот период, когда Андропов был генеральным секретарем.

«Я был свидетелем, когда Андропов в узком кругу не раз сетовал на то, что мы не оправданно отвлекаем ресурсы из нашей экономики для стран, заявляющих о своей социалистической ориентации».

Дальше цитирует Андропова: «Что мы забыли в Анголе, Мозамбике, Эфиопии и других подобных странах? Какой там у нас интерес? Надо ли в ущерб жизни своего народа идти на это?»

Т.е. это подтверждает, что Юрий Владимирович Андропов всё ж таки, будучи, как Вы говорите, умным человеком, сознавал бессмысленность растраты этих средств. Но ничего не сделал, чтобы это изменить.

Кстати, Рыжков с ним согласен. Рыжков-то понимает в экономике, правда? Рыжков с ним абсолютно согласен. Рыжков ещё про Афганистан пишет: «Один Афганистан стоил нам миллиарды, а о бесценности тысяч жизней погибших в Афганистане советских ребят и сломанных судьбах давно и лучше меня сказали. Я был против войны в Афганистане».

Андропов, в этом смысле, тоже понимал, что это бессмысленная растрата.

Александров: Богомолов Олег Тимофеевич, один из немногих людей, который писал записку в ЦК КПСС по поводу афганской войны. Когда началась афганская война, по пальцам можно было посчитать тех, кто обратился с осуждением этого шага. Это не было осуждением с его стороны, а расклад аналитический, что мы потеряем.

Записка у него специально адресовалась не в ЦК КПСС, а каждому персонально из членов Политбюро. Я тогда работал в Совете Федерации помощником Соломенцева и эта записка пришла ко мне, по движению внутри аппарата. Я звоню, разговариваю с ним: «Олег, почему ты не написал её в ЦК КПСС, а персонально направляешь?» «Ты знаешь, она просто будет уничтожена, её никто не будет читать. Потому что табу наложено на каждое слово против».

Сванидзе: Записка против войны в Афганистане?

Александров: Против войны в Афганистане. Что мы потеряем. Андропов прекрасно это понимал. Но я говорю, что он был аппаратчиком, царедворцем, став царем. Он оглядывался на тех людей, которые привели его к власти. Его привела договоренность, которая состоялась у него с Брежневым, на мой взгляд, в 80-м году, вскоре после того, как Щербицкий отказался от должности главы правительства.

Млечин: Только правда разговоры между ними нигде не зафиксированы.

Александров: Мною зафиксирован. Щербицкий тогда был первый секретарь компартии Украины, руководитель крупнейшей республики, 57 миллионов человек тогда.

И Леонид Ильич в 80-м году, когда искали замену Косыгину (Косыгин был председателем правительства СССР), позвонил Щербицкому: «Леонид Васильевич, как ты смотришь на то, чтобы перебраться в Москву?» — «Куда?» — «Да вот я думал тебя сделать председателем Совета Министров». — «Леонид Ильич, позвольте, подумаю». Звонит через день и говорит: «Я подумал, Леонид Ильич, знаешь, конечно Украина не самая большая деревня, но всё-таки я лучше останусь головой в этой деревне, чем буду где-то там одним из других».

Млечин: Давайте к Андропову вернемся.

Александров: Хорошо. Афганская война началась по записке трех руководителей…

Млечин: Я о другом хотел спросить. Афганская война началась до того, как Юрий Владимирович стал… Давайте к тому моменту, как Юрий Владимирович…

Сванидзе: Но не без его участия!

Александров: Не без его.

Млечин: Я просто хотел к тому периоду, когда он возглавлял государство, потому что мы об этом говорим сейчас. Что именно Юрий Владимирович сделал, когда был главой государства.

Скажите, а он вообще что-нибудь сделал во внешнеполитической сфере за тот год с небольшим, что был главой?

Александров: Знаете, я хочу сказать. Говорят, что благими намерениями устлана дорога в ад. Но я бы сказал, что без благих намерений не было бы дороги в рай. Кеннеди и целый ряд других людей западного мира остались в благодарной памяти потомков только из-за того, что у них были добрые намерения. А действия были куда как неоднозначны.

Также и Андропов. Люди видели в нем добрые намерения: о стране, о людях, о мире на земле. Потому что первое его выступление было посвящено этому. Помните то, где Кирилин зачитал чужой текст?

Млечин: Это было уже последнее выступление. Я хотел одним словом подвести резюме, что в качестве главы государства Юрий Владимирович Андропов на внешнеполитической стезе ничего не сделал.

Сванидзе: Спасибо. Очевидно, что тема не только интересна, но она двумя слушаниями и не исчерпана. Поэтому завтра будет третий и последний день слушаний на тему: «Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном».

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно, прошлое не предсказуемо, каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, тоже будет возможность высказаться, то есть — проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня — третий день слушаний по теме: «Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном».

Приход Андропова к власти после 18-ти лет правления Брежнева вызвал необыкновенно большие ожидания. Тогда говорили: «Он — бывший глава КГБ, значит, исключительно информирован. Он просто не может не отдавать себе отчет, на краю какой пропасти находится Советский Союз». Аналогичной точки зрения придерживались и западные советологи.

Напоминаю главный вопрос слушаний: «Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов — на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Юрий Андропов правил Советским Союзом чуть больше года. Однако даже этого времени хватило, чтобы в стране произошли перемены, которые предопределили будущее СССР. Он первым из советских руководителей признал, что в стране не всё так безоблачно, как считалось при Брежневе, и провозгласил курс на социально-экономические преобразования.

Их ждали после застоя, но не дождались. В начале 1984 года генсек умер. Однако, как считает ряд экспертов, Андропову удалось вытащить народ из брежневской спячки. Консолидация власти, общее повышение дисциплины, борьба с коррупцией. Лейтмотивом андроповской политики становится бессмертное «так жить нельзя». С этой мыслью Союз идет к перестройке.

По рассказам современников новый генсек производил впечатление человека интеллигентного, европейского склада ума и поведения. В узких кругах позволял себе сравнительно либеральные суждения.

Народ полюбил его на контрасте, говорят исследователи. На фоне увешенного наградами Брежнева Юрий Андропов выглядел куда скромнее, носил только одну звезду Героя социалистического труда, хорошо говорил и выглядел безупречно.

По итогам социологических опросов в современной России Юрий Андропов уступает в популярности только одному советскому лидеру — Владимиру Ленину.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по политике Юрия Владимировича Андропова. Первый вопрос сторонам: как Андропов повлиял на последующие эпохи?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Андропов был и остался фигурой, с которой были связаны ожидания. И он был и остается фигурой, с которой связано сплошное разочарование, потому что ничего за год, когда он был во главе нашей страны, не произошло. И я полагаю, что не произошло потому, что он не мог, не был способен на это. И не только физически.

Представьте себе, каким тяжелобольным человеком он был. До какой степени он не мог исполнять обязанности. Любого другого на его месте давно перевели бы на инвалидность, а он пытался исполнять эти обязанности.

Но он и не был готов к этой роли, не обладал ни программой, которую хотел бы реализовать, ни команды, которая ему в этом помогла.

Что осталось от него? Остались воспоминания и мифы. Если можно, короткий рассказ. Мы тут вспоминали, что осталось от Андропова — облавы в Москве. Вот у нас здесь сидит человек, который в такую облаву попал. Расскажите, как это произошло, если можно, коротко.

Николай Оленев — доцент РУДН.

Оленев: В то время я был молодым специалистом в одном отраслевом институте. У нас был начальник ЭВМ был любитель фильмов и, несмотря на то, что увеличилась дисциплина, всё-таки в кино попасть вечером было невозможно. Поэтому в кино мы решили отправиться днем. Для этого просто вышли через окно. Добрались до кинотеатра, удачно купили билет, посмотрели фильм и радостные собрались выходить. Тут открываются двери сверху, включается свет, входят люди с повязками и объявляют: «Уважаемые товарищи! Приготовьте документы. Сейчас все будут переписаны и тем, кто здесь находится в рабочее время, на работу будет сообщено и приняты соответствующие меры».

С нами очень сурово поговорили. Сказали, чтобы мы так не делали. На работу лично мне не сообщили, поэтому всё обошлось. Но больше нарушать, т. е. ходить в кино во время работы уже не хотелось.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Я бы сказал, что Ваш свидетель мог бы быть свидетелем оппонирующей стороны.

Оленев: Более интересная история произошла с моими знакомыми. Девушки работали в «ящике». А парикмахерская работала в то же самое время, как и работа, то в парикмахерскую можно было попасть, только уйдя с работы, записавшись в министерство. Они таким образом ушли в парикмахерскую на Белорусской. Тоже пришли люди с повязками, переписали их всех в парикмахерской, посадили в автобусы и отвезли на овощебазу далеко. Они все при параде…

Кургинян: У меня — слезы умиления…

Сванидзе: Овощная база — это не худший вариант.

Оленев: …попали на переборку картофеля. Выдали им грязные рукавицы, грязные халаты и они до позднего вечера там работали. Но как возвращаться назад они не знали, поскольку автобусы за ними забыли прислать. Они с трудом добрались до электрички, ночью вернулись домой, все грязные, со сломанными каблуками. Видимо, желание ходить в парикмахерскую у них на время пропало.

Млечин: Я хочу сказать, что именно этим, собственно, Юрий Владимирович и остался в нашей памяти. Практически больше ничем.

Теперь я спрошу своего эксперта Петрова Н. В.: чем остался Андропов, помимо воспоминаний об этих чудесных минутах.

Петров Никита Васильевич — д. фил.н., заместитель председателя НИПЦ «Мемориал».

Петров: Главное, в качестве итога, осталась на самом деле апологетика чекизма, апологетика спецслужб и апологетика силовых методов и приемов решения внутренних проблем.

Потому что тот курс, который был у Андропова, когда он был председателем КГБ, да и когда стал генеральным секретарем, — это так называемая «профилактика граждан».

Млечин: Человек ещё ничего не совершил, его вызывают «побеседовать».

Петров: Человек ничего не сделал, но властям кажется, что он может представлять опасность. Я последнее напомню, что когда Андропов пришел к власти, количество арестов сразу вдвое возросло по так называемым обвинениям в антисоветской агитации и пропаганде.

По сравнению с концом 70-х в 83-м году это резкий рост этих арестов.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос.

Кургинян: Мне очень приятно, что все, кто работал с Юрием Владимировичем, его хвалят. Мне было бы очень горестно и стыдно, если бы они делали что-то другое.

Я никогда не буду говорить, что эта фигура демонична, зловеща и всё прочее. Я хочу сказать, что она не раскрыта, не понята нами, очень сложна и, как говорят в таких случаях, «темна вода».

В КГБ разрабатывалось очень много интеллектуальных проблем. Эти проблемы касались всех отраслей: и экономики, и социальной сферы, и так далее. В самом КГБ были управления, которые, как мы помним, занимались экономикой и всем остальным. Андропов полностью, глубочайшим образом оперся на этот интеллектуальный аппарат.

Поэтому сказать, что он что-то там не знал или не готовил, ну, это странно. Термин «авторитарная модернизация» ходил в оборот постоянно, определенные группы посылались в определенные институты. Видите, как приходится говорить? Для того, чтобы изучать циклы французской истории, якобинцы, потом термидор, потом Бонапарт и т. д. Обсуждались вопросы перехода от фазы бурной демократии к фазе авторитарной стабилизации. Обсуждалось очень многое и всё это перешло в нашу постсоветскую жизнь.

У меня один вопрос в этой связи: можем ли мы сказать, что в проекте, который разрабатывался, был переход от империи к национальному государству с глубоким вхождением в Европу? Причем, на позициях, когда эта модернизация проводится авторитарно. Вот нет ли у вас представления о том, что это было так?

Петров: Скажу два слова об управлениях КГБ. Это миф, потому что эти управления: и 6-е управление, которое занималось экономикой, и 4-е, которое занималось транспортом, они не занимались на самом деле руководством экономикой или изучением дел с точки зрения экономической политики.

Кургинян: Кто руководил 6-м управлением?

Петров: 6-м управлением руководил контрразведчик, генерал-лейтенант Щербак. Но причем тут 6-е управление, которое лишь давало разрешение кому-то поехать за границу, допущен к секретам, не допущен.

Кургинян: Экспертами кто работал? Можно тогда ещё один вопрос. Скажите, пожалуйста, если Андропова держал при себе столько интеллектуалов, терпел их всё время, и они ему всё это говорили, то зачем он их держал, если он вот так шел и всё. Зачем ему Бурлацкий, Арбатов…

Млечин: Никого из них, когда он работал в КГБ, и только в отделе ЦК.

Кургинян: А потом эта группа… И никаких связей?

Млечин: Совершенно верно.

Кургинян: Вопреки свидетельствам этих людей!

Петров: У Андропова было четыре старших консультанта и восемь консультантов. И фамилии эти Вам хорошо знакомы. У него был консультант по контрразведке Горбатенко, по разведке, кстати говоря, Иванов, который тоже работал в разведке, консультант по пятой линии, идеологической контрразведке, Шарапов. Был Розанов. Все генералы КГБ. Где ученые?

Кургинян: Вы хотите сказать, что не было интеллектуальных центров и интеллектуалов при КГБ?

Петров: Все — сотрудники КГБ, все — при погонах и званиях. И — это так называемые «искусствоведы в штатском». Я не знаю.

Кургинян: Искусствоведы в штатском, экономисты в штатском, дипломаты в штатском. Гигантский штат в штатском!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Оторвать Андропова-генсека от Андропова, работавшего в КГБ, невозможно.

Если свести Андропова к тринадцать месяцам его работы на посту генсека, то это бессмысленно. Мы должны рассматривать личность в её единстве.

Если же рассматривать личность в её единстве и вообще всё, что связано в этом смысле с КГБ, его замыслами и постсоветской историей, то это очень тонкая тема.

И мне хотелось, чтобы эта тема была обсуждена, по возможности конечно, в полном объеме, потому что влияние замыслов КГБ эпохи Андропова на постсоветскую историю и, прошу прощения, на современную очень велико.

И мне хотелось обсудить это с Сергеем Назиповичем Гавровым, д.ф.н., профессором.

Гавров Сергей Назипович — д.ф.н., профессор РосНОУ.

Гавров: Ну, что ж, спасибо большое. Юрий Владимирович Андропов на самом деле оказал большое влияние на то, что происходило при нем, и то, что происходило после его смерти. Ведь дело даже не столько в этом. Россия в XX веке претерпела две революции, которые полностью перевернули жизнь людей, которые были чреваты самыми серьезными последствиями и не самыми позитивными. Это революция 1917 года и революция 1991 года. При том при всем некоторые черты социального, культурного слома. И мы мучительно сегодня с вами, это даже понятно из названия программы, спрашиваем: это завинчивание гаек или политика с двойным дном?

Т.е. по сути мы ищем русского Дэн Сяопина, мы ищем человека, который смог бы, сохранив определенную политическую стабильность, сохранив государство в похожих или в тех же границах, вывел бы нас к благоденствию.

Но посмотрите на карту страны до 91-го года и после. И мы поймем с вами, какого масштаба войну мы проиграли. Войну!

Кургинян: И проиграли её при участии КГБ.

Гавров: Хотелось бы просто как лучше, и мы мучительно перебираем: Кириленко, Брежнев, Устинов — никто не подходит на роль русского Дэн Сяопина. Даже обсуждать нечего, правда?

А вот здесь на что-то похоже, какой-то намек. И мне кажется, что мы просто пытаемся переписать историю, пытаемся сделать её лучше, пытаемся войти в «прекрасный, новый мир» без тех издержек, которые мы получили.

Ну и если в практической части — это конечно Михаил Сергеевич Горбачев. Без Юрия Владимировича Андропова не было бы Горбачева. Всегда надо с чего-то начинать. Нельзя с диссидентских квартирников сразу переходить во власть. Всегда нужны какие-то опосредующие инстанции. Такие опосредующие инстанции Юрий Владимирович Андропов, вольно или невольно — на самом деле это вопрос дискуссии, на сколько сознательно создавал.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы свидетелям оппонирующей стороны.

Млечин: Вы говорили о поисках русского Дэн Сяопина. Верно, мы все хотели увидеть наконец нормального человека на этой должности. Но Юрий Владимирович совершенно на эту должность не годился. Я хочу сейчас обратить… Это не доказательство, а цитата в качестве вопроса. Согласитесь Вы с этим или нет. Воспоминания Виктора Васильевича Гришина, в ту пору первого секретаря московского горкома и члена Политбюро, вот что он говорил, соратник Юрия Владимировича об Андропове:

Материалы по делу.

Из воспоминаний советского политика Виктора Гришина: «Он добился восстановления управлений госбезопасности во всех городах и районах, назначения работников госбезопасности в НИИ, на предприятия и в учреждения, имеющие оборонное или какое-либо другое важное значение. Органы госбезопасности были восстановлены на железнодорожном, морском и воздушном транспорте, а также в армии и военно-морском флоте. Вновь стали просматриваться письма людей, почта различных организаций. Восстановлена система „активистов“, „информаторов“, а проще, доносчиков в коллективах предприятий, учреждений, по месту жительства». Из книги В. Гришина «От Хрущева до Горбачева», 2010 г.

Млечин: Мой вопрос такой. Это просто в качестве иллюстрации, один рядом с ним в Политбюро сидел много лет, а другой с ним когда-то работал, также как Валентин Алексеевич. Человек, с одной стороны травмированный и напуганный, а с другой — пятнадцать лет занимавшийся тем, чтобы всё держать под контролем. Годился ли он на роль Дэн Сяопина изначально, в принципе?

Гавров: Леонид Михайлович, а из кого мы выбираем? А вот давайте посмотрим, кто тогда был в Политбюро ЦК КПСС. Да, конечно не годился. Если бы он годился, то тогда всё и свершилось по-другому.

Млечин: Я с Вами согласен. Вот тут у нас противоречий нет.

Гавров: А давайте других переберем.

Млечин: Это система довела саму себя до полного коллапса. Единственный человек, казавшийся хоть на что-то годящимся, на самом деле ни на что не годился.

Гавров: Совершенно верно. Вот как остановить катастрофу? кем надо быть, чтобы остановить катастрофу? Какого масштаба личностью? Здесь на самом деле нужен был чудотворец, человек, который смог бы это как-то переломить.

Я не знаю, мог ли быть такой человек вообще. В стране, не говоря уже в Политбюро.

Млечин: Мы с Вами зафиксируем полную катастрофу. Я просто психологически помню, один человек, который еле ходил и говорил, человек, которого фактически несут, потом его сменяет Константин Устинович, но он дышать не мог, говорить не мог и думать не мог. Это был апофеоз и катастрофа советского режима.

Сванидзе: Я бы сказал, что пришли к неожиданному согласию две стороны в той точке, что на безрыбье Юрий Владимирович Андропов казался Дэн Сяопином. Мог оказаться.

Млечин: Не мог.

Сванидзе: А Вы считаете, что мог?

Александров: Мог, конечно, если бы история дала ему время.

Млечин: Мы с Сергеем Назимовичем пришли к выводу, что не мог!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем третий день слушаний по теме и по фигуре Юрия Владимировича Андропова. Вопрос сторонам: в чем реальный смысл феномена Юрия Владимировича Андропова и его историческое значение.

Прошу Вас, сначала сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Мы вот обсуждаем, кто как ходит, в каком состоянии находится. Понимаете, я видел, посчастливилось мне видеть одного китайца, который очень плохо ходил, занимал высокое положение. Плохо говорил, плохо выглядел, на нем были все признаки глубочайшей старости, переходящей в дряхлость. Он был болен, изношен до предела.

И мы обсуждали с ним несколько вопросов, включая вопрос о преемственности власти. Я говорю: «Вот что Сталин…» Он вдруг оживился и сказал: «Да, Сталин. Он решил все проблемы, кроме одной, Он не сумел обеспечить преемственность власти. А у нас преемственность будет всегда. У нас великий Дэн Сяопин будет преемником великого Мао Цзэдуна, великий Цзянь Цзэминь стал преемником великого Дэн Сяопина. Мы не знаем, кто будет следующим, но мы знаем, что он будет великим и будет преемником». И вдруг глаза его, белесые от старости, стали голубыми и он сказал: «Ибо таково веление Поднебесной».

Значит, смысл здесь заключается в том, что мы должны понять, почему Мао Цзэдун, казалось бы осуществлявший вещи и покруче в чем-то, чем Сталин… Большой скачок и т. д., и т. п. Культурная революция. По крайней мере, не меньшие цифры, проценты жертв и всего прочего. Почему после него у власти оказался человек, который ему не мстил, который повесил его портрет на главное место, возвеличил его и кардинально изменил курс? Почему это возможно там и почему это стало невозможно здесь? Когда казалось бы результаты исчерпания системы и там, и там одинаковые. И там, и там — тоталитаризм, жертвы, другое.

Система довела себя до полного коллапса. Возможно. Но возможен и другой вариант, что это не крах, а катастрофа элиты. Которая вела к чему-то и не обязательно только к тому, чтобы обогатиться. И в этом смысле личность Андропова, этот комитетский проект и всё, что происходило, история борьбы тайной полиции с коммунистической идеологией и системой, которая не Андроповым начата. Мы понимаем, что был Лаврентий Павлович Берия, а были и до него желающие это сделать. Мы должны понять это, потому что это наша история и наш сегодняшний день.

Если вместо всего этого понимания мы будем рассказывать, как кто ходил и говорил хорошо, ещё не известно, что с ним перед этим сделали, это будет значит, что мы по-прежнему анекдотизируем свою историю. Но это время кончилось, оно уже никогда не повторится. Нам нужна другая правда.

И здесь я хотел бы спросить всё того же свидетеля, знающего об Андропове, Валентина Алексеевич а Александрова. Скажите, пожалуйста, как Вы для себя, пройдя этот путь, зная всё изнутри, находясь там, понимаю, что там были неслабые люди, как Вы даете себе короткий ответ: что же произошло?

Александров Валентин Алексеевич — помощник председателя Совета Министров РСФСР (1971–1983 гг.)

Александров: Произошло желание опередить время. Андропов совершенно определенно передал власть в руки Горбачева. И Горбачев на первый период был в рамках того же курса. Некоторые решения были приняты при Горбачеве, которые самим Андроповым откладывались, с точки зрения жесткости.

К сожалению, мы можем говорить и о том, что не было совершено при Андропове: не было раскрепощено общество, не было политики гласности, свободы слова и т. д. Но это не политика, которая отвечает интересам страны.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос, может быть к Валентину Алексеевичу. Вот главная формулировка нашей темы: завинчивание гаек или политика с двойным дном. Завинчивание гаек — здесь всё просто, гайки-то завинчивались. А в чем двойное дно?

Александров: Вот, по-моему, в самой повестке дня заложен ответ, что если есть второе дно, то что за ним скрывается. Ящик Пандоры.

Сванидзе: Очень больной человек несколько месяцев был у власти, завинчивал, по кинотеатрам шмонал, людей ловил, продолжал Холодную войну. Да, у него было интеллигентное лицо, очки, он хорошо говорил. Он нравился интеллигентной компании, которую он призвал в свои советники за много лет, когда он ещё не был начальником. Но двойное дно где?

Александров: Я Вам скажу: он понимал краткость своего пребывания у власти.

Сванидзе: Потому что он был больной человек.

Александров: Всё общество было ещё хуже. Устинов лежал больной, Гришин больной, Романов, о котором иногда говорят, практически спивался. И целый ряд других людей, которые были совсем не способны к руководству. А они находились, партия была…

Сванидзе: Руководство у нас отборное было.

Александров: Партия была строго иерархизирована. Вертикаль была покруче нашей современной. И для него была задача оставить хотя бы одного-двух людей, которые могли бы быть восприемниками. Одного он угадал правильно — это Рыжков, другого он не угадал — Горбачев.

Сванидзе: Сергей Ервандович, когда Вы отстаиваете позицию… А это Ваша позиция, что Андропов — это политика с двойным дном, Вы имеете в виду, что он привел к власти Горбачева?

Кургинян: Нет. Я имею в виду то, что он замыслил перестройку. Я не знаю, замыслил ли он её с благими целями или нет. Его ставки пришли и его курс ещё не исчерпан. Я имею в виду это под двойным дном. А вовсе не завинчивание гаек.

Он был очень сложный, очень тонкий человек. Я не могу сказать, хороший он…

Сванидзе: Но второе дно Андропова — это Горбачев?

Кургинян: Перестройка, конечно, конечно.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Валентин Алексеевич, давайте продолжим этот разговор о том, что Андропов хотел видеть Горбачева своим преемником. Да, вся когорта политических деятелей перестройки все как один подобраны Андроповым: Горбачев, Лигачев, Рыжков и Ельцин. Правда, при этом забываем, что ещё Воротников, хотя тоже его можно назвать, Алиев, Романов — все равно были призваны Андроповым в Москву. Но уж Вы никак не будете подозревать Алиева и Романова как людей, способных пойти на то, на что пошел Горбачев. Мы же знаем, почему Андропов выбрал Горбачева. Горбачев был единственный партийный секретарь, которого он лично знал. Ведь Андропов, Вы же знаете лучше меня, тяжело боле, практически никуда из Москвы не выезжал. Он ездил в Минеральные Воды как почечник лечиться. А Ставропольский край, Михаил Сергеич у нас был курортным секретарем, и был единственный. Он никого не знал.

Рыжкова он знал по бумаге. Лигачева он знал по бумаге. Ельцина — то же самое, он видел по какой-то статье. Михаил Сергеич Горбачев до того момента, как он стал генеральным секретарем, был самым ортодоксальным в идеологическом смысле секретарем. Поэтому никаких оснований у Юрия Владимировича подозревать, что Михаил Сергеич всё перевернёт, не было. Ну, какое же тут двойное дно тогда?

Александров: Конечно. Он предполагал, что тот пойдет таким же методом работы: шаг за шагом.

Млечин: Т. е. ничего не изменит. Какое тут двойное дно? Тут одно дно, всё очень просто и понятно

Александров: Шаг за шагом — это не значит, что ничего не изменится. Один из главных постулатов Андропова, внутренних, — он очень уважал теорию. И он считал, что любое преобразование должно начинаться с теоретических посылок.

Второе, по-моему, Казимиров говорил об этом, он опасался крутых поворотов. Венгерский опыт его этому научил. И это было правильное опасение. Крутой поворот для России, совершенный Горбачевым и Ельциным, привел к 20-ти миллионам ранних смертей. За это кто будет нести ответственность?

Поэтому, это посылка его, Андропова, чтобы был такой человек. Говорить, что он не знал секретарей обкомов, — это не так. Во-первых, все его заместители — это партийные работники. Цвигун — партийный работник, Цинев — партийный работник.

Млечин: Цвигун не был партийный работник, всю жизнь провел на КГБ-шной работе. Всю свою жизнь, был учителем в средней школе, а дальше пошел по этой линии.

Александров: Аппарат был насыщен в достаточной степени партийными работниками. Я, правда, не согласен с Сергеем Ервандовичем, что можно было бы произвести замену. Замена невозможна. Это Шелепин произвел в свое время замену КГБ-шного аппарата комсомольским.

Млечин: Нет, ну не преувеличивайте. Очень небольшой набор комсомольских работников происходил всегда на всей истории.

Александров: Ну, ну, ну. Руководство было всё его, комсомольское.

Млечин: Нет, руководство всё было профессиональное.

Александров: Семичастный потом пришел и т. д. Андропов считал, что преобразования должны идти вот так вот…

Млечин: Да, мы согласны с Вами. Я тоже пытаюсь найти двойное дно. Его нет. Юрий Владимирович Андропов подобрал…

Александров: Скажите, какие произведения мог написать после своей гибели Александр Сергеевич Пушкин? Вот так!

Млечин: Но мы чудесно знаем, что он написал до. И также прекрасно знаем, что сделал Андропов до.

Александров: Правильно, и мы знаем, как он шел.

Сванидзе: Уважаемые коллеги! Хочу сказать две вещи. Во-первых, я не исключаю, что Александру Сергеевичу Пушкину мы посвятим отдельное слушание. Я не представляю, кто будет выступать оппонирующей стороной, а именно обвинителем Александра Сергеевича. Второе, что я хочу сказать, что Андропов — не Пушкин.

Кургинян: Это же метафора.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Давайте посмотрим на то, что осталось от Андропова и в чем смысл феномена Андропова. Т. е. почему и по сей день… Мы его здесь обсуждаем третий день, и всем интересно.

Я попрошу Льва Дмитриевича Гудкова, известного социолога, который руководит «Левада-центром» рассказать, в чем смысл неожиданной любви к Андропову со стороны людей, которые о нем ничего не знают практически.

Гудков Лев Дмитриевич — директор «Левада-Центра», доктор философских наук.

Гудков: Вы знаете, я с изумлением слушаю о какой-то любви россиян к Андропову. Он никогда не был популярен. Он всегда находился в тени славы и ностальгии по брежневским временам. Он никогда не воспринимался как самостоятельная фигура.

В 1989 году, в первый замер такой, на просьбу назвать наиболее выдающихся политиков и государственных деятелей в XX веке и в советское время его назвали 0,3 % населения.

Популярность Андропова — это аппаратный миф, вполне консервативный. По-настоящему он начал подниматься чуть-чуть в массовом сознании только после начала реформ, после консервативной реакции на все эти изменения, с ростом шока и ностальгии по брежневским временам как времени стабильности.

И тогда его популярность не превышала 8–9 %, это максимум. Поэтому я не знаю, откуда взялись те цифры, что он — второй по популярности после Ленина. Это ерунда полная.

Но интересно, что это аппаратный миф и он поддерживается в силовых структурах как фигура, которая могла бы при некоторых условиях провести аппаратную модернизацию. Ничего не указывает на это. Напротив, всё что он сумел сделать, это некоторое продолжение брежневской линии только в условиях предощущения катастрофы, такой предсмертной реакции системы. Это попытка не очень смелыми средствами, смешными, вообще-то говоря, задавить процессы разложения, очень быстро нарастающие.

Я не думаю, что у Андропова была идея выдвинуть Горбачева как некого троянского коня модернизации. Приведу только две цифры, характеризующие состояние элиты. По нашим исследованиям элиты в конце сталинского времени для того, чтобы карьерист, кандидат номенклатуры занял первый номенклатурный пост в условиях террора, ему требовалось три года. В конце брежневского и при Андропове этот срок составлял 21 год. Это полная склеротизация мобильности. Естественно, что нижестоящие слои бюрократии были крайне раздражены этим и недовольны, искали возможности перемен, смены геронтократии. И это был фактор развала системы наряду с экономическими провалами, милитаризацией и совсем прочим. Афганская война.

Млечин: Попрошу Марка Урнова сказать свое слово.

Урнов Марк — политолог, научный руководитель факультета прикладной политологии ГУ-ВШЭ.

Урнов: Как мне представляется, феномен Андропова складывается из четырех компонентов. Первый, мы понимаем, что Андропов — это символ исчерпания возможностей советского режима, причем как кадрового, так и идеологического.

Сванидзе: Время исчерпано. Тезис договорите.

Урнов: Потому что когда, глядя на разваливающуюся систему, человек начинает тянуться к произведениям Ленина времен НЭПа, ну, извините, это лечить чуму йодом или зеленкой.

Второе. Это миф который укоренился сначала в элите потом начинает распространяться в массовом сознании о доброй, эффективной палке, которая способна обеспечить стабильность и всех накормить.

Третье. Это прецедент прихода на верх людей из спецслужб со всей их ментальностью.

И четвертое. Политизация аппарата КГД с мощным наращиванием его влияния на систему принятия решений и касающимся не только безопасности, но и экономики, и политики, и идеологии, и чего угодно.

Вот с этим наследием мы вкатились в перестройку, прокатились по реформы ельциновские и начинают остаточные элементы Андропова прорастать и укрепляться в нашем государстве.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос, прежде всего, я думаю, к Льву Дмитриевичу. У нас Леонид Михайлович любит говорить о своем ветхозаветном возрасте. Я берусь с ним поконкурировать в этом плане с большими шансами на успех, тоже не сегодня родился и времена Андропова помню, естественно. И помню, что он имел определенную популярность в народе именно не как альтер-эго Брежнева, а как другой. Он производил впечатление человека дела, скромность, борьба с коррупцией, и народ его отделял от Брежнева. С ним связывались определенные надежды у народа. Нет, разве?

Гудков: О болезни Андропова тогда никто не знал, кроме очень…

Сванидзе: Ну, видно было, что болен очень.

Гудков: А, во-вторых, народ настолько устал от Брежнева, что ждал действительно перемен. И любой человек наделялся такими вот ожиданиями.

Я припомню, что точно такие же были надежды были на Брежнева в первый год, как он сменил Хрущева. От Хрущева тоже устали и ждали, что «вот уйдет кукурузник» и наконец наступит порядок, проведутся какие-то реформы, вернутся личные подсобные хозяйства. Это патерналистские ожидания от власти и массовое, интеллигентское непонимание ситуации и самого устройства власти.

Сванидзе: Т. е. Вы хотите сказать, что на фоне Брежнева надежды бы связывались с любым человеком?

Гудков: С любым человеком.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос.

Кургинян: Можно вопрос: и с Константином Устиновичем Черненко, да?

Гудков: Напомню Вам тост, который родился после смерти Андропова, я очень хорошо помню: «Чтобы дважды в год по вождю помирало». Это была массовая реакция на эту ситуацию.

Кургинян: Вы сделали этот массовый замер каким образом? Вы говорите, что это миф по поводу Андропова, что он популярен, что на самом деле это чушь, что на самом деле этого не было. У Вас есть для этого данные?

Гудков: Я Вам привожу цифры опроса.

Кургинян: Опрос был осуществлен когда?

Гудков: В 1989 году.

Кургинян: Почему в 89-м? Вы при Андропове… был осуществлен опрос населения по его отношению к Андропову?

Гудков: Именно это я и хочу сказать. Никаких опросов, открытых и публичных при Андропове быть не могло.

Кургинян: Значит, мы не можем говорить, что является мифом, а что является правдой? Почему?

Гудков: Нет, мы можем говорить. Потому что мы можем ретроспективно выстроить настроения людей. Прошло не так много времени, я хочу сказать. Прошло шесть лет.

Кургинян: Началась перестройка… Неважно. Я хочу сказать, что есть такая отрасль знаний — ретроспективная социология. Вы выстраиваете ретроспективно, как в математике говорят, экстраполяционно, да, оценки в другую эпоху. Понял, спасибо. Это ценная социология.

Теперь второй вопрос…

Гудков: Я хочу сказать, что шесть лет — это ещё люди помнили жизненно. Через 15 лет они уже не помнили, что было.

Кургинян: Давайте зафиксируем, что опросов не было, а «у нас есть впечатление». Либо были спецопросы.

А могу я договорить? Это было бы так интеллигентно!

Млечин: С Вашей стороны просто неожиданное продолжение.

Кургинян: Просто неожиданное желание с моей возмутительной стороны!

Млечин: Если Вы ещё захотите ответить, это будет потрясающе!

Кургинян: Да, последнее прибежище. Скажите, пожалуйста, когда Вы сказали о спецсоциологии, что Вы имеете в виду?

Гудков: Спец — была закрытая социология, которая работала на КГБ и занималась изучением антисоветских настроений — слушанием «голосов», отношением к власти и пр., и пр.

Кургинян: Нельзя ли назвать спецсоциологов?

Гудков: Иванов (Вилен) — зам. директора института социологии. Там отдел был.

Кургинян: И всё?

Гудков: В КГБ я, к сожалению, не был вхож и не знаю.

Кургинян: Не знаете, понятно. Но спецсоциология была. И она замеряла настроения и всё остальное?

Гудков: Да.

Кургинян: Так что возможно, что замеры и были. Но мы просто их не знаем. Теперь я хотел ещё спросить по этому поводу. Каким именно образом мы в принципе разделяем мифы об Андропове от научных фактов? Вот когда мы получаем… Каким Вы видите инструментарий? Вот нам кажется, что всё, что мы говорим, не миф. Мы приводим экспертные оценки, какие-то зондирования, какую-то информацию имеем. Есть модель.

А вот эта расхожая попса по поводу Андропова, почему она должна называться не мифом, а подобные попытки — мифом?

Гудков: Заметьте между прочим, я говорил об аппаратном мифе, а массовое мнение я назвал коллективным представлением. Не попсой.

Кургинян: Коллективным представлением, понятно.

Гудков: Вообще говоря, для этого есть инструменты, в том числе и политологические, какие хотите.

Кургинян: Нельзя ли их назвать?

Гудков: Пожалуйста. Оценка эффективности политиков по последствиям действий.

Кургинян: По делам. По тринадцать месяцам деятельности.

Гудков: А у Вас есть другое время?

Кургинян: Конечно, есть. Мы давно настаиваем на том, что оторвать весь комитетский период от деятельности Андропова — это просто нонсенс. Но это наша позиция. У Вас есть другая, что нужно оценивать по дискретному периоду. Стробировать деятельность, выделять тринадцать месяцев больного человека и на этом всё завершать. Это возможная точка зрения.

Гудков: Не, не совсем.

Кургинян: А как же?

Гудков: Я бы хотел сравнивать мнение внутри аппарата о фигуре с мнениями других групп с тем, чтобы определить, как оценивают разные группы эту фигуру.

Кургинян: Как они оценивают сейчас?

Гудков: И они, оказывается, оценивают совершенно по-другому.

Кургинян: Но мы не могли проводить соцопрос элиты в 83-м году! Вы знаете, какой бы был результат спецопроса? 100 %!

Гудков: Точно не 100 %.

Кургинян: Вы, наверное, имеете в виду, что Вы могли проводить глубокофокусные зондирования Политбюро?

Гудков: Ну, хотя бы по тем стенограммам, по тем оценкам.

Кургинян: Понятно.

Гудков: Вы знаете, если Вы знакомы с работами Грушина времен…

Кургинян: Я прекрасно знаком, прекрасно.

Гудков: …то Вы помните, что самое шокирующее было, это негативное отношение к аппарату.

Кургинян: К аппарату, да! Я только хочу сказать, что, к сожалению, соображения такта и времени избавляют меня от возможности глубоко обсудить спецсоциологию той эпохи.

Сванидзе: Наши слушания завершены на третий день. Сейчас я хочу предоставить сторонам заключительное слово. Сначала сторона обвинения, пожалуйста, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Сам факт, что мы обсуждаем этого человека, свидетельствует о том, что интерес к нему был. И это естественно, потому что фигуры как он всегда нравились. Вот как Косыгин и Андропов! Почему? Во-первых, они по контрасту с Леонидом Ильичом были суховаты, мрачноваты, на публике не улыбались, лично не корыстны. То, что Андропов болен, действительно никто не знал, потому что его никто не видел.

Это был человек, о котором были только представления. А в нашем сознании и сегодняшнем эти таинственные фигуры. Руководитель госбезопасности всегда рисуется всезнающим, всеумеющим, всепонимающим и всемогущим человеком.

К сожалению, это не имеет ни малейшего отношения к реальному Юрию Владимировичу Андропову. Я вам скажу, что после многих лет изучения этого человека он рисуется мне совершенно другим: нерешительным, опасливым, человеком, который боялся вообще что-либо сделать, потому что не чувствовал себя уверенным. У него было ощущение, что у него нет земли под ногами, потому что у него нет никаких связей и плюс нездоровье. И плюс отсутствие понимания того, что происходит в стране в реальности. Это у человека, который возглавлял 15 лет КГБ, на самом деле не было понимания того, что происходит в стране.

И когда он случайно для себя оказался во главе государства, он ничего не смог сделать. Я вернусь к тому, что я сказал. Это был ещё один год, потерянный для России, который привел нас к катастрофе.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Мне очень близка позиция Марка Урнова, который говорит: «Я не исключаю, что власть коммунистической идеологии и системы была бы заменена властью полицейского аппарата». И тогда мы спрашиваем: с какой идеологией? «А вот Ататюрка, о котором мы всё время говорим, или что-нибудь ещё». А тогда мы спрашиваем: что такое Ататюрк? Это модернизация, авторитарная модернизация.

А если это так, то это уже двойное дно. Но мы не убеждены даже в том, что есть это двойное дно, потому что может быть существует какое-то другое. Самый закрытый политик, непонятная биография, споры по поводу каждой даты, каждого контакта.

Куусинен, который сам по себе есть одна сплошная тайна и от которого нити тянутся туда… Мы хотим знать свою историю! Мы хотим всё глубже и глубже понимать каждого её героя. Мы не хотим их демонизировать. И мы говорим — это политик с двойным, а может быть с тройным дном, сложнейшая фигура. И, может быть, от нашего понимания этой фигуры сейчас зависит наше будущее. Может быть, мы поймем не только то, почему распалась страна, но как сделать, чтобы не распалась Россия! Вот зачем это надо изучать!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование и я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Напоминаю вопрос: «Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном».

завинчивание гаек — 56 %

политика с двойным дном — 44 %

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результат телевизионного голосования.

Андропов очень долго шел к власти. 15 лет сидел на КГБ, высылал, сажал, запрещал, успешно сохранял на посту больного Леонида Ильича Брежнева. За это время ушли основные конкуренты. Андропов наконец вернулся из КГБ в ЦК, Брежнев умер, Андропов стал генеральным секретарем. Все думали, что у него есть план реформ, ну, не может не быть. Оказалось, что ничего не было. Это моё личное мнение.

А сейчас я прошу огласить результаты телевизионного голосования.

завинчивание гаек — 9 %

политика с двойным дном — 91 %

22. Объединение Германии: необходимость или политическое предательство?

Часть 1

Сванидзе: У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. Судить историю вы будете вместе с нами. У вас, нашей телевизионной аудитории, есть возможность голосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний — Объединение Германии. Необходимость или политическое предательство?

Объединение Германии — процесс сказочно быстрый. Более того, никто в мире и не ожидал этого. Ни в ФРГ, ни в ГДР, ни в Штатах, ни в Европе, ни в СССР. Наверно, никто из мировых лидеров даже особенно этого и не хотел. Появление единой Германии поломало все послевоенное устройство мира, поломало политические стереотипы, которые были нехороши, но привычны, как стоптанные тапки. От падения Берлинской стены до оформления нового единого Германского государства — всего 11 месяцев.

Итак, вопрос слушаний. Объединение Германии: необходимость или политическое предательство? Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

3-го октября 1990-го года Германия вновь стала единой. Процесс присоединения оказался настолько молниеносным, что может быть назван стихийным. Однако большинство экспертов уверены, что шаги к присоединению тщательно просчитывались и контролировались со стороны ФРГ, которая не сбрасывала со счетов ни один фактор, способный ускорить процесс объединения. Среди основных аналитики называют кризис идеологии и экономики, происходивший в странах Восточной Европы, и ослабление позиции СССР. До начала 70-х годов ФРГ и ГДР были полноправными представителями двух блоков — НАТО во главе с США и Организации Варшавского Договора во главе с Советским Союзом. Уже к середине 80-х стало ясно, что разрядка в Европе без урегулирования германского вопроса невозможна. Изначально СССР занимал довольно жесткую позицию по отношению к процессу объединения. В начале 1989-го года Горбачев не раз заявлял, что этот вопрос на политической повестке дня пока не стоит. Возможно, единство Германии тревожило не только советских руководителей, но и всех основных союзников США в Европе. По словам Маргарет Тэтчер, объединенная Германия была бы слишком велика и могущественна, чтобы быть просто игроком на европейском поле. Кому было выгодно объединение Германии, и было ли воссоединение ФРГ и ГДР неизбежным?

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к обеим сторонам, и к Кургиняну, и к Млечину. В чем актуальность темы? Пожалуйста, Сергей Ервандович, сторона обвинения, актуализируйте тему.

Кургинян: Тема делится на два вопроса. Первый: если народ хочет объединиться, то что может ему помешать, казалось бы, да? Это есть такой простейший подход к делу. Но, во-первых, если под процессом разделения Германии лежат глубокие основания, если есть глубокие международные и прочие причины, которые Германию разделили, то, в конце концов, помимо воли народа есть мировое сообщество, есть мир, который много чего претерпел в предыдущий период. И сказать так, что просто захотели и сделали… есть международные договора, есть то, как мир устроен. Поэтому даже это не предопределено — захотели, объединились. А вторая вещь отличается гораздо более сложной, тонкой темой. Предположим — объединились. Но могли ли объединиться только так, а не иначе? Могли ли мы управлять этим объединением? Могло ли это объединение произойти с иным учетом наших национальных интересов, имели ли мы рычаги влияния для того, чтобы иначе объединять Германию? Были ли возможности нам сделать так, чтобы это объединение Германии более способствовало интересам нашей страны? Если эти возможности были и их не использовали, тогда это предательство. Если этих возможностей не было, и люди делали только то, что можно было, тогда это необходимость. И это очень важно понять, потому что следом за этим объединением Германии это было провозглашено Компьенским миром, то есть нашей капитуляцией. С этого момента мы оказались пораженными в холодной войне, пораженными в правах и расчлененными. Поэтому это факт нашей истории, который мы должны знать и понимать.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, сторона защиты, Леонид Михайлович.

Млечин: Один западный политик сказал: «Мы так любим Германию, что хотели, чтобы их было несколько». И в самом деле, после Второй Мировой Войны хотели Германию наказать и поделить. Но не Советский Союз. Концепция Сталина состояла поначалу совсем в другом. Он хотел, чтобы это было единое и нейтральное государство. Его вполне устроила бы единая нейтральная Германия. Но так не получилось, она разделилась по зонам оккупации. Сначала образовалось одно, потом второе германское государство. И поначалу немцам еще не было понятно, какая из двух Германий — западная или восточная — лучше. И когда Арнольд Цвейг, знаменитый немецкий писатель, говоря о ГДР — «Здесь бьется сердце Германии», он был искренен. Но очень скоро выяснилось, что Восточная Германия сделана по сталинской модели, со всеми ее катастрофами. И немцы восстали летом 53-го. И летом 53-го их танками задавили. Тогда они стали бежать. Тогда им перекрыли эту возможность, и появилась берлинская стена. И тогда восточные немцы решили: ну что ж, придется жить как живем. Ну кто-то не мирился, бежал за границу. Остальные смирились с тем, что было. И возможно, это существовало бы долго. Но у всех моделей, построенных по сталинскому образцу, есть чудовищный недостаток: они существуют только до того момента, пока они держатся на страхе. Исчез страх — и в одну минуту, правильно здесь говорили… на самом деле и одиннадцати месяцев не понадобилось… в одну минуту, как только открылись ворота на запад, Германская Демократическая Республика, наша Германия, Восточная Германия перестала существовать. Можно было этому помешать? Можно было. Вывести танки на улицу, как было в 53-м году. Но что бы тогда было? Я вам скажу, что мы ничего не проиграли от объединения Германии. Мы выиграли. На европейском континенте у нашей страны нет и не будет в ближайшее время более надежного партнера, чем Германия. Нынешняя объединенная Германия. От объединения Германии наша страна только выиграла.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы приступим к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — объединение Германии. Первый вопрос обеим сторонам. Следствием чего явилось разделение Германии? Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Представлять Германию как целое… в виде злого государства, источника зла, еще чего-то — абсолютно отвратительная позиция, которую мы никоим образом не разделяем. Но тем не менее есть разница между подобной германофобией и каким-то пониманием исторического процесса. Когда и как объединялась Германия, какая специфика объединения? Я прошу доказательство № 1.

Материалы по делу.

Историческая справка:

1618–1648 — Тридцатилетняя война в Европе опустошила Германию и закрепила ее раздел на 300 светских и духовных княжеств.

1618– Герцогство Пруссия объединилось с Бранденбургом, что создало ядро будущей германской империи.

1815 — образовался Германский союз из 39 немецких государств под эгидой Австрии.

1862 — прусский канцлер Отто фон Бисмарк начал объединять немецкие земли вокруг Пруссии.

1866 — прусские войска победили австрийцев, что определило ведущую роль Пруссии в Германии.

1870–1871 — Пруссия победила во франко-прусской войне, образовалась Германская Империя.

1914–1918 — I Мировая война. В результате поражения Германия по Версальскому договору потеряла все колонии и часть европейских территорий.

Кургинян: Первая Мировая война, проблемы для мира. Вторая Мировая война. Вот что это все такое? Теперь, пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из книги Оноре Мирабо «Прусская монархия»:

«Война — национальный промысел Пруссии».

Кургинян: Оноре Мирабо — это деятель Французской революции, кстати — умеренный, жирондист, не якобинец, которого никак нельзя причислить к сторонникам товарища Сталина или кому-то еще. Это была единая, очень распространенная точка зрения. Германия — это война, и если она объединяется, это все начинается снова. А теперь я хотел бы предоставить слово моему свидетелю Владиславу Петровичу Терехову, профессору МГИМО, заслуженному работнику дипломатической службы, который в 1990-97-м годах был Чрезвычайным и Полномочным послом СССР в Германии. Если мы все время говорим об объединении, то разделение это что? Это какой-то органический, глубокий процесс или это что-то поверхностное? Две системы столкнулись и разделились.

Терехов: Вопрос о судьбе Германии возник еще во время войны, когда союзники впервые встретились в Тегеране. Уже тогда возник вопрос, какой будет Германия после победы союзников. Что с ней делать. Известно, что на Западе существовали разные варианты обращения с будущей Германией. Существовали планы разделения ее на несколько государств. И эти планы довольно долго держались на плаву. Западные державы хотели исключить Германию из числа своих конкурентов и задавить ее таким образом, чтобы она больше не всплывала на поверхности как серьезный противник. Но очень скоро там поняли, что этот вариант, наверно, будет менее благоприятным. Тем более что и Советский Союз выступил тогда против деления Германии на несколько частей еще на Тегеранской конференции. И в дальнейшем жестко придерживался этой позиции. И не случайно Сталин говорил, что Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, государство германское остается. Мы не ставили вопрос о том, чтобы Германия стала членом, скажем, Варшавского Договора, который возник несколько позже. В то время, как западные державы считали с самого начала, что главным условием объединения Германии должна быть ее принадлежность к военно-политическому блоку западному, то есть к НАТО. Вот на этом мы и разошлись. Германия была разделена на четыре зоны оккупации.

Это в известной мере было, конечно, наказанием Германии. Но главное — это были так называемые «4Д», четыре пункта, которые предусматривали демилитаризацию, денацификацию Германии, декапитализацию — то есть разрушение системы картелей, которая там существовала…

Зоны оккупации Германии по Потсдамскому соглашению 1945 г.

Сванидзе: Ваше время истекает. Завершайте, хорошо? Вернее, оно уже истекло.

Терехов: По всем этим вопросам спор шел в течение 45 лет практически. И мы подошли к такой сложной ситуации только к началу перестройки. Но об этом речь пойдет у нас, видимо, несколько позже.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, сторона защиты может задать вопросы свидетелю обвинения.

Млечин: …я хотел бы зафиксировать, мы с Вами тут единомышленники, что первоначально советское руководство, Сталин не собирался делить Германию. Это не входило в его первоначальные планы. Да?

Терехов: Первоначально было достигнуто согласие о временном разделении Германии на четыре части, на четыре оккупационные зоны…

Млечин: Ну, это очень временно.

Терехов: Это было реализовано. Но это время оказалось очень длительным. Оно продолжалось 45 лет.

Млечин: Я хочу… давайте, мы послушаем вашего предшественника на посту посла в Федеративной Республике Германии — Валентин Михайлович Фалин. Доказательство № 1.

Материалы по делу.

Посол СССР в ФРГ Фалин В. М.: «В 47-м году мы предлагаем проведение свободных выборов во всей Германии в расчете на то, что результатом выборов будет создание германской республики с общественным строем типа Веймарской. То есть никакого социализма».

Млечин: Так. А можно ли дальше его же? Валентин Михайлович, доказательство № 2. Потому что он продолжает говорить о том же фактически.

Материалы по делу.

Посол СССР в ФРГ Фалин В. М.: «Сталин считал создание двух германских государств своей неудачей. Поэтому наша Германская Демократическая Республика, или поначалу она именовалась в прессе Немецкая Демократическая Республика, была создана на определенном расстоянии временном от того, что случилось на Западе. Сталин довольно сложно писал свое приветствие к ГДР. Это было обращение ко всем немцам. Говорилось о потенциале Германии, что русские и немцы показали наибольший жизненный потенциал во время войны. И так далее, и так далее… И после того, как ГДР была создана, этот раскол — явление временное. Нам потребуется 5–7 лет для того, чтобы его преодолеть».

Млечин: Сталин не собирался поначалу делить Германию. Его устроила, как я понимаю, нейтральная Германия. И он рассматривал раскол как явление временное. Вы согласны с этим …?

Терехов: Не совсем точно. Раскол — если иметь в виду разделение Германии на 4 оккупационные зоны до заключения мирного договора — этот факт мы должны зафиксировать. Что касается дальнейшей судьбы Германии — после заключения мирного договора, то вопрос о разделении ее на несколько государств с нашей стороны не ставился. Но я должен все-таки констатировать, что на протяжении первых лет те требования, которые были зафиксированы к Германии на Потсдамской конференции, они не были в полной мере реализованы. И прежде всего в западной части Германии. Это касается и демилитаризации, потому что процесс милитаризации начался-то ведь на Западе — создание Парижских соглашений и попытки втянуть Западную Германию в военный блок НАТО…

Млечин: Ну да, после блокады Берлина, после того, что увидели, что Сталин вытворяет — понятно.

Терехов: Это было потом. Но первоначально милитаризация Германии началась на Западе, это надо признать…

Млечин: Ну, слово «милитаризация» … тогда это писалось. Но сегодняшними глазами мы не будем говорить, что создание ведомства Бланка было милитаризацией этой страны. Создание небольшого отряда, очень небольшого, не представляло никакой военной угрозы ни для кого. Сегодняшними-то глазами мы понимаем.

Терехов: Конечно, отряды Бланка не представляли угрозы, но все начинается с первых шагов.

Млечин: Конечно! Если бы не было блокады Берлина…

Терехов: Когда гитлеровский путч был в Мюнхене, этих господ еще не считали серьезной угрозой.

Млечин: Ну Вы не сравнивайте Гитлера с Западной Германией.

Терехов: …это серьезной угрозой…

Млечин: …ну Вы не будете сравнивать, я прошу прощения, Аденауэра с Гитлером…

Терехов: Разумеется.

Млечин: Западную Германию с нацистской Германией.

Терехов: Разумеется, нет. Я просто провожу параллели. Что с малого…

Млечин: Вы считаете, что это одно и то же?

Терехов: Опасность начинается с малого.

Млечин: Ну (пауза, разводит руками). Давайте тогда закончим этот разговор. История Западной Германии с 49-го года развивается на наших глазах. Что — она представляет сегодня военную угрозу?

Терехов: Ну мы же не говорим сегодня о том, что Германия сегодня представляет для кого-то военную угрозу…

Млечин: Правильно!

Терехов: Времена изменились. Европа стала другой.

Млечин: Правильно! Она не представляет военной угрозы именно потому, что она была создана на демократических принципах…

Кургинян: НАТО.

Млечин: Именно поэтому Германия является нам скорее … ну слово «союзником», может, очень сильно, но весьма дружественным государством. Что касается вооруженных сил Германии, то они сегодня не представляют угрозы вообще ни для кого.

Терехов: Вы знаете, что представляет угрозу или что не представляет угрозу, можно было судить, скажем, по тем оценкам, которые в первые послевоенные годы высказывались к началу холодной войны со стороны, скажем, такого института, как Совет Национальной Безопасности Соединенных Штатов Америки. Там предпринимались…

Сванидзе: Завершайте, если можно, время завершено.

Терехов: …усилия создать целый ряд планов на случай военного давления на Советский Союз и на случай мирного давления. И там предусматривались довольно широкие меры, которые известны. Сейчас это дело…

Млечин: Они составляли свои планы, мы составляли свои…

Сванидзе: Время завершено.

Млечин: …и результат на сегодня: Германия нам скорее союзник, чем враг.

Сванидзе: Благодарю. У меня… позвольте, Владислав Петрович, я задам вопрос. По-моему, ключевой. Речь идет о том, что породило разделение Германии. Можно ли сказать, что наличие двух систем в мире, которые были представлены двумя победителями во Второй Мировой Войне — Советским Союзом с одной стороны и его западными союзниками с другой, не было ли это связано с существованием двух мировых систем, социализма и капитализма?

Терехов: Это было связано с холодной войной, которая разразилась в мире…

Сванидзе: Между двумя системами.

Терехов: Между двумя системами.

Сванидзе: Совершенно верно. Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Можно, я тоже опрошу двух в высшей степени компетентных германистов? Галина Федоровна Вороненкова, профессор, всю жизнь занимающаяся Германией, и доктор исторических наук Борис Сергеевич Орлов, тоже всю жизнь занимающийся Германией. Галина Федоровна, давайте тогда мы продолжим. Благодаря помощи нашего судьи мы вернулись к разделению Германии и рождению холодной войны.

Вороненкова: Действительно, Советский Союз поначалу вопрос о разделении Германии не ставил. Это была в общем-то идея, я бы не хотела так говорить, но так историки считают, это была идея Соединенных Штатов Америки. Я очень глубоко занималась и занимаюсь средствами массовой информации, как это происходило в этих трех зонах, и как это было в советской зоне оккупации. Здесь можно очень быстро увидеть разницу. Там была попытка создания демократической прессы, свободной прессы. На востоке это было немножко по-другому.

Млечин: Хотя поначалу, извините, что я Вас прерываю, ведь… Советской администрации удалось привлечь на восточную часть Германии выдающихся деятелей немецкой культуры. На восточную часть. Поначалу все было не так просто.

Вороненкова: Да. И Вы понимаете, что в принципе примерно до года 76-го было несколько волн реэмиграции из ФРГ в ГДР строить социализм. Я знаю таких людей. Это тоже интересный момент. Так вот могло ли быть другим это государство объединенным?

Млечин: Могло.

Вороненкова: В 49-м году объединенного германского государства быть не могло.

Млечин: Не могло.

Вороненкова: Первая попытка была в 52-м году. Владислав Петрович еще об этом не сказал. Думаю, еще скажет, тогда была нота Сталина.

Млечин: Скажите, а Ваша точка зрения?

Орлов: Я думаю, что когда мы рассматриваем этот вопрос, стоит обратить внимание на идеологические процессы, которые происходили в то время. Ведь нужно иметь в виду, что за 25 лет с немецкой территории исходили две войны, которые превращались в мировые. Причем характеры первой и второй войны принципиально отличались. Потому что если Первая Мировая война с территории Германии была традиционна в геополитической категории, то Вторая Мировая война носила идеологический характер. Потому что, скажем, Гитлер и его окружение ставили вопрос не просто занять территорию России и так далее. Они ставили вопрос об уничтожении определенных слоев населения. То же самое режим Гитлера ставил вопрос о полном уничтожении еврейской нации…

Сванидзе: Время исчерпано, завершайте уже.

Орлов: 5 миллионов, холокост… завершать уже?

Сванидзе: Понемножку завершайте. Не на полуслове, конечно.

Орлов: Да. Встал перед людьми, которые анализировали поведение немцев в первой и второй войне — что делать с этим народом? Он все время является источником войн. Ведь были разные проекты в самом начале. Один из проектов был вообще всех немцев выселить в Сибирь. Представляете, что представляла бы Сибирь сегодня…

Млечин: Как бы она расцвела!

Орлов: Как она бы развилась (смеется).

Сванидзе: Спасибо.

Орлов: Но, к сожалению, дальше нельзя договорить.

Млечин: Это интересный вывод (смеется)

Сванидзе: Могу я повторить тот же вопрос вам? И мне даже не суть важно, кто — Галина Федоровна или Борис Сергеевич — ответит. Который я задал оппонирующей стороне. Ровно в той же формулировке. Можно ли считать, что разделение Германии на две страны, на два государства явилось следствием наличия двух социальных систем в мире? А именно, системы социализма так называемого, во главе с Советским Союзом, и системы капитализма, тоже, наверно, так называемого, во главе с Соединенными Штатами. Можно так сказать?

Вороненкова: Я считаю, что можно.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я бы просто хотел, с вашего позволения, чтобы вы как историки подтвердили и прокомментировали, потому что, к сожалению, и в сознании общественном, и даже в историческом комьюнити несколько скомкан этот процесс. И о многом говорится — «как известно». Прав ли я, что процесс начался в октябре 43-го года на Московской конференции министров иностранных дел? Когда впервые американское предложение об обращении с Германией — оно возникло тогда, да? (Пауза) В 43-ем году возникли документы впервые на Московской конференции о расчленении Германии. (Пауза) Было американское предложение, и было английское. Энтони Иден тогда заявил, судя по стенограммам (читает): «Мы хотели бы разделения Германии на отдельные государства. В частности, мы хотели бы отделения Пруссии от остальной части». Корделл Халл (Государственный секретарь США) заявил: «Мы склонны идти на разделение». Дальше Черчилль приехал в Москву. В октябре 44-го. Он привез план. Согласно плану, была Пруссия, зона международного контроля Рурской, Вестфальской, Саарской области и Австро-Баварское государство. Дальше был Тегеран. Туда американцы привезли свои заявления. Мы еще тогда не отказывались, мы сказали очень тонко: «Германия имеет все возможности восстановить свои силы после войны и через сравнительно непродолжительное время начать новую. Поэтому в принципе мы согласны». Дальше произошла Ялтинская конференция. И вот тут у нас зашевелились какие-то подозрения. Черчилль начал говорить о Дунайской Федерации, да? А дальше уже мы все больше и больше, когда мы услышали о Балканской Федерации, мы начали говорить, что американцы и англичане, которые первыми поставили вопрос о расчленении Германии, теперь хотят свалить ответственность на СССР за расчленение. Соответственно дальше Советское правительство, 26-го марта, говорит, что понимают решение Ялтинской конференции о расчленении не как обязательный план, а как перспективу нажима. И, наконец, 9-го мая говорится: «Германия разбита наголову! Германские войска капитулировали! Советский Союз торжествует Победу!», но он не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию. То есть, во-первых, у этого диалога была длинная история — поэтапно. И нам очень важно, чтобы в обществе понимание этой истории возникло. И во-вторых, у нас были все основания ссылаться на легитимность этого расчленения, на то, что не мы, в силу нашего «коммунистического безумия», а наши демократически просвещенные оппоненты, они это все дело сооружали, требовали и добивались этого всячески.

Орлов: Могу ответить Вам?

Кургинян: Конечно.

Орлов: Сергей Ервандович, если Вы посмотрите сборник документов, в которых как раз рассматривается вопрос, кто предлагал разделять, не разделять, Вы увидите предложения, исходящие и от западной стороны — в преобладающем числе, но и от советской стороны

Кургинян: Отлично!

Орлов: Предлагали делить на три части, на пять частей, на семь частей. И эти документы время от времени видоизменялись, в зависимости от конференций, которые происходили. Что мне кажется очень важным определить: конечно, Сталин правильно ставил вопрос о том, чтобы Германия была единой. И, кстати, эта точка зрения восторжествовала сегодня. Мы сегодня видим единую Германию. Но второе обстоятельство: ведь в логике рассуждений Сталина всегда существовала такая двойственность. Он говорил одно, а делал другое. Он говорил о том, что мы должны создавать единую Германию, а в Германской Демократической Республике с 45-го года начинал создаваться уже новый, социалистический образ жизни в понимании Сталина. Мой знакомый писатель Леонхард первым самолетом с Ольбрихтом (Фридрих) полетели в Берлин, для того, чтобы сразу же создавать основы социалистического общества.

Кургинян: Генрих Манн тогда…все остальные, да?

Орлов: Вы понимаете, что трудно для историка: с одной стороны правильные слова руководящих деятелей, а с другой стороны реальная практика. Вы обратите внимание, какая самая демократическая конституция в мире? Вы знаете, 36-го года. Более демократической конституции никто не написал. Какая ситуация в это время была? Кого загоняли в лагеря, ГУЛАГи и так далее. Вот почему…

Кургинян: Я согласен, я не понимаю — к чему…

Орлов: …я обращаю Ваше внимание на то, что очень сложно только по документам, только по заявлениям оценивать этот процесс.

Кургинян: Ну, по-моему, по документам можно…

Орлов: Нееет…

Кургинян: Нет, давайте документальную базу. Значит, наши западные союзники безумно стремились расчленить. Мы…

Сванидзе: Время истекло.

Кургинян: Мы играли сложно, и когда мы поняли, что они нас на этом расчленении кинут, Сталин заявил…

Орлов: Не совсем так, Сергей Ервандович! Дело в том, что западные державы убедились в том, что Сталин свою агрессивную коммунистическую политику будет продолжать. И для этого создание сначала бизонии, а потом тризонии, представало как возможность противопоставить этому процессу свой какой-то демократический…

Кургинян: Но они хотели расчленять Германию? Даже тогда, когда они не видели, что Сталин…

Орлов: Поэтому это была их вынужденная мера как таковая.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Они мечтали всегда ее разделить.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по теме «Объединение Германии» Вопрос обеим сторонам: было ли предопределено объединение Германии? Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Восточная Германия была самой процветающей, я думаю, во всем Восточном блоке. Только беда в том, что это процветание было за наш счет. Вот в своем окружении глава Германской демократической Республики, Генеральный Секретарь ЦК СЕПГ Эрих Хонеккер говорил так: «Никто на Западе не знает, как живут советские люди. И всем наплевать, как они живут. А мы на виду. Мы на стыке социализма и капитализма, поэтому Советский Союз обязан нам помогать». И помогал! Сколько мог, ох, помогал! Я думаю, Владислав Петрович помнит, у нас здесь в секторе немецком Международного отдела были теоретики, которые писали, что в ГДР сложилась новая, социалистическая немецкая нация. Поэтому вопрос об объединении Германии вообще снимается. Но немцы-то не снимали этого вопроса. Даже в ГДР происходил совсем другой процесс. Из Конституции ГДР при Хонеккере изъяли положение о двух государствах немецкой нации. И очень быстро наши дипломаты и разведчики заметили взаимное тяготение между руководством Восточной Германии и Западной Германии. То есть этот процесс объединения внутренний. Занимал очень важную роль в жизни немцев не только Запада, где открыто говорили, что, конечно, Германия должна объединиться. Но и в Восточной Германии, где это открыто никогда не говорилось. Можно ли я спрошу — у нас есть свидетель из Германии, это будет свидетельское показание из первых рук — доктор Матиас Уль, работающий в Германском историческом Институте в Москве. Доктор Уль, возьмите, пожалуйста, микрофон и скажите, в Германской Демократической Республике немцы хотели объединения Германии или нет?

Уль: Я думаю, до 89-го года большинство было очень трудно проверить. Потому что, не забудьте, была такая сильная граница. На границе стояли солдаты, которые стреляли в людей, которые бежали. Поэтому про большинство стало ясно только через 50 лет. Но большинству было ясно — нельзя разделить одно государство, один народ. Потому что у большинства были родственники на Западе. Каждый видел, как хорошо там немцы живут: «А почему у нас такие условия?» Поэтому, я думаю, протест был.

Млечин: Доктор Уль, позвольте, я уточню. Вот в Хонеккеровские годы довольно широко увеличилось число людей, которые могли ездить на Запад. Все пенсионеры, да? По приглашениям разрешали уезжать. По-моему, на середину 89-го года в народной полиции находилось порядка 70 тысяч заявлений с просьбой о выезде в Западную Германию. Можно, я попрошу доказательство № 6. Это свидетельство бывшего тогдашнего начальника Главного управления разведки Министерства госбезопасности ГДР генерал-полковника Маркуса Вольфа о том, как бежали из Восточной Германии. Будьте добры, да?

Материалы по делу.

Из воспоминаний Маркуса Вольфа, начальника Главного управления разведки МГБ ГДР: «Детей и стариков спускали из окон домов, стоявших на линии границы, на „канатах“, связанных из простыней. Многие падали на полотнища, расстеленные западноберлинскими пожарными. Были прорыты десятки примитивных туннелей, по которым сотни людей, рискуя жизнью, искали путь на Запад, а некоторые пытались уползти по канализационным трубам, пока их не перегородили решетками».

Млечин: Спасибо. Теперь можно доказательство № 8. Это слова современного немецкого историка.

Материалы по делу.

Историк Илько-Саша Ковальчук: «За всю историю существования ГДР эту страну, в которой в момент ее образования проживало свыше 18 млн граждан, а в конце около 16 млн, покинули более 4 млн человек. То есть, почти четверть населения. И такой поток беженцев оказался самым крупным в Европе с 1945-го года. Главную причину, по которой люди покидали ГДР, можно сформулировать так: им не хватало свободы. Но после возведения Берлинской стены в 1961 году стремление покинуть ГДР было всегда сопряжено с большим риском. Тот, кто пытался преодолеть стену в Берлине или перейти внутреннюю германо-германскую границу без разрешения властей, мог поплатиться за это своей жизнью. На одной только границе между ГДР и ФРГ при попытке пересечь ее погибли более тысячи человек».

Млечин: Сейчас я попрошу еще одно представить. Можно доказательство № 9.

Материалы по делу.

Историк Илько-Саша Ковальчук: «Власти ГДР превратили выезд своих граждан в ФРГ в торговую сделку. Они продавали своих политзаключенных в Западную Германию. В начале 60-х годов они получали от правительства в Бонне за каждого узника 40 тысяч дойчмарок. Позже 250 тысяч. Поэтому, собственно, в ГДР и сажали в тюрьму тех, кто подавал ходатайства о выезде во второй и в третий раз. Каждый такой заключенный сулил возможность получить деньги от властей ФРГ».

Млечин: Спасибо. И теперь, если можно, последнее, что я хотел представить, это свидетельство Ивана Николаевича Кузьмина, полковника Кузьмина, который в те годы руководил информационно-аналитическим отделом представительства КГБ СССР в Восточной Германии.

Материалы по делу.

Из книги Ивана Кузьмина «Поражение. Крушение ГДР и объединение Германии»: «Из ГДР в ФРГ и Западный Берлин в 1984 году переселились с разрешения властей и без оного 40 тысяч человек. Свыше 4 тысяч ушли на Запад нелегально, а 200 — с прорывом границы. За первое полугодие 1989-го года легально переселились на Запад 39 тысяч граждан ГДР. Еще 125 тысяч подали заявление о выезде на жительство в ФРГ и Западный Берлин. Такие данные наглядно отражали нараставшее внутреннее напряжение в восточно-германском обществе».

Млечин: Борис Сергеевич, можно я обращусь к Вам. Не было ли это бегство из Восточной Германии свидетельством того, что объединение было неминуемым? И оно не происходило просто потому, что они боялись. Как только страх исчез, появилась возможность объединиться — и они объединились.

Орлов: Проблема выглядит немножко сложнее. Потому что, конечно, определенная часть немцев ушла на Запад. Ушло 2 миллиона 600 тысяч, 13 % всего населения ГДР. Уходили наиболее энергичные, молодые, люди с образованием. Люди, которые хотели самоутвердить себя. А оставалась более пассивная часть общества как таковая. И поэтому, как показал сам процесс объединения, высказывались разные мнения по этому поводу. Но главное — основная часть населения была, конечно, за объединение. Я видел, как через стену перелезали, бежали люди в Западный Берлин, как только открылась возможность переходить беспрепятственно, не боясь, что тебя расстреляют на границе.

Сванидзе: Спасибо, Борис Сергеевич. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Пожалуйста, Сергей Ервандович, вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Меня здесь впечатляет позиция немецкой стороны, потому что она могла бы быть и более однозначной, чем та, которая была заявлена. Я за это очень благодарен. Но как каждая такая картина, еще базирующаяся на понятиях «как известно», и действительно что-то схватывающая, она иногда не схватывает каких-то очень важных деталей. Которые есть и которые надо обсуждать. И тогда она оказывается перекошенной. В результате возникает несколько вопросов. Пожалуйста, вы не прокомментируете вот такие данные: доказательство № 15.

Материалы по делу.

Из немецкой газеты «BILD»: «По результатам опроса, проведенного институтом общественного мнения Emnid, целью которого было выяснить, как много жителей Германии хотели бы жить в социалистическом государстве. Таком, как ГДР. 80 % жителей Восточной Германии и 70 % Западной считают жизнь в таком государстве, как ГДР, вполне приемлемой, при условии, что в нем будут работа, безопасность и социальная защита».

Кургинян: Это 15 марта 2010 года. Газета «BILD» объективна в своих социологических опросах, как Вы считаете?

Уль: Извините, но это полный бред. И Вы это знаете, и поэтому…

Кургинян: Мы публикуем?

Уль: «BILD» публикует.

Кургинян: «BILD» публикует, потому что это бред?

Уль: Да. Потому что должен показать…

Кургинян: Я понял. А институт общественного мнения Emnid — это провокационная организация, да?

Уль: Просто Вы, наверно, разделили какую-нибудь четкую фразу. Надо посмотреть весь опрос. Вы взяли маленькую цитату.

Кургинян: Мы с доверием читаем немецкие источники. Я понял Вашу точку зрения. Но мне хотелось бы, чтобы все знали, что такой опрос проведен, что данные такие и вовсе не опровергают в целом описанной картины. Теперь второе. Была мечта о конфедерации, правильно?

Орлов: Ну, была.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, если бы состоялась конфедерация, и в ней все было бы демократично, то это разве бы не отвечало идеям свободы и всего прочего? Почему нет? Почему единственное, что отвечало идеям свободы, это поглощение ФРГ ГДР? Объясните, в чем тут высшая идея демократии?

Уль: Я думаю, решает все экономика. В конце концов, современная Германия… Демократия представлена экономической системой, которая довольно прилично работает.

Кургинян: Понял. То есть это не вопрос национальной страсти и не вопрос свободы, а вопрос процветания. Просперити, правильно? Давайте зафиксируем это.

Сванидзе: Сергей Ервандович, теперь Ваш тезис, Ваше слово, Ваш свидетель.

Кургинян: Давайте тогда доказательство № 4.

Материалы по делу.

На Тегеранской Конференции осенью 1943-го года Рузвельт предложил разделить Германию на пять государств. Пруссия, Ганновер и Северо-запад Германии, Саксония, Вестфалия, Гессен и западный берег Рейна, Бавария, Вюртенберг и Баден. Кроме того, Рур, Саарскую область и Кильский канал предлагалось поставить под международное управление будущей Организации Объединенных Наций или трех великих держав. А Гамбург сделать вольным городом.

Кургинян: Доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из книги Александра Самсонова «Крах фашистской агрессии»: «Осенью 1943-го года в Москве состоялась конференция министров иностранных дел трех великих держав. При обсуждении германского вопроса английский министр иностранных дел изложил план расчленения Германии: „Мы хотели бы разделения Германии на отдельные государства, в частности, мы хотели бы отделения Пруссии от остальных частей Германии. Мы хотели бы поэтому поощрять те сепаратистские движения в Германии, которые могут найти свое развитие после войны“».

Кургинян: Итак, в Италии, Англии, во Франции, как мне кажется, существовало противодействие объединению Германии на всех этапах, вплоть до последнего. Если такое противодействие было, то наше противодействие, объединенное с их противодействием, а именно они не хотели объединения Германии — и Тэтчер в особенности, могло ли этого быть достаточно, чтобы не сделать объединение Германии предопределенным? Пожалуйста, я бы хотел, чтобы на этот вопрос ответил Абдулхан Абдурахманович Ахтамзян, доктор исторических наук, профессор кафедры истории и политики стран Европы и Америки МГИМО. Абдулхан Абдурахманович, Вам слово.

Ахтамзян: Спасибо. Прежде всего я хотел бы вернуться к постановке вопроса в самом начале дискуссии. Относительно того, было ли вообще единство Германии предопределено исторически. Германия, если хотите, никогда не существовала как единое государство. Существовало в Германии столько государств, сколько дней в году. И даже больше. Каждый барон, каждый князь, суверен считал, что он есть самостоятельный государь.

Кургинян: И это длилось очень долго.

Ахтамзян: И это много столетий продолжалось.

Кургинян: Франция была уже объединена.

Ахтамзян: Даже когда уже сложились после 30-летней войны национальные государства в Европе, Германия оставалась раздробленной на десятки и сотни государств.

Кургинян: Это огромная посылка.

Ахтамзян: Сепаратизм Германии в крови у немцев. Из этого вытекает, между прочим, устройство государственное — федерализм. Это союз государств. Германия до сих пор существует как союз государств в форме земель. Например, Бавария до сих пор считается свободным государством. Но это лишь предпосылка.

Кургинян: Говорящая о непредопределенности.

Ахтамзян: Да. Теперь относительно предопределенности. Надо исходить из того, что во Второй мировой войне не просто решающую роль, а главную роль и основную тяжесть вынес на себе советский народ, Советский Союз. Речь идет о том, что в устройстве послевоенном Советскому Союзу естественно принадлежало решающее слово. И с авторитетом Сталина считались лидеры западных держав. Но была ли предопределенность раскола Германии на два государства? Не было такой предопределенности. Речь шла о том, что единая Германия должна быть нейтральной, а лучше дружественной в отношении Советского Союза. В Германии самой шла борьба политических сил. Антипод Аденауэра, который создал ФРГ, был прежний рейхс-канцлер Йозеф Вирт, который предлагал вернуться на позиции Раппальского договора…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Ахтамзян: …и … я вас не прерывал.

Сванидзе: А я вас прерываю — я имею на это право. Прошу Вас.

Кургинян: Зачем так?

Сванидзе: Нет, я напоминаю.

Ахтамзян: Значит, речь идет о том, что предопределенности не было. Было ли предопределено объединение Германии? Исторически — несомненно. Великая цивилизованная нация не могла существовать еще длительное время в состоянии раскола. Но что в данный момент и в такой форме было проведено объединение — конечно, вызывает ряд вопросов.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: Скажите, Абдулхан Абдурахманович, не согласитесь ли Вы с тем, что на самом деле при всех красивых мотивах, при которых образовывалась Восточная Германия, ГДР. При том первоначальном ощущении, что мы здесь создаем первое на немецкой земле государство рабочих и крестьян. Что мы здесь создаем подлинно антифашистское государство. Это очень быстро выродилось в обыкновенную сталинистскую модель, которая конечно же нисколько не отвечала требованиям современного государства. Вызывала раздражение у восточных немцев. И ГДР существовала последние годы только потому, что существовала социалистическая система, которая ее держала. Поскольку там стояли советские танки и так далее. Как только это все разрушилось, как только исчез у немцев страх — в один день это государство рухнуло. В один день! Вы согласитесь со мной?

Ахтамзян: Ваш вопрос?

Млечин: Я прошу Вас согласиться или не согласиться с тем, что ГДР могла существовать только пока восточные немцы боялись высказать свое мнение, что не должно быть двух государств. Они хотят воссоединиться.

Ахтамзян: Я не берусь судить о внутренней обстановке в ГДР. Я думаю, что немецкий коллега лучше помнит эти факты. Но что ГДР создавалось как антифашистское и демократическое государство — я глубоко убежден.

Млечин: Мы с Вами в этом едины. Я говорю о том, потом что происходило.

Ахтамзян: Одну минуту, я закончу.

Млечин: Я прошу прощения, я Вас не прерываю. Давайте просто перенесемся от конца войны к концу ГДР. Мы уже на этом этапе, уже ГДР рушится.

Ахтамзян: Да. Ее разрушили. Не рушилась она, а ее разрушили.

Млечин: Кто?

Ахтамзян: Я Вам приведу один простой факт. В сентябре 1988-го года министр иностранных дел ФРГ Ганс-Дитрих Геншер отвел в сторонку тогдашнего министра иностранных дел СССР Шеварднадзе, которого я считаю совершенно некомпетентным человеком в делах дипломатии, и продолжаю на этом настаивать. Отвел в сторонку и сказал: «Я Вам для личного сведения, доверительно, хочу сообщить, что в следующем году, в 89-м, значит, летом, в ГДР будет кризис». Что это — прогноз научный или план, в который втягивали и Шеварднадзе?

Млечин: Я Вам расскажу тогда интереснее эпизод — по поводу кризиса. В 1971 году Ваш коллега по институту Фалин сказал собственному министру, что теперь при наличии Хонеккера во главе Германской Демократической Республики мы очень скоро потеряем эту республику. Это что было такое — предвидение или тоже заговор?

Ахтамзян: В 1971 году Фалин начинал свою деятельность в ФРГ в качестве посла.

Млечин: Я и говорю, что это в высшей степени компетентный человек.

Ахтамзян: Вам ли он это говорил, или где-то еще — мне неизвестно.

Млечин: Это написано в его книжке воспоминаний «Без скидок на обстоятельства».

Кургинян: Какого года?

Млечин: По-моему, 99-го.

Сванидзе: Уважаемые коллеги, а Геншер на ухо Шеварднадзе что говорил — откуда это известно?

Ахтамзян: Из воспоминаний самого Геншера. Могу Вам указать страницу, на которой это сказано.

Сванидзе: Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. Завтра слушание по теме «Объединение Германии: необходимость или политическое предательство?» будут продолжены.

Часть 2

Сванидзе: У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. Судить историю вы будете вместе с нами. У вас, нашей телевизионной аудитории, есть возможность голосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

В эфире второй день слушаний по теме: Объединение Германии: необходимость или политическое предательство?

Объединение Германии — процесс сказочно быстрый. Более того, никто в мире и не ожидал этого. Ни в ФРГ, ни в ГДР, ни в Штатах, ни в Европе, ни в СССР. Наверно, никто из мировых лидеров даже особенно этого и не хотел. Появление единой Германии ломало все послевоенное устройство мира, ломало политические стереотипы, которые были нехороши, но привычны, как стоптанные тапки. От падения Берлинской стены до оформления новой объединенной германской страны — всего 11 месяцев.

Итак, вопрос слушаний: Объединение Германии: необходимость или политическое предательство? Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«Господин Горбачев, снесите эту стену!» — с таким призывом президент США Рональд Рейган выступил на площади перед Бранденбургскими воротами в Берлине 12-го июня 1987 года. По мнению ряда исследователей, фраза американского лидера вряд ли как-то повлияла на позицию советского руководства. Это бетонно-политическое сооружение годами разрушали сами разделенные немцы. А в 1989-ом году, после того как Венгрия открыла свои границы, и жители ГДР устремились на Запад, существование Берлинской стены стало бессмысленным. Вечером 9-го ноября к стене пришли сотни тысяч восточных берлинцев. Пограничники сначала пытались оттеснить толпу водометами. Но вынуждены были отступить и открыть границу. Москва в дела Германии вмешиваться не стала. В СССР были объявлены перестройка, новое политическое мышление, курс на сближение с Западом. Действовать старыми проверенными методами было уже нельзя. Горбачев неоднократно заявляет, что советские войска ни при каких условиях не будут использоваться для решения германского вопроса. 12-го сентября 1990-го года в Москве был подписан договор, по которому Советский Союз в кратчайшие сроки до 1994-го года обязуется вывести свои войска из Германии. Было ли Москве выгодно объединение двух государств, или присоединение ГДР к ФРГ стало еще одним провалом советской дипломатии?

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по теме объединения Германии. Вопрос к обеим сторонам: был ли сценарий, по которому прошло объединение Германии, единственно возможным и правильным? Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: То, что происходило тогда в Германии, я бы назвал революцией. По той скорости, с которой все ломалось, рушилось и менялось. И сами немцы, мне кажется, с трудом поспевали за тем, что происходило. Давайте посмотрим. Значит, в ноябре рушится Берлинская стена и открывается дорога на Запад. В декабре, то есть всего через месяц после того, как рухнула Берлинская стена, отправленный в Восточный Берлин заместитель начальника советской разведки по аналитической работе генерал Леонов (Николай) и глава представительства госбезопасности в ГДР Новиков (я его не знаю, поэтому смотрю…) сообщают в Москву:

Материалы по делу.

Шифр-телеграмма заместителя начальника 1-го главного управления КГБ СССР Николая Леонова и руководителя представительства КГБ в ГДР Анатолия Новикова из Берлина (декабрь 1989 г.): «Нет никаких шансов на сохранение ГДР в качестве самостоятельного суверенного государства — члена Варшавского пакта, равно как практически нет и шансов на сохранение в ГДР социалистического строя».

Млечин: Месяц! Месяц прошел после крушения Берлинской стены, и руководители советской разведки сами сообщают из Восточного Берлина — нет шансов сохранить ГДР. Теперь смотрите, проходит еще месяц. 30-го января в Москве находится Ханс Модров, глава нового правительства Германской Демократической Республики. Это еще коммунист. Только что он руководил одним из окружкомов Социалистической Единой партии Германии. И на переговорах — доказательство № 15 — он говорит:

Материалы по делу.

Из речи Ханса Модрова, главы правительства ГДР, 30 января 1990 г. «Возрастающее большинство населения ГДР более не поддерживает идею существования двух германских государств; сохранить эту идею не представляется более возможным…»

Млечин: А теперь, если можно, я хочу обратиться к доктору исторических наук Борису Сергеевичу Орлову, тоже всю жизнь занимающегося Германией. Борис Сергеевич, с Вашей точки зрения, другие сценарии, другие варианты были возможны в ту пору?

Орлов: Вы знаете, я думаю, что процесс развивался так, как не предполагали это политики. Я опять же могу сослаться на свои личные впечатления. Когда мы на съезде социал-демократическом в Берлине узнали о том, что это произошло, я вместе с другими сел в машины, и мы поехали через эту стену, видели всю эту обстановку. Но когда мы доехали до телевизионной башни в Восточном Берлине, ее называют там телешпаргет, и потом спустились в ратушу, и я видел политиков, они, честно говоря, были не готовы к произошедшему, растеряны. Что делать дальше? Вот, ваше время пришло. «Да, да» — говорили они, но в глазах еще была растерянность. То есть это было полной неожиданностью для них.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос — прежде, чем предоставить слово Сергею Ервандовичу. Я не знаю, кому — Борису Сергеевичу или Галине Федоровне. Предопределено было, на ваш взгляд, объединение. Мы теперь обсуждаем, в каком виде. Ну, в каком виде? Ясно, что, наверно, как когда речь шла об объединении России и Белоруссии, в каком виде мы предлагали Лукашенко объединяться? В каком виде огромная страна с подавляющим населением может предложить другой стране с маленьким населением и с более низким уровнем экономического развития, объема экономики? Путем вливания маленького в большое. Другого реально не бывает. Но меня интересует другое: почему не поторговались? Могли торговаться? Почему наше тогдашнее руководство, в частности Михаил Сергеевич Горбачев, Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, к которому в этой связи много претензий, и оппонирующая сторона об этом уже говорила, почему не поторговались? С позиции если не силы, то той стороны, от которой зависело, чтобы это было как можно скорее сделано…

Млечин: Извините, а Вы не могли бы уточнить, поторговались в смысле за что?

Сванидзе: Скажу сейчас. Ведь немцы так хотели объединиться, этот народ так хотел слиться воедино снова после нескольких десятилетий разлуки, страшной совершенно. Ну конечно, кто же удержит их теперь, не удержать — все! Но давайте не вступайте в НАТО, выведите американские войска, так же как наши выводят войска. Вот почему это не было оговорено? Почему мы не использовали этот момент? Чуть позже уже было поздно торговаться. А тогда можно было. Почему этого не стали делать?

Вороненкова: Мне кажется, в том момент у Михаила Сергеевича Горбачева вообще не было группы хороших советников-германистов. Потому что проигрыши, которые были, они были действительно. Тут мы должны признаться. С какими-то моментами и я не согласна. Тут могли только эксперты сказать свое слово и предложить другие варианты. Вот Вы говорите, были ли еще варианты…

Сванидзе: Извините, Галина Федоровна, для того, чтобы торговаться по поводу НАТО, там было достаточно квалифицированных… мало того, когда я сказал, что не торговались, я был не совсем прав. Плохо торговались. Торговля шла, но она шла слабо. Не продавили эту тему, хотя в тот момент могли продавить. Потому что если бы немцам сказали: «Объединяйтесь, ребята, но в НАТО вы не входите», согласились бы немцы.

Орлов: Нет.

Сванидзе: И американцы бы согласились.

Вороненкова: Вы говорите абсолютно правильно, потому что когда речь шла о первом этапе, о том, что будет крон-принц возглавлять ГДР, я имею в виду Эгона Кренца, то немецкая сторона могла предложить большие деньги за это. Потом мы это проиграли. Это надо спрашивать дипломатов, почему так произошло.

Орлов: Я хотел бы обратить внимание на другую сторону этой проблемы. Ведь речь шла не просто о торговле. Сколько дадите или не дадите, вступать или не вступать. Речь шла о том, что лучше для Советского Союза того времени — нейтральная Германия или Германия, входящая в блок демократических государств, которые влияют на поведение этой Германии в случае ее всевозможных внешнеполитических акций. Шеварднадзе в то время предлагал нейтральную Германию, но возобладала точка зрения, и с моей точки зрения правильная точка зрения, что оставлять в центре Европы огромную страну с неудовлетворенными потребностями, с неудовлетворенным самоутверждением — это возвращаться, если хотите, в ситуацию Версальского договора после Первой Мировой войны. И я думаю, что такой разговор состоялся. Согласны на вступление в НАТО, но с определенными оговорками, что на территории бывшей ГДР не будут размещены войска НАТО. Не будет размещено ядерное оружие, и так далее. Вот так на деле происходила эта ситуация. А потом не забывайте, торговаться Советскому Союзу в 90-ом году с его огромными проблемами, с его огромными долгами было очень и очень тяжело.

Млечин: Ваша честь, позвольте, я уточню, поскольку Вы задали этот вопрос совершенно справедливо.

Сванидзе: Это ключевой вопрос.

Млечин: Руководители Западной Германии и Соединенных Штатов пообещали непродвижение НАТО на восток.

Сванидзе: И обманули.

Млечин: Я Вам процитирую, что было. 31-го января 90-го года Геншер выступал публично и сказал: «Не будет расширения НАТО на восток». 9-го февраля, через 10 дней, в Москве находится госсекретарь Бейкер (Джеймс), и он говорит Горбачеву, что если вы соглашаетесь на то, что Германия будет членом НАТО, а другой вариант невозможен, то не будет продвижения НАТО на восток. На следующий день то же самое в беседе с Шеварднадзе, у меня даже есть точное время этой беседы, между 4-мя и 6.30-ю вечера Геншер беседует с Шеварднадзе и говорит: «Мы понимаем, что членство объединенной Германии в НАТО рождает сложные вопросы, для нас вещь ясна — НАТО не станет расширяться на восток». Вопрос стоит вот какой, и какую претензию предъявляют Горбачеву и Шеварднадзе: почему вы это не записали в документ? А как тогда, в начале 90-го года можно было записать в документ, что НАТО не будет расширяться на восток, если Прибалтика еще входила в состав Советского Союза. Еще же существует Советский Союз, еще не распущен даже Варшавский Договор. Вот почему не записали это на бумаге. Но их обещание было временным, конечно.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Идет очень интересный разговор, и здесь мне очень интересна позиция господина Млечина, который справедливо на некоторые нюансы указывает. Просто я хотел бы вопрос один: согласны мы все, что к концу 89-го года среди политической элиты было распространено мнение, что это все объединение будет исторической перспективой? Правда же? Рихард фон Вайцзеккер заявляет, что он очень серьезно относится к высказыванию Горбачева, что это вопрос решит история через 100 лет. Затем где-то к лету 89-го года Квицинский пишет очень интересную фразу: «Жизненный нерв ГДР то ли лопнул, то ли был перерезан». Так меня очень интересует, лопнул или был перерезан, и кем? Дальше начинаются разные процессы, открытие границы с Венгрией и так далее. Потом политические процессы — уходит Хонеккер, Кренц, Модров и так далее. И вот тут очень интересный вопрос: 18-го ноября на созванном в Париже по инициативе Миттерана (Франсуа) саммите европейского сообщества ледяная атмосфера. Немцам заявляют, что свои планы они обязаны увязывать с задачами европейской интеграции. Не торопиться, уважать четырехстороннюю ответственность. Наиболее жесткая оппозиция Тэтчер. Она довела до сведения Коля, что воссоединение не стоит на повестке дня. Хельсинкский заключительный акт четко зафиксировал нерушимость границ. А дальше возникают опубликованные совсем недавно в ФРГ документы по вопросам германского единства из архивов ведомства Федерального Канцлера. Они говорят о том, что 21-го ноября помощник канцлера по внешнеполитическим вопросам Хорста Тельчика посетил сотрудник международного отдела Португалов, который передал документ, состоящий из двух позиций Советского Союза. Одна официальная, Михаила Сергеевича Горбачева, а другая неофициальная, исходящая от члена политбюро ЦК Александра Николаевича Яковлева, и обсужденная в международном отделе. Согласно позиции Горбачева — объединяться все еще нельзя, согласно позиции Яковлева — объединяться можно и нужно на любых основах. Дальше Коль выступает в бундестаге с 10-ю пунктами объединения. Так там же еще три ключевые идеи: заключение союзного договора между ФРГ и создание конфедеративных структур. Затем образование федерации. Постепенное объединение. Коль еще об этом говорил. Тут-то и начинается позиция США. Соединенные Штаты говорят: мы никогда не санкционируем объединение Германии без вхождения в НАТО. Дальше происходит еще более интересное, я не говорю здесь о марте и обо всем прочем. Дальше происходит вопрос, что возникла достаточно нейтральная Германия. Уже это не Хонеккер и Кренц. Это уже достаточно свободная страна. У Коля возникают страшные опасения, что вот сейчас обе страны скажут, что они воссоединяются на абсолютно демилитаризованных основаниях. И Коль говорит: это конец! Потому что тогда будет такое волеизъявление всего германского народа, такая страсть к этому объединению, что мы ничего не сможем сделать. И он парализует эту страсть. А дальше начинаются переговоры, в ходе которых на основе то колбасы, то кредита, то каких-то странных вещей… Идет уступка и сдача позиций. При этом Тэтчер чуть не на коленях стоит перед Горбачевым с тем, чтобы он не сдавал так позиции. У Горбачева на руках огромные карты! И это вот есть правда о воссоединении Германии.

Сванидзе: Вопрос будете задавать, Сергей Ервандович?

Кургинян: Вот это есть проблема. Никто не говорит, что эта проблема имеет однозначное решение, но это проблема такая или нет? Вот это все факты? Архивы опубликованы?

Вороненкова: То, что Вы говорите, это факты.

Кургинян: Значит, если это факт, то из этого следует, что мы каким-то ошеломительным образом отдали на непонятной основе, непонятно за что, минуя Хельсинкские договоренности… извините, предав дорогую Маргариту Тэтчер и всех остальных?

Вороненкова: Нет.

Кургинян: Каким-то конфиденциальным образом, я повторяю, ни за что, на каких-то непонятных основаниях отдали нечто, за что мы действительно, Вы правильно говорите, могли много получить и многому воспрепятствовать. И что могли трансформировать в нужные нам формы. Возникает вопрос, зачем же все это было сделано? Если на руках было все? Разве это не называется нарушением национальных интересов — мягко говоря, или, простите, в жесткой форме — предательством? А что это? Это бесконечная глупость? Что это? И наконец, еще две вещи.

Сванидзе: Сергей Ервандович, времени не осталось совсем, а я должен дать времени на ответ. Прошу Вас.

Вороненкова: Дело в том, что Вы историк. И Вы прекрасно знаете, ту статью, что вы приводите, как ее можно подать и как можно подать эти документы. Скомпоновать таким образом, что действительно это будет самое натуральное предательство. На самом деле все-таки все это было немножко не так. Я не знаю, почему молчит Владислав Петрович — мне бы очень хотелось услышать его позицию. Все-таки вы приводите данные правильные — госпожа Тэтчер возражала, хоть и не стояла перед Горбачевым на коленях. Возражал прежде всего Миттеран. Америке было все равно. Великобритания…

Кургинян: Америке было не все равно.

Вороненкова: Ей было все равно — это другой континент. Не надо, ребята, я занималась подробно этим вопросом. Великобритания — да, извечная вражда между Великобританией и Германией, они боялись большой Германии. Франция больше всего боялась гросс-Германии. И отсюда были все проблемы. Чем поплатилась Германия? Отдачей своей дорогой-предорогой западной марки и европейским единством. Сегодня можно спорить сколько угодно. То есть Германия пошла на уступки Франции прежде всего. И об этом немецкие исследователи очень подробно пишут. Я не вижу предательства, мы от этого только выиграли. То, что делали политики, я не исключаю и Михаила Сергеевича, но он просто не германист и не знал, что надо было делать.

Сванидзе: Завершайте, Галина Федоровна.

Вороненкова: Вопрос с армией — как можно было вывести армию, например, за 3 или 4 года. Но это же решать должны эксперты. Польша, например, за вывод войск брала за каждый километр деньги. И пошло-поехало. Но это отнюдь не предательство. В данном случае это служило интересам тогда Советского Союза, а сегодня России.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В Эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Сергей Ервандович, прошу вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Первое. Постоянно, веками очень сильные европейские группы не хотели объединения Германии. Второе — сама Германия не вполне государство, в котором центростремительные силы так преобладают над центробежными, как в других странах. Она — государство проблемное, это тоже складывалось веками. Третье — говорить об обязательности единой нации странно. Мы знаем нации, которые не являются едиными. Четвертое, самое главное, — формы. Нам нужно было бороться за те формы объединения, которые отвечали нашим национальным интересам. Эта борьба была возможна, она не требовала введения танков, она требовала поддержки Тэтчер и Миттерана. Мы переложили чашу весов в другую сторону. Дальше — завтрашний день. Вы вот говорите, что это лучший наш союзник. Поживем-увидим. Но лично для меня — и я никому не навязываю эту позицию — зрелище немецких танков в Сербии является очень неприятным. (Оппоненты пытаются возразить) Я же не перебивал вас, я никому не навязываю эту позицию. Дальше, а не для того ли нас так грохнули, как первого ялтинского хищника, чтобы переделать мир? И не начало ли это передела мира — с восстановления миттель-Европы? Какой будет следующий шаг? Фоллоу ап. Что будет дальше? И так далее. А теперь доказательства, пожалуйста. № 7.

Материалы по делу.

Из книги Михаила Горбачева «Как это было: объединение Германии»: «Да, мы за объединение. Но, во всяком случае, не при моей жизни. Что с нами будет через 100 лет, решит история!»

Кургинян: № 10.

Материалы по делу.

Из книги Анатолия Черняева «1991-й год. Дневник помощника Президента СССР»: «9 октября 1989 года после поездки Горбачева в Берлин. Европа была в восторге от его высказываний там. И все шепчут нашим дипломатам, и вообще советским, что это хорошо, что СССР высказался деликатно против воссоединения Германии. Аттали (помощник Миттерана) заговорил всерьез о восстановлении советско-французского союза, включая военную интеграцию. Я вспомнил в связи с этим: Тэтчер, разговаривая с Горбачевым, попросила вдруг не записывать, что она дальше скажет. А сказала она примерно следующее: „Я решительно против объединения Германии. Но я не могу этого сказать вслух ни у себя дома, ни в НАТО“».

Кургинян: № 12.

Материалы по делу.

Из беседы Михаила Горбачева с Маргарет Тэтчер 8-го июня 1990 года: «Я убеждена, что для объединения необходим длительный переходный период. Но сейчас уже стало ясно, что длительного периода не будет, и что ГДР присоединится к ФРГ в соответствии со статьей 23 Конституции этой страны. Вся Европа наблюдает за этим процессом не без определенного страха, очень хорошо помня о том, кто начинал обе мировые войны. Задача состоит в том, чтобы исключить возможность конфликта, который вновь исходил бы с немецкой земли».

Кургинян: А теперь я бы хотел попросить Владислава Петровича Терехова прокомментировать все это и свою позицию по главному вопросу: был ли этот сценарий столь неизбежен, и нужен ли он был нам. И могли ли мы что-то сделать.

Терехов: Надо сказать, что единого сценария проведения переговоров по объединению Германии, который был с кем-то там согласован, такого сценария не было и у самих немцев. И когда Коль выступил со своими 10-ю пунктами, то это был довольно расплывчатый документ, который предполагал вовсе не немедленное объединение Германии, а очень длительный процесс. Как пояснял Коль американцам, рассчитан был лет на 10. И должен был состоять из ряда шагов, направленных на создание конфедерации германских государств. Но после того, как упомянутый представитель Центрального комитета посетил Тельчика, о чем говорил Сергей Ервандович, немецкая сторона сделала для себя очень важное заключение. Что Советский Союз сигнализирует таким образом, что он размышляет о возможности объединения Германии. И, следовательно, нам надо сделать все возможное, чтобы сдвинуть этот процесс с мертвой точки и пустить его очень быстрыми темпами вперед. И канцлер тогда фактически дезавуировал свои 10 пунктов и выступил с идеей полного объединения двух германских государств. Надо сказать, что Коль очень беспокоился о возможности того, что в ГДР может наступить после этих бурных выступлений народных масс некоторое отрезвление, и даже стабилизация положения. Поэтому он отказался от предоставления кредитов, которые он обещал раньше Модрову для того, чтобы стабилизировать экономическое положение в республике. Они добились ускорения выборов в Германской Демократической Республике, перенеся их с мая на март, чтобы ускорить весь этот процесс. Так что такого единого подхода не было, что касается процесса объединения. И еще об одном я хочу сказать: позиция Соединенных Штатов. Соединенным Штатам было далеко не все равно, на каких условиях будет происходить объединение. И на встрече с Колем 24-го февраля в Кемп-Девиде Буш очень четко сформулировал свою позицию. Во-первых, американские войска должны непременно оставаться в Германии, ядерное оружие должно оставаться в Германии, советские войска должны покинуть не только Германию, но и всю Восточную Европу.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: К сожалению, мы не можем позвать на эти слушания Юлия Александровича Квицинского, выдающегося нашего германиста, которого я имел удовольствие знать, в ту пору первого заместителя министра иностранных дел СССР. Можно ли тогда, за неимением возможности послушать его лично — он ушел из жизни, доказательство № 13 — его выступление с оценкой поведения Советского Союза в этом процессе.

Материалы по делу.

Из речи первого заместителя министра иностранных дел СССР Юлия Квицинского, Верховный Совет СССР 4 марта 1991 года: «Осенью 1989 года в теперь уже бывшей ГДР начались опасные, неуправляемые процессы. Кое-кто до сих пор склонен полагать, что их было можно остановить. Не хватало, мол, только решимости защитить исторические завоевания советского народа и заставить немцев продолжать жить в условиях раскола. Не буду говорить не только о нереальности таких рассуждений, но и о несовместимости нашей политики к праву других народов устраивать по своему выбору собственную жизнь. Выражу лишь удовлетворение по поводу того, что события 1989–1990 годов не привели к трагическому исходу».

Млечин: Тэтчер замечательно сказала, что не решится сказать, что она против объединения Германии публично. И никто не решался. Они хотели, чтобы мы сказали, что мы против объединения Германии. Чтобы ненависть немецкого народа легла на нас. Они-то не решились это сделать. И правильно сделали. И если бы мы, повинуясь этой логике, сказали бы, что не дадим вам, ребята, объединиться …как кремлевская стена Москву расколола бы… не ребят, мы против. Во-первых, как бы мы этого добились? Танки бы туда отправили? Или что? Или вот не дадим вам, и все. Так точно — мы могли бы задержать этот процесс на год, на два. Они бы все равно объединились. Но тогда они бы ненавидели бы нас. И мы имели бы сейчас не друга и верного союзника, а враждебное государство. Это стоило того? Что мы могли выиграть, пытаясь задержать этот процесс?

Терехов: Уважаемый Леонид Михайлович, ведь дело не в том, что мы должны были выступить против объединения Германии. Этот вопрос не стоял. Мы могли поддержать этот процесс, поскольку это был естественный и закономерный в тех условиях процесс. Но речь-то шла совершенно о другом. О тех условиях, на которых должно было быть оформлено это объединение Германии. И главное, что мы могли бы и должны были сделать, это оговорить военно-политический статус объединенной Германии. Вот здесь необходимо было проявить больше настойчивости…

Млечин: Уточните, пожалуйста, что Вы имеете в виду.

Терехов: Я имею в виду членство Германии в НАТО.

Млечин: То есть мы должны были заставить их не состоять в НАТО.

Терехов: Конечно. Жестко настаивать на том, чтобы они не были потенциальными врагами.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем обсуждение темы объединения Германии. Последний вопрос сторонам: объединение Германии — победа или поражение внешней политики СССР? Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович.

Млечин: Вопрос стоит так: могли мы заставить Германию, объединяющуюся, уже объединенную, сделать то, что нам в тот момент казалось правильным. Есть государства, которые мы заставляли достаточно долго делать то, что мы в тот момент считали нужным. Это все восточно-европейские государства. Все наши бывшие союзники по Варшавскому Договору. Каков результат? Эти государства все ненавидят нас. Они вступили в НАТО. Мне кажется, что решения, которые принимались тогда относительно судьбы объединяющейся Германии, были абсолютно точными и правильными в главном. Они определили отношение немцев к нам. Ну что значит заставлять народ делать то, чего он не хочет? На основании чего мы могли им запретить вступать в ту или иную организацию? В 45-м могли. В 46-м, 47-м — да, пока эта страна была оккупирована. Но когда эта страна стала самостоятельной, мы признаем ее самостоятельность, какое у нас есть право определять ее судьбу? Если по праву силы, то это до того момента, пока у нас есть силы. А потом силы кончаются, ты поворачиваешься к ним спиной, а они тебя ненавидят. Не лучше ли строить отношения на какой-то другой основе? И мне кажется, что наши отношения с Германией все последние годы с того момента строятся на той основе, которая обеспечивает нам партнерство и все остальное, что нам необходимо. Борис Сергеевич, с вашей точки зрения все же вот эти решения, которые тогда принимались о судьбе Германии, принесли России — о сегодняшней России говорю — больше пользы или вреда?

Орлов: Можно сказать одним словом — конечно, больше пользы. Я могу сказать, самое главное, что произошло за это время — русские и немцы наконец-то находятся в состоянии дружбы и взаимопонимания. Это же очень важно, что мое поколение, когда мне было 10-15-20 лет, для них немец означало потенциальную угрозу. Дранг нах остен. Возможность каких-то новых столкновений. И с исторической точки зрения, если хотите, это главное событие не только 20-го века, но может во всей истории взаимоотношений русских и немцев.

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос.

Кургинян: Несколько конкретных вопросов. Скажите, пожалуйста, у русских нет страха перед НАТО?

Орлов: Я думаю, что и перед НАТО тоже нет страха.

Кургинян: Вы думаете на основе чего?

Орлов: Я думаю, что страха нет по той причине, уже нет, потому что пропаганда, которая десятилетиями внушала советским, а потом людям России, что НАТО — это агрессивный блок, который спит и видит напасть на Советский Союз, а потом на Россию. Это бред, который ничего не имеет общего с реальностью. НАТО — это союз самых демократических стран земного шара…

Кургинян: Которые бомбили Сербию.

Орлов: И поэтому наша стратегическая точка зрения должна быть объединяться и устанавливать более тесные отношения с НАТО. С учетом тех глобальных проблем, которые существуют в современном мире. Это моя, Сергей Ервандович, точка зрения.

Кургинян: Хорошо, пожалуйста. Но я Вам хочу сказать, что есть данные соцопросов, которые говорят, что в целом общество отнюдь не разделяет это. Возможно, оно, как Вы говорите, заскорузлое, и все такое, но эту точку зрения оно не разделяет. Я приведу Вам соцопросы по поводу НАТО. Например, во время бомбардировок Сербии, которые мы никогда не забудем, и в другие периоды. Потому что Сербия для нас всегда была проверкой. Это братская страна, с которой мы всегда находились в очень хороших отношениях, и то, что там произошло, мы запомним надолго. Это первое. Второе заключается в том, что это военный блок. Любой военный блок, в который ты не входишь, а мы не входим туда, нас никто не приглашает. Вы помните, в 2001-м году кто-то, по-моему, в Британии крупное лицо сказало, может, ввести русских в НАТО. И Вы помните, кто были против. Американцы и Восточная Европа. Никто нас туда не приглашает. Этот блок к нам приближается. Это самый мощный военный блок в мире, и мы в него не входим. Это прелестная ситуация. Теперь рассмотрим другую ситуацию.

Орлов: Можно, я на эту часть вопроса отвечу?

Кургинян: Нет. Рассмотрим другую ситуацию. Я предлагаю вам Выбор. Нейтральная Германия. Германия, в которой нет НАТО. И вот с ней мы будем братски дружить. Почему мы с ней не могли братски дружить? Третий вопрос. Все, здесь сидящие, понимают, я думаю, начиная с пятого класса школы…

Сванидзе: Сергей Ервандович, только нужно будет предоставлять время на ответ.

Кургинян: Я завершаю на этом. Все понимают, кто главный в НАТО. Главный в НАТО не Германия. Главный — другая страна. И мы сдали Германию этой стране. Под ликование самой Германии.

Орлов: Отвечаю по очереди. Первый вопрос. Результаты опросов — большинство боится НАТО. Я хочу вам напомнить, Сергей Ервандович, опрос, который был проведен перед распадом Советского Союза. Хотите ли вы, чтоб сохранился… там была длинная постановка вопроса. Что произошло через короткое время? Распался.

Кургинян: Замечательный ответ!

Орлов: Это первое.

Кургинян: Гениальный ответ! Прямо в десятку! Спасибо за такой ответ!

Млечин: Ну можно послушать-то?

Орлов: Я просто хотел сказать Вам, Сергей Ервандович, что не всегда опросы отвечают реальной ситуации, сложившейся в обществе.

Кургинян: Не всегда они отвечают тем, кто предает интересы страны.

Орлов: Вопрос номер два. Одна из главных идеологических подстав, искажений — утверждать, что НАТО это военный блок. Так вот, НАТО — это военно-политический блок. Который решает и военные, и политические вопросы.

Кургинян: Замечательно! И что?

Орлов: А третий фактор, что главную роль играют Соединенные Штаты. Ну и хорошо, что играют. У них есть вооруженные силы, они обеспечивают дееспособность этой организации. Кстати, Вы знаете, наверно, что они хотят уходить из Германии. И немцы по этому поводу очень и очень беспокоятся.

Кургинян: Они всегда беспокоятся по такому поводу. Я благодарен Вам за высказанные три блистательные позиции. Особенно за первую.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Говорили и будем говорить: хотите дружить с Германией — получите нейтральную Германию. А главный вопрос не в этом. Вот у вас есть товар, который стоит, ну скажем, 200 млрд долларов. У вас есть партнер. И вдруг берете и продаете ему товар, скажем, за 2. У вас возникают вопросы или нет? Например, оставшиеся 198 кто-нибудь распилил. Если финансовые органы проверят сделку, когда товар за 200 млрд долларов продается за 2, они зададут много вопросов. Это называется незаконные сделки. А главное — почему эта сделка должна осуществляться, если можно получить еще 198? А чтобы нас больше любили. Извините, когда мы продаем товар, который стоит 200 млрд, за 2, нас не больше любят, нас презирают. Это разные вещи. Это первое. А теперь доказательства. Пожалуйста, доказательство № 13.

Материалы по делу.

Из интервью Анатолия Адамишина (заместитель министра иностранных дел СССР, 1986–1990): «Ясно, что нам ни в коем случает нельзя было применять силу… Но что, я думаю, мы могли бы получить дипломатически? Более упорядоченный процесс объединения Германии — такой, чтобы вывод оттуда 300 тысяч наших войск не выглядел как бегство. Могли бы, видимо, получить больше денег за это… и потратить их с большим умом, если бы все это не делалось второпях…могли бы, возможно, получить ситуацию, когда Германия была бы политически в НАТО, но не была бы в НАТО военной».

Кургинян: Это высказывание очень умеренного человека, который по этому поводу никоим образом не может быть назван каким-нибудь ястребом. А теперь следующее доказательство, пожалуйста, № 14.

Материалы по делу.

Из заявления Джорджа Буша (43-й президент США) на встрече с канцлером ФРГ Гельмутом Колем 24 февраля 1990 года: «Мы одержали победу, а они нет. Нельзя позволить Советам извлечь выгоду из поражения. Мы не позволим Москве определять, останется Германия в НАТО или нет».

Кургинян: Мысль же здесь заключается в том, что нас победили. Дальше Бжезинский скажет — это Компьенский мир, это поражение, мы их разгромили. И теперь будем делать с ними все, что угодно. А что делают со страной, которую победили? Расчленяют. Значит, Германию объединили, зафиксировали поражение. И расчленили Советский Союз. Вот что произошло на самом деле. А теперь я бы хотел, чтобы это прокомментировал второй мой свидетель, Абдулхан Абдурахманович Ахтамзян, который может согласиться или нет с моей позицией.

Ахтамзян: Прежде всего, общая оценка. Я полагаю, что квалифицировать деятельность некоторых политических деятелей Советского Союза как предательство у нас нет ни компетенции, ни оснований. Это дело более компетентных органов, такую квалификацию давать. Но что были нарушены национальные, государственные интересы моей страны, позвольте мне как историку сказать со всей откровенностью. Мы от этого объединения могли получить гораздо больше преимуществ отнюдь не материальных, денежных. А в смысле положения нашей страны в Европе. В результате объединения НАТО придвинулось к нашим границам на 800 километров. Это ли не изменение стратегического положения страны, которое ставит нас в очень трудное положение. Взяли обязательство, очевидно, сокращать свою победоносную армию, и превращать ее в нечто с новым обликом. То есть военный потенциал отнюдь не возрос, и обороноспособность наша отнюдь не возросла. Была ли альтернатива такого рода объединению? Да, была. К объединению Германии Запад готовился тщательно и основательно. Я знаю теперь документы германской стороны. Они в 4-х томах опубликованы. Из них следует, что многие вопросы решались келейно со стороны советского руководства тогдашнего, и не в пользу Советского Союза.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас.

Млечин: Ваша честь, профессор так ясно и четко высказал свои взгляды, что, мне кажется, вполне достаточно. Я благодарю. Мы можем завершить опрос свидетелей. По-моему, все высказались.

Сванидзе: Это Ваше право. Тогда мы завершаем наши слушания. И я предлагаю обеим сторонам произнести заключительное слово. Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я прежде всего хочу поблагодарить свидетелей за очень ценные, интересные сведения. Абдулхана Абдурахмановича отдельно — за последовательность и глубокую подлинность его позиции. Спасибо вам. Далее, два главных тезиса. То, что здесь произошло, вот что мы здесь объяснили, означает, что мы действительно — я говорю фигурально — продали товар, который стоит 200 млрд, за 100 млн. То есть мы совершили сомнительную сделку. Является ли эта сделка предательством или нет? Все, что нарушает национальные интересы, является предательством. Национальные интересы были нарушены. В результате мы получили приближение НАТО к нашим границам. Мы получили новую конфигурацию мира. Мы объединили Германию. Это объявили нашим поражением в холодной войне, и нас, как проигравших, расчленили. Мы получили расчленение Советского Союза. И мы получили глубокие неприятности на будущее. Потому что, поверьте мне, проблема миттель-Европы и поведение Германии в 21-м веке не предопределено так, как это кажется. Будем трезвыми — это еще не конец игры. И вполне возможно, что… в уничтожение ялтинских хищников, одним из которых являлись мы, это начало большой игры, другой, очень кровавой и крупной. Это не исключено. По факту мы уже явно проиграли, а может в перспективе мы проиграем колоссально. Вот почему это предательство.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Я знаю нескольких восточно-германских писателей, писателей из ГДР, которые до конца надеялись в возможность реформирования этого государства. Что ГДР сохранится. Их иллюзии умерли. Иллюзии, которые разделяло целое поколение. Когда они узнали, что их государство было лишь порождением холодной войны. Да, нам в своем кругу хотелось бы сказать, что нам бы хотелось, чтобы Германий было две и больше. Нам бы страшно хотелось, чтобы это было государство вообще без армии, нейтральным. Немцы этого не хотят. Они хотят устраивать свою судьбу так же, как мы хотим устраивать свою. И никакой возможности в 89-м году или в 90-м заставить их сделать так, как мы хотим, не было. Была возможность только одна. Или помешать этому народу, этим государствам сделать то, что они хотят. И нажить себе врагов навсегда. Или дать возможность людям жить как они хотят. Мы хотим, чтобы нам дали жить как мы хотим, мы не терпим вмешательства в наши дела. И в их дела нельзя было допустить вмешательства. И я хочу сказать одну вещь. Мы ничего не проиграли. Мы ничего не проиграли в холодной войне. Это очень важно повторять. С какой стати мы должны считать себя проигравшими? Что мы потеряли? Пока существовало две Германии, мы жили в страхе войны. А теперь нам с Запада ничего не угрожает.

Кургинян: Все понятно (смеется).

Сванидзе: Итак, сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Напоминаю вопрос: объединение Германии: необходимость или политическое предательство?

Прошу вывести результаты голосования зала на экран.

Итак, «объединение Германии — необходимость» считают 70 % зала; «политическое предательство» — так полагают 30 % присутствующих в зале.

Необходимость — 70 %

Политическое предательство — 30 %

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: При всей болезненности объединения Германии для СССР, это не самый существенный вопрос 89-го, и тем более 90-го года для нашей страны. Материалы заседаний Политбюро свидетельствуют: главное — наши собственные внутренние национальные проблемы. Одновременно с объединением Германии одна из советских республик Литва объявляет о собственной независимости. Советский Союз разваливается. Было не до Германии. Это мое личное мнение.

Сейчас прошу огласить результаты телевизионного голосования.

Необходимость — 9 %

Политическое предательство — 91 %

Content

Суд времени
Стенограммы передач № 12-22

12. Антиалкогольная кампания Горбачева: забота о здоровье нации или политическая ошибка?

13. Пакт Молотова-Риббентропа — путь к началу Второй мировой войны или необходимая передышка для СССР?

14. Реформы Петра I: прорыв в будущее или путь в тупик?

15. Холодная война: неизбежность или курс, имевший альтернативу?

16. Бен Ладен: террорист № 1 или пешка в Большой игре?

17. Эпоха Брежнева: агония советского режима или время упущенных возможностей?

18. Внешняя политика Александра Невского: губительна или спасительна для Руси?

19. Политика Хрущева: спасительные меры или мина замедленного действия?

20. Мировой финансовый кризис — сбой системы или преддверие катастрофы?

21. Андропов — завинчивание гаек или политика с двойным дном?

22. Объединение Германии: необходимость или политическое предательство?