Суд времени

Стенограммы передач № 23-34

23. Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Троцкий — топ-менеджер октябрьского переворота 1917 года. Когда Ленин прибудет в Смольный, дело уже фактически сделано, власть взята. Потом Троцкий создаст Красную Армию. Проплатит китайских наёмников, террором заставит царских офицеров возглавить Красную Армию. Они выиграют Гражданскую войну. Троцкий первый выскажется за отмену «военного коммунизма», и он же — автор идеи коллективизации. У него масса идей, некоторые из которых позже реализует Сталин.

Повторяю вопрос слушаний: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Лейба Бронштейн впервые попал в тюрьму в 1898 году. Девятнадцатилетнего марксиста потряс местный надзиратель. Спокойный и властный, он крепко держал заключённых в узде. Фамилия тюремщика была Троцкий. После побега Бронштейн вписал в фальшивый паспорт новую фамилию, под которой он и стал известен всему миру. Лев Троцкий-Бронштейн довольно быстро добился признания в рядах социал-демократов. Из Иркутской ссылки, куда был направлен за участие в Южно-Русском рабочем союзе, он бежит в 1902 году и сразу же отправляется к Ленину, в Лондон. За то, что горячо отстаивает идеи Ленина, Троцкий получает прозвище «ленинской дубинки». После долгих лет скитаний за рубежом в 1917 году Троцкий возвращается в Россию и практически сразу встаёт во главе революционных сил. Он избирается председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, а в решающие дни октября 1917 года руководит подготовкой переворота. «Организация восстания происходила под непосредственным руководством товарища Троцкого» — напишет спустя год Иосиф Сталин. Через 20 лет он же объявит Троцкого врагом народа.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос и к Кургиняну, и к Млечину: в чём актуальность темы?

Пожалуйста, Сергей Ервандович, сторона обвинения, актуализируйте тему, связанную с Троцким.

Кургинян: Троцкий был очень долго совсем запрещённой фигурой в советский период. О нём вообще нельзя было говорить. Да и в хрущёвский период тоже. А когда потом это всё было открыто, то возникло сразу три Троцких. Первый Троцкий — это тот, который возник у радикалов белого движения. Он как бы был абсолютно создан для того чтобы стать предметом накалённой ненависти наиболее радикальных белых групп: Бронштейн и так далее. Они всё это использовали, и он постепенно стал вот этим «демоном». Второй Троцкий — это Троцкий, который бог левых радикалов. На него молятся все те люди, которые занимают позицию крайне леворадикальную, такой левый экстрим. И ещё возник третий Троцкий — враг Сталина. А если Сталин — это ужас, то значит Троцкий — это душка-милашка, мягкий вариант. Вот эти три мифа мешают нам прорваться к пониманию реального человека, реальной фигуры, очень масштабной и важной. И к пониманию того, что, на самом деле, эта фигура, при её масштабных и ярких чертах — это есть самый страшный вариант власти. Самый страшный, самый беспощадный и самый разрушительный. Потому что настолько радикальный, что уже государство бы под этой радикальностью разрушилось. И я считаю, что понять реального Троцкого — это крайне актуально сегодня, крайне!

Сванидзе: Спасибо Сергей Ервандович. Прошу Вас, Леонид Михайлович, сторона защиты.

Млечин: Самое поразительное состоит в том, что уже после многих десятилетий открытых документов и возможности прочитать, что сам Троцкий говорил и делал, что говорили о нём другие, что вообще происходило вокруг Троцкого, мы живём в абсолютном царстве мифов, и вы только что всё это услышали. Самое поразительное состоит в том, что люди и в самом деле говорят (даже те которые не любят Сталина): «Ну, слава богу, что не Троцкий пришёл к власти! А то было бы ещё хуже». А что, разве могло быть хуже, чем было при Сталине? Где, когда и что сделал Троцкий, чтобы его можно было так бояться? Можно ценить его или не ценить, можно восхищаться тем, что он совершил Октябрьский переворот и создал Красную Армию, которая победила в Гражданской войне. Можно говорить о том, что лучше бы большевики этого не свершали и не было бы революции. Это всё точки зрения и взгляды. Но говорить о том, чего он не совершал, приписывать ему то, чего он не делал и не собирался делать — это смешно и нелепо. Да, Троцкий вёл себя довольно жестко, когда был главнокомандующим, фактическим главнокомандующим Красной Армии. Да, когда дезертиры бежали, их расстреливали. Так происходило до Троцкого, происходило после него, так делали все командиры и маршалы. Но никогда и никого не убивал в мирное время. Ему даже не приходило это в голову. Он был человеком совершенно другого склада, чем Сталин. И в этом различие между ними. Леворадикал, праворадикал — всё это какие-то придуманные сталинской историографией мифы! Тот Троцкий, о котором мы все слышали десятилетиями, никогда не существовал. Мы сегодня расскажем о реальном.

Сванидзе: Спасибо. После краткого перерыва мы приступим к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания — Лев Троцкий.

Первый вопрос сторонам: место Троцкого в русском революционном движении.

Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 1. Понимаете, у каждого революционного процесса есть определённые этапы. Они обычно рассматриваются на примере Французской Революции. Первый этап — это умеренные (во Франции — Мирабо), потом — радикалы (Дантон, Марат, Робеспьер), потом в экстремуме возникает один Робеспьер, потом — термидор и Наполеон. Это рассматривается всегда и во всех работах как классическая схема Французской Революции. Но в этой схеме есть ещё один элемент, он называется «бешенные». Ну, Жак Ру, может быть, кому-то ближе Эббер, но мне кажется, что Жак Ру наиболее нагляден. Так, в этом смысле, Троцкий — это и есть вот этот экстрим, это и есть вот эти «бешенные», по всем идеологиям. Причём «бешенные» — не в смысле сумасшедшие, а в смысле — крайние радикалы. И это и есть безусловность, о которой мы собираемся говорить.

Сталин — это странный симбиоз термидора и Бонапарта, и Троцкий очень много об этом говорил. Но сам он всегда помещал себя именно в этом экстриме.

Несколько примеров этого. Я зачту доказательства.

Из книги Л. Троцкого «1905-й» (1922 г.):

«Он [взявший власть российский пролетариат] придёт во враждебные столкновения не только со всеми группировками буржуазии… но и с широкими массами крестьянства…Противоречия в положении рабочего класса в отсталой стране, с подавляющим большинством крестьянского населения, могут найти своё разрешение только в международном масштабе, на арене мирового революционного пролетариата».

Значит, о чём идёт речь? Что всегда в революционном движении было две концепции. Одна — смычка города и деревни, союз рабочего класса и крестьянства, серп и молот. Другая — это то, что пролетариат находится во вражде с этим крестьянством.

Но если он находится во вражде с крестьянским большинством и является меньшинством, то представляете себе, каким образом он должен реализовывать власть, без этой смычки. Он должен реализовывать её супер-свирепыми методами.

Дальше доказательства. Уже в декабре 1919 года возникают тезисы Троцкого о милитаризации труда, и мы понимаем, что будет с самим рабочим классом, который должен управлять крестьянством как быдлом. Потом публикуются тезисы «О мобилизации индустриального труда», потом создаются трудармии. Трудовые армии я не хочу дискредитировать — они решили свои задачи в определённом периоде. Но он же хотел использовать их не для отдельных случаев разрухи. Он хотел построить на этой основе труд рабочих.

Пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из речи Льва Троцкого «Профсоюзы и милитаризация труда» на III Всероссийском съезде профессиональных союзов 9 апреля 1920 года: «Милитаризация труда не есть выдумка отдельных политиков или выдумка нашего военного ведомства. Милитаризация труда… является неизбежным основным методом организации рабочих сил, их принудительной группировкой в соответствии с потребностями строящегося социализма в переходную эпоху от царства капитала к коммунистическому государству».

Итак, крестьянство должен подавлять пролетариат, находящийся в меньшинстве, пролетариат должен быть подавлен военизированным путём, и на вершине всего этого — должна быть супер-диктатура! Вот как я понимаю место Троцкого. А теперь хотел бы спросить Валентина Александровича Сахарова: что Вы как специалист считаете по этому поводу?

Валентин Сахаров, доктор исторических наук: Я совершенно согласен с Вами, и поэтому считаю, что Ваш тезис можно подтвердить, но к этому, если можно, я бы добавил… Проблема Троцкого в революции гораздо сложнее.

Я предлагаю, в данном случае, посмотреть на Троцкого через ту призму, которую он предлагал сам. Он говорил: «Я — марксист и революционер». Он, безусловно, революционер. Марксист ли он? Я утверждаю, что Троцкий — не марксист. Он отверг концепцию Маркса о том, что в России социалистическое общество может быть построено с опорой на крестьянскую общину. Первый момент: Троцкий — не марксист, но революционер!

Второй вопрос, который очень сложен, но без ответа на него невозможно абсолютно оценивать роль Троцкого в нашей истории, в советской истории: кто Троцкий? Есть достаточно оснований считать, что Троцкий — агент германской и австрийской разведок, и политической службы, и английской. Во-первых, Черчилль утверждал, что Троцкий с 1918 года сотрудничал с английской спецслужбой — раз. И документально устанавливает сотрудничество Троцкого с австрийской военной разведкой примерно с 1909 года и со спецслужбами австрийскими…

Сванидзе: Время истекло, завершайте Валентин Александрович.

Сахаров: …примерно с 1912 или 1913 года. Кто Троцкий — враг или друг большевикам? Есть основания полагать, что он враг.

Сванидзе: Здесь я бы, не в порядке даже вопроса, а в порядке реплики, сказал. Дело в том, что тема шпионажа в отношении всего большевистского движения, она настолько старая и настолько общеизвестная, и относится, прямо скажем, далеко не только к Троцкому. Тогда начинать надо с Владимира Ильича Ленина, который проехал, как известно через германскую территорию, и его прямо обвиняли в шпионаже в пользу Германии…

Троцкий — и автор Октябрьской Революции, и победитель в Гражданской войне. На кого он там при этом работал, я не знаю, но что он работал, прежде всего, на большевиков — это точно!

Если все большевики работали на иностранные разведки, ну, тогда это может быть. В это я верю!

Кургинян: Я хотел сказать два слова. Первое. Если бы были документы, подтверждающие что Ленин — шпион германской разведки, надо было это разбирать. Но этих документов нет.

Сванидзе: Было, очень много…

Кургинян: Есть ли они по поводу Троцкого, не знаю.

Сванидзе: Сам Троцкий, если Вы помните, Сергей Ервандович, говорил…

Кургинян: Нет. Слова не пришьёшь.

Сванидзе: Нет. Какие слова? Факт. Проехали через германскую территорию во время войны. Чего ещё нужно?

Кургинян: Факт — это картотека. Это — документы. Это первое.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович.

Кургинян: Второе — меня это не интересует, лично. Меня интересует только одно: что Троцкий был очевидный экстрим революционного движения. Всё!

Сванидзе: Несомненно, несомненно, но и Ленин был экстрим.

Кургинян: Ленин — нет.

Сванидзе: Точно такой же «бешенный».

Кургинян: Нет.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович. Они все были «бешенные»

Кургинян: Ну, это Ваша версия, Ваша.

Млечин: Мы могли бы продолжать этот интереснейший разговор о шпионах, если бы свидетель представил документы, на основании которых он утверждал, что с 1909, если я запомнил, Троцкий работал на австрийскую разведку. Если они будут сейчас представлены, мы можем продолжить этот разговор. Так же мы можем продолжить разговор о сотрудничестве с британской разведкой, если будет представлена, хотя бы, цитата из Черчилля о том, что Троцкий работал на британскую разведку.

Поскольку я могу положить здесь голову на отсечение, что ни такого документа, ни такой цитаты не существует в природе, то обсуждение этого вопроса усложняется. Что касается…

Сванидзе: Каких только бумаг не существует, поберегите свою голову, Леонид Михайлович.

Млечин: Нет проблемы со мной! Поскольку я отвечаю здесь за свои слова, а я только что написал книжку о Троцком, потратил очень много времени на выяснение всех обстоятельств, связанных, в том числе и в первую очередь, с вопросом о шпионаже, поскольку имею склонность к специальным службам, то могу по этому поводу сказать ясно и чётко. Троцкий даже не фигурировал в 1917 году в списке тех большевиков, которым Временное Правительство пыталось предъявить обвинение в шпионаже. Он не фигурировал. Обвинения предъявлялись совсем другим людям. И вопрос о том, что они работали на немецкую разведку, вообще говоря, историей снят.

Если кто помнит, обвинения в работе на немецкую разведку в нашей стране звучали прямо с 1914 года, как только началась война. Сначала в работе на разведку обвинили царскую семью, потом, между прочим, Временное правительство, потом Временное правительство — большевиков. Потом отдельно Керенского, потому что у него нашли деньги на его счету, говорят, откуда деньги при его зарплате бывшего члена Государственной Думы. Потом отдельно уже Сталин стал обвинять Троцкого и других. Вся эта безумная история обвинения не выдерживает, на самом деле, никакого исторического испытания. Есть работы серьёзных историков, в которых разобран до мельчайших деталей.

Вы не можете себе представить… Французская разведка в 1917 г. установила обмен телеграммами между Стокгольмом и Петроградом, в которой они увидели шифр, и решили, что через Стокгольм переводятся деньги в Россию от немцев. И было передано это петроградской контрразведке, и контрразведка выясняла. Так вот, это были обычные коммерческие операции, а деньги шли не из Стокгольма в Петроград, а из Петрограда в Стокгольм за товары, которые продавались…

Кургинян: Вопрос будет?

Сванидзе: Леонид Михайлович, вопрос будете задавать?

Млечин: Нет, вопрос этому свидетелю задавать я, конечно же, не буду, если он не может представить никаких доказательств своих слов.

Сванидзе: Хорошо. Леонид Михайлович, тогда прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Если можно, я хотел бы задать вопросы доктору исторических наук, одному из самых известных историков в этой тематике, Зоре Леонидовне Серебряковой. Я хочу обратиться к ней не только потому, что она всю жизнь изучает этот период, а потому что она еще и дочь одного из самых видных деятелей советского периода Леонида Петровича Серебрякова, который был секретарём ЦК партии до Сталина, который был наркомом, членом Реввоенсовета фронтов, т. е. она с юности знает ещё и атмосферу российского революционного движения.

Скажите, пожалуйста, здесь прозвучал тезис о том, что Троцкий и был самым главным радикалом в русском революционном движении. Вы согласны с этим тезисом?

Зоря Серебрякова, доктор исторических наук: Нет, я совершенно не согласна, и поражаюсь тому, как мало у нас, простите меня, знают конкретные исторические факты. Через несколько месяцев, т. е. вскоре после введения «красного террора», в 1918 году, в первую годовщину Октябрьской Революции, именно по предложению Троцкогобыла принята амнистия, в которой говорилось, что все царские офицеры, арестованные в качестве заложников, освобождаются, и, тем самым, огромное количество военных специалистов смогло влиться в Красную Армию. Но амнистия никогда не была признаком радикализма. И, как известно, Сталин очень резко протестовал и боролся против этого. В 1937 году ему удалось добиться расстрела большинства из этих героев Гражданской войны, которые пришли как раз и по амнистии тоже в Красную Армию. Я помню лично Геккера — начальника внешней разведки Красной Армии, с тремя орденами Красного Знамени. Он был один из царских офицеров, глубочайшим образом чтил Троцкого, в этом нет сомнения.

Млечин: Зоря Леонидовна, правильно ли будет сказать, что Троцкий, когда ему было доверено создание Красной Армии, которой не было, он создавал её просто с нуля, не будучи военным человеком, принял сразу же единственно разумное решение: войной должны руководить профессионалы. И он обратился к кадровому офицерству русской армии, бывшей царской армии. Ведь они занимали все командные посты, ну, практически, все. И они все ведь были уничтожены потом Сталиным.

Серебрякова: Да, но именно благодаря амнистии, а не террору — это очень важно! Это противоположное тому, что говорится.

Млечин: Зоря Леонидовна, извините, что я Вас прервал, просто хочу ещё один важный пункт — об отношении к деревне. Вот ещё один миф, укоренившийся в нашем обществе: Троцкий не любил русскую деревню. Кто первый потребовал заменить продразвёрстку продналогом? Я просто, на всякий случай, поясню тем, кто не хорошо помнит, как Зоря Леонидовна, историк. Была продразвёрстка, которой, в частности, лично занимался товарищ Сталин, отправленный для мобилизации продовольствия. Это что значит — это приходили и отбирали всё! Вот это называлась продразвёрстка. А кто не подчинялся — того расстреливали. Продналогом, при котором заплатил, отдал какую-то часть, которую должен — остальное твое. Кто это сделал?

Серебрякова: Это предложение такое было Льва Давидовича Троцкого, но которое не встретило тогда понимания и, в общем, одобрения, потому что, видно, ещё считалось преждевременным.

Млечин: Один Рыков проголосовал на Политбюро за него.

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: Ваша честь, благодарю Вас.

Серебрякова: Так что это тоже опровергает этот радикализм. Какой? Новая экономическая политика — мы знаем, как много она как раз дала доброго и хорошего для страны.

Сванидзе: Спасибо. И Вам вопрос, Зоря Леонидовна. У меня создалось впечатление из того, что Вы говорили, что просто Троцкий — один из самых мягких деятелей русской революции. А между тем, ведь он строил Красную Армию не на амнистиях, Зоря Леонидовна, а он строил Красную Армию на жесточайшем терроре, на заложниках и на расстреле заложников. Разве не так?

Серебрякова: Нет, не так. Если можно было, повторяю, через полтора месяца после введения «красного террора» можно было амнистировать всех-всех. Там было сказано в его предложении: всех царских офицеров, арестованных в качестве…

Сванидзе: А семьи, а семьи, когда он их забрал в Красную Армию?

Серебрякова: Никого…

Сванидзе: Никого не трогал?

Серебрякова: …Как факты показывают — это были угрозы. Троцкий, как раз, говорил очень суровые вещи, но ни одной семьи, я специально этим занималась… Так вот — Сталин: дети за отца не отвечают… и, я перед вами, с 14 лет уже в застенках сталинских была, даже мой грудной ребёнок побывал в тюрьме… Так вот, в отличие от Сталина, повторяю, Троцкий никогда ни одну семью не привлекал. Не пользовался бы он таким уважением как раз среди тех, которых мы все знаем.

Сванидзе: Спасибо, Зоря Леонидовна, спасибо. Но я должен сказать, что…

Серебрякова: Выдающихся деятелей.

Сванидзе: Знаете, как известно по Ильфу и Петрову, рост людоедки Эллочки льстил мужчинам — каждый самый плюгавый мужичонка казался на её фоне могучим мужем. Точно также рядом со Сталиным каждый выглядит гуманистом, это — несомненно. Но мы понимаем что, в этом плане, соседство со Сталиным льстит каждому политику, потому что рядом с его жестокостью меркнет всё. Но, тем не менее, это не значит, что рядом с ним были гуманисты. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос свидетелям стороны зашиты.

Кургинян: Скажите, пожалуйста. Я бесконечно сопереживаю трагедии вашей семьи и бесконечно уважаю Ваш личный опыт. И это очень сильно держит меня, потому что… ну, мой дед тоже погиб в 1937 году. Крайне уважаю Ваше человеческое и прочее содержание. Просто сейчас говорю как с историком, да?

Серебрякова: Да, как с историком.

Кургинян: Как Вы прокомментируете доказательство № 4?

Материалы по делу.

Из обращения Льва Троцкого к членам кадетской партии от 17 декабря 1917 года: «Вам следует знать, что не позднее чем через месяц террор примет очень сильные формы по примеру французских революционеров. Врагов наших будет ждать гильотина, а не только тюрьма».

Кургинян: Это 1917 год, 1917! Как Вы прокомментируете то, что задолго до начала реального «красного террора» Троцкий уже говорит: сейчас начнётся террор, всем врагам будет гильотина и всё прочее. Как Вы прокомментируете это исторически доказанное высказывание?

Серебрякова: Да, я прокомментирую охотно, потому что я занималась этими проблемами. Первые суды, которые были после Октябрьской Революции, поражают своей мягкостью. «Вынести порицание», как вы знаете, «освободить под честное слово» и прочее, и прочее, и прочее. До начала мятежей, до начала лета 1918 года, по некоторым данным, 18 человек было расстреляно по каким-то, связанным с политикой, моментам. Когда был убит Володарский, Ленин писал, что мы грозим террором, но нас ни во что будут… нас тряпками будут считать, потому что мы его не проводим в жизнь. Это было уже лето 1918 г.

Кургинян: Я прошу единственное… Я крайне уважаю каждое Ваше слово, готов Вас бесконечно слушать… Я прошу всё таки прокомментировать ещё раз доказательство № 4.

Серебрякова: Это угроза, угроза. Мы часто говорим: я готов убить, за это полагается убивать. Что мы не говорим…

Кургинян: Но Вы знаете, что угрозы, даже сейчас, подсудны? Но это же политическое заявление! Он обращается к членам кадетской партии 17 декабря 1917 года, не 1918…

Серебрякова: И угрожает.

Кургинян: …и говорит: «Вам следует знать, что не позднее чем через месяц террор примет очень сильные формы… Врагов наших будет ждать гильотина…».

Серебрякова: Это эмоциональный взрыв, который, кстати, был очень часто присущ Владимиру Ильичу Ленину и который ставят ему сейчас так в вину, как будто это было непосредственно приказом к исполнению.

Кургинян: Так, эмоциональный взрыв.

Серебрякова: Это эмоциональная реакция.

Кургинян: Можно доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из книги Л. Троцкого «Терроризм и коммунизм» (1920 г.): «Красный террор есть орудие, применяемое против обреченного на гибель класса, который не хочет погибать. …Кто признает революционное историческое значение за самым фактом существования советской системы, тот должен санкционировать и красный террор».

Кургинян: Это — 1920 год.

Серебрякова: Ну, действительно, приходилось. Как всегда. Война есть война. Вы 1920 год приводите. Это война. Ещё война не кончилась, ещё мы знаем…

Кургинян: «Красный террор» — не есть война, есть гильотина против политических противников.

Серебрякова: Простите, пожалуйста…

Кургинян: И, простите, пожалуйста, если эти противники — не наши родственники, а другие русские люди, то мы не можем относиться к ним по-разному!

Серебрякова: Ни один меньшевик не был расстрелян. Это достаточное доказательство. Это значит…

Кургинян: Простите, я всё время привожу фразу из великого фильма Анджея Вайды «Пепел и алмаз». Говорит: «…По полякам стреляешь?» Говорит: «…А вы по воробьям?»

Сванидзе: Спасибо.

Серебрякова: Непонятно, но ладно.

Сванидзе: Вообще, я должен сказать, что террор, конечно, был в ходу, несомненно, с красной стороны. Но Троцкий ли его инициатор? Конечно, он. Но далеко не только он, а Ленин.

Войтиков: Вы позволите нам…

Сванидзе: Нет, не позволю.

Серебрякова: Ленин, который лежал без сознания.

Сванидзе: Дело в том, что в своё время, уже после смерти Дзержинского, Менжинский, его правая рука, который тоже возглавлял ЧК после него, он, вспоминая Феликса Эдмундовича, говорил: «Феликс Эдмундович Дзержинский был не только замечательный террорист, но и замечательный коммунист». Т. е. слово террорист в устах большевиков было хвалебным.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Продолжаем наши слушания по личности Льва Давидовича Троцкого. Вот следующий вопрос как раз и касается непосредственно личности Троцкого: что представляла собой личность Льва Троцкого?

Сторона защиты, прошу Вас Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Давайте, мы сначала предоставим слово самому Троцкому. Если можно — то, что называется доказательством № 13 — это просто из его дневника слова, вернее, завещания, фактически.

Материалы по делу.

Лев Троцкий. Из политического завещания: «Сорок три года своей сознательной жизни я оставался революционером, из них сорок два я боролся под знаменем марксизма. Если б мне пришлось начать сначала, я постарался бы, разумеется, избежать тех или других ошибок, но общее направление моей жизни осталось бы неизменным. Я умру пролетарским революционером, марксистом, диалектическим материалистом и, следовательно, непримиримым атеистом. Моя вера в коммунистическое будущее человечества сейчас не менее горяча, но более крепка, чем в дни моей юности».

Млечин: Писал перед смертью. Он ждал, что он умрёт от тяжёлой болезни, не знал, что его убьют. Писал искренне. Он один из немногих людей, который, действительно, сохранил веру в свои идеалы.

Если можно, Ваша честь, я бы хотел продолжить разговор о Троцком и терроре. Поскольку это принципиальный вопрос, и многие говорят, что это вытекало из его природы, из его характера, он был бесконечно жесток. Если можно, я сейчас опрошу своих свидетелей, и мы уточним этот вопрос.

Сергей Сергеевич Войтиков, историк, работающий в московском архиве, автор книги о Троцком. Сергей Сергеевич, сколько человек расстрелял Троцкий? Вернее, под каким количеством смертных приговоров стоит его подпись?

Сергей Войтиков, историк, ведущий научный сотрудник Главархива Москвы: Троцкий расстреливал, конкретно, летом 1918 года под Свияжском (его знаменитый поезд), действительно принимал участие в расстрелах, но это были дезертиры, это были люди, которые уходили и т. д. Эту армию…

Млечин: Люди, бежавшие с поля боя, давайте уточним.

Сванидзе: Принимал участие, Вы имеете в виду, не физически расстреливал, а приказывал расстреливать?

Войтиков: Естественно, да, конечно! Естественно, что по суду ревтрибунала. Это понятно. Решение о массовом «красном терроре» было принято 2 сентября на заседании ВЦИКа. Это заседание было подготовлено и проведено Яковом Михайловичем Свердловым, было к тому моменту два гигантских прецедента. Потому что, во-первых, 19 августа Урицкий — один из лидеров петроградских большевиков — снял своё вето, вернее сказать, он не смог его удержать, на объявление массового террора в Петрограде. И фактически, террор в Петрограде начался раньше, чем он начался во всей России.

И второй прецедент — это «баржа смерти» товарища Сталина, то, что проводил товарищ Сталин под Царицыном. Давайте сразу уточним, когда это было. Это было 30 сентября…

Сванидзе: Вы имеете в виду то, что он утопил офицеров?

Войтиков: Да, «баржа смерти».

Млечин: Давайте уж тогда уточним, каких офицеров. Офицеров собственного штаба! Не белых офицеров, не пойманных врагов, там, не пленных, а офицеров собственного штаба, которые ему не понравились, потому что Сталин органически не выносил профессиональных кадровых офицеров.

Войтиков: Да. Причём это тема отдельного вопроса, но здесь возвращаясь, 30 сентября…

Кургинян: Ничего не понял.

Млечин: Мы уходим с Вами, значит, история…

Сванидзе: Пример сравнительной жестокости.

Млечин: …ещё когда-нибудь Троцкий подписывал смертные приговоры? В больших количествах. Может быть, когда закончилась Гражданская война, и он между делом ещё подписывал списочки там?

Войтиков: Нет, он сам даже в своей книге писал — в моём поезде заседал ревтрибунал. «Поезд Троцкого», так называемый — это летучий аппарат его управления. Это было место, где, прежде всего, выполнялось две функции: первая — созидательная, вторая — карательная. Оттуда летело гигантское количество телеграмм о том, чтобы … как быть… и так далее. Да, параллельно шло то, о чём можно сказать… в плане расстрелов. Тем не менее, функция созидательная, функция наград, потому что именно в «поезде Троцкого» и награждали, например. Об этом тоже как-то постоянно забывают. Она, безусловно, превалировала. Это абсолютно…

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Я сразу, по свежим следам, задаю Вам вопрос, уважаемый Сергей Сергеевич. А как на счёт децимации в Свияжске?

Войтиков: Ну, это было…

Сванидзе: Его было указание о децимации? Что такое децимация? Объясняю кратко. Со времён римской армии — это казнь каждого десятого, в случае, если часть сбежала с поля боя. Выстраивается часть, шеренга, и каждый десятый, будь он хоть храбрец, но каждый десятый, на кого выпадает цифра десять, выводится из строя и казнится.

Войтиков: Это была великая Римская армия и великая Красная Армия…

Сванидзе: Это сделал Троцкий в Свияжске.

Войтиков: Именно!

Сванидзе: Это пример его мягкости крайней?

Войтиков: Никто не говорит о том, что Троцкий был святой, никто его с нимбом не изображает…

Сванидзе: Да нет уж, не дай бог! Святых там вообще не было. Я просто спрашиваю, это свидетельствует о его мягкости? Это свидетельствует о том, что он Гражданскую войну выиграл исключительно уговорами и амнистиями?

Войтиков: Я не сказал, исключительно уговорами и амнистиями. Если бы он выиграл исключительно уговорами, то это был бы главно-уговаривающий товарищ Керенский. А, вот, постольку, поскольку он использовал и это тоже — да, безусловно, это было.

Сванидзе: Спасибо, прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Я совершенно не собирался, и как-то мне было очень странно обсуждать то, что Троцкий — экстрим, потому что… ну, Волга впадает в Каспийское море. Но, поскольку оказывается, что надо доказывать очевидное, то я прошу вывести доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из архивных документов РГВА (ф. 33988, оп. 2, д. 8, л. 30):

Приказ Председателя Революционного Военного Совета Республики войскам и советским учреждениям Южного фронта № 65

24 ноября 1918 г.

1. Всякий негодяй, который будет подговаривать к отступлению, дезертирству, невыполнению боевого приказа, будет расстрелян.

2. Всякий солдат Красной Армии, который самовольно покинет боевой пост, будет расстрелян.

3. Всякий солдат, который бросит винтовку или продаст часть обмундирования, будет расстрелян.

4. Во всякой прифронтовой полосе распределены заградительные отряды для ловли дезертиров. Всякий солдат, который попытается оказать этим отрядам сопротивление, должен быть расстрелян на месте.

Войтиков: Вы полагаете, что мне не известен этот документ?

Кургинян: Нет, я понимаю, что он Вам известен. Но есть не только Вы, есть ещё публика.

Войтиков: С большим удовольствием прокомментирую. Давайте обратим внимание сразу на дату. Это ноябрь 1918 года. У нас массовый «красный террор» был объявлен 2 сентября…

Кургинян: Простите, я имею право задавать вопросы.

Войтиков: Вы просили прокомментировать.

Кургинян: Вот я Вас спрашиваю: идея создания заградотрядов принадлежит Троцкому?

Войтиков: Идея заградотрядов, допустим, принадлежит Троцкому. Но без заградотрядов, как Вам известно, никакая армия…

Кургинян: Идея принадлежит Троцкому? Троцкому, да?

Войтиков: Вы сами видели…

Кургинян: Нет, но этот факт доказывает, что она принадлежит Троцкому! Поехали дальше, доказательство № 6, часть 2.

Материалы по делу.

Из приказа Председателя Революционного Военного Совета Республики войскам и советским учреждениям Южного фронта № 65

5. Все местные советы и комитеты бедноты обязуются со своей стороны принимать все меры к ловле дезертиров, дважды в сутки устраивая облавы: в 8 часов утра и в 8 часов вечера. Пойманных доставлять в штаб ближайшей части и в ближайший военный комиссариат.

6. За укрывательство дезертиров виновные подлежат расстрелу.

7. Дома, в которых будут открыты дезертиры, будут подвергнуты сожжению. Смерть шкурникам и предателям! Смерть дезертирам и красновским агентам!

24 ноября 1918 г.

Из документов РГВА (ф. 33988. оп. 2, д. 8, л. 30)

Кургинян: То, что написано — это волчья жестокость! Это надо прочитать на языке эпохи. Это значит, отец семейства бежит в дом, его застают в этом доме, семью расстреливают вместе с ним. Вместе с детьми, или нет?

Войтиков: Продемонстрируйте, пожалуйста, хоть один документ о том, как это было на практике… Вот если у Вас…

Кургинян: Этот приказ — волчий?!

Войтиков: А решение ВЦИКа от 2 сентября — оно не было волчьим? А от 31 августа, решение Сталина и Ворошилова об объявлении массового «красного террора» — оно не было волчьим?

Кургинян: Я Вас спрашиваю: этот приказ — волчий?!

Войтиков: Этот приказ означает борьбу с дезертирством в армии. Если не ведётся борьбы с дезертирством, невозможно победить в Гражданской войне.

Кургинян: Заградотряды…

Войтиков: И Ваши любимые красные никогда бы не победили…

Кургинян: Ага, понятно. Заградотряды… Во-первых, я не говорю…

Войтиков: …если бы они этим не занимались.

Кургинян: Николай Карлович, я еще раз говорю, началась не та история… Я не говорю, как можно победить в Гражданской войне. Я только против того, чтобы сказать, что этому деятелю был чужд экстрим! Мы спрашиваем Вас: те данные, которые мы приводим, почему Вы отвергаете эти данные и говорите, что они не являются свидетельством экстремизма?

Войтиков: Я эти данные не отвергаю. Просто все данные нужно рассматривать в контексте. О контексте я сейчас и говорю. Эти данные вырваны грубо, и грубо интерпретируются Вами в качестве…

Сванидзе: Время.

Кургинян: Хорошо. Я не знаю, из какого контекста они вырваны! Сжигать дома — было сказано? Или нет? Это был приказ? Приказ надо исполнять?

Войтиков: 2 сентября, на заседании ВЦИКа, которое вёл Свердлов…

Кургинян: Я спрашиваю Вас об этом. Я вас про Фому, а вы мне про Ерёму.

Войтиков: Я говорю о том, что в большевистской партии, действительно, все были экстремисты.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Продолжаем наши слушания по личности Льва Давидовича Троцкого. Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мой тезис, сначала, заключается в том, что называть Троцкого мягким, умеренным и все прочее — это значит оскорблять Троцкого. Он сам себя никогда таким не видел. Он себя и видел как бы этим экстремистом, и хотел этого, и действовал так. В определённом смысле, был, если хотите, очень талантливым экстремистом, почти гениальным. Но именно экстремистом. Во всём. В беспощадности, в готовности идти до конца, очень смелым человеком, но именно экстремистом, человеком предела. И превращать его в какое-то мягкое существо, ссылаясь на то, что если он враг Сталина, то значит всё — он уже, так сказать, тем самым мягкий и прочее — это значит извращать историю! И мне кажется, что по этому поводу стоило бы выслушать, прежде всего, Юрия Васильевича Емельянова, кандидата исторических наук, автора книг о Троцком.

Юрий Емельянов, кандидат исторических наук, писатель: Прежде всего, было сказано о личности Троцкого. Вот это очень важно, очень важно! Как Троцкий взял псевдоним? Он стал Троцким. Кто был Троцкий? Троцкий был грубый жестокий тюремщик, которого боялось тюремное начальство! И вот этот хилый, болезненный человек, Лейба Бронштейн, восемнадцатилетний, оказавшийся в одиночке — одиночка, которая, по вескому заявлению Власа Дорошевича, она не выпускает нормальных людей — он был искалечен, он взял в качестве идеала вот этого человека, и не случайно. Гарвий, Медем, Зиф потом говорили, что он изменился после этого. Он стал холодным, надменным, презирающим, он взял за образец вот эту жуткую фигуру. И он был таким. Март 1918 года, сотрудник, соратник Троцкого по парвусийскому блоку, Давид Рязанов (Гольдендах), говорит на 8 съезде, (почитайте его, интересная вещь) Троцкий первый подписал приказ о расстреле шести студентов. И Рязанов возмущается: до чего же мы дошли! Троцкий лично приказывает расстрелять студентов. Презрение Троцкого не ограничивалось… к окружающим — говорили, что у него не было друзей кроме Раковского и Иоффе. Да и то с ними он, в общем… он старался отстраняться от людей, он был выше всего, он презирал… Он презирал Россию.

И проблема была в том, что он настолько был высокого о себе мнения, что он не замечал силы своих врагов. Он презирал Сталина, считал, что это серая личность, он презирал того человека, который назывался Меркадер, и не замечал, что это очень умный человек, и он готовит покушение на него, кстати, против своей воли. Но он презирал, он обучал Меркадера, он был всегда свысока, и в этом… Он не сумел выстроить свою партийную интригу, поэтому он презирал Зиновьева и Каменева, и поэтому не поддержал их вовремя, а соединился с ними, когда уже было поздно, он всё время был выше. В этом трагедия была вот этого жестокого человека.

Сванидзе: Спасибо. У меня сразу вопрос. Юрий Васильевич, а Ленин не презирал Россию? Ох, как презирал Россию — ему всё равно было, где революцию делать. Он сидел у себя в Европе, ждал — поехать не то в Швецию, там революцию совершить, не то ещё куда-нибудь. И тут ему сказали: февраль, революция, поехали в Россию, теперь в России будем революции совершать. Они профессиональные революционеры, люди без Родины. В этом плане они были абсолютно космополитичны. И Ленин, и Троцкий. Если угодно — они были первыми глобалистами. Но вот смотрите, в том, что касается культуры, (ведь очень многие не знают, а вы знаете, наверняка) кто был любимым поэтом Троцкого? Есенин! Сергей Есенин был любимым поэтом Троцкого, а Троцкий был любимым политиком Есенина. Есенин восхищался Троцким! Троцкий написал потрясающий некролог на смерть Есенина. «Сорвалось в обрыв незащищённое человеческое дитя… Цветок деревенский не смог прорасти через асфальт города…» Просто рыдание, а не некролог, и это было искренне. Ленину было плевать на культуру. Он говорил Луначарскому: ваши театры давно в гроб пора положить… Троцкий был не таков! Это свидетельство определённых человеческих качеств или нет?

Емельянов: Всякая личность очень сложна и многогранна. Всякая личность!

Кургинян: Два слова! Я хочу сказать, что вопрос о Есенине, помимо того, что он ему действительно очень нравился, был вопрос политической борьбы. Булгаков перешел к Сталину.

Сванидзе: Булгаков не перешел к Сталину…

Кургинян: Ну-ну-ну.

Сванидзе: Звонок Булгакова Сталину… Звонок Сталина Булгакову ни о чём не говорит.

Кургинян: Булгаков занимался специально враждой с личностью Троцкого, там вообще разговор о кавказских и других проблемах имел решающую роль.

Сванидзе: Нет, ну, Бухарин любил Пастернака, Троцкий — Есенина…

Кургинян: Троцкому нужна была поддержка Есенина по очень понятным политическим причинам. Ну, что мы их будем обсуждать — они ясны.

Сванидзе: Но это не отменяет личных симпатий. Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Вопросы свидетелям оппонирующей стороны.

Млечин: Если бы здесь сейчас оказался Троцкий и услышал бы, что ему нужна была поддержка Есенина по политическим мотивам… Вот бы он посмеялся…

Кургинян: Вы с ним беседуете мистическим путём, что это знаете? (Смех в зале)

Сванидзе: Нет, на самом деле, Сергей Ервандович, ну, конечно, Есенину…

Кургинян: Если бы здесь оказался Троцкий!..

Млечин: Ну, смешно!

Сванидзе: Есенину была нужна поддержка Троцкого, а Троцкому поддержка Есенина в тот момент была не нужна.

Кургинян: Это спорная тема! Троцкому ужасно была нужна определённая поддержка в русской среде, и Вы это прекрасно понимаете. В борьбе за власть!

Млечин: Вот и ничего не понимаете Вы.

Сванидзе: Прошу Вас.

Млечин: Как раз-то, в этом смысле, Юрий Васильевич-то и прав был! Конечно! Этот человек очень о себе хорошо думал и не в чьей поддержке-то не нуждался. В этом вся штука. Он действительно о себе думал слишком хорошо — это правда.

Чего, честно говоря, я не думал — это что я здесь возьмусь защищать большевиков! Вот когда я здесь защищал Николая II…

Сванидзе: А Вы не защищайте, Леонид Михайлович.

Млечин: Нет! А я вынужден! Потому что, понимаете, когда я слышу, что лидеры большевиков не любили России, что им было на всё наплевать, я не могу с этим согласиться. Эти люди могли прожить другую жизнь. Они, в общем, были из неплохих семей — я имею в виду, в смысле материального достатка, многие из них, и могли бы чудно устроиться и при царской власти. Они могли бы легко поехать за границу, и там чудесно пожить — в те времена не было сложности никакой. Они, однако же, отправились в тюрьму, они отправились в ссылку, между прочим. Это были, конечно, не сталинские лагеря, это правда. Но и на царской каторге люди погибали и кончали с собой от неспособности справиться с этим и умирали. Это не так! Нет.

Кургинян: Я полностью поддерживаю господина Млечина в этой позиции!

Сванидзе: А я не поддерживаю!

Кургинян: Вот так, это должно быть ясно.

Сванидзе: Это любовь к идее, а не к стране. Бен Ладен, который швыряет самолёты с бомбами на Нью-Йорк, он что, кого-то любит? Это любовь к идее и ненависть, а любви здесь нет.

Млечин: Нет, мне тоже не нравится Октябрьская революция, потому что она привела к катастрофе для России. Но невозможно сказать о том, что эти люди не любили Россию. Это величайшая несправедливость, и я вынужден здесь этих людей защитить. Что касается…

Сванидзе: Вопрос зададите?

Млечин: Да, вот я хочу обратиться к Юрию Васильевичу. Да, Вы правы, конечно, в нём было… Да, он не был «обаяшкой». Вот Ленин был обаятельным. Вернее, умел быть обаятельным. Этот не умел. И даже писал, я думаю, что Вы читали, как Троцкий пытался оправдаться: «Вот это хождение в гости, совместное выпивание» — писал Троцкий, — «мне это не нравилось, и поэтому у нас возникло отчуждение». Ну, действительно, был человек жёсткого порядка.

Сванидзе: Вопрос хотели задать.

Млечин: Но я хочу, всё-таки, чтобы Вы со мной согласились. Всё-таки он руководствовался своими убеждениями, он это делал для России. Разговоры о мировой революции были тогда общими для всех, и Сталин в ту пору тоже требовал мировую революцию, и в польскую войну писал: «Уже всё хорошо. Румынию возьмём, уже Италия поднимается, вперёд к мировой революции». Это было для всех тогда так.

Емельянов: Разрешите ответить? Леонид Михайлович, конечно, я согласен, большевики тогда грезили мировой революцией. Но уже в марте 1918 года Ленин сказал: «… а что такое мировая революция — это сказочка». Это было сказано уже в марте 1918 года.

Млечин: Что не мешало им в 1920 году с этим лозунгом двинуться на Польшу.

Емельянов: Согласен, согласен. Вы, конечно, читали, я не сомневаюсь, «Преданная революция» Троцкого. Ведь в самом начале он говорит: «Мы исходили из того, что революция в России затем перекинется и на Германию».

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Конечно! И Сталин так считал, и они были абсолютными единомышленниками в этом. Конечно!

Емельянов: Были нюансы и разногласия.

Сванидзе: Спасибо.

Емельянов: Сталин не верил в успех революции в Германии. Об этом он писал Зиновьеву.

Млечин: Сталин вообще ни во что не верил! В этом я с Вами согласен. Это был человек без идеи.

Сванидзе: Спасибо коллеги, спасибо.

Емельянов: Я этого не говорил, это Вы говорите.

Сванидзе: Завтра наши слушания по фигуре, деятельности и результатам этой деятельности Льва Троцкого будут продолжены. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра в 21:00 мы продолжим слушания по делу Льва Троцкого.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня у нас второй день слушаний по теме: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Троцкий — топ-менеджер октябрьского переворота 1917 года. Когда Ленин прибудет в Смольный, дело уже практически сделано, власть взята. Потом Троцкий создаст Красную Армию. Проплатит китайским наёмникам, террором заставит царских офицеров возглавить Красную Армию. Они выиграют Гражданскую войну. Троцкий первый выскажется за отмену «военного коммунизма», и он же — автор идеи коллективизации. У него масса идей, некоторые из которых позже реализует Сталин.

Повторяю вопрос слушаний: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Революционные заслуги Льва Троцкого были настолько велики, что в 20-е годы XX века сразу 3 города Советской России были переименованы в Троцк, к 1930 году таких городов не осталось. За одно десятилетие политическая карьера Льва Троцкого- Бронштейна достигла небывалых высот и закончилась изгнанием из страны с клеймом врага народа. Популярный политик, ближайший соратник Ленина вполне мог рассчитывать на высший государственный пост в стране, но на пути Троцкого встал Иосиф Сталин.

Об их давнем конфликте ходили легенд. По словам современников, Сталин невзлюбил Троцкого еще со времен обороны Царицына. Председатель Реввоенсовета Троцкий писал в Москву докладные о каждом промахе Сталина на посту председателя Северо-Кавказского военного округа.

Старые обиды и новые соратники Троцкого в лице внутрипартийной оппозиции вынудили Иосифа Сталина действовать жестко. В 1926 году Льва Троцкого выводят из состава Политбюро ЦК, в 1927 исключают из партии, в 1929 высылают из страны и лишают гражданства СССР. В 1937 году Троцкий заочно был приговорен к смертной казни.

Сегодня историки спорят, стал ли такой поворот событий следствием внутрипартийной борьбы или за годы, проведенные у власти, Лев Троцкий-Бронштейн сам подготовил почву для своего изгнания?

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по личности Льва Троцкого. Вопрос сторонам: в чем природа конфликта Сталина и Троцкого?

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Троцкий писал когда-то, что если бы в Петрограде 25 октября 1917 года не было ни Ленина, ни его, то переворот бы не состоялся. Это правда. Очень многие люди пытались понять — историки и руководители «Белого» движения — почему Белая армия проиграла. В которой было так много профессиональных офицеров. И среди всех причин никогда не возникала чисто личная, человеческая. Один историк её очень хорошо поставил: «А что?» — говорит он, — «если бы во главе Белой армии стояли бы Ленин и Троцкий, то на чьей стороне была бы победа?»

Победа оказалась на стороне Красной Армии, которую Троцкий создал с нуля. Не будучи военным профессионалом, он принял абсолютно правильное решение — ставка на военных профессионалов, ставка на офицеров. И вот здесь он столкнулся со Сталиным. Сталин, отправленный в Царицын, ныне Волгоград, должен был заниматься мобилизацией трудовых ресурсов, он был чрезвычайным уполномоченным по хлебу, он должен был забрать у крестьянина хлеб и отправить его в Москву. И вот здесь Сталин, тогда ещё никому не известный, практически не известный стране, вдруг почувствовал себя полным хозяином. Он захотел руководить не только заготовкой хлеба, но и военным делом. А там были военные профессионалы, там был генерал Снесарев — знаменитый, военный теоретик, блистательный генерал. Но генерал, царский генерал, он не понравился Сталину — он отстранил его. Он пытался руководить округом сам. Он пытался командовать там сам.

И нашлись люди, которые его поддержали. Это те, кто потом станет во главе Красной Армии и в 1941 году чуть не приведёт её к катастрофе. Это Ворошилов, Будённый, Щаденко, Кулик — вот эта группа, которая в Царицыне присоединится к Сталину.

У него возникли споры с Троцким, потому что Троцкий требовал военной дисциплины. У него возникли споры с главкомом Каменевым, потому что Каменев Сергей Сергеевич, бывший полковник царской армии, требовал военной дисциплины. Из-за отсутствия военной дисциплины была проиграна битва за Польшу. Потому что главком приказал Первую Конную перебросить под Варшаву для того, чтобы поддержать армию Тухачевского, а Сталин не хотел. Сталин хотел взять Львов, чтоб доложить, что это он взял Львов. Ни Львов они не взяли, и битву под Варшавой потеряли.

Неудивительно, что Троцкий столкнулся со Сталиным. Потому что Сталину поперек горла была популярность Троцкого. Мы даже себе сейчас представить не можем, что в какие-то времена каждое политическое занятие во всех частях Красной Армии, начиналось с темы «Товарищ Троцкий — вождь и создатель Красной Армии». И что комсомольские поэты писали:

«Я грудь распахнул бы матроски

И крикнул: Да здравствует Троцкий».

Такова была популярность этого человека. А Сталина в стране не знали.

Если можно, я хотел бы продолжить эту беседу с Зорей Леонидовной Серебряковой, доктором исторических наук, нашим замечательным историком.

Зоря Леонидовна, с Вашей точки зрения — я, может быть, был слишком эмоционален — в чем природа конфликта между Троцким и Сталиным?

Серебрякова: Вы знаете, мне кажется, что конфликт — это, во-первых, и человеческие качества. Я росла в доме, где к Троцкому относился мой отец — вот они вместе в машине, это случайно фотография сохранилась в одном из журналов наших — как секретарь ЦК, как член Реввоенсовета…

Млечин: Это Ваш отец, я просто напомню, Леонид Петрович Серебряков.

Серебрякова: Леонид Петрович Серебряков. Как член Реввоенсовета Южного фронта, относился с удивительной, не только уважением, почтением, но и какой-то теплотой и любовью, чисто человеческой. И вот тут очень характерно то, что письмо, которое написал моему отцу Лев Давидович ещё 1927 года, рассказывая о чудовищной клевете Сталина, который на заседании Политбюро и президиума ЦКК…

Млечин: Прошу прощения, мы можем посмотреть. Это доказательство присутствует, если я не ошибаюсь. Да?

Материалы по делу.

Из письма Льва Троцкого секретарю президиума ВЦИК и члену Реввоенсовета Южного фронта Леониду Серебрякову:

«Дорогой Леонид Петрович, на объединённом заседании Политбюро и Президиума ЦКК т. Сталин среди многих других фантастических утверждений — под стенограмму — рассказал, будто во время его работы вместе с Вами на Южном фронте я явился на Южный фронт всего один раз, крадучись, на полчаса, в автомобиле с женой. Я прервал Сталина возгласом в том смысле, что его рассказ представляет чистейший вздор…

1) Никогда я женой не бывал на фронте.

2) Никогда никто не запрещал мне ездить на Южный фронт.

3) Поездной журнал свидетельствует, что я провёл на Южном фронте не полчаса, а ряд недель и месяцев. Об этом же свидетельствует поездная газета „В пути“.

4) Но если принять на минуту нелепую сталинскую версию насчёт того, что я, ввиду чьего-то запрета, приехал на Южный фронт крадучись, на полчаса, ночью, то остаётся спросить: от кого же я скрывался. Маршрут моего поезда был известен в Москве с полной точностью. Только человек, насквозь отравленный злопыхательством, может договориться до таких бессмыслиц, которые в себе самих заключают своё опровержение.

С коммунистическим приветом, Л. Троцкий».

Млечин: Зоря Леонидовна, а зачем Сталин всё это придумывал?

Серебрякова: Это метод Сталина был — ложь, клевета чудовищная — это именно тот страшный метод, каким он орудовал совершенно беззастенчиво. Ведь в 1927 году еще многие помнили, кто был на фронте постоянно. Даже на съездах партии…

Сванидзе: Время.

Серебрякова: …Троцкого не было, потому что он был на фронте. И вдруг: крадучись, один раз, на полчаса…

Млечин: Зоря Леонидовна, а в чем-то Сталин преуспел?

Сванидзе: Время, Леонид Михайлович.

Серебрякова: Вот именно преуспел в беззастенчивой клевете. Они как люди были совершенно разные. Троцкий много писал и никогда, во всяком случае, я не знаю случая, когда его можно было бы обвинить в клевете.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Серебрякова: Это вот человеческое развитие.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелю защиты.

Кургинян: И все-таки, в чем природа конфликта?

Серебрякова: Они были совершенно разные в подходе к революции. Троцкий, безусловно, был революционер, убежденный в этом, и тут нет для меня никаких сомнений, а Сталин — это враг революции. Враг, и к тому же доказательство того, что он не просто по человеческим качествам, ему все было совершенно безразлично — будущее человечества и России в том числе, о чем не говорилось.

Кроме того, очень весомые данные есть, и я готова их здесь вам продемонстрировать, что он был агент охранки. Охранка, которая внедрила его, или он внедрился благодаря своим удивительным лицемерию, маскировке и прочему в центральное руководство партии. И в этом, конечно, было….

Кургинян: Зоря Леонидовна, это потрясающе интересная тема: Берия и мусаватисты, так сказать, Троцкий и английская разведка, немецкая. Но чтобы эти темы разбирать, это, наверное, нужны совершенно отдельные передачи. Я говорю о, так сказать, классовой базе, что они выражали?

Серебрякова: Так простите, если можно было, все-таки, убить не только всех ближайших соратников Ленина — вождя, действительно, основоположника нашей страны, нашего государства и вождя революции — но убить, я повторяю, всех, о ком Ленин писал в завещании, кроме самого Сталина, который убил их. Трех секретарей ЦК, которые были при Ленине — Серебряков, Крестинский, Преображенский. Но убивать их детей — это надо было ненависть. Т. е. они были совершенно разные — природа, так сказать, отношение к революции…

Кургинян: Вам знаком, ну, такой общепринятый термин — Революция пожирает своих вождей, детей, там, ссылаются на Крона…

Серебрякова: Простите, пожалуйста, революция могла пожирать своих детей, если бы Ленин устно — это широко было известно — не предупреждал об этом, что мы не должны повторять этот опыт французской революции. Поэтому обращаю Ваше внимание, что ни один меньшевик не был расстрелян. Что очень при Ленине каждый смертный приговор — и не только при Ленине, это продолжалось, между прочим, Сталин не сразу смог это нарушить — каждый смертный приговор очень тщательно проверялся, даже комиссия была специальная…

Кургинян: Но можем мы тогда сказать, я прошу, ради бога, простите…

Серебрякова: Но, простите, я все-таки кончу эту фразу, что пожрало своих детей — об этом писал один из наших историков, контрреволюция в лице Сталина…

Кургинян: О! О!

Серебрякова: Недаром Троцкий назвал… в глаза Сталину сказал, что он могильщик партии и революции.

Кургинян: Вот! Вот! Вот! Вот! Вот!

Сванидзе: Спасибо, время.

Кургинян: Вот это абсолютно аутентичная позиция! Т. е. Сталин выражает собой контрреволюционные тенденции, термидорианские и прочее, а Троцкий — тенденции эскалации революции.

Серебрякова: (Смеется).

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я все время не могу понять только одного, честно говоря: как с этим можно спорить, как и зачем с этим можно спорить, и, в этой связи, имея вот такое доказательство. Пожалуйста, доказательство № 7.

Материалы по делу.

Из книги Льва Троцкого «Моя жизнь. Опыт автобиографии» (1930 г.): «Победа Сталина есть победа умеренной тенденции, более консервативной, бюрократической, национальной тенденции приверженцев частной собственности…»

Кургинян: 1930 год. Но я не могу понять все время, почему я… потому что я никогда не хотел мазать Троцкого грязной одной краской какой-нибудь. Так сказать, есть уже очень многие любители. Но если Троцкий, сам Троцкий, в конце жизни, подводя ее итог, в своей автобиографии, говорит, что Сталин — это есть победа умеренной тенденции, более консервативной, бюрократической, национальной тенденции приверженцев частной собственности, то суть заключается именно в том, что борьба Сталина с Троцким — это борьба радикальной революционной тенденции на продолжение и тенденции Сталина, которую сам Троцкий характеризовал как термидорианская, бонапартистская, тенденция на остановку революции. Только что мы проговорили о том же.

Теперь, если уж говорить об отношении к Ленину, то доказательство № 8.

Материалы по делу.

В. И. Ленин, «Письмо к съезду», 23 декабря 1922 г.: «Тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС [Народном комиссариате путей сообщения], отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела».

Кургинян: «Чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела». Теперь мы смотрим на главное — на природу классового, группового, идеологического конфликта. Суть этой природы заключается в следующем. Если есть союз крестьянства и пролетариата, т. е. большинства, то можно руководить мягче. Но если крестьянство — реакционная сила, которую надо подавлять, а пролетариат надо оформлять по принципу милитаризации, то рождается супербюрократия, ультрабюрократия!

Значит, весь смысл заключается в том, что ко всему, что сделал Сталин, надо прибавить слово ультра. «Гильотина в деревне» — термин Троцкого. Значит, ультраколлективизация, ультраиндустриализация, ультрабюрократия и все остальное. Вот это — доведение до конца этих тенденций.

И здесь я хочу сказать: есть очень романтичные люди, прекрасные. Вот, например, Эрнесто Че Гевара, да, который не хочет руководить государством, просто не хочет. Он уходит дальше делать революцию. Есть Фидель, который берется руководить государством, берет на себя всю грязную работу. Но Троцкий — это нечто третье, это попытка взять власть и осуществить это ультра. И в этом смысле, мне кажется, суть конфликта заключается в том, что Сталин — это не ультра, умеренная тенденция, как говорит сам Троцкий, а это — радикальная тенденция.

Теперь я хотел бы, чтобы Юрий Васильевич Емельянов и Ярослав Игоревич Листов подтвердили или опровергли. Юрий Васильевич, сначала Вам.

Емельянов: Прежде всего, надо учесть, что между Сталиным и Троцким возник водораздел в 1903 году, когда Троцкий активно выступил против только что образовавшейся большевистской фракции РСДРП. Он на этом съезде перешел от того момента, когда его называли, как совершенно правильно было сказано Львом Михайловичем, дубинкой Ленина, к атаке на Ленина, к бешенной атаке на Ленина. И 14 лет Троцкий воевал против большевиков, обливая Ленина грязью. Ленин не оставался в долгу. Сталин, отчасти, упоминал Троцкого, но тоже не приветливо: или чемпион с надутыми мускулами, или красивая ненужность…

Кургинян: Ну, они все не стеснялись в выражениях.

Емельянов: В 1917 году, в мае, Сталин не говорит ничего о Троцком, но зато Ленин говорит о Троцком как о «колебании мелкой буржуазии». Троцкий был чужд долгое время большевистской партии. Но где он был в это время? Он не был и с меньшевиками. Он был вместе с Парвусом — автором теории перманентной революции и наставником Троцкого. И отсюда ориентация Троцкого на то, что Россия должна стать только стартовой площадкой для мировой перманентной революции.

Кургинян: Спасибо, я хотел бы, чуть-чуть, чтобы мог добавить к этому Листов Ярослав Игоревич, историк и политолог.

Ярослав Листов, историк, политолог: Совершенно неверно сводить конфликт между Сталиным и Троцким к вопросу личности. Никакого конфликта личности здесь не было. Здесь как раз сражались две идеологии: идеология ленинизма в форме уже перешедшего от революции к мирному созиданию, к созданию государственности социалистической, и бесконечной революции в варианте троцкизма. Т. е. когда государство перестает быть охраняющим мир. Государство становится лишь инструментом для продолжения революции дальше — в другие страны, в другие континенты и т. д. Ну, посмотрите…

Сванидзе: Время.

Листов: …абсолютно бредовая идея того же самого Троцкого — создать корпус для того, чтобы прорваться на запад через Бенгалию, Афганистан и т. д. во времена гражданской войны. Вот эта как раз сама суть троцкистской теории.

Кургинян: Мне кажется, главное — подтвердите или опровергните то, что я говорю — что если бы Троцкого назвали умеренным… Для него слова «оппортунизм», «ревизионизм», «умеренность»…

Сванидзе: Время, Сергей Ервандович.

Кургинян: …это самые омерзительные термины. Я не прав?

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, вопросы оппонирующей стороне.

Млечин: Юрий Васильевич, заканчивается гражданская война, из которой Троцкий выходит в роли победителя. Ну, точно, человека № 2 в стране. Не знаю, согласитесь Вы со мной или нет, у меня создалось впечатление, что после того, как закончилась война, Троцкий вообще просто не знал, что делать. И он не собирался — ему многие это приписывают, и не знаю, почему — он вовсе и не собирался быть первым человеком. Он, кстати говоря, на одном пленуме ЦК, в узком кругу, объяснил, почему. Он понимал, что он никогда не будет первым человеком — то, что он еврей. И это невозможно было. Много раз, разговаривая с Лениным, объяснял, почему он вообще не хотел занимать никакие посты. И это действительно так. Но он и в реальном смысле не хотел быть первым человеком. И вот он пишет статью — сегодня о литературе, завтра еще о чем-нибудь. Он просто не хотел ни политической борьбы, ничего вообще. Мне кажется, вот, после Гражданской войны это какой-то провал в его жизни. Нет?

Емельянов: Мне кажется, Вы тоже со мной согласитесь, если мы вспомним ту дискуссию о профсоюзах, которая была затеяна и которая могла увенчаться победой Троцкого на Х съезде. Вы согласитесь, что он занимался не только литературой, но и делал доклад о промышленности на съезде, и одновременно он говорил (Вы тоже, наверное, читали это его выступление): да, занимаемся какими-то калькуляциями, а сами прислушиваемся, не загремит ли труба мировой революции.

Млечин: Ну, да они все слушали! Их там прямо целый хор был такой, все слушали…

Емельянов: И когда осенью 23 года Политбюро принимает решение о революции в Германии, то Троцкий просится, чтобы его туда направили.

Млечин: Да скучно, я говорю, скучно человеку!

Емельянов: Ну, его просто масштабы не устраивали. Жалкая Россия, которую он всегда не любил, презирал. Ему мир нужен был.

Млечин: Извините, ну, то, что Вы сейчас сказали, ну, не хорошо, ей богу.

Емельянов: Почему не хорошо?

Млечин: Ну, зачем Вы ему отказываете, зачем Вы отказываете этим людям в любви к России? Почему?

Емельянов: Ну, потому что он писал об этом, вспомните письмо… его статью по рецензии на работу Иванова Разумника: жалкие, говорит, что у нас создано, у нас не было средневековья, у нас были жалкие избы, у нас не было никогда….

Млечин: Что же, любой человек, который критикует что-то, что не так, он что — не любит страну? А, на мой взгляд, любит, потому что хочет переделать. Но Вы меня извините, я тоже критикую то, что у нас происходит. Я очень люблю Россию. Надеюсь, Вы мне хотя бы не откажите в этом праве.

Емельянов: Леонид Михайлович, ну, а эта фраза насчет того, что русская культура — она второстепенна, она только является жалким подражанием мировым стандартам.

Млечин: А давайте сейчас поднимем все его статьи о русской литературе того времени, и Вы увидите, что из всех, кто входил тогда в Политбюро, и после него, это был единственный реальный ценитель реального творчества настоящих писателей. Единственный человек! Сталин тоже был критиком, который в лагеря отправлял. А этот статьи писал, не соглашался, Корнея Чуковского раскритиковал, ну, и что за этим последовало — ничего, раскритиковал, ну, неприятно, наверное, — мне тоже неприятно, когда меня критикуют — ничего не последовало. Нет, извините, давайте мы всё-таки вернемся на время, так сказать, на нашу грешную землю.

Вот, знаете, мое предположение такое. Предположим, не было бы Сталина или, если, последуя завещанию Ленина, хотя оно завещанием не было, он собирался сам выступать на этом XII съезде, убрали бы Сталина. Кстати говоря, между прочим, для всех… Ну, может быть, не все знают об этом так называемом завещании Ленина — это было его письмо к XII съезду, он еще был жив, это не было завещанием, никто не собирался умирать, и он не собирался….

Сванидзе: Оставьте время ответить на вопросы.

Млечин: …два слова просто мне обязательно надо сказать. Он критиковал… Там Владимир Ильич раздает оценки нелицеприятные абсолютно всем, но просит сделать только один организационный вывод, только один — убрать Сталина. Все остальные пусть работают. Расстреляли всех остальных, а Сталин остался. Так вот, мне кажется, если, предположим, нет Сталина. Троцкий бы не стал руководителем страны. И он этого не хотел, и не стал бы. Был бы, скажем, Рыков. И страна наша пошла бы по другому пути — разумному, спокойному, нормальному.

Емельянов: Ну, во-первых, надо учитывать, что пост генерального секретаря тогда не был главным, каким он стал во времена Брежнева, Черненко, Андропова и т. д.

Сванидзе: Если можно, кратко, завершайте.

Млечин: Сталина, во времена Сталина.

Емельянов: …Да, во времена, да… При Ленине, когда пост генерального секретаря был создан, это был чисто организационный. И задача-то Ленина была… он панически боялся раскола партии, он хотел развести эти две фигуры, которые уже просто…

Млечин: И просил убрать Сталина. Троцкого не просил никуда убрать! Убрать только Сталина!

Сванидзе: Прошу вас, завершайте.

Млечин: Благодарю Вас!

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос, Юрий Васильевич, а нельзя говорить просто о двух медведях в одной берлоге? Это разве не вариант? Когда два человека такого уровня, такого масштаба, ярких, сильных, страшных. Просто им было тесно друг с другом — вот и все.

Емельянов: Ну, очень уж разные медведи…

Сванидзе: Разные.

Кургинян: А медведи ли?

Емельянов: …с одной стороны: один медведь — выходец из крестьянской семьи, недавние еще крепостные, другой…

Сванидзе: Если Вы ставите семью во главу угла, тогда Ленин был вообще интеллигентом и дворянином. А он больше всего ненавидел интеллигентов и дворян.

Емельянов: Но там последовательно, понимаете, Троцкий не знал ни жизни народа, ни… оторвался от рабочих…

Сванидзе: Но простите меня, вот если мы сейчас с Вами возьмем и поссоримся, это потому, что кто-то из нас не знает жизни народа, что ли?

Емельянов: Ну, может быть.

Сванидзе: Спасибо. На самом деле, Троцкий ведь первый выдвинул обвинение в адрес партийной советской бюрократии о том, что она переродится, о том, что она потянется к частной собственности, и им захочется передать по наследству. Вот он, директор фабрики, — писал Троцкий, а как он семье-то передаст, детям-то как? Ему захочется стать не директором, а владельцем фабрики. Он, в этом плане, предсказал многое. Но, он ведь действительно говорил, обвинял в стремлении к частной собственности — а это, в общем, все-таки, признак умеренности. Признак умеренности, все-таки, — не отнимать частную собственность, а разрешать частную собственность. Он именно в этом обвинял Сталина. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Вопрос сторонам: какова роль Троцкого в становлении советского государства, в военной сфере, в экономике и прочих сферах?

На самом деле, мы уже приступили к обсуждению этого вопроса, но продолжим. Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Вот у меня есть гипотеза, что все они, конечно, революционеры. И я здесь абсолютно согласен, все они в этом смысле — деструкторы. Да, потому что революционер — это разрушитель, и это так, это трагедия становления любого государства. После эпохи, когда ты разрушил — надо строить, да? И вот тут вдруг возникает какое-то ощущение (оно меня с годами все больше преследует), что Сталин полюбил. Причем не царство мирового коммунизма, не что-то там — он вот царство полюбил. Вот каким-то странным чувством вдруг взял и полюбил это царство. И на свой весьма специфический, помноженный на темперамент и эпоху (да, все они с гражданской войны, убить человека ничего не стоит), начал это царство организовывать. Что же касается Троцкого, то никакое это царство он организовывать не хотел. А если бы и стал, а он, конечно, рвался к власти страшно… Значит, в этом смысле, вопрос для меня заключается в том, что бы он стал делать. Ну, вот очень грубо — был ли бы он круче? Не потому, что я что-то хочу доказать. Вот мне ужасно интересно, чтобы профессиональные историки сказали: был ли бы он круче?

Семён Хромов, профессор, доктор исторических наук: Я думаю, что он был бы круче.

Кургинян: Сильно, да? Сильно круче, да?

Хромов: Да. Вот зная все его…

Кургинян: Троцкий был бы круче, да?

Хромов: Да, я о нем и говорю, да. Думаю, что было бы круче, чем после его отъезда за рубеж.

Кургинян: Т. е. всё-таки, это экстрим?

Хромов: Вот такое мнение у меня, когда изучаешь все его действия, поведения и столкновения с группой других наших деятелей. Ведь здесь нельзя вообще говорить о конфликте двух лиц — Троцкого и Сталина. Надо говорить о серьезном конфликте между Троцким и небольшой группой его сторонников и большинством партии, которая называлась тогда ВКП(б). Так. Поэтому, я не хочу, чтобы сводить борьбу только двух лиц. Я не согласен с этим, это не научный подход.

Кургинян: Понятно. Спасибо Вам огромное. Юрий Васильевич, вот Вы скажите: круче или не круче?

Емельянов: Я уверен, что круче, потому что Троцкий хотел перетряхнуть профсоюзы…

Кургинян: Милитаризовать…

Емельянов: …взять за образец милитаризованный Цектран, т. е. профсоюз транспортных рабочих, и ввести всеобщее общественное питание, устранить всякий быт. Вот с этого он начинал. Это была взята заявка.

Кургинян: Понял, понял. Т. е. тут в стране был … Юрий Васильевич, можно я договорю. Тут в стране был гулаг, а тут бы вся страна стала гулагом, да? Я правильно понял?

Емельянов: Да, да.

Кургинян: Теперь, Ярослав Игоревич, Вы.

Листов: Безусловно, вся политика Троцкого во времена революции, во времена гражданской войны наводит нас на мысль, что если бы он получил власть, то террор бы продолжался со смерти Ленина и до бесконечности.

Кургинян: Отсюда и до обеда, как говорил мой старшина.

Листов: Да, до бесконечности.

Кургинян: Теперь, Андрей Александрович, Вы что думаете?

Андрей Курёнышев, доктор исторических наук, сотрудник Государственного исторического музея: Ну, мне хотелось бы сказать тут вот что. Вообще, особенность мышления Троцкого, по сравнению со сталинским — неточность и абстрактность. Когда террор над крестьянством, если уж брать основную массу населения, достигал колоссальных размеров. Но часть партийной элиты думала только о том терроре, который против них, и к сожалению…

Кургинян: Простите, а можно сказать: а разве Троцкий не развернул бы и против них? У него же в глазах это написано.

Курёнышев: Это вопрос достаточно проблематичный, но Троцкий и раньше, и впоследствии был очень абстрактным. И вся эта теория перманентной революции, и попытка внести классовую борьбу в деревню в 18-м году, когда она оказалась, в общем-то…

Сванидзе: Время истекло.

Курёнышев: …поравненной совершенно — там ни бедноты, ни буржуазии не было. И многие-многие другие факты. Сталин был точнее, я считаю…

Кургинян: Да. И в этом смысле, умереннее.

Курёнышев: Как социальный, да…

Сванидзе: Точнее — в этом смысле, умереннее, да?

Кургинян: Да, да. Потому что… да, да.

Курёнышев: Точнее в принятии тех решений, которые отвечали интересам и страны, и, возможно, в дальнейшем, интересам мировой революции тоже.

Сванидзе: Я извиняюсь, а коллективизация, о которой сейчас шла речь, её Троцкий или Сталин проводил?

Кургинян: «Гильотина в деревне». «Гильотина в деревне».

Сванидзе: Нет! Проводил кто?

Курёнышев: Коллективизация, как показывают последние исследования Кондрашина, уважаемого историка…

Сванидзе: Троцкий проводил?

Курёнышев: …была вынужденной мерой, буквально были припёрты большевики…

Кургинян: Вопрос заключается не в этом…

Сванидзе: Всё, спасибо, спасибо. Мы сейчас не обсуждаем, в какой мере вынужденной мерой была коллективизация…

Курёнышев: Смертельной ситуация была — или-или…

Сванидзе: Но проводил ее, согласитесь…

Кургинян: Мы говорим о другом…

Сванидзе: Но проводил ее, согласитесь, Сталин. Правда? Спасибо.

Кургинян: …что коллективизация Троцкого была бы круче. Вот что мы говорим. Круче!

Сванидзе: Знаете что, уважаемые господа! Мы сравниваем историческую реальность с исторической абстракцией. Нужно помнить о том, что мы сравниваем реального человека, который совершил реальные массовые преступления против собственного народа, сравниваем с его потерпевшим поражение политическим противником, который у власти не был, и потому мы можем только задаваться вопросом: что бы он делал, если бы к власти пришел.

Кургинян: Но мы же сравниваем. Это задача передачи, да?

Сванидзе: Правильно, правильно, но я просто еще раз повторяю, что мы сравниваем реальность с абстракцией. Прошу Вас (Млечину).

Млечин: Юрий Васильевич, если Вы не устали от диалога, давайте продолжим. Как Вы относитесь к представлениям сегодняшних историков о том, что Троцкий принадлежит как раз к числу самых заметных государственников? Потому что это он создал армию, которая позволила государству укрепиться, он сумел завоевать большинство населения на сторону советской власти, он, вместе с Лениным, создал государство, которое существовало достаточно долго. Это первый вопрос. А теперь относительно того, что он сделал, чего бы не сделал. Давайте мы посмотрим реальность. Это называется доказательством № 21.

Материалы по делу.

Из письма Льва Троцкого Владимиру Ленину: «Все известия с мест свидетельствуют, что чрезвычайный налог крайне возбудил местное население и пагубным образом отображается на формированиях. Таков голос большинства губерний. В виду плохого продовольственного положения представлялось бы необходимым действие чрезвычайного налога приостановить или крайне смягчить, по крайней мере, в отношении семей мобилизованных». Декабрь 1918 года.

Млечин: Это предложение точно не назовешь призывом к жесткости по отношению к крестьянину. А теперь, если можно, доказательство № 22. Вот еще одно его высказывание о русской деревне.

Материалы по делу.

Лев Троцкий, из книги «Основные вопросы пролетарской революции», Соч., т. 22, с. 14.: «Без свободного рынка крестьянин не находит своего места в хозяйстве, теряет стимул к улучшению и расширению производства. Только мощное развитие государственной промышленности, ее способность обеспечить крестьянина и его хозяйство всем необходимым, подготовит почву для включения крестьянина в общую систему социалистического хозяйства… Но путь к этому лежит через улучшение хозяйства нынешнего крестьянина-собственника. Этого рабочее государство может достигнуть только через рынок, пробуждающий личную заинтересованность мелкого хозяйства».

Млечин: Где здесь слова о раскулачивании? Где здесь призыв к уничтожению русской деревни, что сделал Сталин? Концепция Троцкого в отношении деревни была совсем другая. Он действительно (мы говорили об этом на первом заседании) первым поставил вопрос о прекращении продразверстки. Я напомню, что это было ограбление и уничтожение деревни. Он первым это увидел, хотя ему, как командующему армии, продразверстка была бы получше. Он увидел, что так нельзя поступать с людьми!

И его концепция в отношении сельского хозяйства была совсем другая. Он предлагал занять зерно у крестьянина, продать, купить промышленность и вернуть долг крестьянину. В отличие от Сталина, который забрал, купил, построил, но долга крестьянину не вернул. И это отношение к крестьянину.

И, если можно, последнее, на что я бы хотел обратить Ваше внимание. Троцкий был единственным членом Политбюро, который возразил против того, чтобы начать укреплять бюджет за счет продажи водки. И писал по этому поводу в «Правду», что это нельзя, что мы не можем себе позволить спаивать рабочего ради того, чтобы насыщать бюджет. Бюджет надо насыщать работой промышленности, а не водкой. И он был единственный — Сталин выступил против, они это ввели, и до конца советской власти насыщали бюджет водкой. И Вы называете это — человек против России?

Емельянов: Значит, первый вопрос — Троцкий как создатель армии. Его роль действительно велика, но не надо забывать: первое — до начала гражданской войны, до крушения царской империи было 16 млн. человек в царской армии. Когда была создана Красная Армия, ее было 119 тыс.

Млечин: Но Вы же знаете, что все 16 млн. разбежались после февральской революции, вообще разбежались, это вообще прекратило свое существование. На этом большевики и власть-то взяли…

Емельянов: Может, Вы мне дадите?

Млечин: Извините. Я слишком эмоционален, прошу прощения!

Емельянов: Я понимаю. Просто мне кажется…

Кургинян: Вы невоспитаны.

Млечин: …Вы не учитываете, что оборонять вот этой маленькой армией было невозможно, было очень трудно…

Млечин: Ничего, к осени уже был миллион.

Емельянов: Правильно, но…

Млечин: За несколько месяцев создать армию, согласитесь, неплохо.

Емельянов: Да, во всяком случае, специфика гражданской войны требовала совершенно иного характера войны. Отсюда она часто перерастала в партизанскую. Отсюда партизаны и красные командиры конфликтовали с Троцким, потому что он верил в регулярную армию, а там было очень трудно…

Млечин: И был прав! И создал Красную армию — неплохую армию.

Емельянов: Не совсем он был прав. Он не оценивал специфику гражданской войны, когда вдруг стала играть большую роль кавалерия, рейды то Мамонтова, то Буденного.

Млечин: А кому принадлежит лозунг «Пролетарии — на коня!», напечатанный в «Правде»? Извините — Троцкого!

Емельянов: Верно.

Млечин: Кто создал… кто подписал приказ о создании первой конной армии? Троцкий!

Емельянов: Я говорю о другом. Что ему просто было трудно руководить, поэтому он носился со своим бронепоездом…

Млечин: Трудно, но справился.

Емельянов: …туда и сюда… И он не мог в тогдашней, без телефонной связи, без радиосвязи… Потом, надо учитывать Троцкий как руководитель армии, но был еще Совет рабоче-крестьянской обороны, возглавляемый Лениным. Был главнокомандующий — сначала Вацетис, потом Каменев. Это не то, что Сталин, который был и главнокомандующим, и наркомом обороны, и председателем ГКО. У Троцкого были меньшие полномочия, а контролировать…

Млечин: В этом я с Вами согласен — такой трагедии, которую устроил Сталин в 41-м с нашей страной, Троцкий, конечно, не устраивал, это я с Вами согласен.

Емельянов: О, боже мой! Но трагедию устроил не Сталин, между прочим, а немецко-фашистские войска. Вот это не забывайте!

Млечин: Если бы не Сталин и не его конноармейцы, которых он поставил во главе Красной Армии, никогда бы немцы до Москвы не дошли!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания. Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Давайте мы поговорим о том, что реально сделал этот человек. Упаси господь, здесь пытаться, действительно, нарисовать каких-то ангелов. Ангелы, вообще, по земле не ходят, в революции они не встречаются, и вообще, трудно себе представляю. Но реальность историческую мы можем постараться восстановить.

Если можно, Михаил Илларионович Воейков, доктор экономических наук, профессор. Могу ли я Вас попросить? Михаил Илларионович, давайте всё-таки пройдемся по деятельности Троцкого, такой, внеармейской. Как создатель Красной Армии он известен и победитель в Гражданской войне. Давайте, что он сделал в гражданской жизни? Может быть, и в самом деле такой радикал-разрушитель, бегал с шашкой, рубил всё на свете.

Михаил Воейков, доктор экономических наук, профессор: Спасибо. Значит, в двух словах. Он создал основы смешанной экономики, в которой мы сейчас живем. Это можно доказать. Ну, например, он, выступая в отношении крестьянства, что вы говорили, выступая на XII съезде партии в 1923 году, говорил: «Ошибка товарища Ларина» — был такой экстремист, кстати говоря, не Троцкий, а Ларин — экстремист был левый, — «не в том, что налоги в данное время надо повысить на 20%» — с крестьян они хотели повысить, — «это вопрос практический. Надо с карандашом подсчитать, до какой точки можно поднять налоги, чтобы крестьянское хозяйство могло повышаться, чтобы крестьянин в будущем стал богаче, чем в нынешнем году». Т. е. крестьянин стал богаче. Это он сказал в 1923 году. Через 2 года Бухарин повторил этот лозунг «обогащайтесь», за что потом Сталин его, так сказать… все такое. Но это идея Троцкого. Крестьяне должны быть богаче — иначе для чего мы это все делаем?

Значит, трудовые армии здесь упоминались. В 1920 году, конец Гражданской войны на Урале, армия (сейчас не помню, какой номер был, потом трудармия № 1 была) — 50000 человек, молодых мужиков. Так надо ее демобилизовать, потому что войны нет. Куда девать? Они и так уже без дела начали воровать, по крестьянским семьям ходить — питаться надо же было. И вот была идея: давайте сделаем из них трудовую армию. Пусть они лес рубят, поднимают сельское хозяйство, что-нибудь помогают по хозяйству. Конечно, Троцкий здесь увлёкся и стал теорию делать (вот это — ни к чему… такие абстракции.), но какое-то время, практический, прагматический вопрос они смогли, эти армии, решить, т. е. не развивать бандитизм хотя бы.

Млечин: А что касается его взглядов на промышленность?

Воейков: Да, промышленность, он считал…

Сванидзе: Время, завершайте.

Воейков: Да, очень коротко. Крупная промышленность должна быть государственная. Железные дороги… А мелкая промышленность, частная промышленность — пускай развивается. Но ключи от хозяйства — у нас в руках.

Сванидзе: Спасибо, прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а что, в этом смысле, он считал о свободной торговле?

Воейков: Если вы о монополии внешней торговли — они были против. Против монополии внешней торговли выступали Бухарин, Сокольников, который тоже потом был лидер троцкистской группировки, т. е. не троцкистской — зиновьевской. Проблема монополии внешней торговли: может ли выступать частное лицо в 20-х годах на внешнем рынке? Вот в чём была проблема. А запрещать внутреннюю торговлю никто не собирался.

Кургинян: Можно доказательство № 9?

Материалы по делу.

Из книги Льва Троцкого «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?» (1936 г.): «Гипотетические возможности социалистической индустриализации были проанализированы [троцкистской] оппозицией еще в течение 1923-25 годов. Общий вывод гласил, что и после исчерпания унаследованного от буржуазии оборудования, советская промышленность сможет, на основе социалистических накоплений, давать ритмы роста, совершенно недоступные капитализму. Вожди правящей фракции открыто глумились над осторожными коэффициентами типа 15–18%, как над фантастической музыкой неизвестного будущего. В этом и состояла тогда сущность борьбы против „троцкизма“».

Кургинян: Ну, он говорит, что Сталин у него всё украл. Вот это как? Это какая линия? Троцкий исповедовал линию на индустриализацию от какой группы: А или Б?

Воейков: Конечно, от группы А.

Кургинян: А кто от группы Б?

Воейков: Сокольников.

Кургинян: Понятно. Вот это вот дискуссия между «умеренными» и «радикалами».

Воейков: Сокольников тоже принадлежал…

Кургинян: А какое место Сталин…

Воейков: Сейчас, извините, я поясню. Григорий Сокольников — министр финансов, Наркомфин, который провёл денежную реформу и создал «червонец» — золотой рубль, который… впервые после Первой Мировой войны Россия, благодаря Сокольникову, вышла на мировой рынок, с этим крепким рублём. Другие страны еще…

Кургинян: Вот Сокольникови есть умеренный…

Воейков: Да.

Кургинян: …а Троцкий — радикал.

Млечин: Но Сокольников-то был союзник Троцкого, а не Сталина.

Воейков: Сталин-то убил их всех.

Кургинян: Какой же союзник, в чём? В политике или в экономической модели? Мы что сейчас обсуждаем?

Воейков: А что Вы хотите?

Кургинян: Я обсуждаю экономическую модель! Я не что хочу… То, что мне сказали, то я и обсуждаю.

Воейков: Экономическая модель у Троцкого была более радикальная, я согласен.

Кургинян: Во!

Воейков: У Сокольникова, и, в какой то мере, у Бухарина, это правые большевики…

Кургинян: …и Сталин по этому поводу сказал: «Вы нашего Бухарчика не трогайте». А потом, как Троцкий указывает, взял его модель. Но дело не в этом…

«Всю надежду мы возлагаем на то, что наша революция развяжет европейскую революцию. Если восставшие народы Европы не раздавят империализм, мы будем раздавлены, — это несомненно…»

Воейков: Правильно.

Кургинян: Правильно?

Воейков: Но…

Сванидзе: Спасибо. Теперь, у меня вопрос не вашей стороне, Сергей Ервандович, а вашей. Значит, вопрос у меня такой. Скажите, Михаил Илларионович, возвращаясь к теме Троцкого. Вам не кажется — да, яркий человек, страшный — несомненно, но яркий. Да, революцию сделал, переворот октябрьский, который долго, кстати, революцией не назывался, его до конца 20-х годов называли переворотом. Да, создал Красную Армию, выиграл Гражданскую войну.

И потом, правильно говорил Леонид Михайлович: не интересовало его, что происходит, не рвался он к власти. Но неправильно, на мой взгляд, говорит Леонид Михайлович, когда называет его государственником. Разве он был государственником? Да ему, по-моему, плевать было на всё, что происходит. Вот он сделал своё дело, дальше его интересовала революция глобальная. А что происходит в России — да неинтересно ему было это. Его даже нельзя себе представить у власти в России — он бы не знал что делать. Не потому, что он был бесталанен, а потому, что ему это было неинтересно, не его тема.

Воейков: Да. Спасибо, очень хороший вопрос, но очень сложный. Почему? Потому что как Ленин…Троцкий, вот эти большевики, революционеры, марксисты… По их теории выходило, что после социалистической революции государство должно отмереть. Не нужно государство. Вот как сейчас либеральные экономисты говорят: пусть государство отомрёт — рынок сам всё сделает.

Сванидзе: Если можно — коротко.

Воейков: И естественно, когда Троцкий убедился, что мировой революции нет, не случается… А что делать в России? А Россия не готова к социализму. Это аграрная страна, с феодальными… Надо сбросить феодальные пережитки. Ведь у нас в армии, до революции называли «ваше благородие». Сейчас не вернулись к этому названию, хотя многое вернули. Что делать с Россией? Единственное, что он нашёл делать — это развивать индустрию, строить экономику и «качать мускулы» для будущей мировой революции. Но вот что конкретно, действительно, Млечин прав — какой-то период он не знал что делать.

Сванидзе: Государственником был или нет?

Воейков: В принципе, он не мог быть государственником.

Сванидзе: Спасибо. Недостаточно нам двух дней слушаний по такой теме, по такой фигуре, как Лев Троцкий. Завтра будет третий день слушаний. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушания по фигуре Льва Давидовича Троцкого будут продолжены в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Троцкий — топ-менеджер октябрьского переворота 1917 года. Когда Ленин прибудет в Смольный, дело уже фактически сделано, власть взята. Потом Троцкий создаст Красную Армию. Проплатит китайских наёмников, террором заставит царских офицеров возглавить Красную Армию. Они выиграют Гражданскую войну. Троцкий первый выскажется за отмену «военного коммунизма», и он же — автор идеи коллективизации. У него масса идей, некоторые из них позже реализует Сталин.

Повторяю вопрос наших слушаний: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Историки приписывают Троцкому идею создания Красной Армии, начало индустриализации и коллективизации, основание Коминтерна. Внутрипартийная борьба в середине 20-х и последующий разгром левой оппозиции Троцкого не позволили ему завершить начатые реформы. Ряд экспертов отмечает, что, несмотря на острую критику со стороны ленинской, а затем и сталинской команды, многие его начинания впоследствии были реализованы. Троцкий пытался привнести в экономику свободу торговли и наёмный труд, внедрить объявленную ранее новую экономическую политику в деревне, боролся за свободу мнений во власти. Все эти идеи нашли отражение в выступлениях и документах так называемой «новой оппозиции», которую возглавлял Лев Троцкий. По мнению экспертов, это был роковой шаг «пламенного революционера». Сегодня историки могут только предполагать, каким мог стать Советский Союз под руководством Льва Троцкого.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по фигуре и результатам деятельности Льва Давидовича Троцкого.

Первый вопрос сторонам: мог ли Троцкий осуществить альтернативный Сталину проект построения социализма в стране?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Я уже приводил и снова прошу привести доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из книги Льва Троцкого «Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет?» (1936 г.): «Гипотетические возможности социалистической индустриализации были проанализированы[троцкистской]оппозицией еще в течение 1923-25 годов. Общий вывод гласил, что и после исчерпания унаследованного от буржуазии оборудования, советская промышленность сможет, на основе социалистических накоплений, давать ритмы роста, совершенно недоступные капитализму. Вожди правящей фракции открыто глумились над осторожными коэффициентами типа 15–18%, как над фантастической музыкой неизвестного будущего. В этом и состояла тогда сущность борьбы против „троцкизма“».

Кургинян: Значит, смысл заключается в том, что речь идет о концепции «гипериндустриализации». Совершенно необязательно говорить, что это плохая концепция, но это та самая концепция «гипериндустриализации», которая потом была реализована Сталиным. Но вот есть тут одна беда. Пожалуйста, доказательство № 10.

Материалы по делу.

Из речи Троцкого на XV партконференции, 1926 г.: «Я и сегодня считаю, что победа социализма в нашей стране обеспечена только совместно с победоносной революцией европейского пролетариата».

Кургинян: Это означает, что всё это государство, вся эта машина, которая бы строилась — она строилась бы только на экспорт революции, только для того, чтобы там разжечь этот мировой пожар. Она не существовала бы как своя цивилизация, восстанавливающая какие-то органические константы жизни. Потому он и говорит, что Сталин — умеренный, что он консервативный и всё прочее. Она бы вся, всей своей машиной двигалась туда, и это было бы «ультра»: ультраидустриализация, ультраколлективизация и так далее. И я боюсь… я не могу это доказать, но очень боюсь, что это был бы даже не маоизм, а очень быстро нечто переходящее в Пол Пота. Я не берусь это утверждать — это моя гипотеза, но мне так кажется. А теперь я бы хотел спросить Юрия Васильевича Емельянова. Скажите, пожалуйста, так что же, был у Троцкого свой проект, или всё это было бы вот такое «ультра»?

Емельянов: Своего проекта у Троцкого не было, и это было очень ясно показано в его книге «Преданная революция». Он совершенно не понимал нашу страну, он не понимал её возможности. Ведь он там попытался прогнозировать, что случится в случае мировой войны, которая вот-вот должна произойти. Он считал, Советский Союз не сыграет никакой роли в этой войне, её судьба решится на фронтах мировой классовой борьбы, и что, в конце концов, в Советском Союзе восторжествует контрреволюционная бонапартистская реакция. То есть, он считал, в этой же книге, что революционные потенции рабочего класса исчерпаны, что партия вся разложилась, что молодёжь надо поощрять к бунтарству, что она…

Кургинян: А у меня есть несколько вопросов. А вот когда он всё время шлёт мессиджи, что против нас… у нас очень много союзников в армии… это как бы… есть ли это хорошо, с такой, я прошу прощения, моральной точки зрения, да? И вот эта Испания… всё, что там происходило и так далее…

Емельянов: Более того, он обращался в 1933 году с призывом к Центральному Комитету скинуть Сталина, устранить его в качестве полицейской операции. В 1935 году приезжает из секретариата Троцкого Зеллер, который рассматривает возможности, он прибывает сюда и привозит план покушения…

Кургинян: Нет, ну, когда он шлёт мессиджи публично, что у нас много сторонников в армии… «Дети не суйте пальцы в розетку» — сказала мама, уходя на работу. «Это идея!» — сказали дети. Смысл заключается в том, что он тем самым шлёт мессидж Сталину?

Листов: Совершенно верно. Если мы говорим о Троцком, то Троцкий, находясь в эмиграции, становится неким провокатором. Он провоцирует тот массовый террор, который происходит в СССР с 1937 года. Он постоянно апеллирует к неким…

Сванидзе: Виноват, т. е. это Троцкий виноват в терроре 1937 года?

Листов: Нет, он провокатор. Именно его сближение с армией, которой он когда-то руководил… Посмотрите, чем он занимался в Алма-Ате….

Кургинян: Простите, а Вы вот не знаете случайно, вот эта комиссия Далласа и другие, вот комиссии, в которые он… я плохо информирован, к сожалению, американские комиссии на которых его…

Листов: Совершенно верно. Вот эти его контакты постоянно с американским сенатом, где он постоянно рассказывает… Посмотрите по документам, там постоянно звучат фамилии Тухачевского, Корка, постоянно звучит Блюхер и т. д., он фактически называет постоянно тех людей в Красной Армии, на которых можно опереться в случае свержения Сталина.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Пожалуйста.

Листов: Это как прямой факт.

Сванидзе: Спасибо. Время.

Кургинян: Все?

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: Первый раз слышу, чтобы Сталин нуждался в хотя бы каких-нибудь оправданиях для уничтожения людей. Ну, ладно… Юрий Васильевич, давайте всё-таки мы с Вами продолжим уже третий день, если Вы не потеряли… не утратили к этому интерес.

Емельянов: Никоим образом.

Млечин: Да, они, в общем, грубо говоря, примерно все одинаково не понимали, как строить социализм, и строили его достаточно эмпирически, потому что, действительно, в классическом марксизме всё было по-другому. Но ничего, как было написано у Маркса, не получилось, они пытались ввести «военный коммунизм», отменили деньги, всё развалилось, государство практически перестало существовать. И они стали делать то, что они, вообще говоря, делать не собирались, конечно. Давайте мы с Вами согласимся с тем, что социализма в нашей стране не построили. Они там это называли то социализмом, то развитым социализмом, то уже почти коммунизмом построенным. К социализму это никакого отношения не имеет, поэтому разговор о том, что мог ли Троцкий построить альтернативную модель социализма, в принципе, на мой взгляд, не имеет вообще никакого смысла. Ну, какой же это социализм — бог знает что построили.

Емельянов: Леонид Михайлович, речь идёт не о том, чтобы построить альтернативный социализм, а альтернативный общественный порядок тому, что существовало…

Млечин: А Вы тут не об экономической ситуации?..

Емельянов: …а уже как это называется — давайте не будем спорить, а то мы будем спорить очень долго…

Млечин: А, хорошо, тогда уж позвольте, я сформулирую вопрос иначе. А, тогда не был ли спор, на самом деле, между Сталиным и Троцким, — если мы говорим сейчас тогда о надстройке, как любили говорить марксисты, т. е. об общественном, что Вы говорите — это был спор ведь о другом. Троцкий отстаивал что? Право на дискуссии, на обсуждения, на возможность высказывания свободного мнения, на критику… А вот этого-то Сталин ему и не позволил, и стране не позволил. И закончилось это печально не только для Троцкого, которого убили, а для всей нашей страны. Разве не в этом, вот в этой конкретной сфере, они спорили-то на самом деле?

Емельянов: Во-первых, Троцкий в роли демократа — это было такое смешное явление, что в 20-х годах его призывы к демократии, после того, как он уже говорил о «закручивании гаек», о милитаризации, — это было абсурдно.

Млечин: Извините, я Вас только хотел поправить. Он говорил, давайте уточним, он говорил о внутрипартийной демократии. Вы правы. Конечно, никакие демократы из большевиков не получались. Но они имели в виду внутрипартийную демократию, которая, на самом деле существовала. Вот это Троцкий хотел сохранить, а Сталин — уничтожить.

Емельянов: Если под демократией понимается только спор, в результате которого…

Млечин: Ну, это часть демократии.

Емельянов: Часть, да. Но только, фактически, отстаивалась право небольшой группы…

Млечин: Ну, партия — это так, приличная группа.

Емельянов: Да не партии, а вот тех, кто собирались там, вот всех этих секретарей ЦК. Но я напомню о другом. Опять возвращаясь к «Преданной революции». Что возмутило Троцкого в системе Сталина? Говорит: реабилитировали, реставрировали пятую заповедь моисееву — хулу против родителей. Его это возмущало… Т. е. те созидательные шаги, которое делало советское общество в тридцатые годы по восстановлению уважения к истории, к традиции, восстановление семейного очага — всё это вызывало у экстремиста Троцкого, у ультрареволюционера Троцкого ярость, ярость…

Млечин: Юрий Васильевич, я прошу прощения, я Вас, ей богу, не прерываю… Но Вы хотите сказать…

Кургинян: А что Вы делаете?

Млечин: …что Сталин восстановил уважение к семье?! Уничтожая родителей? Отправляя детей в детские дома? Это Вы считаете восстановление семьи? Я говорю сейчас не о начальстве, я говорю о русских крестьянах, вообще, о крестьянах Советского Союза, которых выселяли и уничтожали. Это восстановление уважения к семье?!

Емельянов: Но тогда…

Млечин: Это поощрение Павлика Морозова.

Емельянов: Но тогда … Вы возражаете против Троцкого…

Млечин: Да причём здесь Троцкий? Был изгнан уже давно из страны.

Емельянов: Оставьте в покое Павлика Морозова — его, в конце концов, убили. Вы всё время носитесь с этим…

Млечин: Я, вообще говоря, здесь не носился с Павликом Морозовым, кто помнит меня.

Емельянов: Я имею в виду…

Млечин: Извините…

Емельянов: Извините, опять-таки…

Млечин: …если я защищаю Павлика Морозова, то Вы защищаете человека, который создал атмосферу, в которой ребёнок шёл доносить на родителей, и это восстановление семейного очага!?

Емельянов: Да не шел он доносить — там был суд и его вызвали как свидетеля. Вот и всё.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Ребёнка свидетелем против отца — где это видано?

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Прошу, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Я позволю себе заметить, что вот борьба за власть между Сталиным и Троцким, которую мы обсуждаем уже третий день — это было нечто большее на самом деле, чем борьба между двумя членами Политбюро ЦК ВКП(б). Это, в какой-то степени, с моей точки зрения, был вопрос о выборе пути. Я исхожу из того, что Троцкий, что бы про него ни говорили, никогда не стремился к роли первого человека, он никогда бы им не стал бы, даже не будь Сталин, и никогда бы… вообще, вопрос о том, что бы сделал Троцкий вообще не стоит. Троцкий, в борьбе со Сталиным отстаивал то, что он считал нужным по классике. Это означало, что да, внутрипартийная дискуссия. Да, может быть, это узковато, он не имел в виду дискуссию всей страны, но партия — это от партийной ячейки, партия — это, в том числе, комсомол, т. е. и молодёжь. Но, тем не менее, это моя версия, если позволите, я спрошу своих свидетелей, Зоря Леонидовна Серебрякова. Зоря Леонидовна, скажите, простой вопрос. Собирался ли Троцкий пожертвовать Россией ради мировой революции?

Серебрякова: Нет, мне кажется, что никаких оснований утверждать так нет. У меня отец всё-таки… Я тут говорю об этом просто потому, чтобы тезис Ваш подтвердить. Что отец был русский, связана абсолютно вся семья, всё с Россией, и сколько я помню и знаю — это для него всегда было чрезвычайно дорого и важно, всё. Он очень любил всё, что касалось Родины его. И для него Троцкий был огромным авторитетом. Кстати сказать, и в человеческом плане. Если бы он был такой неприятный, никогда бы он не вызвал такие чувства у человека, который столько времени с ним работал вместе и знал его достаточно близко.

Млечин: Спасибо большое. Можно буквально 30 секунд, Михаил Воейков. Будьте добры, скажите, пожалуйста, вот это крайне важный вопрос. Есть ли основания полагать, что Троцкий хотел пожертвовать нашей страной ради мировой революции?

Воейков: Это полный вздор! Никаких оснований нет. Троцкий сам писал: «Уверенность в том, что в России можно построить социалистическое общество большевики не искали, она им не нужна была, с ней нечего было делать. Она противоречила всему, чему они учились в школе марксизма». Т. е. в отсталой стране, крестьянской, социализм строить просто невозможно. И то, что мы в лучшие советские годы жили, но мы жили хуже, чем в Швеции живут, там так называемый шведский… Никакого социализма у нас не было… Сталин построил крепкое общество, такое… монархию народную. Народ, некоторый, его любил, кто не любил — те сидели, или отстреливали их. Так? Ну, все имели пайку какую-то… но никакого отношения это к социализму абсолютно не имеет. Другое дело…

Сванидзе: Завершайте.

Воейков: …если, как Вы говорите, было бы всё спокойно, был бы Рыков, не Сталин, Троцкий мог быть бы, как вот в Китае, Дэн Сяопин, и мы бы постепенно развивались. Но тогда мы бы были китайцами.

Сванидзе: Спасибо. Знаете, это тоже в порядке замечания, а не в порядке вопроса. Тогда, для руководства большевистской партии, революция мировая была гораздо выше, чем Россия. Да уверен, что хотел он этого. И Ленин хотел! Они говорили: да что там, вот когда в Германии рабочие поднимутся — вот это будет — да! А Россию можно подстелить под этот мировой пожар. Они все так считали!

Млечин: Нет, позвольте уточнить. Нет-нет. Конечно, они все, как классические марксисты, исходили из того, что революция должна победить…

Сванидзе: По Марксу, по Марксу, да.

Млечин: …во всем мире — иначе какой в этом смысл. Но речь не шла о том, что одной страной нужно пожертвовать, её там сжечь в пожаре. Об этом разговора не было.

Сванидзе: Нет, специально сжигать…Но они были готовы, в случае необходимости.

Млечин: Но они этого не сделали.

Сванидзе: Из этого они исходили, когда обсуждался вопрос Брестского мира. Вспомните! Все разговоры в Политбюро шли: ну, что, мы всё-таки точно здесь не удержим… Ну не удержим мы страну. Они ж были уверены, что проиграют Гражданскую войну. И тут же Троцкий говорил, что, фактически, уже проиграно. Фактически, уже мы лежим, только некому поднять…

Млечин: Нет! Извините, мне неудобно с Вами спорить, но Троцкий как раз, в отличие от Ленина, испугавшегося летом 1918 года, всегда верил, что он гражданскую войну выиграет — это первое.

Сванидзе: Но он этим непосредственно занимался.

Млечин: Второе — Троцкий не хотел подписать Брестский мир, потому что считал невозможным отдать земли России. А Ленин подписал не ради мировой революции, только чтобы сохранить власть, и больше ничего другого.

Сванидзе: Правильно! У них были расхождения, у Ленина с Троцким, по Брестскому миру.

Млечин: Не ради мировой революции…

Сванидзе: …но насчёт примата мировой революции над революцией российской и над Россией в целом — у них расхождений не было.

Млечин: Но речь не шла о том, чтоб уничтожить страну! Так звучит это. Этого не было!

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот вы убеждены в том, что без мировой революции вы погибнете. Вот идёт дискуссия о построении социализма в отдельно взятой стране. Ну, не важно, что имеется в виду: социализм, не социализм, уклад. Не будем сейчас спорить — это совсем другая тема — был ли построен в СССР социализм. Мы сейчас говорим, что они говорят, что в одной стране они что-то могут построить. А другая часть говорит: не можем построить, без победы мировой революции ничего не может быть. Значит, вы убеждены, что без победы мировой революции ничего не может быть. Когда вы приходите к власти, что вы начинаете делать, исходя из этого убеждения? Ведь это же убеждение… мы говорим о дискуссии партийной. Ведь победа этой точки зрения на дискуссии означает стратегию, определённую линию? Так ли трудно её вообразить? Экспорт революции… И не кажется ли вам — вот не для дискуссии, а для выяснения истины… Как говорят, в спорах истина может так же гибнуть, как и рождаться. Поэтому, не кажется ли вам, что точка зрения на то, что без мировой революции никак, порождает некий наш вариант маоизма, т. е. «ультра». Вот всё то, что мы говорим всё время — «ультра».

Воейков: Ну, извините, я отвечу коротко. Вы говорите, не важно, что построить. Вот в отдельной… без мировой революции…

Кургинян: Я не говорю, не важно. Я говорю, что дискуссия на тему о том, социализм это или нет…

Воейков: Ну, что-то построили…

Кургинян: Что-то построили. Уклад. Вы сами сказали. Давайте будем спорить.

Воейков: Но то, что построили — жить там было невозможно!

Кургинян: Ну, не важно.

Воейков: Я извиняюсь, маленький пример. Вот то, что мы там построили, мы бы там сейчас жили, в тот период, сталинский… Вот, сегодня вечером, вот нас, троцкистов, послали бы на 10 лет без переписки…

Кургинян: Я понял… Я понял.

Воейков: Вас всех бы арестовали, а Млечину повысили бы чин, за то, что он организовал и выявил врагов народа.

Кургинян: Замечательно. Всё понятно. И что?

Млечин:(Смеется).

Серебрякова: (Млечину) Нет, ну, не надо… Это что-то…

Кургинян: Вот мы нечто построили… Услышьте меня. Это остроумно, но не более, с моей точки зрения. Скажите, пожалуйста, я о чём хотел спросить. Вот начинается «устаканивание» жизни. Теперь я говорю, что вот здесь, без мировой революции, делать ничего нельзя. Дело это швах. А я хочу что-то делать. Я беру весь этот ресурс, зажмуриваюсь, как-то его мобилизую и кидаю этот факел в мир. Потому что либо там зажжётся, либо не зажжётся. Вот, я обращаю ваше внимание, что, в каком-то смысле, это и есть маоизм. Или Линь Бяо, я не буду спорить.

Мне кажется, что Троцкий, в силу основной позиции дискуссии, а это ведь аргумент… Он постоянно говорил о том, что нельзя построить нечто в отдельно взятой стране — не выдержать нам. Он бы начал экспорт революции, очень мощной, без всякого обращения внимания на то, что он здесь строит. А Сталин что-то начал строить, потому что как сказал «в отдельно взятой стране», так и строй. Вот, не кажется ли Вам, что разница здесь как раз такая, и что, поэтому, в каком-то смысле…

Сванидзе: Время.

Воейков: В принципе, Вы правильно… Сталин построил.

Кургинян: Да.

Воейков: То, что построил — всем известно. Так? Но я против того, что Троцкий там занимался экспортом революции. Первая и единственная попытка большевиков была насчёт экспорта революции — это война с поляками в 1920 году. Троцкий и Карл Радек (был такой крупный деятель) — они единственные были в Политбюро, в ЦК партии, против этого похода.

Потому что нелепость была.

Сванидзе: Завершайте.

Кургинян: Ну, это не совсем так, я просто читал документы. Ленин тоже… очень сложную позицию занимал.

Воейков: Ленин — сложную, да, Ленин — сложную.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопросы обеим сторонам. Прошу Вас, Юрий Васильевич, Вы сказали, что Троцкий предсказал, что эта вся история кончится бонапартистской реакцией. Не угадал ли? Нет? Разве не кончилось бонапартистской реакцией. Разве Сталин — это не в чистом рафинированном виде бонапартистская реакция?

Емельянов: Это было написано Троцким в 1936-37 годах, когда он мог бы это адресовать Сталину, но он имел в виду нечто другое. Он имел в виду именно классическую бонапартистскую реакцию, т. е. приход какого-то генерала, который устанавливает чистую диктатуру. Он бы мог сказать, что уже, уже состоялось — нет, он говорил о другом. Получалось, что он ещё ждёт прихода классического бонапартистского, контрреволюционного режима, в результате полного краха СССР. Всё-таки, он считал, что в СССР что-то есть, что-то строится — социализм, или какие-то предпосылки к этому есть, но всё это рухнет в результате полного поражения. Потому что он говорил: капиталисты, конечно, не допустят победы СССР, они объединятся с Германией и, конечно, Советский Союз рухнет.

Сванидзе: Спасибо. Вопрос Вам (Млечину). Вы защищаете позицию: Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции. В чём упущенный шанс?

Млечин: Я предполагаю, Ваша честь, что если бы…

Сванидзе: Потому что в чём худший из возможных сценариев — позиция Сергея Ервандовича абсолютно очевидна. Потому что сторона доказывает, что было бы хуже, чем при Сталине. Доказывает, что было бы ещё хуже. А какой… А что хотите сказать Вы?

Млечин: Я исхожу из точки, что хуже быть, в принципе, не могло — любой другой вариант был бы лучше. Я исхожу из того, что если бы Сталин был убран с должности руководителя, то возникла бы совершенно другая ситуация, в которой Троцкий точно не стал бы главой государства или партии.

Сванидзе: Вы это говорили… так при чём здесь тогда… почему же тогда… какие-то лучшие, по сравнению со Сталиным, варианты Вы связываете с именем Троцкого?

Млечин: А его идеи о необходимости внутрипартийной дискуссии, внутрипартийной демократии, обсуждения имели бы ключевое значение для российского общества. Это была бы нормальная жизнь. Понимаете, если можно обсуждать и говорить: эта концепция хороша тем-то и тем-то. Вот так, как у нас в зале!

Сванидзе: Я понял. Т. е. Вы это связываете с возможными усилениями демократического начала?

Млечин: Постепенно, бог мой!

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Никто не говорит, что это произошло в одну секунду. Двигались бы в нормальном направлении, жили бы сейчас в другой стране!

Сванидзе: Спасибо, спасибо, я понял. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы завершаем третий день слушаний по теме личности и деятельности Льва Троцкого. Последний вопрос сторонам: какова роль Троцкого в истории и каково его влияние на современность?

Прошу, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Мне представляется, что Сталин не только приказал убить Троцкого и уничтожил практически всю его семью — он его стёр из истории. Такой есть альбом, на котором фотографии из истории революции. Вот такая фотография, там Ленин, Троцкий, ещё кто-то… ну, так, как она была сделана. А рядом — та, которая при Сталине — там нет Троцкого. Вот так он был вычеркнут из всей истории.

И хуже того — внедрилось в воспоминания что-то такое, что превратило Троцкого просто во врага человечества. Вот кого угодно готовы реабилитировать, только не Троцкого. Это мы наблюдаем на этом заседании тоже. Если можно, я хотел бы поговорить с Ириной Черновой, кинорежиссёром, автором фильма о Троцком, современном фильме. Вы — молодой человек, Ирина, скажите, пожалуйста, вот как Вы воспринимаете Троцкого сегодня? Будьте добры!

Ирина Чернова, журналист, документалист: Откровенно говоря, изучая Троцкого и сравнивая его со Сталиным, и для себя пытаясь ответить на вопрос, почему Сталину нужно было уничтожить Троцкого, я пришла к выводу, что Троцкий — человек идеи, Сталин — человек власти. И, как бывший семинарист, он прекрасно понимает, что в этом государстве должна быть идея некая, движущая. Он прекрасно понимает движущую роль религии. И вот этой религией он делает ленинизм, коммунизм. И ему нужно стать как бы наследником, вот, того бога, бога — Ленина. Сталин должен быть его единственным… ну, как у Ленина… ой, у Иисуса Христа были пророки, вот и… Сталин… и один Иуда… вот Сталин, скажем так, превратил всех последователей, сподвижников Ленина в Иуд, а он один остался пророком.

Вот даже Клим Ворошилов написал в 1929 году статью, в которой он говорил о том, что Сталин — создатель Красной Армии, победитель в Гражданской войне. Константин Устинович Черненко (мы помним, был у нас такой правитель) в 1942 году в Красноярске издаёт книгу, в которой пишет о том, что Сталин, будучи в туруханской ссылке, ему принесли… или привели его к больному крестьянскому мальчику, Сталин коснулся руками этого мальчика, подержал его за руку, и мальчик чудом выздоровел. Вот. То есть ему уже начинают приписывать всякие… какие-то там чудесные… ну, как святому.

Но есть человек, где-то там за тридевять земель, вот этот самый Троцкий, который знает, что всё это не так. Что революцию сделал не Сталин. Что Сталин не был ближайшим сподвижником Ленина. Что Сталин не тот, за кого выдаёт себя. Да, и этот человек— Троцкий. И, соответственно, Сталину нужно этого человека уничтожить.

Чем ещё был опасен Троцкий для Сталина? Троцкий прекрасно понимал и говорил об этом, что Сталин и Гитлер — близнецы-братья. Что если бы не Сталин, может быть Гитлер и не родился бы. Потому что это вина… вина Коминтерна…

Кургинян: В прямом смысле?

Сванидзе: Имеется в виду, конечно, не в физическом смысле.

Чернова: …не в физическом…

Кургинян: А как?

Чернова: …а что Гитлер не пришел бы к власти.

Сванидзе: Полминуты осталось.

Чернова: Троцкий призвал коммунистов Германии объединиться с социал-демократами для того, чтобы противостоять Гитлеру…

Млечин: А Сталин требовал, чтобы с социал-демократами дела иметь не могли.

Чернова: …Да, дела с ними иметь невозможно, потому что они представители буржуазии мелкой, лавочников и тому подобное…

Млечин: Тем самым помогли. Ирина, я хотел бы всё-таки, чтобы послушали… Вот вы нашли этот… Ваша честь, если можно, в качестве доказательства…

Сванидзе: Пожалуйста.

Млечин: Я даже не знал о существовании этого. Голос самого Троцкого.

Материалы по делу.

Из выступления Льва Троцкого перед красноармейцами: «Товарищи солдаты Красной Армии! 8 марта этого года пришёл ко мне в народный комиссариат по военным делам, старый татарин Бурлаев, родом из Самарской губернии. Явился он в Москву, по воле своих односельчан — трудовых татарских крестьян и со слезами на глазах благодарил Советскую власть за освобождение Самарской губернии от банд».

Млечин: Если можно, последнее что я хотел, чтобы мы показали — это документ о реабилитации Троцкого. Ну, это фантастический документ. Я тоже не подозревал о том, что он существует. Но, действительно, поскольку он был внезаконным образом осуждён Особым совещанием, так называемым, был такой внесудебный орган в 27-м году — вот видите, Особое совещание при коллегии ОГПУ — и был выслан в Сибирь, то на основании Закона о реабилитации жертв политических репрессий он реабилитирован. Иначе говоря, у российского государства и российского правосудия нет никаких претензий к товарищу Троцкому.

Демонстрируется справка о реабилитации. Справка прокуратуры РФ за 1992 год. Подписана: помощник Генпрокурора РФ Г. Ф. Заславская?

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы.

Кургинян: А мы говорим о каких-то претензиях правосудия к Троцкому? Мы говорим об исторической роли и о чём-то ещё. Я автора фильма хотел бы спросить. Скажите, пожалуйста, а вот для Вас вообще, в общем виде, не по отношению к Сталину или кому-то, для Вас существует проблема постреволюционной стабилизации? Вот возникает революция, льётся кровь, меняется уклад, да, как ещё говорят, повивальная бабка истории — всё это в крови. Потом вот революционерам надо что-то стабилизировать. Вот эта проблема общая, эта необходимость это делать, вот то, что назвал Есенин:

Страну в бушующем разливе

Должны заковывать в бетон…

Вот эта проблема существует?

Чернова: Ну, конечно.

Кургинян: Теперь у меня к Вам вопрос. Троцкий мог начать заниматься постреволюционной стабилизацией?

Млечин: И занимался даже…

Кургинян: Как?

Чернова: Ну, он этим и начал заниматься.

Кургинян: Когда, на каком посту?

Чернова: Как…

Кургинян: Вот когда говорил Леонид Михайлович о том, что он как-то растерялся, после конца Гражданской войны, я понимаю…

Чернова: Нет, он действительно растерялся, наверное, он не в той мере…

Кургинян: …потому что нужно заниматься стабилизацией.

Чернова: Но ведь ни у кого тогда и не было опыта строительства такого государства — государства нового типа.

Кургинян: То есть Вы считаете, что он мог быть стабилизатором?

Чернова: Он мог быть, конечно! Тем более что он был, в общем-то, интеллигентный человек, у него было прекрасное образование, он владел…

Кургинян: Это не вопрос интеллигентности, это вопрос внутреннего желания наводить порядок, заниматься стабилизацией, или продолжать революцию! Ведь, чтобы стабилизировать Советский Союз или Красную Россию, нужно принять концепцию отдельно взятой страны. Что бы он стал стабилизировать, если у него этой концепции не было? И, если бы он не стал стабилизировать, то не превратилось ли это тем самым в супер-гулаг?

Чернова: Вы знаете, вообще, он всегда… Из того, что писал — он, в общем-то, примирялся с некими обстоятельствами. Он их принимал, некие обстоятельства…

Кургинян: То есть Вы отстаиваете версию, что он — стабилизатор, да, такой? Вот он сам о себе говорил, что он — обратное.

Чернова: Вообще, он — революционер.

Кургинян: О! О! О!

Чернова: Он — революционер, прежде всего.

Кургинян: Хорошо… Теперь следующий вопрос. Скажите, пожалуйста, вот когда говорят о том, что кто-то помог так Гитлеру прийти к власти. Вообще-то говоря, каков был механизм прихода Гитлера к власти? Это очень важно, подчёркиваю.

Чернова: Парламентские выборы.

Кургинян: Нет.

Чернова: Прежде всего…

Кургинян: Чрезвычайные законы Гинденбурга. Это огромная ошибка.

Млечин: Свидетель абсолютно прав, сказав, о том, что раскол между коммунистами и социал-демократами в Германии Веймаровской был роковым для этой страны. Потому что вместе они составляли бы большинство в любом составе парламента. А усилиями Сталина и Коминтерна этот союз был исключён! И поэтому нацистская партия сумела получить относительное большинство, относительное! И потому Гитлер получил право сформировать кабинет министров и пришёл к власти, а дальше, уже захватив власть, он её, конечно, из рук не выпустил. Таким образом…

Кургинян: Гитлер никогда бы не пришёл к власти парламентским путём. Я хочу просто…

Млечин: Он пришёл к власти парламентским путём.

Кургинян: Вы — великий полемист.

Млечин: Получил большинство мест!

Кургинян: Но я хочу, чтобы Вы знали, что Гитлер пришёл к власти через чрезвычайные законы Гинденбурга.

Млечин: Да какие?

Кургинян: Гинденбург привёл Гитлера к власти!

Млечин: Да ничего подобного… Вынужден был дать ему возможность сформировать правительство как лидеру победившей фракции!

Кургинян: Рейхсканцлером он стал позже.

Млечин: Ну, историю хотя бы немножко надо знать. Ну, невозможно ж так. Трудно уже становится.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мы сейчас обсуждаем место Троцкого в истории и каково его влияние на современность. И я всегда в этой связи задумываюсь, а почему… откуда вот приписывание Троцкому того, что ему так не свойственно, чего он сам никак не хотел бы, чтобы о нём говорили. Вот этой умеренности, оппортунизма, ревизионизма и всего прочего.

И здесь я хотел бы… вдруг я наткнулся на него, случайно, на это доказательство. Его таким историческим, в строгом смысле, нельзя считать, но политическим, наверное, можно. Я бы хотел, чтобы просто все вчитались.

Пожалуйста, доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из немецкой газеты Die Welt от 20 августа 2010 года (к 70-й годовщине убийства Троцкого): «Один из вождей революции и главнокомандующий Красной Армии, он напрямую отвечает за массовые убийства. Можно ли прославлять человека, запятнавшего себя такими преступлениями? Конечно, нет. Но его труд в конце жизни привел к концу того ужаса, который он помогал создавать. „Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо“, — произносит Мефистофель. Против своей воли один из отцов-основателей СССР сделал для крушения коммунизма не меньше, чем Михаил Горбачев и Лех Валенса».

Кургинян: И мне кажется, что вот это желание увидеть в одном из самых кровавых деятелей русской революции некий либерально-вестернизированный позитив связано с тем, что вот это чувствуется. Может быть, это не осознается до конца, но это чувствуется. И здесь возникает вопрос — для кого что. Вот для меня то, что он сыграл эту роль, делает его одним из страшных сценариев. А для кого-то это говорит, что это — упущенный позитив. Но это примерно так. Это первое.

Второе — ну, что такое троцкизм мы знаем. Троцкизм, неотроцкизм. Как это он ничего не оставил? Он как раз очень много оставил! Он оставил революционный радикализм во всех странах мира! Все радикалы движутся под его флагом. Тот самый радикализм, который он хотел навязать стране и который, как я опять говорю, я убеждён, привёл бы к ультрапоследствиям. Ультра! Этот же радикализм он экспортировал во весь мир, и все знают, что такое троцкизм или неотроцкизм. Это второе.

И теперь я бы хотел, чтобы два моих свидетеля — Курёнышев Андрей Александрович и Листов Ярослав Игоревич — подтвердили или опровергли это моё представление.

Курёнышев: Ну, мне кажется, что вот такое гипертрофированное, конечно, возвеличивание личности Троцкого, популярность его в определённых кругах лишний раз доказывает, что основную угрозу западному капитализму нёс Советский Союз во главе со Сталиным, и поэтому нужен был, и до сих пор он нужен, так сказать, именно как контраргумент, как, якобы возможный, альтернативный путь. Но я хотел бы сказать, конечно, об этом пути два слова.

Действительно, мировая революция. Когда говорят, что попыток её не было, то забывают и о походе… о приказе, вернее, который давал Раковский на Украине, и о войне с Грузией 1921 года. И о том самом казачьем корпусе, который направлялся в Индию для подрыва мирового империализма, и т. д. и т. п.

Ну, а что касается сегодняшних дней, действительно, троцкистское движение, оно существует, но, на мой взгляд, оно повторяет, во многих случаях, по крайней мере, те «зады» социал-демократической мысли рабочего движения, которые были после Ленина решительно отвергнуты большевиками, и многие те, кто себя причисляют к последователям Троцкого и называют себя истинными большевиками, уважая на словах Ленина, не признают всего того, что было внесено в марксизм именно им.

Кургинян: Андрей Александрович, Вы считаете, что где троцкизм, ну, в каком-то смысле, там очень часто террором попахивает, или нет?

Курёнышев: Да, люди, которые хотят делать революцию везде, где можно и нельзя, они любят помахать знаменем, на котором изображен Троцкий…

Кургинян: И я бы хотел, чтобы Ярослав Игоревич, на правах поколения, которому придётся разбираться во всём этом, что-то сказал.

Листов: Здесь постоянно говорится о том, что там Троцкий растерялся, что у него не было плана построить экономику. У него был очень простой экономический план. После революции в Германии, писал Троцкий, оттуда рабочие, с опытом промышленным государства, развитого государства, приедут в Россию учить глупых русских крестьян, как строить промышленность и т. д. Чёткий, нормальный план, что социализм здесь нам построят немцы.

По поводу того, что кто вообще привёл к власти Гитлера. Давайте начнём с того, что именно Троцкий расколол «Народный фронт» в Испании.

Сванидзе: Время.

Листов: Именно Троцкий привёл к тому…

Кургинян: Испания — это огромная, страшная тема.

Листов: …что произошло поражение в Европе.

Кургинян: Конечно… Конечно…

Листов: Теперь, если мы говорим о влиянии самого Троцкого на мировой… Именно вот этот некий созданный миф Троцкого в 90-е годы, как некая альтернатива государству, заставил нас всех поверить, что можно строить государство без того, чтобы заниматься конкретными делами. Можно выйти на трибуну и сказать: ребята, завтра будет мировая революция — и построим государство.

Сванидзе: Время.

Кургинян: И знаете, я вот много знаю в Испании… Испания помнит, что делала «бригада Троцкого». Она это помнит хорошо…

Млечин: Какая «бригада Троцкого»? Не было такой.

Сванидзе: Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваши вопросы.

Млечин: Ну, какая «бригада Троцкого»? Не было такой, господи.

Кургинян: Ну, Леонид! Я вам в кулуарах расскажу… Я вам в кулуарах подробно расскажу.

Млечин: Я понимаю, что Вы помните … Но ее не было.

Кургинян: Я бы и сейчас с удовольствием.

Млечин: Нет, спасибо, уж знаете как-то.

Кургинян:«Вы хотите …? Нет, спасибо, я уже».

Млечин: Андрей Александрович, можно мне с Вами побеседовать, по поводу мировой революции. Можно я Вам сейчас прочитаю, Вам будет любопытно. «Либо революция в Германии провалится, и побьют нас, либо революция в Германии удастся, всё пойдёт хорошо и наше положение будет обеспечено — другого выбора нет». Сказано на заседании Политбюро 21 августа 1923-го года. Думаете Троцким? Сталиным!

Курёнышев: Это мог сказать кто угодно из большевиков.

Млечин: Это сказал Сталин. Теперь можно дальше?

Кургинян: В 23 году!

Курёнышев: Да, вот именно.

Кургинян: В 23 году!

Курёнышев: В то время, когда, действительно, революция, я скажу так, красиво, под Троцкого, набухало во всём… в Европе.

Млечин: Конечно … А я еще не задал …Я еще не задал вопроса, да.

Курёнышев: Пожалуйста.

Млечин: Скажите, пожалуйста! Ну, разве совершенно не очевидно, что все они тогда были охвачены, действительно, манией мировой революции. Им казалось, что она должна произойти, потому что так следовало из марксизма. Ну, что же они вообще совершали революцию!?

Но! Не вспомните ли Вы дискуссию, которую вёл Троцкий с Фрунзе Михаилом Васильевичем, который сменил его потом на посту председателя Реввоенсовета. Фрунзе предложил революционную военную доктрину. Которая исходила из чего? Что надо Красную Армию учить наступлению, потому что Красная Армия — он писал это открытым текстом, опубликовано было в журнале — должна будет принести знамя революции во все остальные страны. Что ему ответил Троцкий? «Забудьте об этом! Революции не приносятся на штыках Красной Армии!»

И Вы после этого говорите, что Троцкий был сторонником экспорта революции? Он был, конечно, сторонником мировой революции, как все марксисты. Но не был сторонником экспорта революции.

Курёнышев: В 1939 году, уже на закате своих дней, Троцкий благословлял Красную Армию, которая пришла в Польшу. И вот то, что он тогда писал, оно показывает, что для него Красная Армия, как его детище, продолжало быть таким вот культовым явлением. Он говорил: вот она, Красная Армия, она несёт социализм крестьянам, полякам… ну, не полякам, а украинцам и белорусам. Он в это свято верил, что армия — это инструмент революции.

Кургинян: И в Финляндию, в Финляндию.

Курёнышев: Да, и в Финляндию. Он в это верил. Другое дело… и он не понимал, к сожалению, многих основ марксизма: что есть предпосылки, что есть какие-то другие вещи…

Млечин: А Вы себя считаете большим марксистом, чем Троцкий? Да, я вижу?

Курёнышев: Ну, а почему бы и нет.

Млечин: Да, я понимаю. Спасибо большое.

Сванидзе: Мы завершаем наши слушания. Я предоставляю возможность произнести заключительное слово обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Нам не нужны демоны или ангелы — нам нужна, по возможности, глубокая правда о своей истории. Эта правда не может строиться по принципу «от противного». Если человек … если Сталин — плохой, а Троцкий был против него, значит он хороший. Она не может строиться по принципу каких бы то ни было стереотипов. Она никогда не может превращаться в очернительство или отбеливание. Нам нужны эти люди во всей их сложности, во всей их страстности, во всех их позициях, для того, чтобы мы могли осознать, что же с нами произошло. Осознав это, осознав свою историю — двигаться дальше. Нет другого пути! И в этом смысле, случай с Троцким показывает: Троцкий — это был тот самый «ультра», который… если бы мы взяли, мы бы были уничтожены как страна. Хороша ли была построенная страна — вопрос другой. Но её просто не было бы вообще!

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Вам слово.

Млечин: Поразительная история! Я уже, по-моему, говорил об этом, что кого угодно готовы реабилитировать — только не Троцкого. Это фантасти… Это, может быть, одно из главных созданий сталинской эпохи! Сделать одного человека просто исчадием ада. И это сидит в нас, и невозможно изъять… Троцкий был человеком, который создал Советское государство, вместе с Лениным. Троцкий был человеком, который создал Красную Армию, и она существует и по сей день. Троцкий был человеком, который возглавлял наркомат путей сообщения, который в ВСНХ возглавлял научно-техническое управление и строил ДнепроГЭС. Он был человеком, который возглавлял концессионное управление, потому что считал, что нужно заводить какие-то торговые отношения с внешним миром.

Я нисколько не намерен сказать вам, что Троцкий был замечательный человек, что это мой кумир, что я очень люблю его. Но нет. Но есть же разница, между тем, чтобы считать человека исчадием ада, который был бы хуже, чем Сталин — ей богу, невозможно себе представить, что могло быть хуже, чем Сталин…

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: …не знаю, если б только метеорит упал бы и Землю разрушил — и человеком, который был, реально существовал.

Поразительно, как говорят: троцкистам был свойственен террор! Всех людей, которые назывались троцкистами, расстреляли, троцкисты не расстреляли никого. Но их считают виновными. Я очень благодарен тому, что здесь, наконец, произошло это заседание…

Сванидзе: Завершайте, Леонид Михайлович.

Млечин: …вне зависимости от того, каким будет итог голосования, с каким мнением вы и наши телезрители уйдёте из этого зала. Сам факт, что мы сегодня, вчера и позавчера имели возможность говорить об этой интереснейшей исторической фигуре — свидетельство о том, какой колоссальный прогресс проделала наша страна.

А я думаю, что если не было бы Сталина, а Троцкий остался членом Политбюро или ещё кем-то, такой дискуссии даже и не понадобилось бы. Вся история нашей страны была бы простой и понятной, и известной всем.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование, и я прошу проголосовать зрителей в зале. Напоминаю вопрос: «Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?»

Прошу вывести на экраны результаты голосования.

Упущенный шанс — 69%.

Худший из сценариев— 31%

Сванидзе: «Упущенный шанс» — 69% зала считают, «Худший из сценариев» — 31% присутствующих в нашем зале.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Троцкий у нас в особом положении — его ненавидят все. Сталинисты — потому что Троцкого ненавидел Сталин. Монархисты — потому что он сделал революцию. Либералы — потому что он коммунист. Антисемиты — потому что он еврей. Евреи — потому что он никогда не считал себя евреем, а считал себя человеком мира.

Его политически не реабилитировали ни в «оттепель», ни даже в перестройку, когда любили всех убитых соратников Ленина. Это у нас. А в мире для «леваков» всех мастей и сегодня Троцкий — символ мировой революции. Не «мавзолейный» Ленин, не кровавый диктатор Сталин, а Троцкий. На чужом поле Троцкий выиграл у Сталина. Это моё личное мнение.

Сейчас прошу огласить результаты телевизионного голосования.

Упущенный шанс — 20%.

Худший из сценариев— 80%.

24. Суд над «Судом времени»

Часть 1

Ника Стрижак: Добрый вечер! Вы может быть удивлены, увидев сегодня меня здесь в этой студии, студии уже ставшей стол знаменитой программы «Суд времени», а не Николая Сванидзе. Но я должна сказать, что у нас сегодня особый повод. У нас сегодня особая программа, и отчасти может быть именно программу «Суд времени» мы сегодня будем судить и обсуждать.

В чем дело? Хочу напомнить, что 19 июля этого года на «5 канале» начала выходить программа «Суд времени». Трое ее ведущих — Николай Сванидзе, Сергей Кургинян и Леонид Млечин ежедневно по будням вечером вершили суд над известными личностями прошлого, над событиями, которые происходили может быть много десятилетий назад. И над теми событиями, которым и мы с вами были свидетелями. Но по законам этой программы всегда последнее слово оставалось за зрителями. Именно своим голосованием зритель решал на чьей стороне правда в конкретном споре.

Но, вы знаете, тут-то и случилось самое интересное, самое непредсказуемой и самое важное сегодня для нас. Потому, что какие бы не обсуждались темы, какие бы споры не рушили стены этой студии, голосование оказывалось именно на стороне Сергея Кургиняна. Всегда.

Но здесь сошел с ума форум, сошли с ума телефоны, нам стали звонить зрители, нас стали ругать критики: одни нас стали обвинять в том, что мы насаждаем либеральные идеи, другие стали говорить, что затаптываем либеральные идеи. Стали даже говорить, что у нас какие-то неправильные зрители и что канал-то имеет право, знаете, что-нибудь подмухлевать и что-нибудь в голосовании там поменять.

Давайте мы сегодня разберемся — для кого существует эта программа? Правильно ли она развивается? И кто мы с вами такие? Я обращаюсь в первую очередь к нашим зрителям — вы сегодня повод для нашей программы, потому что вы нас удивили.

Стрижак: Спасибо. Давайте по традиции этой программы и этого жанра я хочу объявить не только спецвыпуск программы «Суд времени» открытым, но и посмотреть материалы дела.

Материалы дела.

Ежедневно в студии программы «Суд времени» кипят страсти. Результаты телевизионного голосования вызывают ожесточенные споры. Правые негодуют, левые — празднуют победу. От программы к программе телезрители беспощадны к молодой российской демократии. Более 90% звонящих сочли Беловежское соглашение катастрофой, а события августа 1991 года — почти единогласно признали попыткой избежать распада страны. Острые дискуссии в студии пока заканчиваются поражением сторонников либеральных взглядов. Насколько объективными могут быть оценки исторических событий в программе? О чем говорят результаты телевизионного голосования? И являются ли они реальным отражением общественного мнения?

Стрижак: Прежде чем дать слово нашим экспертам, я хотела спросить — очень многие зрители интересует, Леонид Михайлович, Сергей Ервандович, вы вообще еще друг другу руку подаете?

Кургинян: Мы не можем работать…

Стрижак: Ха-ха-ха. После таких споров в этой программе.

Кургинян: …в состоянии как бы ну такого вот человеческого беспредельного антагонизма, потому что этот состояние категорически не позволяет решать массу рабочих проблем, создавать жанр — передачи бы не было.

Стрижак: Но, надо сказать, что Леонид Михайлович улыбается, а вы — нет.

Ну, хорошо. Давайте, наверное, дадим слово… Даниил Борисович, давайте я дам вам первому слово. Как вам кажется, а что собственно, произошло?

Даниил Дондурей, главный редактор журнала «Искусство кино»: Мне кажется впервые за лет 18 идет речь о самом главном — о том, как наша нация воспринимает всё, что произошло в последние после 1991 года. Это, я думаю, самая редкая дискуссия о самом главном. Она достаточно острая, показательная и говорит о том, что реформы сознания самые главные.

Реформы еще не начались. Что большинство населения не живет даже в 1991 году, а где-то значительно раньше. Что в нашей стране подавляющее большинство населения не принимает тот строй, который описан в Конституции.

Конечно, под видом «Суда времени» речь идет не об истории, и не о Троцком или каких-то других героях программы, речь идет о сегодняшнем дне. О самом главном — философских, мировоззренческих платформах, которые забетонированы в сознании нации.

Стрижак: Я хочу попросить Вас уточнить — всё-таки время ушло вперед или зрители многие отстают, в хвосте плетутся?

Дондурей: Мне кажется, что зрители, подавляющее большинство нашей страны, не менее двух третей, здесь есть социологи, они меня поправят, находятся в абсолютно неадекватном по отношению к времени представлению о нем.

Стрижак: Так, вы согласны, Юрий Васильевич?

Юрий Емельянов, кандидат исторических наук: Нет, я не согласен. Потому что было время, когда была гармония между руководством страны и населением. Когда единодушно поддерживалось….

Стрижак: Хочешь я угадаю, как называлось это время? Советское время, да?

Емельянов: Нет, не советское. Я имею в виду после 1991 года.

Стрижак: Да?

Емельянов: Тогда поддерживали, масса поддерживала Ельцина. И вот прошло почти 20 лет. И произошло поражение тех идей, которые когда-то захватили умы масс. Целое поколение выросло на новых учебниках. Где вот эти идеи, которые потерпели поражение, они вдалбливались в умы учащихся и средства массовой информации фактически постоянно, постоянно внедряя только эту точку зрения, с некоторыми исключениями.

И вот впервые была предоставлена возможность половина-на-половину поспорить. Вот Сергею Ервандовичу и его свидетелям дали возможность на равных условиях с уважаемым Леонидом Михайловичем Млечиным и его свидетелями высказаться, и вот такой эффект!

Это поражение официальной позиции, это поражение тех взглядов, которые в значительной степени были сориентированы на западную интерпретацию истории. То, что это произошло, это не случайно.

Стрижак: Ваше мнение. Пожалуйста.

Виталий Дымарский, обозреватель радиостанции «Эхо Москвы»: Ну, первое, что я хотел бы сказать, первое — я не считаю это поражением. Потому что если бы такую программу вы бы организовали, хотя трудно себе представить, лет 20 назад, то результат был бы совсем другим. Было бы 100%.

Стрижак: 100% что?

Дымарский: За ту версию истории, старую или новую…

Стрижак: Давайте сейчас …За Леонид Михайловича Млечина, да?

Дымарский: Нет. За Кургиняна. Больше 20 лет назад, я имею в виду советские времена. Это во-первых. То, что сегодня, ну, если грубо говорить, четверть на три четверти соотношение среди голосующих, я считаю, что это победа. Во-первых, нет единообразия, нет единомыслия. То есть хотя бы четверть наших людей думают уже иначе. И это уже, я считаю, победа, а не поражение. Второе, если можно?

Стрижак: Да. да.

Дымарский: Почему это не поражение для меня? 25%, которые проголосовали как Вы считаете, как Вы это трактуете, и в общем с Вами можно согласиться, в пользу либеральной идеи — это не так мало. И если бы эти 25% этих голосующих за либеральную идею имели бы возможность за эту же либеральную идею голосовать не только на телевидении, то было бы не так плохо.

Стрижак: Ха-ха-ха. Но я хочу справедливости ради напомнить, что у нас есть такое многовариативное голосование, правильно, Николай Карлович? У нас есть голосование это в студии, отдельное голосование по телефону и отдельное интернет-голосование. Вот многих удивляет, что это разные голосования, разные результаты этого голосования.

Давайте мы… вам они хорошо знакомы. Давайте зрителям напомним, как это выглядит в цифрах. Пожалуйста.

Большевики спасли или погубили Россию?

Интернет-голосование: спасли Россию — 88%, погубили Россию — 12%

Телефонное голосование: спасли Россию — 72%, погубили Россию — 28%

Голосование в студии: спасли Россию — 29%, погубили Россию — 71%

Стрижак: Так. Да? Ну, кто? Вот, наверное, Николай Карлович может нам пояснить.

Сванидзе: Значит, интернет голосование 88, телефонное 72 и голосование в студии — 29.

Стрижак: То есть получается, что большинство сидящих…

Сванидзе: Что большевики спасли.

Стрижак: …по ту сторону экрана голосуют принципиально иначе, наоборот, чем те зрители, которые сидят в студии.

Юрий Поляков, писатель, главный редактор «Литературной Газеты»: Ну, не всегда так.

Дымарский: Не всегда так.

Поляков: Это не новость.

Стрижак: Почему это не новость?

Поляков: Это связано с тем, что люди, которые сидят в студии в основном представляющие, так сказать, московскую интеллигенцию или будущую московскую интеллигенцию, в основном сориентированы на либеральные ценности или близкие к ним ценности. И их взгляды очень сильно отличаются от взглядов России. Кроме того, кроме того, я хочу сказать, что вот это голосование, оно тоже не совсем корректно. Битва-то всё время шла не один на один, а двое на одного. Потому что уважаемый коллега Сванидзе, он постоянно был на стороне Млечина.

Стрижак: А-а-а, то есть, вы знаете…

Поляков: Да, да, да.

Стрижак: Вы не одиноки. Очень многие зрители считают, что Николай Карлович постоянно подыгрывал…

Поляков: Да, «Литературную газету» завалили, так сказать, читатели письмами….

Стрижак: Да что вы?

Поляков: …возмущенными — двое на одного.

Стрижак: Ха-ха.

Поляков: Кошмар.

Стрижак: Итак, я видела, я видела, что вы были, вы были не согласны, Николай Карлович. Вы не очень были согласны с тем, что сказал Юрий Михайлович. Почему?

Николай Сванидзе, ведущий программы «Суд времени»: Я по нескольким пунктам был не согласен. Во-первых, с тем, что здесь сидят представители московской интеллигенции как правило. Ничего подобного. Здесь, здесь… случайная выборка. Я не знаю, кто сидит сегодня, но в принципе сюда вовсе не по образовательному цензу подбирают людей. Как правило, сидят абсолютно обычные нормальные люди, такие же, как голосуют. И здесь, на мой взгляд, совершенно другая причина того, что голосуют они не так, как голосуют люди по телефону. На мой взгляд голосование телефонное — это действительно очень интересно для социологов. Другой вопрос, насколько оно репрезентативно, я не знаю. Потому что это все-таки не социологическая выборка. А это голосование, которое это кто-то делает активнее, кто-то пассивнее, кто-то вообще не голосует, не важно. Но вот то, которое имеет место, оно демонстрирует позицию людей. Которые, может быть, даже и не вполне смотрят и следят за дискуссией. Вот они … и это … об этом говорит … говорят не меняющиеся практически проценты. Потому что у меня у самого была в свое время программа с телевизионным голосованием, и я помню, что зрители, зрители реагируют на ход дискуссии. Вот кто-то с какой-то стороны очень убедителен, эмоционален, пафосен, остроумен, я не знаю, убедителен. И сразу поднимается его столбик. Здесь я этого не вижу. Вот процент зависает сразу же и он остается на протяжении всей программы практически один и тот же.

А что касается тех людей, которые сидят в зале, они сидят и слушают, они следят за ходом дискуссии и реагируют на нее.

Стрижак: Пожалуйста.

Сергей Кургинян, ведущий программы «Суд времени»: В таких случаях всегда хочется не мнений, кажется тем более, нам-то чего мнения здесь высказывать. Хочется цифр. Сколько людей сидит в зале? Количество? 100, 120 — да? Правильно? Сколько их голосует? Что такое интернет-голосование, обычное? Вот какова выборка социологическая? Это тысячи. Какова выборка по телефонам? Она еще на порядок больше.

Стрижак: Так, и что вы нам предлагаете? Не верить ничему?

Кургинян: Я говорю только об одном… Я ничего вам не предлагаю, я вам говорю, что выборка примерно в 50–70 голосующих людей по всем законам социологии, это вы знаете, не является репрезентативной.

Стрижак: Сергей Ервандович, я хочу предложить вашему вниманию еще цифры. На этот раз они подготовлены фондом «Общественное мнение».

Кургинян: Да.

Стрижак: Покажите нам, пожалуйста.

Значит, тот же вопрос, «Большевики спасли Россию или погубили ее?»

На экране диаграмма.

«Спасли» — 36%, «Погубили» — 32%, «Затрудняюсь ответить» — 32%

Стрижак: Так, давайте, Лариса Александровна, прокомментируйте, пожалуйста, вот эти цифры. Вот кажется разница не велика, да?

Лариса Паутова, доктор социологических наук, директор проектов ФОМ: Интрига заключается в том, чтобы сравнить данные передачи и данные общероссийского опроса от Калининграда до Магадана, от Карелии до южных республик. Что мы видим? Ну, во-первых, мы не зажимали так бедного респондента в бинарной оппозиции и очень многие уходят в «Затрудняюсь ответить».

Но, мне кажется, следующий график более интересен. Он показывает, что программа всё-таки что-то замерила, замерила правильно, достоверно и надежно. Что мы видим? Мы видим, что…

Стрижак: Это возраст, да?

Паутова: Это возраст. Считают, что спасли Россию, считают, что спасли Россию чаще большевики люди старшей возрастной группы. Среднее поколение, либеральное поколение 40–50, как правило выбирают позицию «Большевики погубили», а вот молодежь, поколение путинское, оно уходит в затруднисты, им все равно. Соответственно, я вижу тенденцию, то, что замерено в телефоне, телефон как раз замерил людей старшего возраста, которые заинтересованы в истории, которым интересно знать, которые любопытны. Следующий график показывает еще интересную вещь.

Образование очень сильно влияет: люди с высшим образованием, они все-таки оказываются на либеральных позициях и они считают, что большевики погубили Россию. Т. е. образование очень важный момент. Я думаю, что вы замерили достаточно адекватные надежные данные и они сопоставимы с данными по России. Репрезентативный опрос.

Кургинян: А можно я задам вопрос?

Стрижак: Давайте мы сделаем небольшую паузу и продолжим обсуждение темы. Не переключайтесь.

Владимир Овчинский, доктор юридических наук: А другой стороне вы дадите слово? Нашей стороне, да?

Стрижак: Дам, дам, дам.

Стрижак: Мы возвращаемся в студию, и напоминаю вам, это спецпроект программы «Суд времени». Вы хотели слово, пожалуйста, Сергей Ервандович.

Кургинян: Несколько вопросов социологу. Первое: сколько выборка? Там написано — 2 тысячи, да?

Паутова: Выборка 2 тысячи респондентов.

Кургинян: Понятно. Вы примерно представляете себе, сколько звонков, да? Их в десятки раз больше. Теперь второе, что я хотел спросить. Скажите пожалуйста, вы не пробовали анализировать сумасшедший материал, вот, который я вам предлагаю, сумасшедший — это форум. Он огромен. Это десятки тысяч высказываний. Их надо проанализировать, если мы хотим понять большую проблему.

Стрижак (Кургиняну): Я благодарю вас.

Стрижак (Овчинскому): Пожалуйста. Пожалуйста.

Овчинский: Ну, как бы меня все отожествляют как генерал-майора милиции в отставке, но у меня в свое время была кандидатская диссертация, которую я защитил, которая называлась «Организация методик оперативных криминологических исследований, проводимых органами внутренних дел».

Стрижак: Так.

Овчинский: Поэтому я еще и социолог как бы. Я могу сказать, что ваша оценка и сопоставления, они с социологической точки зрения не корректны вообще. Потому что вы спрашиваете про большевиков, как бы саму проблему, а здесь нужно привязывать к событию. А событием является передача. Когда идет передача и люди эмоционально голосуют на те факты, которые им предъявляются, идет оценка передачи, а не оценка большевиков. И поэтому цифры колоссально растут. Почему колоссально растут? Конечно, эти цифры — голосование протестное. Потому что 90 на 10%, 80 на 15, на 20 — это протестное. Почему протестное? Потому что 20 лет мы жили в обстановке определенных мифологем. Мифологем, которые не сработали. Не сработали. В результате мы видим огромный социальный разрыв, положение бедственное огромных масс людей и эти люди теперь хотят… А почему не сработали мифологемы? И вот Кургинян берет и немножко покрывало приподнимает, говорит, вот я вам чуть-чуть покажу, потому что… почему эти мифологемы… а следующее я приоткрыл еще чуть-чуть занавес, и еще за него. Вот так образуется голосование.

Стрижак: Я хочу спросить вот о чем — может быть есть особая загадка еще в этих людях? Потому что голосуют не по радиопостановке, а голосуют, глядя на конкретных людей и принцип любит-не любит срабатывает. Будет такое? Как вам кажется?

Ирина Петровская, обозреватель газеты «Известия»: Я как раз хотела сказать и скажу, наверное, вещь непопулярную, но то, что думаю. Дело в том, что два наших главных персонажа — Леонид Млечин и Сергей Кургинян работают совершенно в разной стилистике. Леонид Млечин работает в образе классического интеллигента, который глубоко чужд в принципе большинству населения, так исторически сложилось. Он…

Млечин: Ха-ха-ха.

Стрижак: Ха-ха-ха.

Петровская: …в стилистике эстетики, лексике, он говорит «не были бы вы столь любезны», он слушает внимательно, что говорят, да? И он не только в образе — он такой и есть, но зритель его не знает реального, поэтому видят образ.

Сергей Кургинян работает в образе такого площаднОго трибуна, митингового, т. е. человека, выступающего скорее на митинге или площади с соответствующим использованием всех также приемов. Он часто кричит, он перебивает. Однажды вот я видела программу, он обещал кому-то из оппонентов дать в морду. Это крайне выгодная позиция и крайне всегда радостно воспринимается большинством нашего населения. Поэтому люди даже, может быть, часто не слушают, что они говорят. Им близка вот эта вот эстетика, им близка эта манера поведения. А примкнувший к ним Сванидзе, точнее…

Стрижак: Ха-ха-ха. Примкнувший к Млечину почему-то все считают…

Петровская: …примкнувший к Млечину Сванидзе только лишь отбирает у него очки соответственно. Потому что, посмотрите — тот же самый образ совершенно классического интеллигента и тоже вряд ли может предложить кому-то набить морду. Что плохо — надо пользоваться отдельными, особо успешными приемами противников или оппонентов.

Стрижак (Петровской): Сейчас, Ирина Александровна, вот хотел Сергей Ервандович.

Стрижак (Кургиняну): Ваша реплика и я дам дальше слово.

Кургинян: Мне очень лестна эта позиция, но мне кажется только одно, что эта позиция уводит нас от больших проблем. Если бы 20 с лишним лет назад, и это было, и я это помню, я высказывал, и высказывал в той же манере, те же позиции, да? И, так сказать, люди с лицами, как у Леонид Михайловича и даже более, так сказать, двигающимися в ту сторону, говорили наоборот, как именно всё происходит. Зал выл от восторга этим интеллигентным людям. Они свое сделали. Они свое отработали 20 лет назад по полной программе.

Петровская: 17 лет.

Кургинян: И весь этот табун ломанулся туда. Теперь начинается то, что в любой теории социальных и политических процессов называется постреволюционная ломка. Разочарование — это абсолютно закономерный социально-политический процесс. Кто из нас более интеллигентен — это вопрос вкуса. Я белой завистью завидую Леонид Михайловичу, что его дамы так оценивают. Дело не в этом. Давайте говорить о политике. Давайте о большом.

Стрижак (Кургиняну): Нет, мы еще чуть-чуть о Вас поговорим.

Стрижак (Мельману): Пожалуйста, Александр.

Александр Мельман, обозреватель газеты «Московский комсомолец»: Ну, я сначала о локальном. Я сначала хочу защитить господина Кургиняна, хотя он в защите, конечно же, наверное, не нуждается.

Кургинян: Ну, каждый нуждается.

Мельман: Мне кажется, что его эти выступления — это такой театр одного актера, потому что в свое время в начале перестройки мне посчастливилось быть в его театре «На досках». Получил, честно говоря, большое … был под впечатлением. Мы всей семьей ходили. Ну, значит, он, мне кажется, представляет такой образ, если вы смотрели фильм любимый «Покровские ворота», смесь интеллигента Хоботова с Маргаритой Павловной. Потому что я вижу, как он играет голосом, как он работает и для обывателей. Я вижу, какой он иногда мягкий, добрый, домашний. А то, что он кричит на коммунальной кухне и вообще на кухне люди кричат — это совершенно нормально. И может быть в этом одна из частей, почему он выигрывает.

Теперь о главном. Я, во-первых, как телекритик, хочу не очень согласиться с вами. Вот вы говорили, что все 90-е и нулевые нам давали и толкали только бренд такой либерально-демократический. Я хочу напомнить, что, скажем, что такая программа «Старые песни о главном», музыкально-песенная, которую Леонид Парфенов придумал, она вышла впервые по-моему в 94-м году. Да? Потом она повторялась в 95-м, 96-м и так далее. И тогда Леонид Парфенов за это получил по полной программе. У него были проблемы, зачем он опять вкидывает вот эти коммунистические все идеалы. То есть у нас телевидение было в этом смысле далеко не однозначным. И вот надо вот понять, почему люди вот отказались от того, что они готовы были воспринять, от тех демократических идей, к которым они были расположены тогда к этому. Почему эти 20 лет прошли так, что люди бегут в советское прошлое, там находят некое успокоение, закрываются в эту скорлупу. Надо вот это вот анализировать.

Стрижак: Я вижу пришел, слава богу, Геннадий Викторович. Геннадий Викторович, вы согласны с тем, что вот только что сказал Александр — побег в советское прошлое от сегодняшних проблем?

Геннадий Хазанов, народный артист России: Я думаю, что поскольку мы всё время хотим жить в каких-то мифах, потому что каждый раз оборачиваясь назад, мы говорим — вот это было ужасно, а вот позавчера было очень хорошее. Вот, сначала все было ужасно то, что было в советское время, да? Потом проходит время, потом мы узнаем о том, что ужасные были 90-е годы, и практически вот такая череда всего этого.

Стрижак: Я… я хочу спросить, вы сами программу «Суд времени» посматривали?

Хазанов: Да, видел программу последнюю, и если она была последняя, как сказал один человек…

Стрижак: Надеюсь, что нет.

Хазанов: Я… я как один сегодня сказал, что отвечая на вопрос «почему вы не были на последнем партсобрании?», ответил «Если бы я знал, что оно последнее, я бы пришел». Понимаете?

Я видел программу, где обсуждался вопрос, кто больше вреда принес, по-моему, Сталин или Хрущев. Вот я могу плохо формулировать…

Сванидзе: Программа о Хрущеве.

Хазанов: Программа о Хрущеве была. И я смотрел эту программу и думал, вообще я смотрю — чем мы занимаемся? Мы занимаемся тем, что предлагаем нашему зрителю, значит, решать какое из двух зол меньшее. Господин Кургинян талантливо доказывал, что Сталин это чудесно, ну, с какими-то оговорками. Ну, так, во всяком случае посыл был такой.

Кургинян: Каждый имеет право услышать то, что он услышал. Я понимаю.

Хазанов: Ну, конечно.

Кургинян: Я говорю без всякой иронии.

Хазанов: Вот. Николай Карлович, значит вот пытался разобраться, развести всю эту… А я слушал и думал, это же надо — для меня что один, что другой.

Стрижак: Ха-ха-ха.

Хазанов: А самое…. Самое главное, если бы вы только могли ве-ве… вот вы сейчас сюда смотрите, я вошел и посмотрел вот на 4 господ, которые сидят здесь. Вот посмотрел на выражение лица господина Полякова. Вот знаете, вот сразу смотрю на него и думаю, вот беда.

Стрижак: Почему?

Юрий Поляков, писатель, главный редактор «Литературной Газеты»: Беда то, что вы вошли и, еще не поняв о чем идет речь, начали смешить публику, вместо того, чтобы разбираться, о чем речь. И вы хотите, чтобы я сидел с таким лицом (показывает улыбку до ушей — прим. стен)?

Хазанов: Нет, нет, вы…

Поляков: Нет, я не буду улыбаться…

Хазанов: …у вас…

Поляков: …на вашу ерунду.

Хазанов: Вы успокойтесь, господин Поляков. Меня для этого сюда и пригласили. Потому что…Он… он так сидит… вы пришли — начали смешить. А вы пришли — начали своим лицом грузить. Вот и все.

(Смех в зале)

Поляков: Я … минуточку, минуточку, а что вы имеете против моего лица?

Хазанов: Я против вашего лица вообще ничего не имею.

Поляков: Ну, так тогда почему вы все время про мое лицо говорите? Ведь я же про ваше лицо ничего не говорю. Я бы мог сказать тоже.

(Смех в зале и свист.)

Хазанов: Во-первых, во-первых,…

Стрижак: Давайте послушаем Сергея Ервандовича.

Стрижак (Кургиняну): Пожалуйста, Сергей Ервандович.

Кургинян: Можно один вопрос? Проблема лиц очень интересна, но неужели нет других? Неужели нет других проблем? Кто-то из нас работает в комическом жанре, кто-то в трагическом. Но мы все граждане, у нас есть страна.

Хазанов: Да.

Кургинян: Да? В этой стране не первый раз начался отказ от либеральной идеи. От либеральной идеи отказались на выборах 1993 года, как вы помните. И кто-то говорил «Россия — ты одурела!». Вы помните такой язык апартеида, да? Мы же понимаем, что большинство страны давно движется в этом направлении. И движется оно в результате колоссального разочарования, колоссальной компрометации идеи, которой верили как богу. Ельцина носили на «Москвиче», я вот … рабочие в одном из Поволжских крупных городов ВПК они просто взяли его, «Москвич» по-моему это называлось, и понесли его вот так на руках. Ельцин шел на ура! Как же потом оказалось, что такое разочарование, да? И что же происходит в стране с ее гражданами? Если говорить серьезно, как говорилось в «Бесах»: «Мы с вами два существа беспредельности, мы собрались на минуту, потом разойдемся. Бросьте ваш тон и возьмите человеческий».

Это же страна! В ней завтра-послезавтра будут жить наши дети. И я вам скажу честно, слава богу, что это все советский сдвиг пока. Слава богу, потому что разочарование в либеральной идее могло иметь совсем другой сдвиг. Совсем другой.

Млечин: Не пугайте так, не пугайте. На ночь глядя, не надо.

Стрижак: Давайте продолжим разговор на человеческом языке на заданную тему через несколько минут после рекламы.

Стрижак: Итак, мы продолжаем наш сегодняшний необычный специальный разговор в студии программы «Суд времени».

Представьтесь, пожалуйста, вам слово.

Алексей Левинсон, руководитель отдела социокультурных исследований Аналитического центра Юрия Левады: Алексей Левинсон, аналитический центр Юрия Левады. Я хотел бы от всей души поддержать предложение говорить о самом главном.

Стрижак: О чем, главном? Так, давайте.

Левинсон: А вот что является главным. Мне кажется вот что: мы делаем вид, что между двумя сторонами идет примерно тот же, так сказать, раскол, что между теми, кто, так сказать, смотрит на советское прошлое лишь, и теми, кто смотрел когда-то на демократическое будущее России. И, похоже, что здесь очень многое понятно. Потому что, действительно, люди советского времени очень многое потеряли, прежде всего они потеряли это советское время. И о нем очень горько сожалеют. Но — это старшая часть поколения, обратите внимание, те, кто сидят, так сказать, в самой нижней чаше этого зала, они представляют это старшее поколение. Слава богу, выше нас есть те, кто моложе нас, и этим людям уже дорого не то советское прошлое, они по привычке иногда так нему, так сказать, за неимением другого языка, они к нему обращаются. На самом деле он выговаривают и, голосуя, они выговаривают нечто совсем другое. И мне кажется, что для страны опасно смотреть назад, не глядеть вперед, но ее опаснее, мне кажется, то будущее, в которое безоглядно, в общем, движется очень большая часть молодого населения нашей страны. У нас резко растет национализм. У нас резко растет фундаментализм, в разных его проявлениях. Толерантность, способность понимать другие конфессии, другие расы, другие народы, другие привычки и так далее, резко падает по сравнению с советским временем, господа. И я думаю, что, когда предлагаются вот те альтернативы, которые вот предлагала эта передача — голосовать за то или за это, в очень большой степени выбираются альтернативы, связанные с этим комплексом идей. Он шествует по стране сейчас победно. Но те, кто знает историю, знают, что страна, которая рискнет двигаться этим путем, придет к очень тяжелым результатам. Для кого? Для своего народа.

Стрижак: Я благодарю вас.

Стрижак (Хазанову): Геннадий Викторович, вы согласны с тем…

Хазанов: Мне кажется, что для большей части населения нашей страны, которая находится, действительно, в очень сложном положении, это объективная вещь, демонтированная система, которая складывалась десятилетиями и каким-то образом построила этот способ жизни, к которому люди как-то адаптировались, система была демонтирована. На смену этому, тут я с господином Кургиняном согласен, на смену этому на сегодняшний день ничего реального, конструктивного предложено пока нет. Нет.

Таким образом, население находится в состоянии фрустрации сегодня. Они не знаю, что с ними происходит. Им плохо. Вот и все.

Стрижак: Даниил Борисович, согласны?

Дондурей: Мне кажется, что замечательно, здорово, как всегда, успешно говорил Кургинян, когда он говорил о разочаровании.

Хазанов: Да, конечно.

Дондурей: Но на самом деле не было никакого очарования. Все эти 20 лет…

Стрижак: А что происходит?

Дондурей: …никакого очарования. Были некоторые советские представления о том, что 1 января 1992 года с неба из Европы упадет счастливая американская жизнь, а это не произошло, поскольку за это надо было народу чем-то заплатить. И кто-то должен был объяснить чем, куда, что, как делать, когда и так далее. Этого ничего не было сделано и не делается до сих пор.

Поэтому, конечно, встает вот этот потрясающий миф о том, что мы разочарованы в этом 20-летии. Вот сейчас в пробках, после 700 тысяч машин в 1992 году, сейчас почти 4 миллиона! Несчастная Москва — 4 миллиона частных автомашин не могут проехать! Вот это потрясающее ощущение, которое телевидение зародило в стране… Мы ведь видим жизнь такой, какой мы готовы видеть. И … и эта замечательная платформа, вот та, которая является основной, она воспроизводится все 20 лет. Та жизнь — это геополитическая катастрофа, та, вот эта вот жизнь, которая завершилась, советская. И всё там было идеально. А сегодняшняя — это колоссальные неприятности, драмы и трагедии.

Стрижак: Константин Вадимович, пожалуйста.

Константин Ремчуков, главный редактор «Независимой газеты»: Мне кажется, что голосование людей, мы от него отталкиваемся, несет в себе элементы разочарования в справедливости. Вот я такой термин хочу ввести. Советский Союз распался тихо…

Стрижак: А что, он был справедливым? Подождите…

Ремчуков: …тихо и почти бесшумно, потому что общество поняло, что несправедливо жить в уравниловке. Несправедливо, что инженер с высшим образованием получает 130 рублей. И оно радостно и наивно устремилось как бы в капитализм, где вознаграждение будет, как казалось, по заслугам, а не по вот этой иерархии. И вот это бесшумное исчезновение Советского Союза я отношу к тому, что та версия социальной справедливости, которая была при социализме, она умерла в сердцах людей. И всем казалось, что такие простые рецепты, вот сейчас раз-раз, рынок, быстро, и как-то все будет по справедливости, т. е. по труду и пр. А получилось, что общество не совсем справедливое. Люди разочаровались и они голосуют очень часто не по смыслам, мне кажется, а потому, что они ежедневно ощущают, что их жизнь устроена несправедливо. И я хотел бы всего одну вещь сказать, потому что несколько раз уже употребили о крахе либерализма. Мне кажется, что либеральная идея — это синоним современного государства. Либеральная идея не может устареть от того, что мы здесь собрались и сказали «она устарела». Потому что всё современное государство — это либеральное государство прежде всего. Потому что оно предполагает терпимость к людей друг к другу, частную собственность, конкуренцию, в том числе и политическую, и экономическую, и это тот образ жизни, который большинство людей, если так объяснять, им нравится, как устроена жизнь.

Стрижак: А голосуют они против. Мы обсуждаем не либеральную идею, хороша она или плоха, а почему люди ее не выбирают.

Ремчуков: Говорят, что они не голосуют, потому что они разочаровались в либеральной идее.

Стрижак: Да, да.

(Овчинскому) Ну, пожалуйста, да.

Владимир Овчинский, доктор юридических наук: Понимаете, если мы все-таки вернемся к предмету, к истории. Вот десятилетия мы жили, страна жила по «Краткому курсу» Сталина. Потом, после XX съезда несколько лет жили по «Краткому курсу» Хрущева. Потом еще 18 лет жили по «Краткому курсу» Брежнева.

Стрижак: Как мы только не жили, да?

Овчинский: А потом 20 лет по «Краткому курсу» Коротича. И вот, наконец, люди задают вопрос — у нас была реальная история или у нас только «краткие курсы»? И передача заставила задуматься. Я считаю, заслуга и Кургиняна, и Млечина, потому что и тот, и другой вскрывали совершенно поразительные факты. Они поразительные. То, что голосование шло в другую сторону, в другую сторону, это все о том, что, наконец-то, заговорили об истории, а не о «Кратких курсах».

Поляков: Хочу поддержать коллегу, в том смысле, давайте вернемся к тому, что копья-то ломают не из-за последних только 20-летий. Не из-за последних 20-летий…

Стрижак: Да. А из-за коллективизации ломают…

Поляков: …а по поводу всей нашей истории.

Кургинян: Из-за Невского.

Поляков: По поводу Александра Невского и так далее, и так далее. И это совершенно не случайно. Понимаете, вот мы что хотим… до чего мы хотим сегодня договориться? До того, что народ не прав? Да? Вот народ не прав!

Стрижак: Давайте мы сделаем запятую, запятую. Вот я объявлю рекламную паузу. Не переключайтесь, мы продолжим через несколько минут.

Стрижак: Мы продолжаем наш разговор в специальном проекте программы «Суд времени». Юрий Михайлович, вы хотели договорить? Пожалуйста, вам слово.

Поляков: Да, я хотел договорить. Так вот, до чего мы хотим договориться?

Стрижак: Мы хотим… народ неправ…

Поляков: До того, что народ неправ? Он одурел опять? Только теперь не в оценке предложенного экономического курса, а в оценке, так сказать, собственной истории. А может быть все-таки стоит впервые как-то задуматься о том, что может быть все-таки не совсем правильно и не совсем совпадает вот с народным, так сказать, типическим сознанием либеральная модель истории? Потому, что совершенно очевидно, что коллега Млечин… он, конечно, так сказать, ну, подает нам либеральную версию истории. И я вам хочу сказать, что здесь во многом в голосовании еще присутствует момент доверия, понимаете?

Стрижак: К кому? Подождите, к кому?

Поляков: Вот, так сказать, к Кургиняну и к Млечину. Вот мне кажется, что Кургинян, он более искренен в своих, так сказать, доказательствах, в интонациях, в идеях. А вот когда Леонид Млечин, которого я знаю 100 лет, когда он писал еще советские пропагандистские детективные романы, значит, когда он, как пенсионерка над счетом за квартплату плачет над пактом Молотова-Риббентропа, я ему не верю.

Стрижак: Так, Юрий Васильевич, вам слово. Пожалуйста. Подождите. Да, пожалуйста.

Емельянов: Мне кажется, ведь… и опять-таки, надо вернуться не только к оценке строя, но к оценке истории. Советский строй рухнул под … в ходе…

Стрижак: Вы готовы поставить истории оценку?

Емельянов: Нет. ….в ходе дискуссии по вопросам истории. История тогда излагалась очень неповоротливо. Она была обрезанная, она была куцая. И вот тогда с помощью Горбачева и других, лихие ребята кольем и дубьем разрушили вот эти представления, очень грубые, упрощенные и т. д.

И вот прошло 20 лет. 20 лет, когда эти ребята всё ещё сохраняли старое оружие. А за эти 20 лет вот те, кто был побежден, они обдумывали, искали новые аргументы, выискивали факты. И вот они получили аудиторию. И аудитория массовая проголосовала за тех, кто 20 лет накапливал и создавал более совершенное оружие.

Стрижак: За тех или за аргументы? Вы хотели сказать?

Сванидзе: Я хотел.

Стрижак: Да, пожалуйста, Николай Карлович.

Сванидзе: Во-первых, все время говорится 20 лет.

Стрижак: Да.

Сванидзе: Это неправда. Никаких 20 лет нет — есть 10 и 10. И они очень разные.

Сванидзе: Во-вторых, уважаемый Юрий Михайлович, насчет народа. Это…

Емельянов: Юрий Васильевич.

Сванидзе: …это очень выгодная и благодарная позиция говорить «Мы с народом. Мы с народом, едрёныть».

Емельянов: Я не говорил, что мы — с народом.

Сванидзе: И что народ не прав что ли? Народ… Вы знаете что, вот народу, если в 9 веке спросить «Будем креститься-то?», народ бы так далеко послал. А если в 14 веке спросить «Земля-то как, вокруг солнца или наоборот?» Народ бы что ответил? Что вокруг чего вертится? Поэтому народ, он далеко не всегда прав. И роль, если мы говорим там об интеллигенции, о средствах массовой информации, которая сейчас, наверное, заменяет интеллигенцию XIX века по своему воздействию на народ, да? Роль в том, чтобы чего-то все-таки иногда скромно, зная свое место, но, если уж ты образованный, так ты подсказывай. Не спрашивай «Вы чё думаете, народ?» Так, ну, значит, так оно и есть.

Поляков: Вы с кем спорите-то?

Сванидзе: А что?

Поляков: С кем спорите?

Сванидзе: В данном случае, с вами.

Поляков: А я этого ничего не говорил.

Сванидзе: Нет, почему? Я вас именно ….

Поляков: Вы воображаете. Абсолютно.

Сванидзе: Вы ссылались на народ? Вы ссылались на народ?

Поляков: Эти типичный, типичный телевизионный прием. Значит, придумать позицию своего оппонента, которую тот не занимает…

Сванидзе: Юрий Михайлович, вы ссылались на народ.

Поляков: …и с ней страстно спорить. И в этом отношении вы ничего общего с русской интеллигенцией XIX века не имеете.

Сванидзе: Юрий Михайлович, вы меня прекрасно поняли. Вы меня прекрасно понимаете. Я так же, как и вы, с интеллигенцией XIX века, действительно, имею мало что общего. С тех пор много воды утекло. Тем не менее, ваш тезис я прекрасно понял. И я на него отвечаю. То есть уже фактически ответил. Тут речь идет не о крахе, я согласен, кто это говорил? Я согласен, речь идет вовсе не о похоронах либеральной идеи. Либеральная идея в мире торжествует. Речь идет о несоответствии нас и либеральной идеи. И вины в этом нет ни народа, ни нас. В этом вина нашей истории, которой посвящена программа «Суд времени».

Поляков: У истории вины быть не может. У истории. Это вот ваша принципиальная и фундаментальная, на мой взгляд, ошибка.

Сванидзе: Какая?

Поляков: Если бы народу в 1917 году сказали «Давайте расстреляем царя-батюшку», он бы этих мерзавцев тут же бы разорвал в клочья. Тем не менее, понимаете….

Сванидзе: Правильно. А в 1914 году он шел за царя-батюшку воевать. Скоро надоело, скоро надоело.

Поляков: Правильно. Так вы противоречите себе.

Сванидзе: Нет. Нисколько. Нисколько.

Поляков: Вашим же аргументом хочу противопоставить контраргумент. Но народ же был прав, когда он не хотел расстреливать царя-батюшку!

Сванидзе: Юрий Михайлович, я вам говорю, что настроение народа изменчиво. Устанете за ним гоняться.

Поляков: Да, да. Абсолютно правильно.

Стрижак: Давайте дадим слово… Сергей Ервандович, вам слово. Давайте, только коротко, пожалуйста.

Кургинян: Я хотел сказать несколько вещей, которые мне кажется, необходимо сказать. Ну, потому что, ну, честное слово, на конфликт не хочется тратить время.

Стрижак: Сегодня вам не хочется идти на конфликт? Что случилось? Ха-ха-ха.

Кургинян: Не хочется. Да. Потому, что конфликт — это всегда позиции, и он — вот здесь, а смысл — он где-то здесь (показывает выше — прим. стен.). Да? Он где-то выше. И вот смысл здесь заключается прежде всего в том, что мне хотелось сказать про канал.

Стрижак: Так.

Кургинян: Канал абсолютно либеральный. И мы все это знаем. Он не хотел играть в одни ворота. Я много раз говорил недовольным зрителям, которые и этих процентов мало, что если бы канал хотел это крутануть, то ни один зритель ничего бы не понял. И всё было бы тип-топ, как это во многих случаях существует. Значит, он не захотел играть в одни ворота. Почему, если он не захотел играть в одни ворота, значит, что он не либеральный? Это и значит, что он либеральный. О каком либерализме мы говорим?

Дымарский: Правильно.

Кургинян: Подождите. Здесь начинается главное. Мы говорим всерьез о либерализме Гюго? Мы говорим об отверженных? Мы говорим о тех … о том либерализме, который в Латинской Америке той же, шел навстречу к своему народу? Вот об этой страсти к отверженным? Интеллигенции нашей либеральной народ в конце 80-х годов поверил как богу, понимаете? На что оказалось это разменено? На какие, так сказать, финти-флюшки? Как ужасно это разочарование в этой части интеллигенции.

Теперь наступает новый… новая развилка. Либо это все двинется в ту сторону, о которой вы справедливо говорили, и это правда. В аду находится молодежь. Эта молодежь рвется оттуда. Не старшее поколение. Ей что делать? Она уезжать не хочет. Она хочет остаться здесь. Вот тут начнется жесткость. И либо это жесткость пойдет по пути отрицания нашей истории в сторону радикального антикоммунизма, радикальнейшего антисоветизма, либо это будет возвращение в советское. Поймите же, кроме либерализма существует консерватизм. Нет нормального либерализма без консерватизма. Консерватизм это уважение к традициям. Мы 70 лет живем в советском. Что мы из него возьмем: Как? Как мы это объясним — это сейчас ответственнейшая политическая задача. Это вопрос, в какой стране мы будем жить. И будет ли страна. Вот два вопроса. Третьего — нет.

Что нам сейчас надо исправить, чтобы завтрашний день был? Вот, мне кажется, что стоит обсуждать. А не то у кого какое лицо. Ну, у кого какое есть.

Стрижак: Давайте обсудим. У меня вопрос к Вере Цветковой — а может ли телевидение вообще повлиять на умы неопределившихся?

Вера Цветкова, журналист, обозреватель «Независимой газеты»: Телевидение может на кого угодно повлиять: и на определившихся, и нет. Телевидение у нас формирует точку зрения, формирует взгляды.

Стрижак: Формирует или констатирует? Или манипулирует сознанием? Как?

Цветкова: Безусловно, формирует, Ника. Что я хотела сказать? Как-то все больше о времени и о себе. Всё-таки мы говорим о передаче. Голосование. Вот говорят, родная история, поэтому, значит, люди всей душой. Простите, а было голосование по Риму, по Цезарю — там-то как объяснить вот этот самый, хотела бы я знать? По моему мнению, я бы пошла дальше, чем на 20 лет. Я считаю, что охлос как победил в 1917 году, так и продолжает побеждать. Поэтому таково голосование.

Кургинян: Это язык апартеида.

Цветкова: Да. Ника, у меня созрела дикая идея. Поскольку буквально с первых секунд передачи мгновенно скачут цифры, люди еще ничего не посмотрели, не выслушали аргументы, они уже ЗА или ПРОТИВ, да? А почему бы не включать голосование за 15 минут до конца? Не будет ли оно тогда более репрезентативным?

Сванидзе: Я думаю, надо спросить у социологов вообще, когда что нужно включать.

Стрижак: Да, пожалуйста. Пожалуйста. Вот Валерий Валерьевич, как вы полагаете?

Валерий Федоров, генеральный директор ВЦИОМ: Ну, мне кажется, что социально-демографическая гипотеза здесь должна быть основной. Кто у нас смотрит телевидение? Конечно, это прежде всего старший возраст и отчасти средний. Молодежи и в голову не придет посмотреть — она даже новости в большинстве своём не смотрит. Вот. Поэтому, кто смотрит, тот и звонит и голосует. Вот. Поэтому конечно же голосуют люди, для которых советская реальность на порядок более проще, понятнее, роднее, ближе, чем наша нынешняя реальность. И конечно, они делают выбор в пользу той реальности. А те, кто более адаптирован, кто более легко плавает, вращается в этой нашей современной сложной реальности, просто не смотрит эту передачу.

Кургинян: Социология, она не может существовать вообще. Это конкретная аудитория. Нам непрерывно пишут люди 19, 18 и даже 17 лет. Что они смотрят, где смотрят… Если хотеть так интерпретировать, это кого-то успокаивает — ради бога. До последнего взрыва можно будет так все успокоительно интерпретировать. Но поверьте, это не так.

Стрижак: Я прошу прощения. Давайте вот еще. Виталий Наумович, пожалуйста, давайте коротко.

Дымарский: Я бы хотел продолжить мысль коллеги, которую господин Кургинян назвал апартеидом. И привести очень хорошую фразу, которая мне нравится, что бывают ситуации, когда голоса надо не подсчитывать, а взвешивать. И с этой точки зрения, те социально-демографические критерии, о которых говорил Валерий Федоров…

Кургинян: Избирательный ценз.

Дымарский: …надо очень внимательно посмотреть при этом голосовании. Но я хочу сказать о другом — сказать спасибо каналу за эту программу, поддержать в этом смысле Кургиняна и напомнить одну фразу Кургиняна, что канал ведь молодец, он, как вы сказали, Сергей? Не крутил? Не…

Кургинян: Дело в том, что он вел себя как подлинный либерал. Он не играл в одни ворота.

Дымарский: Он не крутил, он не играл в одни ворота.

Стрижак: Давайте о том, что делать с нашими голосами, с нашей историей, с современностью мы может быть поговорим завтра? Как вы обычно говорите, Николай Карлович? Когда у вас время закончилось?

Сванидзе: Я говорю, что тема настолько сложна и интересна, что одного дня слушаний нам явно недостаточно.

Стрижак: Продолжим завтра.

Часть 2

Стрижак: Я хочу начать с материалов дела.

Материалы дела.

Каждый вечер в колл-центр программы «Суд времени» поступает тысячи звонков. Интернет-форум проекта бурлит 24 часа в сутки. Исследования показывают, что наибольший интерес у зрителей вызывают программы, посвященные событиям последних десятилетий, в частности, история СССР. Почти 90% звонивших назвали катастрофой распад Советского Союза. 88% одобрили деятельность большевиков. При этом политические шаги российских младореформаторов положительно оценили лишь 25% телеаудитории.

Телезрители практически единогласно поддерживают левые взгляды и отвергают доводы правых, которые уверены, что за прошедшие 20 лет страна просто забыла, как яростно боролась за свободу. Либералы обижаются на звонящих. Их оппоненты уверены, ничего, кроме раздражения, демократическая идея у народа уже не вызывает.

Может ли время дать объективную оценку истории? Как оградить историческую память от вымысла и идеологии? И говорят ли итоги голосования о крахе либерализма в России?

Стрижак: Вот, если можно, Ирине Петровской первой слово. Вы готовы? Вы можете ответить на этой вопрос, который только что прозвучал?

Ирина Петровская, обозреватель газеты «Известия»: Говорят ли итоги голосования о крахе либерализма в России? Я убеждена, что итоги любого телевизионного голосования на такие глобальные вопросы не отвечают. И поддержу те, кто говорит, что оно совершенно нерепрезентативно, это голосование. Стареет аудитория, стареет население и, действительно, часто голосуют люди совершенно определенных взглядов, определенного возраста, образования. Мы, работающие в прямом эфире, знаем, что бывают сезонные варианты, обострения — весеннее, осеннее. На нашей радиостанции, где имеют счастье работать и Виталий Наумович Дымарский, и приходит Леонид Млечин, и Николай Сванидзе — мы с этим сталкиваемся впрямую. Бывают хулиганы телефонные или люди, которые договариваются и устраивают так называемые флеш-мобы, да? Когда они просто прорываются в эфир и звонят тысячу раз подряд, и они тоже входят, если их посчитать, вот в этих людей, которые в результате определяют как будто бы ту или иную мысль, идею, подтверждают или ее опровергают. Поэтому, вот я лично скажу совершенно непопулярную вещь — я бы вообще это телефонное голосование запретила. Оно ничего не доказывает. Ничего не объясняет.

Кургинян: Нужно ли это же самое сделать на «Эхо Москвы»?

(Смех в зале и аплодисменты.)

Петровская: Объясняю. Объясняю. Я не руководитель, естественно, «Эхо Москвы»

Кургинян: Но Вы — руководитель «Суда времени».

Петровская: И не руководитель «Суда времени».

Кургинян: Если Вы не руководитель ни там, ни там, то почему тут Вы оцениваете позицию, а там нет?

Петровская: А можно ли мне спросить — Вы ли руководитель «Суда времени»?

Кургинян: Я — нет, никоим образом.

Петровская: Нет, да? Тогда мы с вами на равных.

Кургинян: Я только знаю, что если голосование отменят, я немедленно же уйду из программы.

Петровская: Почему? Это страшно.

Кургинян: Сейчас объясню. Потому что…

Стрижак: Почему? Зачем вам?

Кургинян: Сейчас объясню почему. Для меня вопрос о том, что телевизионная аудитория состоит из людей, которые помешаны в определенные дни, из маргиналов и флеш-мобов — полностью лишает это необходимость зарабатывать подобным кусок хлеба. Если бы когда-нибудь относился к аудитории, с которой я разговариваю так, то, во-первых, я думаю, что результаты были бы другие, и во-вторых, я бы считал себя последним негодяем, если бы я зарабатывал хлеб таким образом. Я, к счастью зарабатываю его другим.

Стрижак: Леонид Михайлович, что вы считаете о голосовании, которое, как правило, не в вашу пользу?

Сванидзе: Она не закончила еще, не закончила.

Петровская: Можно я только на один вопрос отвечу.

Стрижак: Давайте.

Петровская: Мне же он просто был задан. Значит, по поводу того, запретила бы я на «Эхе Москвы». Тоже, возможно, запретила бы, чтобы хотя бы мат не слушать. Потому что иногда звонят еще и с матом. Но, у нас прямой эфир там. А прямой эфир — другие правила игры. Извините. А здесь все-таки в записи. И я уверена, уже сказали об этом, цифры часто оказывают зомбирующее, магическое воздействие.

Стрижак: Ирина Евгеньевна, давайте не будем об этом.

Кургинян: Но звонят-то в прямом эфире!

Стрижак: Вы знаете, что звонки идут в прямом эфире.

Кургинян: Ну, и что.

Стрижак: Да? Счетчик работает.

Кургинян: Ну и что?

Стрижак: Так, я хотела все-таки узнать у Леонид Михайловича. Леонид Михайлович, а Вам это голосование нужно? Вы-то по нему проигрываете? Может, давайте, собрать все книги эти и сжечь?

Млечин: Я, к сожалению, не имею возможности видеть телезрителей, физически это невозможно.

Стрижак: Так.

Млечин: Но для меня как для дальнозоркого человека очень большое значение имеют глаза тех, кто сидят в студии. И я как дальнозоркий вижу всех, кто даже сидит на последнем ряду. И вот это очень важно для меня. Я чувствую, как аудитория реагирует на наши слова. Это принципиально важно.

Вообще говоря, мне кажется, что вчера у нас спор пошел не о том. Вообще говоря, это суд времени. Мы разбираем здесь историю. Я вот не историк-профессионал, я историк-любитель, точнее говоря, любитель истории. Но то, что я здесь стараюсь говорить и люди, которых я сюда привожу, это представители академической науки. Тут прозвучала вчера такая смешная фраза — либеральный взгляд на историю, либеральная концепция истории — это чушь собачья. Это такая же чушь как там либеральная физика или нелиберальная физика, консервативная физика — не консервативная физика.

Стрижак: Либеральная ботаника еще.

Млечин: История это наука. Она очень серьезна. Есть просто академическая наука, есть псевдонаука, или есть публицистика или еще что-то. Я стараюсь сделать так, чтобы слушатели, зрители нашей программы, и здесь сидящие, и смотрящие нас знакомились с достижениями современной академической науки. Российская академическая наука достигла фантастического уровня. К сожалению, существует огромное различие между… вот эта пропасть между тем, что знают, до чего дошли наши современные историки, выдающиеся, потрясающие и нашим массовым представлением об этом. Отсюда ошеломление от того, что слышат. Я вам скажу честно, что иногда и я замираю от того, что я слышу от профессиональных историков. И я об этом не подозревал. Это я, который всю жизнь читает исторические книги и журналы! Представляю себе, каково людям, которые не имеют возможности, как я, всю жизнь заниматься историей. Их потрясение, их удивление. Это нормально. Представляете себе, но ведь прямые, вот эти две параллельные прямые, они же не могут пересекаться, но они пересекаются в геометрии Лобачевского! А соотношение неопределенностей Гейзенберга кажется просто каким-то сумасшествием! Но без этого не существует современная наука.

Юрочка, дорогой, тебе смешно про пакт Молотова-Риббентропа, а у меня сердце кровью обливается…

Поляков: Что ты говоришь-то?

Млечин: …потому что это миллионы убитых людей. И вот когда примерно на твоем месте сидел депутат Государственной Думы, когда мы обсуждали вопрос о коллективизации и раскулачивании. Он говорил — да, это нужно! А я не мог этого понять, это убитая русская деревня, как это можно вообще говорить!

Стрижак: Одно слово… Сейчас, Николай Карлович. Понятно, что господин Сванидзе у нас как судья этой программы. По поводу голосования? Может — ну, его?

Сванидзе: Нет, нет. Я считаю, что не ну. Не нужно абсолютизировать его результаты, но это социология. Это не социологическая выборка. В этом плане оно нерепрезентативно. Но оно интересно, оно добавляет драйва, оно важно, оно подогревает программу. Я считаю, что с чисто телевизионной точки зрения это голосование обязательно нужно. Я всегда буду за него.

Стрижак: Что Вы хотели сказать, Владимир Семенович?

Владимир Овчинский, доктор юридических наук: Я давно хочу сказать, вот как бы вчера мы обсуждали социологические подходы. Я поражен подходом наших социологов, уважаемых.

Стрижак: Так. Почему?

Овчинский: Вот несколько человек из них выступали и говорят о том, что в основном за идеи Кургиняна голосует старшее поколение, которое живет там, в советском времени. Но давайте возьмем только интернет-голосование. Скажите мне, какой процент старшего поколения голосует по интернету? Я вам могу сказать — не больше 3–5% из проголосовавших по интернету. Потому что интернетом пользуется только молодежь. Что это за подход вообще? Почему искажается время? Вот Валерий, вы же, вы же…

Стрижак: Давайте послушаем.

Валерий Федоров, генеральный директор ВЦИОМ: Интернет-аудитория отличается от аудитории телевидения.

Овчинский: Валерий, Вы согласны?

Федоров: Вы совершенно правы.

Овчинский: Ну, конечно. Вот, наконец-то.

Федоров: Тем, что отличается по социально-демографическим характеристикам. Конечно, она более молодая, конечно, она более образованная. Конечно, она более продвинутая.

Овчинский: Она вся молодая.

Федоров: Ну, тут другой вопрос: кто из этой молодой аудитории, вместо того, чтобы смотреть новости, заходить на сайты, посвященные автомобилям модным или музыке, или скачивать фильмы, кто смотрит это шоу и принимает участие в голосовании и пишет на форумах?

Овчинский: Они это шоу смотрят по интернету. Я сам его по интернету смотрю, потому что времени нет смотреть в режиме он-лайн, когда идет по телевизору. А потом уже, когда освободился, вечером включил и посмотрел что прошел «Суд времени»…

Федоров: Всех Ваших сверстников таких, к сожалению, малый процент.

Стрижак: Господа. Давайте посмотрим на голосование. Вот давайте посмотрим, вот Вас удовлетворяют эти цифры?

«ГКЧП 1991 года — путч или попутка избежать распада страны?»

Интернет- голосование: 11% — путч, 89% — попытка избежать распада страны.

Телефонное голосование: 7% — путч, 93% — попытка избежать распада страны.

Голосование в студии: 57% — путч, 43% — попытка избежать распада страны.

Стрижак: Вот посмотрите: телевизионное голосование — 93% у нас за то, что «попытка избежать распада страны», а интернет-голосование — 89%. Но это очень близкие цифры.

Сванидзе: А социология по этому поводу есть?

Стрижак: Лариса? Покажите нам цифры Фонда «Общественное мнение».

Лариса Паутова, доктор социологических наук, директор ФОМ: Я хотела бы обратить внимание, что как раз, видимо, интернет-голосование — это те молодые люди, которые недовольны. А таких сейчас в России очень много. И, видимо, они как раз пришли и проголосовали за то, что путч, ГКЧП 1991 года — это попытка все-таки каким-то образом избежать распада страны. Это молодые, недовольные, агрессивные люди.

Овчинский: Агрессивные?

Паутова: Но, я бы хотела сказать, если уж мне попал микрофон, что я бы на данных ваших и на данных Фонда «Общественное мнение» не торопилась бы хоронить либеральную идею.

Овчинский: Кто ее хоронит, извините? Кто сегодня хоронил либеральную идею?

Дымарский: Кургинян.

Овчинский: Никогда. Он — главный либерал в стране. Я его знаю 25 лет.

Стрижак: Он — могильщик, могильщик либеральной идеи.

Кургинян: Я надеюсь… могу ответить. Конечно.

Стрижак: Давайте, Лариса. Прошу вас.

Паутова: Как раз данные показывают очень хорошую тенденцию, что молодежь по ФОМовским данным очень часто входит в затруднисты, а социологи отмечают, что очень часто представления об истории похожи на представления бабушек и дедушек. Соответственно, если мы говорим о том, что в старшем поколении идет откат, разочарование в либеральной идее, а обычно это у тех, кто не реализовался, не успел реализоваться к пенсионному возрасту, то значит, они еще не успели овладеть сердцами и умами молодых, если те уходят в затруднисты. Поэтому, я думаю, что 5 канал если возьмет вот эту аудиторию и будет ее вытягивать, они смогут смоделировать заново либеральную идею, если 5 канал это хочет.

Стрижак: А надо ли это делать 5 каналу?

Паутова: Это вопрос.

Стрижак: Подождите, давайте сделаем небольшую паузу на рекламу. И все-таки это интересный вопрос, обсудим его.

Стрижак: Возвращаемся в эфир. Программа «Суд времени». Спецпроект.

Вам слово, наш дорогой… нет, я не это… я не дам слово Александру… Извините, Геннадию Викторовичу хочу дать слово. Почему Вы на слове «5 каналу это надо делать» аж прям вот так вот руку подняли?

Хазанов: Да, нет, я поднял руку совсем по другому поводу.

Стрижак: Давайте говорить по поводу чего Вы подняли руку.

Хазанов: Вот тут были приведены цифры интернет-голосования по поводу путча. Вот посмотрите, это вопрос я Вам адресую (Овчинскому — прим. стен.). Вы говорите, что в интернете молодежь. Ну-ка давайте посмотрим, итак 89% говорит о том, что была попытка избежать…

Овчинский: …развала страны.

Хазанов: …распад страны. Значит, это молодежь говорит о том, что — да?

Стрижак: Угу.

Хазанов: Скажите, пожалуйста, этой молодежи сколько лет было в 1991 году?

Овчинский: Ну, они были детьми.

Хазанов: Вот я и говорю…

Овчинский: Но сейчас-то это взрослые люди, которые смотрят на историю.

Хазанов: Нет.

Овчинский: А что произошло со страной?

Хазанов: Что произошло… Минуточку. Если они были детьми, а потом прошло почти 20 лет.

Овчинский: Да.

Хазанов: Значит, эти люди, которые говорят, что это была попытка избежать распада страны, они на чем основываются?

Овчинский: Вот вы такой вопрос задаете. А когда люди изучают историю, извините?

Стрижак: Не забывайте, Геннадий Викторович, они голосуют после обсуждения. Т. е. они во время обсуждения получают информацию вот отсюда.

Хазанов: Понял.

Овчинский: Они голосуют после обсуждения. Они реагируют на те факты, которые им предъявили. До или после — это технология.

Млечин: Они НЕ реагируют. Процент сразу готов и потом не меняется. Самое поразительное.

Овчинский: Это выработался стереотип. Правильно? А первые передачи…

Кургинян: Господин Млечин с такой же страстью отстаивал свои позиции.

Стрижак: Давайте дадим слово… Пожалуйста говорили, говорите…

Александр Мельман, обозреватель газеты «Московский комсомолец»: Значит, я хочу сказать по поводу цифр. Я в данном случае, у меня происходит как бы шизофрения. Если я верю в эти цифры, тогда здесь вот основное ключевое слово это «народ разочарован» или «народ обманут в лучших чувствах». Вся вот это вот … этот постулат он, значит, сразу говорит о том, что сознание народа патриархально, т. е. за тысячу лет ничего не меняется. Потому что народ разочарован или тем более, что народ оскорблен в лучших чувствах, он так доверял. Это действительно народ-ребенок, а власть — вон там, а царь — вон там, и значит это все опускается сверху вниз. Всё это … можно сделать об этом вывод.

Дальше, господин Кургинян говорил, что это некое разоблачение мифов, это некое отрицание мифов в этой программе происходит. Для молодежи здесь, действительно, я с Геннадием Викторовичем соглашусь, значит, они не очень хорошо может быть знают, что было в 90-х, в 70-х годах и так далее. Для них это уже миф.

Стрижак: Александр, вот как раз к слову — у нас есть вот молодые люди…

Мельман: Для них уже это уже миф. Миф позитивный.

Стрижак: …которых мы нашли, они голосуют по интернету и по телефону. Я правильно понимаю?

Молодой человек из зала: Да.

Стрижак: Так, давайте. Если можно, коротко.

Молодой человек из зала: Хотелось бы сказать — я голосую и в интернете, и по телефону, и, наверное, представляю здесь то поколение, которое старое…

Стрижак: Сколько Вам лет, если не секрет?

Молодой человек из зала: Мне 30.

Стрижак: 30. Вас устроит, Геннадий Викторович?

Стрижак: Сколько Вам было в 1991?

Молодой человек из зала: Я поддерживаю, практически во всех голосованиях я согласен с позицией Сергея Ервандовича.

Стрижак: Почему?

Молодой человек из зала: Потому что Сергей Ервандович, когда ведет дискуссию, он адресуется к логике и пытается понять историю.

Стрижак: Да.

Молодой человек из зала: А Леонид Михайлович, по моему мнению, адресуется к чувствам и он не хочет понять историю, он хочет рассказать исторический анекдот и на эту тему сказать «И представляете, как это страшно?»

И Кургинян не хоронит либерализм. Он первый говорит: «Очистите либерализм от того, что…»

Стрижак: То есть он так хорошо его чистит…

Молодой человек из зала: Да.

Стрижак: …что он все глубже и глубже оказывается в земле, да?

Молодой человек из зала: Да. Он очистит его лучше Вас. Он очистит его лучше Вас. Спасибо.

Стрижак: Так, вот дама там на той стороне. Простите, сколько Вам лет, если не секрет?

Дама из зала: Я являюсь представителем старшего поколения. Я еще помню путч, помню Белый дом, я стояла возле него и была в толпе народа, которая шла от дома до Белого дома…

Стрижак: Так, то есть Вы голосуете за события, которые Вы помните?

Дама из зала: Собственно, я и есть представитель старшего поколения, которое голосует по интернету, голосует по телефону. И я хотела бы сказать спасибо вам за передачу, Николай Карлович. Спасибо, Леонид Михайлович, Сергей Ервандович.

Стрижак: Я хочу спросить, если Вы были у Белого дома…

Дама из зала: Да, была.

Стрижак: В 1991 году или в 1993? В каком?

Дама из зала: Мне 33 года.

Стрижак: Как Вы проголосовали?

Дама из зала: Как я проголосовала по поводу…?

Стрижак: Путча.

Дама из зала: Я проголосовала за версию о том, что это была попытка спасти страну.

Стрижак: Так, Вам коротко.

Девушка из зала: Я студентка РГГУ, факультета журналистики. Мне 20 лет. Мне хотелось бы поддержать, мое мнение импонирует Леониду Михайловичу Млечину. Поскольку тут очень много говорили о фактах, хотелось бы еще сказать о форме подачи информации. По поводу голосования — очень много в поддержку его оппонента. Его поведение, несомненно, претенциозно, но… и оно было бы оправдано, если бы оно было уважительно по отношению к окружающим. И еще — эта передача уходит корнями в историю, мы обсуждаем, как история повлияла на нашу будущность. Так вот, то поколение, оно привыкло к давлению и поэтому-то такое голосование, что очень много уделяет именно форме подачи информации, а не содержанию. Все, спасибо.

Стрижак: Я благодарю Вас. Смотрите, Даниил Борисович, вопрос-то ведь о том, здесь есть важная приятная составляющая, независимости от того кто как за кого голосует. А почему вообще история сегодня так востребована? Вы посмотрите, какие страсти!

Даниил Дондурей, главный редактор «Искусство кино»: Вот потому что люди только через историю хоть что-нибудь могут сказать про современность. Вы, наверное, заметили, что у нас нет почти фильмов про современность или очень мало. У нас нет пьес про современность, ну, в театрах идущих, их очень мало. Поэтому, через…

Стрижак: Зато сериалов про современность… Петя любит Машу…

Дондурей: Вы знаете, вот я хотел сказать очень важную вещь. Дело в том, что, как бы, тут был разговор, что вот Млечин и Сванидзе они вместе…

Стрижак: Спелись. Спелись. Давайте честно говорить.

Дондурей: Да, спелись. А Кургинян один. Но, за Кургиняна всё российское телевидение 20 лет — за Кургиняна, оно работает на ту же самую позицию все эти годы и делает это блестяще.

Овчинский: Неправда.

Кургинян: Ну, как не правда?

Дондурей: Телесериалы, выпуски … повестка дня в новостях, всё, что касается старых песен о главном, огромное количество развлечений — все с советской матрицей.

Овчинский: Ну, что вы? Ха-ха-ха.

Дондурей: Раз. Второе — школа, семья — все работают и воспроизводят эту систему. Поэтому, он совсем не одинок. Он… то есть не то, что не одинок… то есть народ…

Кургинян: Народ менять надо. Ксения Собчак на нас работает. Главное — Ксения Собчак работает в советской матрице. И реалити-шоу тоже работают в советской матрице.

Дондурей: Вы знаете…

Стрижак: Сейчас, Евгений Михайлович, пожалуйста, коротко.

Поляков: Потому что тут… ведь что тут важно…

Дондурей: Я хочу досказать, что тут важно. Вот что сейчас Кургинян говорит про Собчак. Важна стилистика, да? Вот то есть то, что нам всем не нравится и так далее. То, что враги России, Победа как единственное значимое событие и так далее — вот все важные фундаментальные вещи телевидение это поддерживает, не меняя курса, все 20 лет. И это очень важно, а все остальное — ну, просто стилистика, телевизионные игры для рейтингов.

Юрий Поляков, писатель, главный редактор «Литературной газеты»: Поскольку тут по поводу, видимо, моего выступления, я так понял. Во-первых, Юрочка, Лёнечка, вот, я тебя хочу поблагодарить, значит, вот, за заботу о русской деревне, потому что, вот, я выходец, так сказать, из рязанских краев, мне очень, так сказать, приятно, что ты так переживаешь, значит, за русскую деревню. Но, если ты серьезно читаешь историю, то, наверное, знаешь, кто производил товарный хлеб в России и почему все это произошло. Ну, ты понял, о чем я сказал. И второе,…

Млечин: Не понял, честно говоря.

Поляков: Я тебе объясню в кулуарах. Значит, ты просто книжки не читаешь.

Млечин: Ты здесь объяснил бы. А то люди подумают, что ты что-то скрываешь.

Поляков: Значит, второе, что я тебе хочу сказать. Понимаешь, вот то, что ты сказал, что не бывает либеральной истории, это просто вызывает изумление.

Кургинян: У меня тоже.

Поляков: Любой человек, мало-мальски интересовавшийся, так сказать, историей, русской историей, знает, что в 19 веке было либеральное направление. Было охранительное, было консервативное, было славянофильское. И в зависимости от этого политического направления оценивали роль самодержавия, роль того или иного императора и так далее и так далее. Ты еще скажи, что не бывает либеральной политологии.

Млечин: История — наука. Она одна. Это как физика, как география и…

Стрижак: Вот человек давно просит слово. Пожалуйста.

Овчинский: Я просто в качестве реплики по поводу вашего заявления, что 20 лет наше все телевидение родное работало на идеи Сергея Кургиняна. Извините, я глубоко уважаю Николай Карловича Сванидзе.

Стрижак: Сам он не знал об этом. И Вы работали на Кургиняна?

Овчинский: Но Николай Карлович, самые длительные, ваши длительные сериалы исторические, блестящие, они тоже разве работали на идеи …? Исторические сериалы Парфенова? Это на идеи Кургиняна работало? А других сериалов не было. А других сериалов не было.

Стрижак: Давайте, Николай Карлович.

Сванидзе: Спасибо, во-первых, спасибо, мне очень приятно это от Вас слышать…

Овчинский: Блестящие передачи.

Сванидзе: Спасибо огромное. Но я при всей своей к собственной персоне симпатии, вполне понятной, я еще не все телевидение. И Парфенов — не все телевидение. И подавляющую часть телевидения составляют не Парфенов, ни я…

Овчинский: Других исторических передач не было. Не было вообще!

Сванидзе: Какие исторические? Речь идет, и Дондурей говорил, не об исторических передачах.

Дондурей: Конечно.

Сванидзе: Хотя и они тоже разные. И очень много документальных фильмов идет авторства не моего, не парфеновского и не млечинского. А совершенно другого. Но речь идет об общем телевизионном вале. О той эстетике и этике, которая пробивается во всех сериалах, в передачах новостей — везде. И это, прежде всего эстетика, конечно, и этика, конечно, — советская.

Теперь, позвольте я все-таки вернусь, поскольку мы говорим сейчас об истории, я не понял чего-то насчет э-э-э… я не понял двух вещей. Во-первых, я не понял Вашей тонкой иронии насчет интереса Леонид Михайловича Млечина к русскому крестьянству. Во-вторых, я не понял, что там… кто там производил товарный хлеб. Речь идет о другом. Если…

Поляков: Я могу объяснить. Если Вы не поняли.

Сванидзе: Объясните. Потому что первый раз Вы отказались это сделать. Прошу Вас.

Поляков: Да. Товарный хлеб, я чтобы не тратить времени, потому что наша дорогая ведущая смотрела на меня страшными глазами.

Сванидзе: Я думаю, что дорогой ведущей тоже будет интересно.

Поляков: Значит…. страшно… страшно красивыми глазами.

Стрижак: Продолжайте.

Сванидзе: Юрий Вла… Вы как мастер пера и слова можете это сделать кратко. Я уверен. Прошу вас.

Поляков: Ну, так вот, я скажу Вам, дело в том, что в России товарный хлеб производили крупные помещичьи хозяйства и латифундии, а не крестьянские хозяйства.

Сванидзе: Какое это имеет отношение к коллективизации?

Поляков: Я Вам сейчас скажу. Это имеет огромное отношение, потому что когда крестьяне получили…

Сванидзе: Какое это имеет отношение к уничтожению миллионов русских крестьян? Объясните мне.

Поляков: Да я не об этом говорю.

Сванидзе: А я об этом. А я об этом.

Стрижак: Я хочу обратить Ваше внимание, голосование по коллективизации было, кстати, очень интересное.

Поляков: Для этого надо слушать, чтобы понять об этом. Понимаете, вот в этом различие наших методик.

Сванидзе: Речь идет о коллективизации, не о латифундиях.

Стрижак: Господа, если позволите…

Поляков: Коллективизация имела свои исторические корни. А о том, что…

Сванидзе: Какие корни? Когда посадили….

Кургинян: Это новая передача.

Стрижак: Они не успокаиваются. Рекламная пауза.

Поляков: Почему я об этом? Потому что мои как раз деды пострадали от этой коллективизации. Но это не отменяет исторических причин коллективизации.

Сванидзе: Вот Ваши пострадали и миллионы других пострадали.

Стрижак: Возвращаемся в эфир. Это программа «Суд времени». Мы ушли на рекламу посреди спора о коллективизации и о хлебе. Хотела я уже завершить эту тему. Но вернемся. Во-первых, покажите нам, пожалуйста, цифры. Я напомню, что программа о коллективизации, казалось бы ни про Сталина, ни про Хрущева, ни про путч. Что-то вот такое давно было, в школе проходили. Вот какая буря была вот по поводу голосования.

«Коллективизация — преступная авантюра или страшная необходимость?»

Интернет-голосование: «преступная авантюра» — 29% «страшная необходимость» — 71%

Телефонное голосование: «преступная авантюра» — 22% «страшная необходимость» — 78%

Голосование в студии: «преступная авантюра» — 64% «страшная необходимость» — 30%)

Стрижак: Что Вы хотели добавить, Константин Вадимович? По поводу коллективизации или что-либо конкретно?

Константин Ремчуков, главный редактор «Независимой газеты»: Нет, просто поскольку было сказано о том, что главным поставщиком товарного зерна являлись крупные латифундисты и помещичьи хозяйства, то это как раз…

Поляков: Товарного зерна.

Ремчуков: Товарного. Мы сейчас говорим о товарном зерне. То в знаменитой работе «Развитие капитализма в России» Владимира Ильича Ленина, он это исследовал, это принципиальная работа для понимания развития капитализма, о том, что товарное зерно поставляли самые бедные и самые богатые. Самые бедные потому, что они не могли ничего на своем клочке ничего, кроме товарного произвести, они не могли кормить. А богатые потому, что у них было много земли. А середняк, весь середняк, производил фактически натуральное производство для собственного потребления. У него было все — от табака-листа, до пшеницы и так далее. Поэтому, это очень существенно, что не только латифундисты, но и беднейшие. Это методологически очень важно — какие слои включались в капитализм.

Стрижак: Я думаю, что Николай Карлович, Вам надо сделать вторую программу.

Сванидзе: Точно также я и Вам отвечу. Я методически не могу понять, почему и это говорит о том, что нужно было убивать несколько миллионов крестьян.

Ремчуков: Нет, я сейчас в данном случае… у нас же по поводу истории и фактов, наука это или не наука, либеральная или не либеральная. Очень важно просто внимание к деталям, мне кажется.

Кургинян: Согласен.

Сванидзе: Это да. Несомненно.

Стрижак: А вот смотрите, по поводу советской идеологии…

Сванидзе: Ника, Ника, социология, вот по этому поводу социология какая?

Валерий Федоров, генеральный директор ВЦИОМ: Смотрите, вот действительно, здесь первый момент, когда мы видим, когда голосование в студии радикально отличается от телефонного и от интернет-голосования. У меня есть гипотеза.

Стрижак: Гипотеза?

Федоров: Точно. Гипотеза, которая объясняет это отличие. Это то, что современные теоретики называют «обогащенным общественным мнением». Что это значит? Это значит, что большинство вопросов, которые социологи задают людям, они возникают у людей в мозгу впервые в момент, когда им этот вопрос задают. Потому что люди не думают о коллективизации, о Цезаре, о революции, путче. Просто не думают.

Стрижак: Они не готовы к тому, что кто-то с ними хочет посоветоваться, понимаешь?

Федоров: И вот смотрите. Интернет-голосование и телефонное голосование — это реакция на передачу. Но это реакция на передачу, которая идет где-то вдалеке там по телевизору, и которую ты, скорее всего, смотришь не сначала и не до конца. А вот голосование в студии — ты уже связан с законами, ты выйти отсюда не можешь, ты включился и ты начинаешь думать и сопереживать.

Сванидзе: Это ровно то, что я говорил вчера. Абсолютно.

Федоров: И меняешь зачастую свою позицию. И, действительно, такие случаи достаточно часто происходят.

И вот здесь мы видим, что состязание двух ярких личностей привело к радикальному отличию. Но такое происходит далеко не всегда.

Кургинян: Ника, можно вопрос один?

Стрижак: Да, давайте.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Вы как социолог можете назвать репрезентативной выборку в условиях, когда сто с небольшим человек сидят в зале, часть из них является профессионалами и голосует треть из них? Я очень уважаю зал. Я считаю, что это прекрасная микрогруппа. В ней можно проводить очень интересные эксперименты. Но я спрашиваю социолога, руководителя крупной структуры…

Федоров: Рядом сидит, справа от меня, крупнейший специалист по качественным исследованиям.

Кургинян: Да, пожалуйста. Вы называете такую выборку репрезентативной?

Федоров: Конечно, конечно при таком количестве ни о какой репрезентативности невозможно в принципе.

Кургинян: Это фокус-группа?

Сванидзе: А телефонные звонки — это репрезентативная фокус-группа?

Федоров: Телефонная тоже нерепрезентативна.

Кургинян: С какого количества начинаются репрезентативные группы?

Сванидзе: Ни с какого.

Федоров: Ни с какого.

Кургинян: Значит, два человека тоже может быть репрезентативными?

Сванидзе: Нет, Сереж, ни с какого. Они начинаются с репрезентативной выборки. А не с количества.

Федоров: Коллеги, у нас вообще не опрос социологический. У нас шоу телевизионное.

Стрижак: А все забыли, все забыли.

Федоров: В котором включены элементы интернет-голосования, телефонного голосования, голосования в студии. К социологическому опросу это вообще никакого отношения не имеет.

Мы с этого начали. Давайте этого просто не забывать.

Кургинян: Нет, нет.

Стрижак (Емельянову): Пожалуйста, одно слово Вам.

Федоров: Мы просто пытаемся интерпретировать, почему же все-таки люди, которых здесь не 3 человека и даже не 30, почему они устойчиво голосуют так, а не иначе? Из передачи в передачу. Это факт, который должен быть интерпретирован.

Кургинян: Единственный, единственный материал, который существует, это форум этого самого…

Стрижак: Это мы уже сегодня и вчера слышали.

Федоров: Он нерепрезентативен.

Кургинян: Он нерепрезентативен как каждая аудитория.

Стрижак: Пожалуйста. Говорите.

Юрий Емельянов, кандидат исторических наук: Вот я услышал за вчерашнюю и сегодняшнюю передачу немало интересного. Я тоже ломал себе голову, почему произошло такое голосование? И вот я услышал, что оказывается, у нас народ отстал от времени, у нас старики не те, отсталые. Молодежь, оказывается, это просто банда какая-то, которая голосует через интернет. Наконец, телевидение, я вдруг узнал, оно советское. Я-то и не знал! Когда….

Стрижак: Ха-ха-ха.

Емельянов: Ну, нет ни одной передачи о каком-нибудь писателе, актере, где он бы не жаловался или за него не жаловались на его тяжелую судьбину, его награжденного всеми орденами. Вот здесь сидит замечательный артист Геннадий Хазанов, который когда-то изображал одну птицу — попугая. И вот мне кажется, что сейчас, я не хочу вспоминать этот замечательный номер, но я думаю о другой птице — о страусе, который закапывает свою голову, как говорит легенда и не видит того, что на самом деле произошло. Да произошло, поверьте мне! Голосование, да, нерепрезентативно, допустим. Но неужели это не сигнал? Неужели это не надпись «менэ… тэкэл… фарес…»?

Сванидзе: Сигнал, сигнал.

Кургинян: Сигнал, конечно.

Стрижак: Он повторяется из раза в раз.

Овчинский: Это сигнал, это настоящий сигнал.

Стрижак: Это сигнал?

Хазанов: Я хочу Вам задать вопрос. Смотрите, мы на сегодняшней день живем в стране, где даже если один человек придет на выборы, выборы считаются состоявшимися.

Стрижак: Ха-ха-ха.

Хазанов: Выражает ли мнение народа та личность, которую выбрали одним голосом?

Емельянов: Не выражает.

Хазанов: Поэтому, все эти разговоры… Мне ближе всего слова нашего уважаемого социолога — мы на полном серьезе приходим сюда…. То есть не мы, а часть приходящих сюда, для того, чтобы здесь высказать свою боль. Забывая, что это все равно телевизионное шоу и в этом шоу все, кто здесь сидят, участники, актеры этого шоу. Просто кто-то чувствует в этом себя более органично, кто-то менее органично. Поэтому, все что здесь происходит…. И шоу это замечательное …..

Кургинян: Ника, можно?

Хазанов: И голосовать надо, потому что это ничего не значит абсолютно.

Стрижак: Ха-ха-ха.

Кургинян: Я хотел бы просто ответить очень коротко. «Когда строку диктует чувство, оно на сцену шлет раба, и тут кончается искусство и дышит почва и судьба» (Пастернак).

Хазанов: Да. Да. Да. И что? Я понимаю, я понимаю, что это Ваши стихи, которые Вы….

Кургинян: Это не мои стихи. Нет, они не мои. Нет, они совсем не мои. Я восхищен Вашим культурным контекстом…

Хазанов: …которые у Вас украл Пастернак. Я говорю, — которые у Вас украл Пастернак?

Кургинян: Да. Я понимаю.

Хазанов: Просто я понимаю…

Кургинян: Да, я понимаю.

Хазанов: Я тоже понимаю.

Кургинян: Мне очень интересно, как именно Вы это переведете в хохму.

Хазанов: Да я даже в хохму переводить не буду.

Кургинян: Я просто слежу с нетерпеньем и восхищением.

Хазанов: Да? Зачем же это переводить в хохму. Это серьезное дело.

Кургинян: Да, да. Как Вы довольны самим собой. Я потрясен. Я потрясен Вашей довольностью.

Хазанов: Я просто за вчерашнюю передачу… Сережа, я за вчерашнюю передачу просто уже научился как нужно вести дискуссию.

Кургинян: Молодец. Учить дальше. Учить дальше.

Сванидзе: Вы ему в дети годитесь!

Стрижак: Да подождите вы! Может же быть искренним шоу. Почему Вы нам отказываете в искренности?

Хазанов: А я не сказал, что оно не должно быть…

Стрижак: Не отказываете?

Хазанов: Нет. Я не сказал.

Стрижак: Владимир, вот Вам слово. А потом я дам еще здесь. Говорите.

Овчинский: У меня вопрос к уважаемым социологам. Я от путеводной звезды хотел бы к конкретному вопросу обратиться. Вы как профессиональные социологи прекрасно понимаете, что есть исследования, где присутствует проблема репрезентативности. А есть социологические исследования, так называемые, теория демоскопии, разработанная немцами, да? Когда берется небольшая группа или тысячи, там проблема репрезентативности не стоит, определяется тренд, тенденция, куда идет общество.

Стрижак: Вот это, наверное, про нас. Да.

Овчинский: Вы согласны, что … Вы согласны, что любое шоу такое, где уже за тысячу, это есть тренд и это есть демоскопия?

Стрижак: Согласны?

Овчинский: Согласны?

Николай Попов, доктор исторических наук, социолог, член научного совета ВЦИОМ: Насчет того, что Вы говорите, что всякий, всякий какой-то накопанный…

Овчинский: Демоскопия существует?

Попов: Демоскопия, институт демоскопии….

Стрижак: Переводите, пожалуйста, для обычных людей. Пожалуйста.

Попов: Демоскопия — это просто форма названия. Гэлап назвал свой институт общественного мнения. Мы назвали — Всесоюзный центр изучения общественного мнения.

Стрижак: Знаменитый ВЦИОМ.

Попов: Как ни называй, мы занимаемся одним и тем же делом. Тренды… тренды — это в голове у вас тренды рождаются, а замеряем мы общественное мнение. Понимаете?

Овчинский: А у вас в голове…

Попов: Теперь вот насчет… два слова господину Кургиняну насчет…

Овчинский: Так Вы не ответили на вопрос. Вы ушли от вопроса.

Стрижак: Нет. Вам сказали, что тренды они не меряют.

Овчинский: Я спрашиваю — репрезентативность нужна во всех исследований или не во всех?

Попов: Нет, не во всех. Не во всех.

Овчинский: Ну, вот и все. Я хотел добиться … А это тот случай, когда не нужна репрезентативность. И не надо морочить голову тогда. Нашли проблему репрезентативности. Я как ученый с ученым.

Попов: И да, и нет. Репрезентативность это… Так вот. Репрезентативность нужна, как правило, в массовых опросах. Когда мы говорим о малых выборках, с малыми группами репрезентативности быть не может, это скорее всего качественные исследования.

Овчинский: Правильно. Правильно.

Попов: Но, но, господин Кургинян, и с малыми группами работают количественно. Вы меня извините.

Кургинян: Конечно. Конечно, с фокус-группами работают.

Попов: Есть выборки из малых групп, где люди из 50 человек, со всеми оговорками, сложными математическими прибамбасами, могут извлекать количественную информацию.

Кургинян: Вы совершенно правы, правы. Правильно.

Попов: Поэтому отсекать то, что….

Кургинян: Не-не-не, ни в коем случае.

Попов: Понимаете? Это тоже мясо для социолога.

Кургинян: Просто давайте назовем эту выборку. Давайте ее назовем. В зале находятся 100 с небольшим людей, голосуют не все. Это малая группа, в которой могут быть и фокус-анализы, и семантические анализы, и динамика. Все.

Стрижак: От 100 до 120 человек.

Вы удовлетворены? Давайте сделаем небольшую рекламную паузу. Пожалуйста.

Стрижак: Итак, мы снова возвращаемся в студию программы «Суд времени».

У нас все-таки есть один важный вопрос. Я постараюсь, может быть, узнать мнение всех.

А вот давайте мы с Веры начнем, начнем с «Независимой газеты». Как Вы полагаете, а выполняет ли эта программа ну хоть какую-то просветительскую функцию? Люди включили телевизор, они зацепились, они, как говорил Леонид Михайлович, они что-то узнали для себя новое или это чисто идеологическая борьба? И ничего более?

Веря Цветкова, журналист, обозреватель «Независимой газеты»: Ник, ну, как же! Еще какую просветительскую функцию! Я вам скажу, что я в общем, человек с верхним образованием, но даже я там нахожу для себя то, чего я не знала. Не говоря уже о том, что берутся серьезные темы, интересно строится тема на контрасте и очень серьезные гости. Вот таких серьезных гостей ни в одной студии я не встречала одномоментно.

Стрижак: Ирина, Ирина.

Ирина Петровская, обозреватель газеты «Известия»: Кто хочет просвещаться — тот будет просвещаться. И, безусловно, он услышит в аргументах, фактах то, что он не знал и то, что он захочет узнать. И плюс еще, конечно, очень важно видеть многих людей в лицо. Это помимо просветительской функции. Потому что удивительным образом, я заметила, на одной скамейке, как правило, оказываются люди, которые поддерживают Млечина, и они пытаются более или менее доброжелательными быть. А на другой — невыносимая вдруг агрессия, несопоставимая часто с темой. Вот, например, сегодня, ну, обсуждаем голосование и вдруг, ну, фактически кажется, что сейчас прямо ударят по голове кто-нибудь. Вот это тоже очень важно — знать своих соотечественников в лицо. И в том числе некоторых новых, и с новой стороны.

Стрижак: Александр, коротко, пожалуйста.

Александр Мельман, обозреватель газеты «Московский комсомолец»: Да. Мне очень нравится, что в этой программе история живая. Это очень позитивно. Вот она из мертвечины становится вот такой, какой и должна быть. Это лучшее, что может быть в преподавании истории, в познании истории.

Стрижак (другой стороне зала): Так, ну, давайте здесь.

Стрижак (Дымарскому): Пожалуйста, Вы как полагаете?

Виталий Дымарский, обозреватель радиостанции «Эхо Москвы»: Я, пожалуй, начну… ну, закончу, да? Мы же заканчиваем программу? Тогда закончу тем, с чего начал. Не было здесь у нас никакого поражения никакой либеральной идеи — все это, извините за выражение, глупости. 25%… 20%, которые голосовали за Млечина, — это много. И это очень хорошо, с учетом того, что, как мы уже сегодня говорили, это единственная программа, которая не дует в одни ворота. Да? Чем больше таких программ, чем дольше эта программа будет идти, тем больше будет меняться соотношение.

Стрижак: Да? Вы думаете, количество в качество перерастет?

Геннадий Викторович, вот смотрите, все говорили: «Конечно, Кургинян, он ругается, он и стукнуть может, и такой весь…» А может его убрать? И сразу либеральная идея в России сильно выиграет?

Геннадий Хазанов, народный артист России: Мне кажется, что ни в коем случае ломать вот этот состав нельзя. И передача хорошая. Что касается того, что она идет в эфире пока… Сколько? Пять раз в неделю? Да? Пять раз в неделю. У меня впечатление такое, что через некоторое время может наступить усталость.

Стрижак: Мы можем устать от собственной истории?

Хазанов: Нет.

Стрижак: А от чего?

Хазанов: Зрители могут устать. Я Вам скажу — потому что зрители так судорожно ждут вот всего этого, они практически просыпаются утром и говорят: «Будет „Суд времени“ сегодня или нет?»

Стрижак: У нас есть в гостях учитель. Представьтесь, пожалуйста.

Олег Якшиян, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории и политологии ГУУ: Олег Якшиян, преподаватель Государственного университета управления. Я хотел бы несколько слов сказать…

Стрижак: Я… я правильно понимаю, что Вы обязали своих студентов смотреть эту программу?

Якшиян: Нет, нет, я очень либерален. Я очень либерально подхожу.

Стрижак: Ну, Вы рекомендовали такое.

Якшиян: Безусловно, рекомендовал.

Стрижак: Да? Почему?

Якшиян: Безусловно, рекомендовал, потому что программа просветительскую миссию свою, безусловно, выполняет. Безусловно, выполняет. И коллеги, еще несколько слов хочу сказать — не создавайте впечатление, что каких-то студентов мы сюда загоняем, их не загонишь. И потом, они все равно все обсуждают в интернете. Если бы я такой был диктатор, уже бы отдельный форум про меня бы написали. В общем, я бы хотел сказать следующее. Ну, вот может быть лучшее, что нам дал либерализм за эти 20 лет, это вот этот вот телевизионный проект.

Стрижак: О, как! О, как!

Якшиян: И сам же этого испугался. Вот…

Поляков: …Как же так?

Якшиян: Не надо. Я бы хотел признать, понимаю здесь и создателей программы, и поблагодарить, безусловно, — программа исключительно важна и нужна. Но не пугайтесь вы её! Но не пугайтесь вы, пожалуйста, вот этой выборки. Социологическая она или не социологическая, надо ли делать выводы серьезные и глубокие или не надо делать выводы серьезные и глубокие — всё-таки, наверное, прислушаться-то к этому нужно! Обязательно! Вот всё-таки народ какой-то путь — достучаться, дозвониться, по интернету пропечататься — у него должен быть. И он заслуживает того, чтобы его услышали.

Стрижак: Я благодарю Вас.

Якшиян: И исключительно важно, вот о проблеме идеологичности науки истории, хотя Николай Карлович в одной передаче очень решительно Сергей Ервандовичу сказал, что история — наука идеологическая, как бы это было. Я хотел бы вот что сказать — очень важно, что идет по сути своей, разговор о ценностях. Разговор как раз идеологический. Он очень нужен именно потому, что есть не только либерализм. Вот это очень важно. И студентам моим — загоняю я их или не загоняю, это очень важно тоже подключаться к этому. Здесь идет разговор о ценностях. И идея передачи в том, что монополии на истину нет ни у кого. Сильнее, на мой взгляд, это отстаивает Сергей Ервандович. Я учусь вот у Кургиняна. Это мастер-класс своего рода для меня. Даже не содержание, а как это все ведется. Спасибо.

Стрижак: Я благодарю Вас. Пожалуйста, Даниил Борисович.

Даниил Дондурей, главный редактор «Искусство кино»: Мне кажется, что здесь две передачи «Суд времени» в одной передаче. Одна — это соревнование. Действительно, увлекательная. Я согласен с Николай Карловичем. Мне кажется, очень увлекательная. Просто состязание людей, профессионалов, и харизма Кургиняна, его телевизионного мастерства и много других очень существенных элементов. А вторая тема, которую мы, конечно же, сегодня не обсуждали по-настоящему, это то, что тот самый тренд, о котором говорили социологи, он ставит какой-то важнейший вопрос перед всеми нами. И перед теми, кто собирается заниматься модернизацией. Потому что на самом деле вместо слова «либерализм» нужно говорить «современность». И мы, на мой взгляд, мы, я имею в виду тех, кто голосует, не находимся еще в современности. И это очень серьезная проблема. И это настоящая драма. А ее-то, я думаю, эта передача тоже демонстрирует.

Кургинян: Я хотел бы на одну секунду все-таки взять слово. Я, прежде всего, поскольку, по-моему, всех запутал, то я все-таки ее раз выскажусь. Я бесконечно уважаю любую выборку, любую аудиторию. Тренды это, не тренды — дело не в этом. Мне кажется, что это некий голос. И не голос людей, о которых можно говорить находятся ли они в современности или нет. И не голос людей, о которых можно говорить, что они там нехорошие. Если они молодые, значит, бандиты, если старые, то дураки. Это голос наших соотечественников, по которым, в отличие от нас всех, включая меня, эта современность прошлась катком. И если мы не услышим их голос сегодня и не учтем его политически, то завтра они заговорят на другом языке, в другой интонации.

Стрижак: Леонид Михайлович, всё-таки Вам слово. А почему Вы согласились в этой программе вообще работать?

Млечин: Это абсолютное счастье…

Стрижак: Но Вы же не знали какое это счастье?

Млечин: …говорить об истории, слушать историю. Вы не поверите, я часто вот здесь стою, слушаю кого-нибудь из историков и думаю: «Господи, неужели мы должны будем сейчас его прервать?» Я бы его еще послушал. Особенно, когда речь идет о событиях до 17 года, которыми я, к сожалению, совсем мало занимался. А современная наука — она представляет такой новый взгляд на все это, она переворачивает твои представления о том, что было. И я сейчас думаю: «Бог мой, вот, оказывается, почему это произошло! Вот как это было!» Это совершенно фантастическое зрелище. И я очень благодарен возможности участвовать в нем.

Стрижак: Я думаю, зрители волнуются, Николай Карлович, и думают: «Для чего они устроили этот „разбор полетов“ И что будет завтра?» А что будет завтра, собственно, с программой?

Сванидзе: Завтра, я думаю, что завтра программа продолжится, потому, что showmustgoon. Это непременно так. Если отвечать на вопрос о том, играет ли оно просвещенческую роль, на мой взгляд, играет. На мой взгляд, играет, хотя бы потому, что не только факты, не только, действительно, замечательные историки, которые здесь выступают, а эта программа приучает зрителя к тому, что могут быть разные точки зрения.

Стрижак: Вот это да.

Сванидзе: Не одна — разные. Вот это очень важно. Потому, что в этом огромная разница как раз с тем, как многие привыкли воспринимать историю — как нечто заданное, вот эта одна интерпретация, и всё. Шаг влево, шаг вправо, рассматривается как побег.

На мой взгляд, история, это, прежде всего отработанность фактов, на том уровне, на котором они на данный момент известны и свобода интерпретации этих фактов, естественно, в пределах, дозволенных этикой, законов, не опасных для общества и т. д. Но, тем не менее, свобода. Вот эта свобода здесь дается.

Действительно, те люди, которые смотрят программу, они перепаханы настоящим, абсолютно согласен с Сергеем Кургиняном. Они перепаханы и прошлым. Они невероятно перепаханы нашим прошлым, нашей историей, в частности, историей нашего XX века, который был страшен в нашей стране. И главная задача, на мой взгляд, говорить им правду. Вот не думать о том, знаете, какая история им нужна? «Вот им нужна такая история, которой они могли бы гордиться». Да ни черта подобного! Гордиться надо настоящим. Историей тоже надо гордиться — есть чем гордиться! И страшной историей можно гордиться, и трагической историей можно гордиться — она у нас именно такая. Она у нас героическая, трагическая, страшная, драматичная, очень ярко раскрашенная. И вот эту правду им нужно говорить. Ни в коем случае не нужно под тем или иным соусом пытаться им врать.

Стрижак: Хочу сказать зрителям, что вы не волнуйтесь. Вы завтра включите телевизор, вот наступит будний день, вечер буднего дня — и программа снова выйдет в эфир. И мы не думаем о том, что вы встали на одной из точек зрения навсегда. Для того, чтобы делать эту программу, чтобы вы начали думать, анализировать, чтобы вы захотели включить интернет, захотели взять трубку телефона, захотели выбрать один из ответов. Чтобы вы захотели, наконец, быть с 5-м каналом! Спасибо вам, огромное. До свидания.

25. Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?

Часть 1

Сванидзе: Тема наших сегодняшних слушаний: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Иван Грозный, я бы сказал, самый популярный русский властитель. Пожалуй, популярнее Петра I. Титул «Грозный» этому способствует в первую очередь. В России, где на огромной территории бюрократия сильна, а население бесправно и беззащитно, образ грозного первого лица в государстве — единственная и последняя надежда на справедливость.

Повторяю вопрос наших слушаний: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Первый царь, Иван IV, появился на Руси в январе 1547 года. Во время торжественной службы в Успенском соборе Московского Кремля, митрополит возложил на 16-летнего государя крест, венец и бармы. По завершении чина венчания Великий князь стал боговенчанным царем, что ставило его выше европейских королей и уравнивало с восточными соседями, казанскими и астраханскими ханами, недавними повелителями Руси. Москва стала царствующим градом. Русская земля — Российским царством. В первый же год правления Иоанна едва не убили во время московского восстания. Молодой государь лицом к лицу столкнулся с бунтующим народом, поднявшим руку на царскую семью. С большим трудом царю удалось уговорить восставших разойтись. Именно народные волнения поставили Ивана IVперед необходимостью преобразований. Царь начинает централизацию государства. Проводит земскую и губную реформы, принимает новый Судебник, укрепляет армию. За 10 лет Иван IVвместе с Избранной Радой провел столько реформ, сколько не знало никакое другое десятилетие в истории средневековой России. Но царю этого мало. Отстранив от власти неформальное правительство, он вводит опричнину. Волю государя теперь силой насаждают вооруженные отряды. О том, насколько оправдан был переход Ивана Грозного к силовому управлению страной, историки спорят до сих пор.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос и к Млечину, и к Кургиняну — в чём актуальность темы? Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: Я даже не могу себе представить более актуального вопроса. Это вопрос о том, как модернизировать страну. Это вопрос о том, что сделать так, чтобы Россия двигалась вперед, чтобы она была счастливым, великим и процветающим государством. И это всегда спор о методах. Естественно, возникает вопрос о том, что твердый, жёсткий, и, может быть, даже жестокий правитель лучше справится с нашей огромной страной, чем человек, идущий по пути медленных реформ. Это вопрос о жертвах, которые тогда возникают — жертв может быть очень много. Кто-то скажет: «Ну, что делать? Лес рубят — щепки летят! А что, разве в других местах по-другому происходило? А что, разве можно без этого обойтись?».

Во-первых, выясняется, что можно и обойтись. Что было и по-другому. Но, есть и самый главный и последний вопрос, на который мы должны найти ответ на сегодняшних слушаниях — он будет важен для нашего сегодняшнего дня.

А результат-то для страны какой? Иван Грозный оставил после себя бедствующую страну. Всё то, что было достигнуто в первые годы и не по его …/пауза/ — хотел сказать — вине. Не по его воле. Всё это было утеряно. Итог его правления — разрушение России. Итог его правления — бедствие для страны. Вот это и есть ответ на вопрос о методах.

Сванидзе: Время.

Млечин: Такие методы не приносят для России ничего. Ивану Грозному, может быть, было всё равно, что останется после него. А нам — нет.

Сванидзе: Спасибо Леонид Михайлович. Прошу Вас, сторона защиты, Сергей Ервандович.

Кургинян: Мне кажется, что речь, прежде всего, идет об исторической личности Ивана Грозного. И о всем том, что было накручено вокруг этой личности. По принципу, ну, если там Сталин похвалил — значит плохой, или наоборот, Сталин похвалил — значит хороший. Нас интересует реальная личность. Реальная личность, которая есть часть нашей истории. Потому что народ — это население, обладающее историей. Если население не обладает историей — оно не народ. Оно — разрушенный народ.

Но если говорить о том, о чём здесь было сказано только что, то это тоже серьёзные проблемы. Конечно, модернизацию надо проводить наиболее мягко. Конечно, мы не хотим свирепостей, не хотим порождённых ею жертв. Но, только, как это получалось в истории, что модернизацию всегда проводили авторитарным путем. Ну, скажем так, в 153 случаях из 160. Почти никому не удавалось делать иначе. И тогда возникает вопрос. А если альтернатива в другом — проводить ли её вообще или не проводить? Только что делать? А дальше возникает следующий вопрос. А если её не проводить — то что будет? Государство оказывается слабым. А что значит слабое государство? Это отсутствие жертв? Нет, это — либо Орда оккупирует, и тогда всё заливается кровью этими оккупантами, или немцы оккупируют, и тогда всё заливается кровью /от/ этих оккупантов. И народ чувствует. Чувствует, и сейчас особенно, что слабое государство приведет к ещё большим жертвам, чем сильное государство, утверждаемое сильной рукой. Давайте вовремя делать сильное и свободное государство! Тогда этой проблемы не возникнет. Но если господствующий класс вовремя этого не делает, то потом народ начинает поддерживать сильную власть, потому что он чувствует, что без неё жертвы будут больше, чем с нею. Вот в чем проблема.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд Времени». Начинаем слушания по политике и личности царя Ивана IV. Первый вопрос сторонам: «Какова роль Ивана IV в реформах первой половины XVI века?».

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Я бы хотел поговорить с двумя признанными специалистами по истории этого вопроса. Это — Елена Борисовна Емченко, которая всю жизнь проработала в Институте российской истории, сейчас заведует кафедрой. И Дмитрий Михайлович Володихин — тоже признанный историк, и тоже сейчас занимается преподаванием.

В отличие от Вас я не историк, я любитель истории. Я хотел бы у вас спросить, вот на первый период, на период молодого царя Ивана приходится, если я правильно понимаю, период фантастических реформ в нашем государстве. Причем, реформ успешных. Реформ, которые очень многое сделали для государства. Не показывает ли этот путь успешных реформ, что этим путем надо было идти. Ну, может быть, Елена Борисовна — дама всегда первая!

Елена Емченко — кандидат исторических наук, зав. кафедрой отечественной истории и культуры МИИГАИК /бывший Московский институт инженеров геодезии, аэрофотосъемки и картографии/.

Емченко: Да. Ну, время конца 40–50-х годов это действительно замечательное время в истории России. /…/ Россия может гордиться вот этими реформами, которые в это время были проведены. Смысл этих реформ заключался в том, что создавались органы местного самоуправления и органы сословно-представительной монархии. Это тот путь, который проходила Россия параллельно с Западной Европой. Но вопрос о том, какое участие принимал Иван Грозный? Но в истории мы знаем, безусловно, все реформы проводились от имени царя. И так мы в истории сталкиваемся очень часто, когда зачастую даже от имени младенца, например Ивана Антоновича, императора /на экране — Иван VI/, издавались указы. То есть, был ли Иван Грозный реформатором по типу Петра I, или Александра II…

Сванидзе: Тогда еще не Грозного.

Млечин: Царь Иван.

Емченко: /смеётся/ Да, да — царь Иван. Либо всё-таки это заслуга других лиц. То есть, его ближайшего окружения. И вот здесь вот возникают большие сомнения. Почему? Потому что…То есть, мы … Я хотела бы даже дать слово самому Ивану Грозному. В первом послании Курбскому он вспоминает это время. Вот это время реформ, когда рядом с ним были такие люди как Алексей Адашев, /протопоп/ Сильвестр, благовещенский священник /Благовещенского собора Московского Кремля/, митрополит Макарий и другие. Разрешите, я просто прочту.

Сванидзе: Прошу Вас.

Емченко: «Поп Сильвестр сдружился с Алексеем, и начали служить нам нечестно…»

Сванидзе: Адашев имеется в виду. Алексей Адашев.

Емченко: Да. «…Лишили меня власти. Всю власть вершили по своей воле, не спрашивая нас ни о чем, словно нас не существовало. Если мы предлагали даже что-нибудь хорошее, им это было неугодно. А их, даже негодные, даже плохие скверные советы считались хорошими. На нас смотрели как на младенца. Вошло в обычай, если я пробую возразить — меня обвиняют в нечестии, если не соглашусь — пагуба душе и разорение царству. И так жили мы в таком гонении и утеснении, всё было нам враждебно — усиливалось, всё, что было по нраву и успокаивало — то уничтожалось». Вот так вот вспоминает Иван.

Млечин: То есть, из этого следует, что он не считал, что то, что делалось тогда, делалось от его имени, да?

Емченко: Да. То есть, для него это было злодейство. Я могла бы еще /смеется/ привести здесь примеры…

Млечин: Елена Борисовна, я прошу прощения, я Вас /услышал/. Я просто хочу спросить Дмитрия Михайловича. Скажите, пожалуйста, с Вашей точки зрения, Вы тоже так полагаете, как Елена Борисовна, что эти реформы проводились от имени царя, но не им самим?

Дмитрий Володихин — кандидат исторических наук, писатель.

Володихин: Я полагаю, что его роль в реформаторской, и вообще, в государственной и военной деятельности второй половине 40–50-х годов была меньше, чем это будет в более поздний период. Она была не столь значительна. Доказательство следующее. Ну, вот Елена Борисовна привела мнение самого Ивана IV. Есть мнение, также, его противника, самого упорного и настойчивого — князя Андрея Курбского. Он считал, что в этот период весьма важное значение в государстве было у его сторонников, было у его друзей, было у родовитой знати, у княжат.

Млечин: Дмитрий Михайлович, извините, что я Вас прерываю. Скажите, ну, разве так может быть? Ну, он царь, главный — без него это делается?!?

Сванидзе: Время.

Володихин: Иван IV стал царем, не достигнув 17-ти летнего возраста. Он не успел получить опыта государственной и военной деятельности. И государством в этот момент правили, как и раньше, наиболее значительные кланы аристократии, прежде всего, княжат.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос свидетелям оппонирующей стороны.

Кургинян: Простите, Вы историк. Вы мне не напомните, в каком возрасте один из величайших деятелей всемирной истории Александр Македонский пришел к власти?

Володихин: Я напомню, прежде всего, что его отец Филипп оказывал воздействие на его воспитание. А как мог лучший и важнейший учитель, отец Василий III оказывать воздействие на воспитание Ивана IV, когда он умер в 1533 году? Напомню…

Сванидзе: Когда Ивану IV было 3 года, да?.

Володихин: Иван IV родился в 1530. Вот, собственно, и всё.

Кургинян: Нет. Я сейчас спрашиваю о том, в каком возрасте? Вы же в виде аргумента возраст рассмотрели. Что в 17 лет царь не может быть великим?

Володихин: Да, да.

Кургинян: Да? Это соответствует как бы историческим примерам?

Володихин: Хорошо. Я вернусь к Александру Македонскому. Ему также — войско, страну, находящуюся в идеальном состоянии для военной борьбы, Македонию, завещал его отец Филипп II Македонский. Извините, он заложил основы её величия. И Александру надолго хватило того, что подготовил батюшка.

Кургинян: Но значит ли это, что мы можем назвать Александра Македонского не великим историческим деятелем?

Володихин: Я думаю, что это значит, что к вопросу о его величии нужно относиться критически.

Кургинян: То есть, мы хотим сказать, что если человек делает свои деяния в возрасте — до каких лет, то его деяния должны быть заслугами других? Вот назовите мне этот возраст?

Володихин: А собственно, дело не в возрасте. Дело в том, в какой компании, с кем рядом, с кем он делит честь этих заслуг.

Кургинян: Итак, мы уже установили, что дело не в возрасте. Значит, аргумент о возрасте не работает. Вы только что об этом сказали, да?

Володихин: Да, дело в семье!

Кургинян: Дело не в этом. В семье. Хорошо. Теперь, значит, мы говорим о том, что возникло некое окружение. Скажите, пожалуйста, это окружение оно возникло из воздуха? Откуда оно возникло? Это — абсолютная монархия! /смеётся/

Володихин: АВы когда говорите об окружении, Вы что имеете в виду? Уточните.

Кургинян: Вот Избранная Рада, да?

Володихин: Да.

Кургинян: Вот Избранная Рада — она как-бы была, так сказать, плодом чего?

Володихин: /молчание/

Кургинян: Вот царь маленький… Он ничего не решает…

Емченко: Так. Можно я?

Кургинян: Возникает Избранная Рада. И это — «чего»?

Володихин: Скажем так. Скажем так. Показатель того, кто находится у власти, не Избранная Рада, которая один раз упомянута, повторяю — один раз упомянута, у Андрея Курбского…

Кургинян: Не важно. Окружение — Адашев, Сильвестр….Мы даже точно не знаем роль Курбского там, да? Макарий, да?

Володихин: …А те, кто находится в Думе боярской, и кто командует армией. Вот эта среда, эта среда — это в основном высокородные княжата. Дума и армия. Ну, в Думе еще бояре старомосковские, нетитулованная знать. Вот они и правят реально.

Кургинян: Если речь идет о том, что окружение боярское — Дума, осуществляло реформы Ивана IV, то это довольно экстравагантная точка зрения! Вам не кажется?

Володихин: Нет, это не экстравагантная точка зрения. Понимаете, у нас нет никакого установленного списочного состава Избранной Рады. В науке до сих пор сомневаются, вообще, существовала ли она? И была ли она больше…

Кургинян: Кто сомневается? Enumerate, please? Назовите, пожалуйста? Кто сомневается, существовала ли Избранная Рада?

Володихин: Ну хорошо, зав. кафедрой одного из … Зав. кафедрой … на историческом факультете Санкт-Петербургского университета Филюшкин. Он выпустил книгу на этот счет, где убедительно подверг критике то, что Избранная Рада вообще существовала. С ней соглашаются или нет.

Кургинян: О’кей. Её не было. Избранной Рады не было! Так что мы обсуждаем!?!

Володихин: Мы обсуждаем воздействие служилой аристократии, лучших родов на политику. Кто, собственно, правил в этот момент — царь или широкий круг этих самых кланов? Кто правил, царь? Или, может быть, рядом с ним были Шуйские, Бельские? Рядом с ним были Голицыны, рядом с ним были Курлятовы?

Кургинян: Я понял!!! Я понял! Значит, оказывается, реформы — это заслуги Шуйского и других!

Володихин: Вот видите — Вы всё-таки поняли!

Кургинян: Вот! Я понял, такой, как говорится: «Глупенький-глупенький, а понимает!». И Вы это на всю страну заявляете!?!/смеётся/

Емченко: А можно, я скажу?

Володихин: Наша аристократия XVI века — это люди очень образованные. Это — великолепные администраторы, полководцы. Это люди, подготовленные многими поколениями своей родни, и своим опытом, для того, чтобы управлять государством. Такой аристократией надо гордиться!

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: До сих пор спорили об одном — сам ли Иоанн или его Избранная Рада? Теперь говорят, что Рады нет, и Ивана нет!

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: А у нас есть только аристократия!

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, Ваше слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 1.

Материалы по делу.

«Возникновение сословно-представительских монархий»

1. В 1285 году в Лондоне впервые собрался парламент, куда призвали двух горожан из каждого города, и двух рыцарей из каждого графства.

2. В 1302 году Филипп Красивый созывает во Франции первые в истории Генеральные штаты.

3. В 1549 году Иван IV созывает первый Земский собор.

4. В 1566 году на Земский собор впервые пригласили торговых людей.

Между прочим, реформы длятся долго. И если он их начинает в 17-летнем возрасте, то кончает их вполне зрелым по тем временам мужчиной. Тем более, что по тем временам возраст отсчитывается иначе, чем по нашим.

Итак, мы видим, что Иван IV осуществляет то, что в Европе осуществляют тогда, когда Россия находится под Ордой. Что он впервые высвобождает политический потенциал страны, в тех формах, в которых это делает Западная Европа. В этом смысле он осуществляет колоссальную реформу. Что касается других реформ, это реформы судопроизводства, и Стоглавый собор, и реформы церковные. Просто это такая богатая эпоха реформаторской жизни, когда Россия пытается догнать то, чего она была лишена на протяжении столетий, по исторически обусловленным причинам. Она пытается преодолеть это. Причем преодолеть это, по тем временам, демократическим путем.

Доказательство № 23.

Материалы по делу.

Из книги Руслана Скрынникова «Иван Грозный»: «Новые недовольства князей вызвал царский указ от 15 января 1562 года об ограничении их вотчинных прав, ещё больше чем прежде уравнивавший их с поместным дворянством». Скрынников Р. Г. «Иван Грозный», М., 1975 г.

Руслан Скрынников — доктор исторических наук.

Кургинян: И действует Иван Грозный в логике той эпохи, в логике абсолютизма. Для того, чтобы мобилизовать уклад того времени, нужна абсолютная монархия. Нужно преодолеть феодальную раздробленность. Это вызывает соответствующее недовольство.

Млечин: Преодолеть феодальную раздробленность?

Кургинян: Что еще говорит о демократизме его действий. Пожалуйста, доказательство № 24.

Материалы по делу.

Из «Исследования по истории класса служилых землевладельцев» Степана Веселовского: «В административной практике царь постоянно нарушает принцип старшинства … выбирает из большого количества размножившихся родов служилых родов того или иного человека, не считаясь совершенно со службой его отца и деда и ближайших родственников». Веселовский С. Б. «Исследования по истории класса служилых землевладельцев», М., 1969 г.

Степан Веселовский — российский историк, археограф, академик АН СССР.

Кургинян: Это то, что великий Питирим Сорокин называл освобождением социальных лифтов, каналов вертикальной мобильности. То есть, это демократия той эпохи. Мы же не можем навязать Ивану IV демократию эпохи Джона Фитцджеральда Кеннеди — это было бы как-то странно, не исторично. Но вот как действует Иван IV.

А теперь, я хочу представить свидетеля, Наталью Гурьевну Самарину, кандидата исторических наук, профессора. И спросить её — что же представляют собой эти реформы? И как же это так вдруг, что нас лишают уже не только роли Ивана IV в этих великих реформах, но и Сильвестра, Адашева — уже всех, даже Курбского, по-видимому, я уж не знаю?!? Это ж уже литовцы должны обидеться?!? Пожалуйста, Ваше слово.

Наталья Самарина — кандидат исторических наук, профессор МГПИ.

Самарина: Спасибо. Я, во-первых, хотела бы сказать, что реформы состояли не в том, чтобы укреплять систему управления, и реформировать систему управления. А здесь надо говорить о трёх комплексных направлениях.

Ну, во-первых, нельзя сбрасывать со счетов внешнюю политику. Потому что Россия находилась в достаточно сложном положении в это время. Она была отрезана от морей. И довольно серьезным был вопрос на западе, потому что речь шла о том, чтобы в состав Русского государства опять вошли западно-русские земли, которые отошли от неё во время татаро-монгольского ига. И здесь довольно сложные отношения с Польшей, Великим княжеством Литовским, в последующем, Речи Посполитой. С чем был связан ход Ливонской войны. Ну и, кроме того, постоянные набеги, грозившие разорением, со стороны юго-востока. То есть, это юго-восточное направление — Казанское, Астраханское ханство, и так далее. То есть, реформы должны были проводиться в таком, ну, довольно жестком контексте.

Безусловно, вот это те реформы, о которых сказала Елена Борисовна.

Ну и, наконец, третье направление — это всё-таки укрепление центральной власти. Потому что в значительной мере, наверно, благодаря Ивану Грозному, она приобрела такой мощный характер. И началось складывание того, что мы в последующем называем абсолютной монархией. И Иван Грозный как раз оказался во младенчестве, так называемом, в той ситуации, когда он учился политическому опыту у бояр. Потому что он наблюдал период боярского правления. И здесь, безусловно, политический опыт был.

Сванидзе: Время вышло, если можно, завершайте.

Самарина: И Иван Грозный, действительно, я в этом смысле согласна с Сергеем Ервандовичем, продолжал реформы и в последующий период. То есть, после введения опричнины уже продолжались реформы и местного управления, укрепление центральной власти, и внешняя политика та же самая. То есть, они носили одинаковый характер.

Кургинян: Избранная Рада находилась в эпоху его зрелости.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос Вам, Наталья Гурьевна. Всё-таки Вы об этом не сказали. На Ваш взгляд. Когда начались реформы, царь был совсем молод. Какова в этих реформах, скажем … Ну, трудно… Если … Я не требую от Вас, чтобы Вы в процентном отношении измерили. Ну, скажем так, какова здесь роль царя молодого …? На Ваш взгляд.

Самарина: Ну, я думаю, что царь всё-таки играл решающую роль.

Сванидзе: А почему Вы так считаете?

Самарина: Ну, во-первых, потому что исхожу из его личной характеристики. Иван Грозный, да, был отлучен какое-то время от государственного управления, но он был человеком достаточно глубоким. Он много читал — и это все отмечают. И вот, кстати, он был блестящим публицистом, и я бы не ссылалась на него…

Сванидзе: Выводим за скобки! Это мы обсудим. Публицистика к реформам государственным прямого отношения не имеет.

Самарина: Нет, я имела в виду аргумент Елены Борисовны — ссылку на его публицистическое сочинение. Это, конечно, поза. Он там вызывает к себе жалость. И тем самым, говорит о том, что был отлучен. Это давало ему возможность потом принимать соответствующие меры к ближайшему и дальнему окружению. И я считаю, что он сам себе выбирал сторонников. И на него оказать какое-то вот насильственное влияние было невозможно.

Сванидзе: В том числе и в молодости, Вы считаете?

Самарина: Да.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос к Вам, Дмитрий Михайлович. На самом деле, мне Ваша точка зрения показалась тоже достаточно экзотической. Вы действительно сомневаетесь в существовании Избранной Рады?

Володихин: Андрей Курбский упомянул наличие некоего синклита или совета «Избранная Рада». А при этом существуют разные мнения. Это была ближняя Дума, это был кружок ближних друзей. Это были представители служилой аристократии, которые продавливали, согласовывая с царем, необходимые решения. Или это просто «публицистический оборот» в сочинении А. Курбского. Была ли она на 100 процентов, мы не знаем. Очень большое сомнение, что она существовала.

Кургинян: Чьё сомнение?!?

Володихин: Но если была, скорее всего, это круг представителей, которые были выдвинуты на ключевые должности под давлением высших аристократических родов, и проводили их политику.

Сванидзе: Спасибо.

Володихин: Вот так!

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Млечин: Ваша честь! Мы присутствуем на очень интересном мероприятии, которое просто…! Историческая дискуссия на наших глазах рождает истину! В порядке исключения, поскольку мой свидетель, Елена Борисовна Емченко просит высказаться, можно ли ей позволить?

Сванидзе: Вы отдаёте ей своё слово, своё время?

Млечин: Ну, хотя бы частично — да. Хотя бы частично.

Сванидзе: Но в ответ на это последует ответная реплика.

Млечин: Но может быть это будет интереснее — обмен мнениями между профессиональными историками.

Сванидзе: Прошу Вас.

Емченко: Так. Дело в том, что когда я зачитывала текст из первого послания Ивана Грозного Курбскому, здесь не упоминается митрополит Макарий. Но дело в том, что именно этот человек оказывал в это время огромное влияние на Ивана. И ещё я хотела добавить о том, что вот эта цитата взята из текста, который был написан, когда Макарий был еще жив. Он был уже человеком пожилым. И 1564 году он умирает, в декабре. А в 1565 году начинается опричнина.

Сванидзе: То есть, Вы хотите сказать, что влияние именно митрополита Макария могло быть очень сильным на…

Емченко: Да… Макария… Митрополита Макария. И главное, всё это вписывается во все те проекты, которые проводились…

Сванидзе: И сдерживающим, и сдерживающим… Если Вы сказали на следующий год после его смерти началась опричнина. Значит, сдерживающим влиянием.

Емченко: Да… да… да… да. Я уже не говорю о том, что я специально текстологически занималась этим текстом. Здесь влияние Максима Грека, митрополита Макария, новгородского архиепископа Феодосия, Сильвестра.

Сванидзе: Спасибо, Елена Борисовна.

Емченко: И не говоря уже о том, что в Стоглаве он называется «прекроткий царь».

Сванидзе: Спасибо, спасибо, Елена Борисовна. Вы хотите что-нибудь ответить на это? /Самариной/

Самарина: Я бы не апеллировала к текстам как к доказательству, поскольку публицистический текст, средневековый, это вещь своеобразная. Кроме того, известно, что Иван Грозный, обладая замечательной памятью, очень много цитировал. Сама по себе цитата и наличие этих фрагментов — они не говорят о влиянии, о личном. И всё-таки я настаиваю на том, что Иван Грозный выбирал, кто может оказывать на него влияние. Ну, может быть, в конкретном случае с митрополитом Макарием оно было больше, чем обычно. Но окружение он выбирал самостоятельно и проводил общую линию политики.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Наталья Гурьевна. Леонид Михайлович, Вы можете продолжить. Можете теперь Вы лично продолжить опрос свидетелей оппонирующей стороны.

Млечин: Наталья Гурьевна, рад Вас видеть, и иметь возможность продолжить с Вами дискуссию. Вот знаете, вопрос, который на самом деле очень меня интересует. С Вашей точки зрения, вот эти реформы первого периода, проведенные тогда естественно, полезны для будущего России, для развития России, или не были?

Самарина: Я думаю, что да.

Млечин: Были полезны, да? Значит в этом мы с Вами единомышленники. Как Вы полагаете, если эти реформы продолжались бы и дальше, нормально, спокойным путем, как они шли, не привело бы это к лучшим результатам, чем добился Иван Грозный в результате опричнины и всего прочего?

Самарина: Они не могли продолжаться, потому что Иван Грозный встретил сопротивление. И прежде всего боярской Думы, и тех же самых княжат, и боярской аристократии. Поскольку речь шла об укреплении всё-таки вертикали власти, у него было определенное представление о том, что есть такое власть царя. И оно тоже сложилось у него в ранний период. И здесь он вступил в противоречие и не получил нужной поддержки.

Млечин: Вот мне кажется, тут мы с Вами правильно подошли. У Ивана Грозного было своё представление о том, как должна быть устроена власть. И его не устраивала та складывающаяся ситуация, при которой что-то можно обсуждать — вот это сделать сейчас, это потом. И из-за этого он разломал и разрушил систему, которая помогала России развиваться. Не согласитесь со мной?

Самарина: Нет, здесь не соглашусь. Потому что это не выпадало из общей политики Московских князей, в том числе и политики Ивана III. И последователей его.

Млечин: Хорошо. Ну, тогда продолжим эту дискуссию.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания по политике Ивана IV.

Вопрос сторонам: «Опричнина: норма эпохи или историческая аномалия?».

Пожалуйста, сторона защиты. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Существуют исторические школы. В пределах этих исторических школ развивается историческая мысль. Я не знаю исторической школы, которая отрицает существование Избранной Рады — её нет! Как только мы начинаем вбрасывать вне школы находящиеся точки зрения, мы разрушаем историческую мысль. Мы подменяем произвольными построениями в рамках «фэнтези» историческое исследование. Это, с моей точки зрения, самое чудовищное, что может произойти.

Теперь то же самое делается по вопросу об опричнине. Пожалуйста, доказательство № 25.

Материалы по делу.

«Европейские события эпохи Ивана Грозного»

Англия в п. п. XVI в. — 70 тысяч человек казнены за бродяжничество.

Франция — За одну ночь, названную Варфоломеевская (24 августа 1572 г.), около 30 тысяч убитых.

Россия — Самое кровавое событие правления Иоанна IV, поход на Новгород (декабрь 1569 г.). Цифры жертв опричников разнятся от 2 тысяч до 10 тысяч человек. Максимальное число погибших дают новгородские летописи.

Англия — 70 тысяч в начале XVI столетия казнены за бродяжничество. Франция, наиболее яркий пример, за одну ночь, названную Варфоломеевская (24 августа 1572 г.) — около 30 тысяч убитых. Самое кровавое событие правления Иоанна IV, поход на Новгород (декабрь 1569 г.). Цифры жертв опричников разнятся от 2 тысяч с чем-то человек — это исследования, если мне не изменяет память, Р. Б. Скрынникова по поводу того, сколько там жертв, до 10 тысяч — это новгородские летописи, которые говорят, что они столько выкопали. Но даже если принять новгородские летописи за некоторый критерий, то всё равно получается, что по отношению к Варфоломеевской ночи — это совсем не это.

Шведский король Эрик IV казнил в 1520 году в Стокгольме 94 сенатора и епископа.

Герцог Альба III уничтожил при взятии Антверпена 8 тысяч человек. А потом ещё, при взятии следующего города, 20 тысяч человек.

Р.Б. Скрынников, подсчитав число новгородских жертв, упомянутых в синодике Ивана Грозного, вывел цифру 2170–2180. Уточняет, что донесения могли быть неполны, допускает цифру 3000–4000.

Итак, мы имеем дело с неким историческим событием, включенным в международный контекст, имеющим свой смысл, отвечающим нормам той эпохи. Вместо этого появляются «фэнтези» на тему о невероятных злодеяниях, о чём-то беспрецедентном, иллюстрирующим дикость России, её чудовищное безобразие, и Бог знает что ещё.

Я хочу спросить своего свидетеля, Александра Николаевича Боханова, доктора исторических наук, профессора, ведущего сотрудника Института российской истории.

Скажите нам, пожалуйста, как говорил кто-то: «И тут кончается искусство,/ И дышит почва и судьба», — где кончается «фэнтези» и начинается история? Что же всё-таки опричнина? Как в исторически-мировом контексте, так и для нашей страны.

Александр Боханов — доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН.

Боханов: Ну, я думаю, что «фэнтези» господствует вообще в русской проблематике, исторической. И в первую очередь, что касается Иоанна Грозного. Потому что Иоанн Грозный конечно замечательный и выдающийся деятель, со всеми своими там достатками и недостатками.

Кургинян: «Пригорками и ручейками».

Боханов: Да, да, да, да. Ну, это, конечно, грандиозная фигура. Грандиозная — не только на фоне русской истории, но на фоне вообще европейской истории XVI века.

И здесь очень важно понимать одну принципиальнейшую вещь. Это был православный мир. Это было государство — церковь, потому что царь — избранник Божий. Это внутрицерковное явление. Понимаете, и люди и мыслили, и чувствовали совершенно иначе, чем те позитивисты и материалисты, большинство из которых, я думаю, сидит в этом зале.

Что касается Иоанна Грозного, то конечно, вот эта теория «двух Иванов» — это продукт Н.Карамзина. А откуда это взялось? Это взялось от А. Курбского.

Кургинян: Конечно.

Боханов: Причем А. Курбский — это самый страшный случай предательства в Русской истории, ну, я не знаю, ещё может генерал Власов. Сравнить с А. Курбским не кого, просто по масштабам предательства, по подлости. Тем не менее, его тезисы. Он занялся агитпропом, вот это сказание о Московском…

Сванидзе: Прошу прошения, надо объяснить просто, чтобы Вы не тратили время. Теория двух Иванов…

Боханов: Хорошего и плохого…

Сванидзе: Это теория о том, что Иван молодой был хорошим, а Иван зрелый и старый был плохой.

Боханов: Это Курбский написал. Занимался сам, как сейчас бы сказали, идеологической пропагандой. Он не просто строчил эпистолы Иоанну Грозному, он писал и написал книгу, где представил Русскую историю в том виде, как она предателю, шкурному изменнику открылась. И потом вот на это стали ссылаться. По сути дела, вся грязь на Иоанна построена на двух фальшивых источниках — это /Андрей/ Курбский и Джером Горсей, в первую очередь. Вот и всё. Один, значит, был наш предатель, тот — заезжий гастролер английский, который написал об Иване Грозном невесть что. И это всё вошло в нашу историографию. И сложился такой чёрный миф. В том числе Ваши…

Сванидзе: А Масса не писал, а Генрих Штаден не писал?!?

Боханов: Генрих Штаден — это вообще сомнительная фигура. Генрих Штаден? /Исаак/ Масса был позже. Он никого не видел, ничего не знал. Вот, и это совершенно другая эпоха. Это были, знаете, слухи вокруг Посольского приказа.

Сванидзе: Продолжайте, пожалуйста, прошу Вас.

Боханов: Что касается Иоанна Грозного, конечно, он был жесткий, жестокий. Но вся его политика была направлена не на реформирование, у нас вообще слово «реформы» вызывает такую идиосинкразию в обществе, потому что реформы — это распад и крушение. Проблема состояла в другом — совершенствовать систему управления. Потому что, когда дед Ивана Грозного, Иван III, создал вот это единое государство, да?

Сванидзе: Время.

Боханов: Иван III, Великий князь Московский, это было лоскутное одеяло. Потом, при Василии III началась некоторая такая централизация, складываться система управления. Потом, когда умер Василий III, отец Иоанна Грозного, пришла вот эта вот боярская вольница, которая бесчинствовала почти 15 лет. Центральное управление было фактически разрушено. Страна, фактически, опять превратилась в то самое лоскутное одеяло. И вот эти ясновельможные…

Сванидзе: Завершайте, Александр Николаевич.

Боханов: Как я бы сказал, олигархи XVI века, они были озабочены только как бы растащить, так сказать, по своим интересам, интересам своего кармана. Больше ничего у них не было. И появилась власть Иоанна Грозного. Тут говорили про Раду — да, были советчики самые разные. Огромное влияние играл митрополит Макарий. И митрополит Макарий, я думаю, с моей точки зрения, хотя документов прямых нет, сыграл огромнейшую роль в духовном становлении Иоанна Грозного. Благодаря чему он стал одним из блестящих интеллектуалов XVI века.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Спасибо Вам большое.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Александр Николаевич, скажите, пожалуйста, а Вы что, тоже полагаете, что вот при Иване Грозном была феодальная раздробленность на Руси? Она была раздроблена? Вы тоже исходите из такой точки зрения?

Боханов: Понимаете, юридически её не было. Но фактически, центростремительные силы вот эти…

Млечин: А в чем фактически? /машет руками в разные стороны/ Вот Вы мне просто объясните, простым образом. В отличие от Вас я не историк, не профессионал…

Боханов: Да, да.

Млечин: Феодалов в России в европейском понимании не было. Ведь у них же не было замков. У них не было личных армий. Они не печатали свою, там, монету, не чеканили. Как это вообще…?!?

Боханов: У них были свои уделы. Понимаете…

Млечин: Ну и что! Домик! У меня тоже есть на шести сотках домик!

Боханов: Где они фактически были полноправными хозяевами. Понимаете в чём дело?…

Млечин: И чего? Но в чем же полноправие было!?! Сегодня дали — завтра забрали!

Боханов: Роль суверена, монарха, была минимальна. Местничество вот это вот, желание изолировать, так сказать, свой удел, понимаете? Желание стать там царьком безграничным. Это всё было.

Млечин: Это оно и сейчас есть. Я живу — и заборчик поставил вокруг своего дома.

Боханов: Вот. Это всегда есть.

Млечин: Но ничего страшного! Ничего страшного! Государство от этого не разрушилось.

Боханов: И опричнина должна была как раз подрубить корни.

Млечин: Подрубила!?!

Боханов: Вы знаете, что можно предъявить Ивану Грозному…?

Млечин: Подрубила, скажите мне, подрубила!?!

Боханов: Подрубила.

Млечин: А подрубил — почему? С. Веселовский доказал, что боярские роды пострадали вовсе не больше, чем все остальные. Это ж мы тоже в мифах живём! А потом, почему такое пренебрежение в отношении российской аристократии!?! Почему Вы так говорите — вот один! Все они хотели всё растащить, вот один был патриот, государственник, император наш или царь! А что /прим. надо писать как говорит М. целиком в этом эпизоде — не «что», а «шо», или «чё»; так было бы точнее передать его «балаган»/, остальные все были — не любили Россию? Почему так априори историческое недоверие?!?

Боханов: Что ж, любовь разная бывает. Что значит — не любили? Любили, конечно, Россию.

Млечин: Ну, да!

Боханов: Никто же не говорил, что они не любили…

Млечин: А зачем тогда говорить, что хотели всё растащить!?!

Боханов: Но, хотели как в Польше, хотели короля избирать, понимаете?

Млечин: А что в этом плохого?

Боханов: А что в этом хорошего?

Млечин: Отлично!!!

Боханов: А чем закончила Польша?

Млечин: А я Вам скажу. Там где избирают короля, он может и сейчас еще существует.

Боханов: А чем закончила Польша?

Млечин: А у нас, чем закончилось?!? Правильно!!! Убили! Вот я и согласен с Вами!

Боханов: Мы остались, а Польша исчезла на 150 лет! Вот и всё!

Млечин: Я с Вами согласен. Вот именно в этом-то всё и дело. Если бы пошли по тому пути, который и был — нормальный, у нас может быть и сейчас бы был монарх!?! И нормально было бы! А у нас закончилось это тем, что его убили.

Боханов: Нет, Вы знаете, сослагательное наклонение, «если бы», вот это вся модальность, она здесь неуместна!

Млечин: Почему это — неуместно?

Боханов: История — это то, что было…

Млечин: Извините меня, историческая наука развивается!

Боханов: А гадать о том, что не было — это область журналистики, футурологии, что угодно, политологии, но только не истории!

Млечин: Извините, Александр Николаевич. История сегодня, Вы лучше меня это знаете, предполагает возможность изучения исторических альтернатив. Что за диктатура изъявительного наклонения — могло быть только так! А могло быть и иначе!?!

Боханов: Нет, Вы понимаете, это гадательное!

Млечин: Почему — гадательно!?!

Боханов: Мы имеем реальные факты, которые, кстати, надо интерпретировать совершенно по-другому. Вот это мы имеем. А вместо того, чтобы изучать конкретную материю, мы начинаем гадать — а вот что было бы, если бы Избранная Рада осталась, и у нас был бы Избираемый царь?

Млечин: Мы имеем факты развития страны в течение десятилетия по замечательному пути. И мы можем легко экстраполировать это, не мы одни прошли этой дорогой, и мы можем видеть, чем она могла закончиться.

Боханов: По какому пути? По какому «замечательному» пути?!? Какой путь-то Вы имеете в виду?

Млечин: Путь создания нормальной системы, как Вы выразились, управления. Системы сословно-представительной, у нас формировалась бы монархия, система местного самоуправления, понимаете?

Кургинян: А Йорки не боролись?

Боханов: Ну, а сколько столетий Англия создавала эту систему? Сколько крови было пролито?

Млечин: А зачем же…?

Боханов: Это — тот путь!?!

Млечин: А эти десять лет без крови были. Эти-то десять лет без крови! Это же и есть образец! Вот по этому пути бы и пошли бы. А что происходит в опричнину!?! Это всё — перечеркнул! А что он добился? У нас пошло в историографии рассказ о том, что — вот, бояр, олигархов, лишил власти!

Боханов: Нет, но…

Млечин: Ничего не лишил!

Боханов: Нет, но это…

Млечин: Перераспределил в пользу своих! Это мы наблюдали и в недавней жизни.

Боханов: И разочаровался.

Млечин: Всё то же самое!

Боханов: И разочаровался. Потому что порочна человеческая природа была. И вот Иоанн Грозный, как верующий человек, он понял, что человеческая природа, отмеченная адамовым грехом — она порочна. И надеяться не на кого! И он столько раз очаровывался людьми, а потом разочаровывался в них. И вот опричнина — хотел привлечь как раз не из этой среды, не из аристократических кругов.

Сванидзе: Время!

Млечин: Ага, привлёк — иностранцев.

Боханов: Да, иностранцев, он…

Млечин: Ещё какое-то отребье, и закончилось всё тем, что…

Боханов: Он тогда из «грязи» взял. Как он про Адашева говорил: «Я тебя из грязи взял…»

Млечин: Да какие же из грязи, выходцев из боярских родов. Вы же знаете работы С. Веселова — выходцев из боярских родов среди опричников было столько же, как представителей других…

Боханов: Да, да…

Кургинян: Так, и в чём дело!?!

Млечин: Кого он привлек из …!?! Это же миф! Это же миф абсолютный.

Боханов: Нет — было, было.

Кургинян: Почему он пренебрегал аристократией!?!

Млечин: А потом. Мне нравится этот разговор о том, что — да, природа человеческая ужасна! Да он решил, что он один только представляет достойную человеческую природу! А остальные нет!?!

Боханов: Нет! Он так не считал!

Млечин: Как!?! Он вправе — этих убьем, а этих оставим! Вот в этом ужас всей российской истории!

Боханов: У него право было. Право было, как у царя — казнить и миловать!

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: «Опричнина: норма эпохи или историческая аномалия?»

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Во-первых, я подозреваю, что не все присутствующие в этом зале и смотрящие нас сейчас по телевидению, представляют, о чем идёт речь. Елена Борисовна, может быть мы с Вами сейчас хотя бы коротко объясним, что же сделал такое царь Иван? Вот это вот явление опричнина. Не было ли это чем-то достаточно простым? Взял и поделил Россию, страну, которой он обязан был управлять, вообще говоря, как царь он обязан был управлять всеми своими подданными, равно относиться к ним ко всем. Не взял ли он и поделил, условно говоря, страну на своих и чужих. И сказал, вот я со своей буду наводить порядок. И свои получат и землю, и квартиры в Москве, я бы так сказал, современным языком. Ну что — очистил же несколько улиц и поселил там своих. В центре города! По-нашему! Так это и пошло, может, от Ивана Грозного. А остальные? Сказал — вы плохие. Вот мы с вами что захотим, то и сделаем. Извините, я видимо очень примитивно это обрисовал!?! Но, похоже на правду, Елена Борисовна?!?

Емченко: Ну, да, конечно, разделение земли, которое произошло в период опричнины, оно абсолютно противоречило тому, что происходило в 40-е — 50-е годы. То есть, если мы возьмем опять же тексты 40–50-х годов, то мы там увидим о действиях, я даже процитирую, «о единомыслии», «о согласии», «о симфонии», если это речь идет об отношениях с церковью. И здесь приводилась замечательная таблица, о том, что происходило в Западной Европе, о том, сколько людей там убивали, казнили, я к этой таблице могла бы еще добавить цифры, связанные с убийством колдунов, например, около 20 тысяч, и еретиков. То есть, можно сказать, что XVI век Европа буквально полыхала от костров. Если сравнивать с Россией, то конечно, опричнина… Нет, время средневековое, много жестокостей было. Особенно во время войн. Но для России это было не свойственно. Если мы даже приведём в пример соборы на еретиков, то с начала XVI века сожгли несколько еретиков по совету новгородского архиепископа Геннадия, который ссылался, кстати, на католический обычай. Если мы говорим о 50-х годах, собор на еретиков 1553 года, то их просто сослали, как старца Артемия, и более того, потом они сбежали за границу. В Литве, вот как старец Артемий отстаивал православие.

Млечин: Елена Борисовна, просто чтобы уточнить. То есть, Вы хотите сказать, что жестокость, проявленная царем Иваном в период опричнины, была совершенно не свойственна России.

Емченко: Несвойственна! И вот для России, конечно, опричнина была аномалия.

Млечин: Спасибо. Дмитрий Михайлович, пожалуйста. Давайте мы с Вами продолжим.

Сванидзе: Но у Вас полминуты.

Володихин: Александр Николаевич /обращается к Боханову/, Вы говорили, что опричнина решала вопрос, связанный с феодальной раздробленностью в стране. Ну вот, Сергей Ервандович, вот она «фэнтези»! С феодальной раздробленностью у нас покончили Иван III и Василий III. Покончили, без каких бы то ни было политических репрессий. Нужно было развитие государственного управления и его совершенствование? Да, конечно, нужно было! Много что нужно было менять. И уводить княжат от управления. В значительной степени требовалось — да. Но! Разве дед, отец Ивана IV не занимались этим? Разве они не совершенствовали управление?

Сванидзе: Завершайте.

Володихин: Первый Судебник — при Иване III. Но они обошлись без политических репрессий. Политические репрессии в культуру страны ввел первый царь-западник! Заимствовал из Европы Иван IV в 1568 году — впервые в истории России появились политические репрессии. И к чему привело? Что, результат положительный? Вовсе нет! Если, вот такая любовь к сравнениям между Сталиным и Иваном Грозным. Иван Грозный — это Сталин, который проиграл Великую Отечественную! Двадцать пять лет воевал, напрягал все усилия страны, все ресурсы. И проиграл, и отдал русские земли!

Млечин: Ливонскую войну Вы имеете в виду?

Володихин: Совершенно верно! Вот результат!

Сванидзе: Спасибо. У меня вопрос обеим сторонам. Скажите, пожалуйста, Елена Борисовна, ну, вырастает, такая несколько, на мой взгляд, розовая, такая идеалистическая картина нашего прекрасного прошлого до царя Ивана IV. Жестокости не было. Православное государство. А что, его дед и отец на кол не сажали? Не было у них такой привычки?

Емченко: Нет-нет-нет-нет. Ни в коем случае! Ни в коем случае! Ни в коем случае! Я как раз говорила, что это время средневековое, очень жестокое. Я уже не говорю о братоубийственных войнах, которые происходили и в XV и в… То есть, вся история, она действительно, была полна вот этими кровавыми событиями. И в том числе, и Россия тоже. Но я говорю о том сравнении, которое здесь было приведено.

Володихин: Массово не сажали.

Емченко: То есть, не сжигали еретиков, не сжигали колдунов. В этом плане, конечно, не было религиозных войн!

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Понимаете, как методологически интересно получается. Что когда начинается разговор о том, что вот Россия это безумно зверская страна, которая, в отличие от Запада, выпадает из этой траектории западного пути и всего прочего, а мы отвечаем на это — как это такая она особо зверская! Вот посмотрите, во время Варфоломеевской ночи 30 тысяч убили, а тут так-то. Да? Значит, эти аргументы неопровержимы. Тогда говорится, дело не в этом! Дело в том, что Россия это самая гуманистическая страна мира! У неё особая традиция! В ней никогда не надо проявлять жестокость!

Значит, я хотел бы, всё-таки, не используя «высоких» образов «про шайку» и «крестик» сказать, что, всё-таки, возьмите одну парадигму!

Либо мы имеем право сравнивать Россию с тем, что называется традицией мировой! И понимаем, что в пределах этой мировой традиции, то, что происходило у Ивана Грозного, не есть аномалия.

Либо мы должны признать, что с этой стороны сидят апологеты особого русского пути, который особо мирный, по отношению к любому другому пути. И тогда всё в порядке. Тогда на фоне этого особо мирного пути, конечно, свойственного всем предыдущим руководителям России, а также последующим, сие выглядит аномалией.

Ну, нельзя применять всё время две логики одновременно! Как говорила моя бабушка, это нехорошо. Значит, Вы какую-то из них должны принимать!?! Это первое.

И если мы будем обсуждать эти две логики, то мы никогда не сумеем обсудить исторические традиции подхода к опричнине. Мы можем обсуждать опричнину как нормы Запада, как применение западных норм. Или опричнину, по отношению к нашему особому русскому пути, который особо мирный, особо гуманистический, в котором никогда не было каких-либо злодеяний.

Я, в сущности, готов даже поддержать такую версию. Но тогда эта версия, ну, так сказать, она весьма экзотична. Крайне экзотична, мягко говоря. Мягко говоря!

Но, о чём же мы разговариваем? Я хотел бы спросить о другом — всё-таки о том, какова была историческая суть этой опричнины? Есть школа, согласно которой это «царская блажь». Есть школа, согласно которой это «необходимые реформы».

Емченко: Я не думаю, что вот в той мере жестокости, в которой она проводилась, это было необходимо.

Кургинян: Дело не в этом. Это социальное действие или блажь? Это психиатрия или это политика?

Емченко: Я бы не стала так категорично об этом говорить.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Значит — и то и другое! Но политика тут есть, или её нет?

Емченко: Политика….

Сванидзе: Спасибо.

Емченко: Ну, элемент политики был.

Сванидзе: Спасибо!

Кургинян: И что больше?

Сванидзе: Спасибо, господа!

Емченко: Ну,….

Сванидзе: Жаль, что мы в первой части наших слушаний по Ивану Грозному, наверное, всё-таки, не объяснили Вам, уважаемые зрители, что такое опричнина. А приступили к обсуждению этого явления, наверное, не для всех понятного, и не для всех известного. Но у нас есть возможность сделать это в ходе наших следующих слушаний, которые обязательно состоятся завтра в 21 час.

Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование.

И я повторяю тему, которую мы обсуждаем, и будем обсуждать завтра: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Часть 2

Сванидзе: Сегодня второй день слушаний по теме: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Иван Грозный, я бы сказал, самый популярный русский властитель. Пожалуй, популярнее Петра I. Титул «Грозный» этому способствует в первую очередь. В России, где на огромные территории бюрократия сильна, а население бесправно и беззащитно, образ грозного первого лица в государстве — единственная и последняя надежда на справедливость.

Итак, повторяю вопрос слушаний: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

За время своего правления Иван Грозный расширил территорию Руси почти в два раза. К концу его жизни площадь Русского государства стала больше всей остальной Европы. Благодаря мощной армии Русь становится желанным союзником на Западе. После успешной кампании на юго-востоке царь успешно отбивает атаки шведов и крымского ханства. Внутри страны Иван Грозный проводит реформы по централизации государства, вводит выборы на местах, принимает Судебник. Но, несмотря на реальные достижения во внутренней и внешней политике, ряд историков критикует политику Иоанна Грозного. По большей части за то, что многие успехи к концу правления царь фактически свел на нет. Русское царство лишилось исконных территорий и оказалось отрезанным от Балтики. Постоянные набеги монголов и террор опричников опустошили земли. Кризис, нищета, эпидемии чумы, недоверие к власти, неудачи в военных делах, усиление крепостного права. После смерти Ивана Грозного народ был готов поверить любому, кто бы пообещал лучшие времена.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний. Первый вопрос сторонам: «Деяния Ивана Грозного: победа или провал?».

Сванидзе: Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: История — это сложнейшая наука. Очень тонкая, поскольку имеет дело с людьми, /с/ не до конца доказуемыми данными. Она формируется в историческом потоке жизни народа. В ней есть масса исторических школ. Она представляет собой единое целое.

Когда вдруг, произвольным образом мы подменяем её фантазиями или мифами, мы просто разрушаем изнутри историческую науку. И тогда мне вспоминается, как в одной из отделявшихся республик, лет двадцать назад, я встретился с одним человеком, который шутил сначала, и говорил: «Знаешь, как у нас пьют, да? Или до дна, или до конца. Вот ты можешь выбирать — у нас демократия». Потом подумал и сказал: «Народ, который разрушает свою историю, обречен на то, чтобы разрушать территорию». Посмотрел на меня и сказал: «Так до дна и до конца мы будем пить с тобой?». И мне вдруг вспомнился Пастернак:

«Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси…».

История — это не шутки. Мы не можем позволить себе после всего случившегося, действовать в истории так, как будто мы здесь пошутили, и ничего не произойдет в реальном материальном мире! Это уже обернулось десятками миллионов жизней. И это уже обернулось распадом страны. Это — слишком серьёзный, слишком трагический, слишком тонкий вопрос для нашего народа.

Прошу данные. Доказательство № 27.

Материалы по делу.

При вступлении на престол Иван IV унаследовал 2 800 000 кв. км, а в результате его правления территория государства увеличилась почти вдвое, до 5 400 000 кв. км. Чуть больше, чем вся остальная Европа. За то же время население выросло на 30–50 процентов и составило 10–12 миллионов человек.

Кургинян: У нас много говорили о том, росло или нет население — вот это деяния. Даже если злодеяния, то кто-то, Иван верил, что Бог, это исходя из его эсхатологии, будет взвешивать это на чаше весов. Но есть, что взвешивать! Есть деяния!

Нельзя выкинуть деяния из деятельности. А иногда ведь бывает еще и иначе, что злодеяния-то есть, а деяний нет. А иногда их настолько нет, что народ платит за это еще более страшную цену, чем при Иване.

Прошу доказательство № 28.

Вот это — фотографии первых напечатанных книг.

[фотографии]

Храмов построенных.

[фотографии]

Вот это всё — Иван IV!

Это — «сумасшедший псих», который занимался только тем, что всех истязал? Вот это всё — Иван IV.

Прошу доказательство № 29.

Материалы по делу.

Из книги Роберта Виппера «Иван Грозный»: «Германский император и рейхстаг … волновались по поводу успехов московского царя и принимали … меры запрета торговли с Москвой через Нарву… Однако сторонником Москвы … выступил Любек. …Любек говорил, что московский царь при необыкновенной способности и восприимчивости русских … скоро достигнет своей цели, сегодня у него 4 корабля, через год их станет 10, потом 20, 40, 60 и т. д. То же самое повторяет … враг Москвы, Август Саксонский: он предупреждает императора, какая грозная сила растет на Востоке… когда московиты усовершенствуются в морском деле, с ними уже не будет возможности справиться». Виппер Р. Ю. «Иван Грозный», М., Л., 1944 г.

Роберт Виппер — историк, академик АН СССР.

Кургинян: И тогда враги московитов создают историческое оружие — «специсторию»! Клевету на исторических деятелей, которую заглатывают московиты. И вот когда они её заглотили по-настоящему, через несколько веков, произошло то, что произошло. Мы находимся на обломках.

А теперь я бы хотел спросить Маргариту Евгеньевну Бычкову, доктора исторических наук, старшего научного сотрудника Института российской истории, автора ряда работ «Состав класса феодалов в России в XVI веке» и так далее. Маргарита Евгеньевна, у нас все свободны. Подтвердите или опровергните эту точку зрения об историческом вкладе.

Маргарита Бычкова — доктор исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории.

Бычкова: Мы говорим Иван Грозный, да? Ещё в начале, в конце XIX — в самом начале XX века, прекрасным русским историком феодализма Николаем Петровичем Лихачевым было установлено, у него, он просто занимался прозвищами, которые получали русские князья. Что Грозный никогда в источниках не назывался! Понимаете, для историка очень важно не то, что вы читаете в научной литературе, а то, что вы читаете в историческом источнике.

Кургинян: Конечно! Разумеется!

Бычкова: Так вот, ни в одном историческом источнике Иван IV «Грозным» не назывался. «Грозным» при жизни, при жизни, я имею в виду, при жизни «Грозным» назывался его дедушка Иван III Васильевич, который вот объединил русские земли.

А второе, ведь тогда в XVI веке, что тоже очень важно, слово «грозный» имело совершенно другое значение, чем сейчас. Это означало — могучий, сильный, но ни в коем случае не жестокий. То вот представление, которое у нас сейчас, это просто неправильность представления двойного перевода на английский, и с английского на русский.

Кургинян: Я хотел бы знать Ваше мнение — это выдающаяся личность, выдающийся политик, который, конечно, имел свои недостатки, да или как?

Бычкова: Я считаю, что Иван Грозный был для своего времени совершенно нормальным политиком. Просто мы по-другому воспринимаем. Ах, у него было семь жён!?! А сколько было жен у его современника Генриха VIII? Так он им еще головы рубил, а Иван Грозный, между прочим, не рубил своим женам головы, он их в монастыри посылал. И вот таких вот аналогий, идущих, я не знаю, от нашего менталитета, от менталитета прошлого века, но они не в научной среде, а в среде читателей научной литературы, в среде любителей истории, они вызывают такие вот перекосы.

Кургинян: Давайте их исправлять!?!

Бычкова: Давайте!

Сванидзе: Спасибо, Маргарита Евгеньевна.

Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Маргарита Евгеньевна, скажите, пожалуйста, Вы оцениваете деятельность царя Ивана положительно или нет? Вот, если говорить о результатах его правления, вот как бы Вы сказали — там больше поражений или больше побед?

Бычкова: Вы знаете…

Млечин: Сидите, ради бога!

Бычкова: Нет-нет. Я рассматриваю деятельность Ивана Грозного вот не как отдельную деятельность отдельного человека. Это был государь, миропомазанный государь. Впервые в русской истории. Сакральная личность в глазах общества. И он действовал и для своей страны, и он действовал в рамках определенных событий. Конечно, на старости он был не такой здоровый человек. У него была жестокая болезнь — у него был практически окостеневший позвоночник, вот это отложение солей. И жуткие боли. И конечно, может быть в приступах своей болезни мог он не всегда действовать адекватно. Ну, убил же сына — царевича Ивана. Вот, но, в принципе, он оставался таким же государем, которого уважали послы, которого уважали иностранцы. С нами ведь очень хотели торговать, общаться европейские страны именно во времена Ивана. Хотя мы для них были азиатской страной, что прописано в трудах их. Потому что еще от Геродота, между прочим, разделение между Европой и Азией шло по реке Днепр. Вот всё, что восточнее Днепра — это Азия. И мы были азиатами. И еще с нашей непонятной религией!?! К нам же приезжали католики, приезжали протестанты, то есть с едиными корнями. А мы были православными. И очень трудно им было объяснить нашу религию, и действия исходя из религии. Хотя очень во многом, вот политическую концепцию и всё, создавала русская православная церковь, которая официально, в отличие от католической, не принимала участие в управлении страной. У нас не было кардинала Ришелье, который водил войска.

Млечин: Маргарита…/Евгеньевна/, я Вас не прерываю. Я просто хотел спросить. С Вашей точки зрения, как можно оценить царя, при котором иноземное войско берет его столицу? Запросто берет. И вот выясняется, что созданное им войско опричнины, не в состоянии защитить даже столицу. Таких в истории…

Бычкова: Простите, что Вы имеете в виду?!?

Млечин: Я прошу прощения, можно я договорю!

Бычкова: Что Вы имеете в виду?

Млечин: Взятие Москвы в 1571 году.

Бычкова: А его не было!

Млечин: Как?!? Разве …?

Бычкова: Не было. Поражение было, а Москву не заняли! Вы что!?!

Млечин: Ну, хорошо. Ну, поражение под столицей, фактически.

Сванидзе: Москва была, Москва была сожжена! Она была не взята, но сожжена Давлет-Гиреем.

Бычкова: То есть, сожжены посады были, всё окружение…

Сванидзе: Да весь город был сожжен!

Кургинян: Не город. Вы сами видели?

Бычкова: Но взять Москву — это взять Кремль! Это было только в начале XVII века. А тут сожгли.

Млечин: Ну, хорошо. Кремль не взяли, но сожгли столицу. Пришли и сожгли Москву. Ну, как это? Ну, взяли Москву. Ну, назовите, как хотите это.

Бычкова: Сожгли!

Млечин: Вот, скажите, пожалуйста, как можно оценить царя, который это допустил? Когда выяснилось, что войско, созданное им, опричное войско не в состоянии воевать. И чтобы потом каким-то образом восстановить справедливость, он ставит во главе армии человека, которого не любил, и которого потом казнит. Как мы оценим такого царя? Не так много было в истории нашей России случаев, когда бы сжигали столицу.

Бычкова: Ну, знаете…

Млечин: Не много. Я даже не знаю второго такого!

Кургинян: А после Дмитрия Донского её не сжигали?

Бычкова: Ну, во-первых, Ольгерд был у нас, Великий князь Литовский, который брал Москву.

Кургинян: При Наполеоне она горела? «Москва, спаленная пожаром, французу отдана…»

Бычкова: Понимаете, поражения бывают при любом войске и при любой военной операции. И вы никуда от этого не уйдете. Нет армии, которая побеждает, побеждает, побеждает. Где-то бывают у неё и поражения. Говоря об этом поражении у Москвы, я могу сказать, что очень скоро была победа русского войска, которое разбило этих самых татар. И всё!

Млечин: Что сделал царь Иван? Он поручил это не опричнине, и не тому войску, которое он создал, а совсем другим людям, которых он ненавидел. А потом, в благодарность, своего главного полководца ещё и казнил. Это великое достижение царя Ивана?

Бычкова: Ну, казнил не сразу. Ну, понимаете, Вы же сами сказали, что он его не любил, вот он его и казнил.

Млечин: В благодарность за одержанную победу!?!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Спасибо. Время.

Млечин: Как это характеризует царя Ивана!?!

Из зала: Это несправедливо!

Сванидзе: Время истекло. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире Суд Времени. Мы продолжаем слушания. Повторяю вопрос: «Деяния Ивана Грозного: победа или провал?»

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мы ни слова, по-моему, не сказали на самом деле об опричнине. А царь Иван вошел в историю, вот как человек, создавший опричнину. Во всяком случае, для всех не историков он именно таков.

Что такое опричнина? Это создание собственной армии, такой собственной гвардии, которой говорится: «Вы — мои люди, вся остальная страна в вашем распоряжении. Делайте с ними что хотите — вы можете убивать, вы можете грабить». И они грабили и убивали. Причем записаны-то в летописи убитые бояре, а сколько при этом было погублено смердов, простых людей, вообще не фиксировалось, такой был подход. Причем это замечательно, если на простой современный язык переложить, это звучит ещё чудовищнее. Квартиры в Москве, в центре города выдал я, — не шучу, — выдал я несколько улиц и сказал: «Вы здесь будете жить». А жителей, которые там были — выселил. Землю, вот эту землю: «Это будет ваша земля». И выселил оттуда других, прежних владельцев. Вот это была опричнина по царю Ивану.

Я хотел бы спросить свидетеля нашей стороны, Александр Николаевич Закатов, историк и директор канцелярии Дома Романовых. Надо сказать /неясно: или Александр Николаевич /, что Вы монархист, у Вас должен быть особый пиетет. Он распространяется на царя Ивана?

Александр Закатов — кандидат исторических наук, директор канцелярии Дома Романовых.

Закатов: Безусловно. Я должен сразу оговориться, что как человек с монархическими убеждениями, я отношусь к Иоанну Васильевичу Грозному как к сакральной фигуре. И лично к нему, за многие его благие деяния, за его достижения я отношусь с уважением как к историческому деятелю. И я сразу вот, по поводу методологии хотел бы оговориться, что я против того подхода к личности Иоанна Грозного, который возник у нас в эпоху тоталитаризма. Когда его как раз в основном прославляют за грехи, за то, что в христианской цивилизации, в христианской культуре и в православной церкви в целом считается греховным. И это нельзя тоже стереть со скрижалей истории.

Млечин: Его преступления были возведены ему в заслугу, в ранг заслуги!?!

Закатов: Да, да, да. Вот именно это, конечно, то, с чем невозможно согласиться. И говоря об опричнине. Ведь следует различать, в нашем бытовом понимании опричнина — это опричное войско, террористическое войско. Вообще опричнина есть, одно определение её — как система государственного управления, когда на части государства Иоанн Грозный ввел президентское правление, так скажем, или царское правление, прямое, а другая часть продолжала жить по прежним традициям и установлениям. Но опричное-то войско, которое было создано изначально, может быть, из даже каких-то благих и правильных побуждений, очень быстро выродилось. Потому что им даны были огромные полномочия, бесконтрольные, и в результате этой деятельности, фактически, уничтожая одну крамолу, Иоанн Грозный, к сожалению, породил крамолу гораздо более страшную.

Млечин: И превратилось это просто в банду убийц и грабителей, как это /здесь, часто?/происходит, да?

Закатов: В конечном итоге, так и можно сказать. И именно поэтому он распустил её. И мы видим, что конец его царствования был действительно кризисным.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы свидетелям обвинения.

Кургинян: У нас стоит вопрос: «Деяния Ивана Грозного: победа или провал?». Вот если это сакральная фигура, совершившая великие деяния, то как мы всё-таки относимся к этому?

Закатов: Я его почитаю за установление системы Земских соборов, за присоединение значительных территорий к русскому государству. Это всё было, и это тоже было бы нелепо замалчивать. Но у нас стоит вопрос, конечно, мы вот вправе так ставить: «Кто вот он: кровавый тиран или выдающаяся политическая личность, выдающийся государственный деятель?». Но в принципе можно быть одновременно выдающимся государственным деятелем и тираном. Но для того, чтобы быть выдающейся государственной личностью, не обязательно быть тираном. А вот это у нас часто забывается.

Кургинян: Я согласен. Я согласен, но если мы поставим вопрос, я просто провожу Ваши параллели, которые мне близки, и в принципе, я должен сказать, что в данном случае, я готов подписаться под каждым Вашим словом.

Закатов: Спасибо.

Кургинян: Значит, это позиция очень, как бы, с моей точки зрения, адекватная. И я полностью поддерживаю, что нельзя восславлять человека за его грехи. Но если бы мы поставили, упаси Бог, может нам никто и не даст, и не нужно, там апостол Петр: «Основатель Церкви и величайшая христианская фигура или предатель Христа?». Мы бы сказали, что это основатель Церкви, который совершил эти грехи. Но мы его чтим! Как только мы называем слово, чтим, это значит, что великие деяния для нас перевешивают зло-деяния. А мы понимаем, что злодеяния есть. Разве это не так?

Закатов: Но мы должны помнить слова Достоевского о единой «слезинке ребенка». То есть можно сделать очень много, можно достичь огромных результатов, но если это замешано на крови, то возникает большой вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а что в истории на ней не замешано?

Закатов: Ну, если мы возьмём даже царствование последнего царя династии Рюриковичей Федора I Иоанновича, сына Иоанна Грозного, мы видим, что государство может развиваться без террора и без репрессий.

Сванидзе: У меня вопрос к стороне защиты. Вот мы обсуждаем тему «Победы или провалы Ивана Грозного». Обсуждаем его жестокость, еще обсудим! У нас следующий вот вопрос связан с его личностью, с его неуравновешенностью психической. И жестокость, несомненно, имела место. Не то слово, какая!!! Можно его сравнивать, конечно… Можно говорить о том, что… И следует проводить исторические параллели… Всегда имеет смысл, это интересно и важно… И с Францией… С избиением протестантов… Да, страшная кровавая резня… Варфоломеевская ночь. И с Генрихом VIII, и с Филиппом II, испанским. Кстати, очень любил его Иван Грозный, говорил: «Нам бы испанского, испанского огонька бы не хватало!». Но, в Англии были законы против бродяжничества, страшные убийства. Здесь протестантов убивали. В предыдущей части наших слушаниях, это было вчера, были приведены, Сергей Ервандович, Вами, данные по погрому Новгорода, правда, только по погрому Новгорода. Репрессии Ивана Грозного не ограничивались погромом Новгорода.

Когда Иван Грозный шел на Новгород, передовой отряд был во главе с таким опричным воеводой Зюзиным, он широким фронтом убивал всё, что лежало на его пути. Был погром в Торжке, Вышнем Волочке, в Твери, в Клину. По дороге. Знаете, почему? Потому что он не хотел, Иван Грозный так распорядился, чтобы весть о походе дошла до Новгорода. Это была такая акция по обеспечению скрытности похода. И потом уже был погром в самом Новгороде. Страшный!!! Когда Волхов подплыл кровью. Всё громили. Генрих Штаден, он был опричником, немцем, на службе… На опричной службе у Ивана Грозного…Иоанн Грозный не брезговал и иностранцами-опричниками… Он писал о том, что он ехал в Новгород на одной лошади верхом… Рядовой опричник! А возвращался на 49 лошадях и из них 22 — за ними шли подводы с добром награбленным. Рядовой опричник! В войске Грозного было 15 тысяч всадников. Представляете, как Новгород пограбили! Свой город!!! Свой город! Русский город! А Вышний Волочек — не русский? А Клин — не русский? Это одно.

Второе. Зять его Михайло Темрюкович Черкесский, брат его второй жены, один из видных опричников, он его убил в какой-то момент. Когда он добрался до верхушки опричников, он их тоже перебил… И вот когда он убил Михаила Темрюковича, его союзник близкий, Черкесский князь Темрюк Айдарович, верный союзник, он перекинулся на сторону Девлет-Гирею. Вот цена жестокости. Непосредственная цена. И когда Давлет Гирей пришел… Пришел в Москву, он был сильнее, чем мог бы оказаться в другом случае. Он действительно сжег посады, он сжег Москву, в которой не было каменных стен. Иван Грозный не озаботился этого сделать. Против него в следующем году выступила рать, потому что опричники ничего не могли сделать с ним… В следующем году выступила рать во главе с земским воеводой Михайло Воротынским, который через год после этого был зверски замучен, с личным участием Ивана Грозного. Он лично угли подгребал, когда Воротынского жгли на огне.

Вот речь идет не о жестокости. Можно говорить, что она была адекватна времени, неадекватна времени. А речь идет о результатах этой жестокости. Что дала опричнина? Что дали все эти жестокости? Они имели какой-нибудь позитивный результат? И можно ли называть человека, который просто получает удовольствие от жестокости, об этом мы говорим позже, но не извлекает из этого никаких государственных дивидендов, можно ли его называть, действительно, крупной выдающейся политической фигурой? Об этом я хочу спросить Вас, Маргарита Евгеньевна.

Бычкова: Ну, я должна Вам сказать, что всё-таки я как историк не могу отдельно рассматривать человека и отдельно рассматривать события, которые или способствуют его деятельности, или являются результатами его деятельности. И то, что говорите Вы, опричнина — это между прочим 7 лет вклинившихся в двадцать с лишним лет Ливонской войны…

Сванидзе: Но каких ярких!

Бычкова: А я не знаю…

Сванидзе: А результат Ливонской войны!?! А результат Ливонской войны!?!

Бычкова: А результаты Ливонской войны, между прочим, он подписал перемирие с поляками. И между прочим…

Сванидзе: Подписал перемирие!?! На каких условиях?

Бычкова: На нормальных условиях. Между прочим, между прочим, это был единственный случай, когда Россия обратилась к папе Римскому, ни мало, ни много, чтобы послали переговорщика разговаривать с /Стефаном/ Баторием насчет Пскова. И прислали лучшего переговорщика, Пассевино, в Россию. Молодой красавец, кардинал, и мы…

Сванидзе: Ну, еще будет возможность поговорить о Ливонской войне. Но результаты Ливонской войны, согласитесь, не считаются положительными!?! Но сейчас речь идет о терроре.

Бычкова: Но это не катастрофа. Катастрофа была потом, после этого. То есть, Ливонская война оставила, действительно, обесславленную Россию…

Сванидзе: Вы как-то… Неохотно про террор!!! А я Вас прошу про террор!

Бычкова: Я говорю неохотно про террор, потому что опричнина ….

Сванидзе: Про положительные результаты террора!?! Скажите, пожалуйста?

Бычкова: Потому что опричнина — это самое слабое место в изучении истории Ивана Грозного.

Сванидзе: Слабое в чем?!?

Бычкова: Именно в том, что вот её заставляли, заставляли показывать как террор, как…

Сванидзе: Кто заставлял!?! Сталин заставлял?!? Советскую историографию?

Бычкова: Советскую историографию.

Сванидзе: Прогрессивное войско опричников! Чьи слова!?! Сталина!

Бычкова: Ну вот.

Сванидзе: Так как же их заставляли показывать?!?

Бычкова: Ну, так, а как вы можете писать, будучи историком, про войско опричников, если вождь сказал что оно…

Сванидзе: Правильно! Вот его и описывали только положительно! А меня интересует Ваше мнение!?!

Бычкова: Я лично считаю, что идея была совершенно другая, хотя я…

Сванидзе: Нет! Не идея, результат!

Бычкова: Нет, я заранее говорю, что это…

Сванидзе: Благими намерениями мы знаем с Вами, что заканчивается!

Бычкова: Это не до конца изученная проблема. Иван Грозный создавал не опричное войско. Иван Грозный…

Сванидзе: Но создал опричное войско!

Кургинян: Николай Карлович, я рекомендую ещё чаще перебивать свидетеля.

Сванидзе: Сергей Ервандович, спасибо за рекомендацию.

Кургинян: Благодарю Вас.

Бычкова: Иван Грозный создал не опричное войско, он создал опричнину. Он пытался, по следам своего любимого прадеда, Великого Литовского князя Витовта создать орден, военный рыцарский орден. Вот что, по-моему…

Сванидзе: А что создал?!?

Бычкова: А создал он… Между прочим, что он создал, никто не знает.

Сванидзе: Ну, конечно! Ха-ха!

Бычкова: Конечно!

Сванидзе: Ну, позвольте, Маргарита Евгеньевна! Ну как же никто не знает?

Бычкова: Вы мне говорите об опричных выселениях так, как будто вот он выселил из Москвы и послал в чистое поле. Ничего подобного! Он когда отнимал владения, между прочим, он не отнимал владения и не подряд у всех…

Сванидзе: Спасибо! Спасибо, Маргарита Евгеньевна.

После небольшого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания по политике и личности Ивана Грозного. Вопрос сторонам: «Иван Грозный: психически неуравновешенный человек или мудрый правитель?».

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш свидетель, Ваш тезис.

Млечин: Так это, конечно же, очень сложный вопрос. Я не думаю, что у нас здесь будет сеанс психоанализа. Я думаю, что мы попытаемся разобраться в личности этого человека, конечно, в совокупности с его делами. Ввиду нетрадиционности постановки вопроса, я хочу попросить ответить на него не историка, а кинорежиссера. Замечательного кинорежиссера, автора фильма «Царь» — Павел Семенович Лунгин, народный артист России. Потому что, я думаю, что кинорежиссер наделен, а выдающийся кинорежиссер тем в большей степени, способностью проникнуть в характер и личность человека. Павел Семенович, пожалуйста.

Павел Лунгин — народный артист России, кинорежиссер.

Лунгин: Конечно, личность Ивана Грозного это необыкновенно интересная проблема, потому что ещё интересней она в преломлении как личность одного человека, в условиях неограниченной власти может разложить всё государство, в котором он живет. Как эта инфекция, заболевание одной личности постепенно расходится кругами по всему государству. Понимаете, личность удивительная. Иван Грозный, он человек был образованный, блестящий, он писал музыку и стихи. Но в тоже время это был, конечно, человек, у которого я насчитал как минимум три личности. У него было даже не раздвоение, а растроение личности. Значит, вот он человек глубоко религиозный. Он кается, он кается глубоко. На коленях огромные от молитвы мозоли, как у верблюда. В тоже время, это постоянное покаяние и есть та особая сладость его жизни, почти вот эротическая, потому что грешил и каялся, грешил и каялся. Зло было необходимо ему для того, чтобы постоянно испытывать это острое чувство покаяния. Я постараюсь быть доказательным. Потому, что такое зло? Что я имею в виду — зло? Мы можем говорить о тиранах. Мы можем говорить об Иосифе Виссарионовиче Сталине. Но никто не скажет, что Иосиф Виссарионович ушел куда-то туда в подвалы и лично принимал участия в пытках. Он пытал лично. После пытки выходил облегченный, и шел в церковь, молился легко и со слезами молился. Описан случай, когда он при молитве давал точные вот указания, как кого пытать. Дьяка Висковатого, его многолетнего, он с ним, по-моему, 20 лет был, я вот не знаю, историки знают лучше, он был министром иностранных дел, преданнейший ему человек, вдруг, после какого-то очередного поражения в польской войне, пытали следующим образом. От него кусочки тела от живого отрезали.

Сванидзе: У меня маленькое замечание, извините. Это была не пытка, это была казнь Ивана Висковатого.

Лунгин: Казнь, не пытка. Казнь. Но эта казнь должна была по его определению длиться так, что того, кто отхватил слишком большой кусок так, что тот живой, полуживой, умер слишком рано, того, опричника, чуть не казнили. Вы знаете, вот Николай Карлович сказал, что казнили победителя Давлет Гирея, который сжег Москву, и который, так сказать, старый князь — воевода Воротынский. Действительно, разбил блестяще. Значит, пережить этого, естественно, Грозный не мог. Он его казнил. Он стал популярным человеком в Москве. Но как он казнил? Я хочу просто сказать вам о личности. Как можно казнить победоносного воеводу? Можно отрубить ему голову. Можно /неясно/ … Но, поджарил на медленном огне между двумя бревнами! Между двумя огнями, так написано, медленно жарил живого генерала, старика. Как это объяснить? А потом опять каялся, да. Плакал и каялся. Значит, и вот эта постоянная ужасающая вибрация между злом, необузданной жестокостью, покаянием… Да, кстати, вот о религиозности.

Сванидзе: Время.

Лунгин: Два слова, очень важно сказать. То что он убил преподобного Корнилия /Псковского/, который стал святым, игумена Печерского монастыря. Он убил нашего великого, величайшего русского святого /митрополита/ Филиппа II. А почему убил? Потому что хотел быть живым богом на земле.

Сванидзе: Завершайте.

Лунгин: Ему не нужен был… Да, и я хотел сказать про третью личность, которая в нем была.

Сванидзе: Очень коротко.

Лунгин: Третья. Об этом никто не говорит. Он параллельно со всем этим, он писал письма английской королеве Елизавете I. Сначала предлагал ей жениться, выйти за него замуж. Хотя был женат, но это пустяки! Потом просил руки, там её племянницы, фрейлины, а потом просто просил политического убежища! Я вам скажу больше. Наши неприятные, тяжелые отношения с Англией мифологически создались в тот момент. Она ему мягко и вежливо отказала. Вот человек, который одновременно пытает, молится и просит политического убежища в Англии…

Сванидзе: Завершайте, Павел Семенович.

Лунгин: Для меня этот человек, конечно, душевнобольной. Спасибо.

Млечин: Замечательно, спасибо.

Кургинян: Если сейчас начать выдирать из жизни каждого исторического героя, некие чудовищные эпизоды, то я боюсь, что история будет убита.

Филипп II Македонский — не пытал?

Герцог Альба на пути, так сказать, в цветущие города Фландрии, которые, между прочим, входили в Империю, то есть в государство, не сжигал всё, что шевелится?

Значит, вопрос заключается здесь только в том, что, так сказать, некая фигура оказалась в значительной степени препарирована. Тогда у меня возникает вопрос. Почему я всё время ссылаюсь на другие примеры. Будем ли мы так препарировать все фигуры мировой истории? А если мы так будем препарировать только фигуры нашей истории, то понимаем ли мы, к чему это приведет, при огромном внутреннем запрете народа на описание жестокостей?

Я Вашу позицию понимаю! /обращается к Бычковой/ Потому что сначала было запрещено обсуждать всё плохое, а потом было запрещено обсуждать всё хорошее. Сталин создал одну схему, а дальше, когда эту схему убрали, мы кинулись из крайности в крайность. Ну давайте не будем в эти крайности вкидываться!?!

Скажите, пожалуйста, Вы считаете Филиппа II психически больным человеком? Или великим королем Испании?

Лунгин: Вы знаете, я, честно говоря, меня не очень волнует Филипп.

Кургинян: Это блестяще!

Лунгин: И я не понимаю, почему он так волнует Вас!?!

Кургинян: Вас?!? Да. Меня, знаете…

Лунгин: Меня волнует мой русский царь! Мне говорят, что это путь к спасению, а я говорю — нет! Вот посмотрите, действительно был довольно отвратительный человек в Англии Генрих VIII. Он баронов раскулачивал, пытал. Женам рубил головы. Сменил религию, задушил, повесил, так сказать, первосвященника. Много делал плохого, разводился, и так далее. Всё делал. Но никто в Англии сейчас не говорит, что это лучший из королей Англии, что это образец королей Англии, никто в Англии не скрывает его злодеяний.

Кургинян: А разве кто-нибудь сказал, что Иван Грозный лучший из царей?!?

Лунгин: А Вы! Вы делаете его выдающимся. Пытатель! Садист! И негодяй! Убивший своего сына, прервавший свою династию.

Сванидзе: Время.

Кургинян: Хорошо.

Лунгин: Разоривший государство. Внесший… Автор Смутного времени! Когда Россия пала так низко, что потом два века не могла подняться. Просто духовно. Который сделал жестокость нормой жизни, для Вас выдающийся деятель!?!

Кургинян: У Шекспира сказано, я сейчас наизусть /не помню/, о Ричарде III. «Каждый зверь имеет жалость, я не имею» — говорит Ричард III — «И это значит, что я не зверь».

Вот когда я читаю шекспировское описание Ричарда III, великую драму Шекспира, и когда смотрю великие постановки Питера Брука, и когда я смотрю на великое английское кино, я вижу, как показывают всё вместе, одно и другое.

Когда я смотрю некоторое другое кино, я вижу, и хорошо понимаю, зачем из русской истории изымают одно дерьмо, и показывают народу!

Лунгин: Я могу ответить?

Сванидзе: Несомненно!

Лунгин: Вы знаете, самое легкое, это теория заговора. Я, конечно, представитель заговорщиков. Именно поэтому сделал фильм «Остров» и «Такси-блюз».

Кургинян: Вы интерпретируете это. Я сказал, что Вы не Шекспир, но я не… Я же Вас не называл!

Сванидзе: Сергей Ервандович, я сегодня Шекспиров не знаю! Шекспир умер давно.

Кургинян: «Я другой такой страны не знаю…»

Лунгин: Уважаемый …! Я хочу сказать, что Вы пытаетесь оправдать человека, который изобрел войну с собственным народом. Это тенденция…

Кургинян: Я пытаюсь оправдать историю моей страны!

Лунгин: Это тенденция, Вы говорите, что мой Иван Грозный это заговор. Так вот, и Ваша позиция это тоже заговор!

Кургинян: О’кей!

Лунгин: Есть у нас люди, которые считают, война с собственным народом и опричнина, которая у нас иногда возрождается. Грозного, к счастью, нет, но опричнина-то есть! Она есть норма жизни России! Это наша модернизация. Неправда!!! Россия не такая страна!!! И не надо мне ссылаться ни на Испанию, ни на Англию! Не надо.

Кургинян: В России не была и не будет нормой опричнина! Если же два заговора — может, два заговора! Может быть два заговора, хотя я это отрицаю.

Лунгин: Война с народом — не будет.

Кургинян: Ну, что же, заговоры так заговоры!!!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Повторяю вопрос: «Иван Грозный: психически неуравновешенный человек или мудрый правитель?».

Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Первым, кто начал беспокоиться по поводу всего этого, вот этой вот версии психически неуравновешенного человека, был великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин. Который сказал, что то, что написал Курбский, это есть нечто совсем отвратительное. Затем начались разборы историков. Затем начались показы того, насколько всё это опирается на Курбского, который был изменником, предателем и клеветником.

Некоторые вещи здесь я бы хотел привести в виде доказательств, потому что мне бы хотелось чего-нибудь сложного. Чего-то сложного и, по возможности, достоверного. Возьмем всё-таки кусок из первого послания Ивана Грозного Курбскому. Пожалуйста, доказательство № 30.

Материалы по делу.

Из первого послания Ивана Грозного Курбскому: «Когда же суждено было по божьему предначертанию родительницы нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в небесное, остались мы с … братом Георгием круглыми сиротами… Было мне в это время восемь лет, и так подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили… Нас же с единородным братом моим начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Ни в чём нам воли не было, но всё делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети… Как исчислить подобные бесчестные страдания, перенесённые мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом…». Иван IV Грозный. Сочинения. С-Пб., «Азбука классики», 2000 г.

Кургинян: Грозный здесь прав или Курбский? Идет полемика — в ней все перебирают. Я хочу сказать, какой текст! И какая музыка текста! И какой уровень владения словом и всем остальным. Понимаете, есть люди со сложной психикой. Цари чаще всего такие люди. Так что же мы будем человека с этим уровнем слова, с этим уровнем музыки великой, которую он пишет, да? У нас много сейчас людей, великих политических деятелей, которые такую музыку могут написать? С этим взятым неизвестно откуда почти энциклопедическим образованием, и всем, чем угодно. Психиатрически ригидный, тупой человек не может написать 5 нот!!! Он не может написать такой текст! Он не может ничего делать! Но это и есть шизофреник.

Что же касается шизофрении, то вот что о ней писал Пушкин.

Пушкин писал: «Озлобленная летопись князя Курбского отличается от прочих летописей, как бурная жизнь Иоаннова изгнанника отличается от смиренной жизни безмятежных иноков». Вот первый, кто заметил и предупредил нацию — нация, осторожнее! Осторожнее с великим Н. Карамзиным.

Дальше, Н. С. Арцибашев. Это что, советская историография? Николай Сергеевич Арцибашев: «Крайняя недостаточность одного из основных источников — истории князя Курбского».

Дальше Николай Надеждин, который пишет: «В истории Иоанна Грозного два тома Карамзина кажутся мне жизнеописаниями двух разных лиц». То есть, фактически, Надеждин говорит: «Карамзин, а сам-то ты? Там, нет ли этого раздвоения в тебе?». Все почитают Н.Карамзина, и все на это указывают.

Итак, у меня возникает только один вопрос. Имеем ли мы право на упрощенно психиатрический подход? Признавая всю сложность этой личности.

Быков Михаил Юрьевич, публицист, обозреватель журнала «Русский мир» — как Вы считаете?

Михаил Быков — публицист, обозреватель журнала «Русский мир».

Быков: Я бы с чего хотел начать — c митрополита Филиппа II. Вот что он писал Ивану Грозному: «Государь, почти Господа, давшего тебе царское достоинство. Ты образ Божий. Ты поставлен Богом, чтобы судить в правоте людей».

Это писал митрополит Филипп ему. Это к вопросу о том, откуда мотивация Грозного на то, чтобы принимать очень жесткие иногда решения.

И вообще, я бы заземлил разговор и расчленил бы его. Из первого послания это следует. Это был адекватный ответ взрослеющего царя, и ставшего взрослым царя, той действительности, которая его окружала.

Сначала об ответе. Чем он был вызван — это понятно. Его детством и юностью, той боярской вольницей, которая его окружала. Теми трудностями управления, с которыми он сталкивался.

Насчёт адекватности. Давайте всё-таки из контекста истории не выдёргивать этот самый контекст. Что такое XVI век, что такое уровень жестокости, что такое болевой порог? И вообще, обсуждать историю боли, пыток, войны нам, людям XXI века, применительно к XVI, очень сложно.

Кургинян: Нормы этих пыток, эсхатология…

Быков: Потому что мальчик, который сегодня, вот из присутствующих здесь, увидит, как курице отрубили голову, будет страдать. Но, мальчик в XVI веке воспринимал это совершено нормально. Да, больно, когда режут живот. Отношение к этому другое. Это была норма жизни, к сожалению. Жуткая норма. Других способов общений люди друг к другу еще не могли предложить.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы.

Млечин: Ну, насчёт нормы жизни Вы меня потрясли. А я-то считал, с момента Нагорной проповеди другие нормы жизни заведены в христианском мире!?! Еще меня потрясло, если я правильно Вас понял, то есть убийство митрополита Филиппа это был такой ответ. То есть, убить человека — это ответ. У меня было неважное детство, меня плохо кормили, поэтому теперь митрополит Филипп должен быть задушен!?! Я Вас правильно понял?!?

Что такое психическая норма? Это очень деликатный вопрос. Сложнее всего приходилось психиатрам, судебным экспертам, когда возникал вопрос о серийных убийцах. Ну, своего рода мы сейчас рассматриваем историю серийного убийцы. Только он убил много больше обычного убийцы. Вы знаете, мне, честно говоря, было бы спокойнее, если бы мне сейчас доказали, что он не был психически больным. Потому что представить себе, что на троне Российском был психически больной человек, ну, как — то совсем не хочется.

Сванидзе: Вопрос будете задавать, Леонид Михайлович?

Млечин: 25 июля 1579 года на Красной площади массовые казни — больше ста человек. Казнями распоряжался сам царь и его сын, царевич. Одного облили крытым кипятком, другого поджаривали, а третьего вот так вот нарезали. И Вы считаете этого великого государя и нормальным человеком, скажите, пожалуйста? Это норма?!?

Быков: Я еще раз говорю, что для своего времени жестокость была нормой. Так люди общались друг с другом. Ударить человека — это было нормально.

Млечин: Филипп не ударял и не казнил никого!

Быков: Это следует из всей литературы средневековой. Это очевидно!

Млечин: Филипп никого не казнил и не ударял.

Быков: Я же не говорю, что это делал каждый человек.

Млечин: Значит, это уже не норма.

Быков: Тем более, священнослужитель.

Млечин: Значит, это не норма! Это аномалия!

Быков: Норма — это не 100%, норма — это большинство.

Млечин: Вы хотите сказать, русское население, население нашей страны в XVI веке были преступниками!?! Это было нормой, большинство людей убивало друг друга? Вы хотите /это/ сказать?!?

Быков: Простите, а какая связь?

Млечин: Вы сказали, норма это поведение большинства людей!

Быков: Норма, я сказал, жестокость, а не убийство! Давайте не передергивать слова!

Млечин: Большинство людей были жестокими, Вы хотите сказать!?!

Быков: Да! Время было жестокое! Именно это я и хотел сказать.

Млечин: Я хочу сказать, что это невозможно! Люди всегда были разные, ещё раз повторю, это были жестокие и не жестокие. И норма — не быть жестоким!

Сванидзе: Спасибо. Вы знаете, вот несколько есть вещей, которые заставляют меня некоторое замечание сделать. Таланты Ивана Грозного несомненные. Действительно, был очень талантливый — блистательный стилист. Но, вы знаете, как получается, Гитлер был неплохой художник. Сталин стихи писал. Мао Цзэдун писал стихи. Пол Пот учился во французском университете. Все — очень яркие творческие личности. Просто какое-то собрание творческой интеллигенции получается!?! Вот.

Помните, как король сказал в «Обыкновенном чуде»: «Не то цветов и музыки хочется, не то зарезать кого-нибудь?».

Вот, я бы не подменял таланты публицистические, художественные, и не сравнивал бы это с этической адекватностью. Это совсем не одно и то же.

И, кстати, не оправдывал бы веком. Когда Курбский пишет Ивану Грозному о том, что он начал сначала кошек и собак с колоколен сбрасывати, а потом на людей перешел, Иван Грозный ему не возражает. Я, например, уверен, что не всякий человек, который любит животных, хорошо относится к людям. Но, абсолютно уверен, и давно известно, что всякий человек, который любит мучить животных — плохой человек. И очень часто, психически больной. И он будет мучить и людей!

Двух дней слушаний для такой фигуры, как Иван IV Грозный, явно не достаточно. Завтра у нас будет третий день слушаний по личности и результатам деятельности этого русского царя.

Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. Я напоминаю наш главный вопрос: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?». Завтра мы продолжим слушания на эту тему в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Сегодня третий день слушаний по теме: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Иван Грозный, я бы сказал, самый популярный русский властитель. Пожалуй, популярнее Петра I. Титул «Грозный» этому способствует в первую очередь. В России, где на огромной территории бюрократия сильна, а население бесправно и беззащитно, образ грозного первого лица в государстве единственная и последняя надежда на справедливость.

Итак, повторяю вопрос слушаний: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Главным результатом почти 50-летнего пребывания на престоле Иоанна Грозного стало образование единого Российского государства. Царства, равного великим империям прошлого. Однако внутри страна была буквально опустошена опричниной. Ничем не мотивированный поворот Ивана Грозного от реформ к террору в народном фольклоре породил двойственный образ царя — справедливого правителя, с одной стороны, и жестокого деспота, с другой. Считается, что прозвище Грозный Иван IV получил за казни и расправы, учиненные в годы своего правления. Царские опричники безжалостно рубили голову любому, кто подозревался в измене государю. Одним из самых кровавых считается поход на Новгород, во время которого был убит митрополит Филипп, отказавшийся благословить бессмысленную резню. Город, якобы готовый сдаться на милость Польше, государь спалил вместе с женщинами и детьми. В народе говорили — царь чудит. Некоторые исследователи так же утверждают, действительно, почти 50 лет во главе государства стоял психически больной человек, страдающий паранойей.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по политике Ивана Грозного. Первый вопрос обеим сторонам: «Последствия царствования Ивана Грозного: губительны или спасительны?».

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель. Вам слово.

Млечин: Два дня другая сторона искала оправданий Ивану Грозному. Почему оправдывается Иван Грозный?

Во-первых, для того, чтобы объяснить, что «лес рубят — щепки летят!». Ничего, что пьют кровь из народа. Ничего, что царь ведет войну с собственным народом. Это нужно.

А второе, это создание другого представления о том, что всё благодеяние, вся наша жизнь народная зависит только от него одного! Вот как он скажет, так и сделает. А от нас не зависит ничего. Вот это и хотел Иван Грозный внедрить в сознание людей! В какой-то степени ему удалось. Но его собственное царствование и результат его опровергает всё, что было сказано. И результаты его царствования печальны и ужасны для России. Это разрушение экономики, обезлюдевшие деревни. Это война, которая не привела ни к какому результату. Это мир со Швецией, который был очень плох.

Впрочем, я хотел бы предоставить слово историкам, которые здесь находятся, и попросить хотя бы кратко оценить результаты правления царя Ивана.

Елена Борисовна Емченко, известный историк и преподаватель. Елена Борисовна, будьте добры.

Емченко: Я тут не буду повторять то, что Вы уже сказали. Я еще хотела бы одну вещь добавить. Это падение нравственности. Вот, это такой чисто психологический момент. То есть, когда дети, которые боятся засыпать без света, когда попадают на войну, в них проявляется удивительная жестокость. И вот эти бесконечные кровавые расправы, без суда и следствия, конечно же, они привели к падению нравственности. Это вот еще один такой результат правления Грозного.

И с другой стороны. Органы местного самоуправления. То есть, когда наступает Смутное время, кем был Козьма Минин? Земским старостой. Вот те люди, кто в конечном счете спас эту страну.

Млечин: То есть, спасители для России были те, кого Иван Грозный, собственно говоря, и уничтожал! Спасибо, Елена Борисовна.

Кургинян: Минина он уничтожал?

Млечин: Будьте добры, Игорь Владимирович Павловский, доктор исторических наук, профессор. Будьте добры, Ваш итог.

Игорь Павловский — доктор исторических наук, профессор МГУ.

Павловский: Ну, я бы не стал упрекать Ивана Грозного в том, что при нем была организована опричнина. По той простой причине, что и до Ивана Грозного примерно такое учреждение было сделано еще во времена, которые мы, условно, называем временем правления Избранной Рады, так называемая Избранная тысяча. То же, кстати, перераспределение земель происходило в этот момент. Это витало в воздухе. Ничего здесь такого особенного Иван не сделал.

Я бы не стал его упрекать в особенной жестокости, и оставлю в покое вопрос о его психическом здоровье, это меня сейчас не так волнует. Но я бы по-другому поставил вопрос. А вопрос я бы поставил так. А результаты у него как? Проигранная по сути дела Ливонская война. Хотя здесь, безусловно, вся Европа ополчилась. Рейхстаг 2 раза принимал решение субсидировать эту войну против России. Восточный вал в результате был создан с участием мусульманской Турции. Так что, они как бы единым фронтом здесь шли против Ивана. Это была тяжелая война. Но ведь Федор Иоаннович, за несколько лет своего правления получил выход к Балтике. Это человек, которого называют чуть ли не умалишенным, или, по крайней мере, неспособным правителем. Он получил.

Экономика при Иване Грозном, с его, всё-таки, участием, из очень цветущей, согласно воспоминаниям, например, иностранцев 50–60-х ещё годов, превратилась в абсолютно, ну там, десятки деревень просто пустые стоят, брошенные совершенно.

Млечин: Вы знаете, извините, я Вас на секундочку прерву. Просто чтобы привести доказательство Ваших слов. Будьте добры, доказательство № 4. А потом, доказательство № 5. Просто, чтобы доказать Ваши слова.

Материалы по делу.

Из описания Русского государства 1553-54-х годов английским путешественником Ричардом Ченслором: «Россия изобилует землёй и людьми и очень богата теми товарами, которые в ней имеются. Русские — отличные ловцы семги и трески; у них много масла, называемого нами ворванью… Водится пушнина — соболя, куницы, молодые бобры, белые, черные и рыжие лисицы, выдры, горностаи… Страна между <Москвой и Ярославлем> изобилует маленькими деревушками, которые … полны народа… Земля вся хорошо засеяна хлебом, который жители везут в Москву в таком громадном количестве, что это кажется удивительным. Каждое утро вы можете встретить от семисот до восьмисот саней, едущих туда с хлебом, а некоторые с рыбой». Ричард Ченслор. «Путь из Англии в Москву».

Ричард Ченслор — английский мореплаватель, положивший начало торговым отношениям России с Англией.

Млечин: И следующее, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из описания Русского государства англичанином Джильс Флэтчером в 1589 году: «… кроме податей пошлин и конфискаций и других публичных взысканий, налагаемых царем, простой народ подвержен такому грабежу и таким поборам от дворян, разных властей и царских посыльных, что вам случается видеть многие деревни и города … совершенно пустые, народ весь разбежался по другим местам от дурного с ним обращения и насилий… Так по дороге к Москве, между Вологдой и Ярославлем, встречается, по крайней мере, до пятидесяти деревень… совершенно оставленные, так что в них нет ни одного жителя». Джильс Флэтчер «О государстве русском», 2002 г.

Джильс Флэтчер — английский поэт и дипломат, автор описания Московского государства в XVI столетии.

Сванидзе: Я хочу обратить ваше внимание на то, что дата 1589 год. Иван Грозный умер в 1583. То есть с тех пор прошло уже шесть лет.

Кургинян: /Правление/ Федора Иоанновича. Замечательно!

Млечин: Это оставленное наследство. Как у нас любят говорить, принял страну в таком состоянии, а оставил её вот в таком. Пожалуйста, /Игорь Владимирович,/ продолжайте.

Павловский: То же самое касается внешней политики. Я просто хочу сказать, что при Федоре Иоанновиче (Федор Иоаннович правил с 1584 г. по 1598 г.) внешняя политика велась более успешно, с моей точки зрения. Потому что не только противники, я имею в виду Священную Римскую империю, германскую нацию, Польшу, противники России, так сказать, стратегические, были против Ивана, но и союзников он потерял. Англия была нашим союзником. И в результате его отношений с Англией мы её потеряли. И другая картина была при Федоре Иоанновиче. Я бы скорее поставил упрек Ивану Грозному не в том, что он был слишком силен и слишком жесток. А в том, что он был слишком слаб.

Млечин: Спасибо большое. А можно, Александр Николаевич Закатов, историк. Будьте добры, Ваша оценка.

Закатов: Преподобный Иосиф Волоцкий, современник деда Иоанна IV, сказал: «Царь естеством подобен всем человекам. Властью же подобен вышнему Богу». Власть царя действительно велика, она священна. И Иоанн Грозный придерживался, теоретически, таких же взглядов.

Сванидзе: Время.

Закатов: Но своей неоправданной жестокостью, своей террористической практикой, он способствовал в определенной степени десакрализации вот этой священной, богоподобной царской власти. Он иногда забывал, что царь это образ божий на земле, но это не Бог. И это, конечно, то, что можно, действительно, поставить ему в вину при любом к нему отношении.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Сергей Ервандович, вопросы стороне обвинения.

Кургинян: Мы никогда не хотели сказать, что Иван Грозный это идеальный царь. Или образец одних только достоинств. Или психически до конца уравновешенный человек. Ну, как бы, очень наивно защищать подобную позицию.

Говорим совершенно о другом. Было много плохого. Но мы хотим знать деяния этого великого правителя моей страны, мы хотим знать его полностью освобожденными от клеветы и от измышлений. Нам нужна правда. Мы не хотим ориентироваться только на институт Сербского. Кроме института Сербского, уважаемой организации, есть еще Фрейд, Фромм, Адлер, Юнг, и многие другие великие психологи, которые говорили о том, как психологические качества сочетаются с политическими.

Вторая вещь, которую я хотел спросить, которая мне безумно важна. Скажите, пожалуйста, вот есть великая и абсолютная христианская заповедь — «не убий», правда? Как эта заповедь сочетается с ведением войн?

Павловский: Помните, при Юлии Цезаре, когда он был консулом в Галлии, галлы много воевали и потерпели поражение во всех войнах против Юлия Цезаря. У современников, и в Сенате, в том числе, были слушания, вызывало большое удивление — ну, почему галлы до этого в таком количестве не поднимали восстания, а тут вот, понимаете, миллион жертв? И только так. Понимаете, ведь он их провоцировал, по сути дела. Я ведь не сомневаюсь, что князь Андрей Курбский предатель. Но, ведь, понимаете, были люди, которые помогали служить отечеству и государству. А были люди, которые провоцировали людей делать противоположное.

Кургинян: Я ценю косвенные формы ответа. Но, скажите, пожалуйста, есть великая нравственная заповедь «не убий», а есть фраза Семена Гудзенко: «Бой был короткий. А потом глушили водку ледяную /И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую». Это же и то, и другое есть. Можно ли, с Вашей точки зрения, проповедовать в ходе войны избирательно эту норму «не убий» одной из воюющих сторон. И если бы это было, как бы это называлось?

Павловский: Нет, так я не считаю.

Кургинян: Нельзя, да?

Павловский: Это невозможно!

Кургинян: Могу ли я это считать, называть это спецдеятельностью?

Сванидзе: Я хочу понять, в чем смысл вопроса?

Павловский: Да, я тоже.

Сванидзе: Дело в том, что о жестокостях Грозного говорили не применительно к Ливонским рыцарям, и не применительно к шведам, а применительно к собственному народу. Поэтому вот, по вопросу о войне, поясните, пожалуйста, чтобы я понял.

Кургинян: Хорошо. Я объясню. Наверное, это куда-нибудь приведет.

Я хочу сказать, когда я говорю, где мы проводим грань, что нельзя наличием заповедей Христа, избавить от анализа этапов развития человеческой цивилизации…

И нельзя, обсуждая пытки, не понимать их эсхатологическое значение в XII или XIII веке…

Нельзя изъять из заповедей Христа крестовые походы и тот лютый ужас, который творил Ричард Львиное Сердце, в их ходе…

Нельзя, я должен продолжать?

Павловский: Нет, можете не продолжать, я понял.

Кургинян: Можно не продолжать? Понятно о чём, да? Вот как Вы считаете, доколе это будет продолжаться?

Павловский: Я бы с Вами согласился, если бы не одно только обстоятельство. Дело в том, что при Иване Грозном люди не хотели служить государству. В результате его деятельности мы потеряли очень могучее и богатое государство.

Кургинян: Мы что-то потеряли, что-то приобрели. В результате его единой сложной деятельности, разве мы не приобрели Сибирь?

Павловский: Сибирь приобрел Ермак как бы без приказа.

Кургинян: А разве «И взятие Казани, И Астрахани плен» — этого не было?!?

Павловский: Было.

Кургинян: Было. Ну, хорошо, человек проиграл Ливонские войны. Но Вы сами говорите, что довольно быстро начались выигрыши. А вот как Вам вот такое доказательство? Можно номер 33?

Материалы по делу.

Из дневника камер-юнкера Берхгольца, служившего при царствовании Петра Великого: «27 января 1722 г., сразу по принятии Петром императорского титула на триумфальной арке с правой стороны сделано было в натуральную величину изображение Ивана Васильевича, положившего основание нынешнему величию России, с надписью Incipit(начал). С левой стороны был изображен теперешний император, возведший Россию на верх славы, с надписью Perfecit (усовершенствовал)». Берхгольца Ф. В. «Дневник камер-юнкера Берхгольца, веденный им в России в царствование Петра Великого с 1721-го по 1725-й год». Пер. с нем. И Аммон. М. [Издание А. И. Кошелева]. 1860 (В Тип. Лазар. Ин-та вост. яз.).

Кургинян: Мы говорим о том, что у людей есть деяния. Если мы эти деяния будем отделять на хорошие и плохие, брать плохие, предъявлять их крупным планом, а хорошие прятать, правильно ли это с точки зрения истории?

Павловский: Э-х-х. В совокупности, безусловно, надо рассматривать. А в совокупности мы получили то, что получили — разоренную страну.

Кургинян: Ну, насколько разоренную?

Павловский: Падение нравственности, я здесь совершенно согласен.

Кургинян: А тогда можно еще один вопрос? Чем количественно можно доказать падение нравственности народа в указанный период? Фокус-группами? Социологическими опросами? Нейролингвистикой?

Павловский: Ну, это есть воспоминания, которые свидетельствуют об этом.

Кургинян: Их так много?

Павловский: Достаточно.

Кургинян: Мы до сих пор не знаем так много об этой эпохе!?! Мы так готовы это утверждать!?!

Сванидзе: Спасибо. Пожалуйста, прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Последствия деятельности Ивана Грозного невероятно сложны. Невероятно сложны — и они в этой совокупности и должны быть рассмотрены. Мне кажется, что здесь я бы хотел привести доказательство № 34.

Материалы по делу.

Из книги Константина Кавелина: «Как бы мы не смотрели на Ивана Грозного, царствование его, конечно, одно из замечательнейших в русской истории, а мы … больше обращаем внимание на психологический характер его жестокостей… Не то же ли это самое, что судить о последней американской войне по одним её ужасам, о царствовании Петра по розыскам и казням… Смотреть так на историю значит заранее отказаться от понимания величайших исторических эпох и событий. Всё то, что защищали современники Иоанна, уничтожилось… все то, что защищал Иоанн IV, развилось и осуществлено… От ужасов того времени нам осталось дело Иоанна, оно-то показывает, насколько он был выше своих противников». Кавелин К. Д. Собрание сочинений. тт. 1–4. С-Пб., 1897–1990 г.

Константин Кавелин — историк, правовед, социолог и публицист.

Кургинян: Мы не прощаем ужасов, мы понимаем их, но мы видим это в своем единстве. Константин Дмитриевич Кавелин — это русский историк, правовед и социолог XIX века, в 1840-е годы был близок к Тимофею Грановскому и занимал прозападные позиции, в 1850-е сближается со славянофилами. Это не сталинская историография, это совсем другое.

И здесь я хотел бы спросить всех трех моих свидетелей. Наталью Гурьевну Самарину, Маргариту Евгеньевну Бычкову и Евгения Марковича Ельянова. Скажите, пожалуйста, где грань? И к чему мы выходим в 2010 году, понимая, что народ, который начинает свирепо разрушать историю, обречен на то, чтобы и дальше разрушать территорию?

Я бы начал просто вот так, по порядку. Наталья Гурьевна, что Вы по этому поводу думаете?

Сванидзе: Я просто напоминаю о вопросе, который сейчас стоит: «Последствия царствования Ивана Грозного: губительны или спасительны для России?».

Кургинян: Да, да, да! Это правильно. Вот, как мы должны, вообще, историки?

Вот, что мы делаем: «Не мог понять в сей миг кровавый,/ На что он руку поднимал!»…?

Самарина: Ну, мы пришли к общему соглашению, что оценка, конечно, должна быть взвешенной. Поэтому мы говорим и о положительных и отрицательных сторонах преобразований и правления Ивана Грозного.

Возвращаясь к тому, что я говорила в первый день обсуждений, я бы всё-таки подчеркнула, что в области внешней политики, да, огромные территориальные приобретения. Которые, кстати, помогли, да, Русскому государству сохраниться как государству. Но, при этом, выход к морю не был получен. То есть, здесь мы как раз имеем вот такой двойственный результат.

Кургинян: Но кто-то может сейчас себе представить страну без Сибири? Без сибирской нефти, да?

Самарина: Без Сибири — нет!

Кургинян: Спасибо.

Самарина: Без Сибири, да, её представить сейчас нельзя!

Что касается реформ в области управления, то они, в общем, были завершены. Недаром Петр I, в этом смысле, обращается к авторитету Ивана Грозного, и себя считает его продолжателем. Можно обсуждать, благом это было для России или нет, в контексте сегодняшнего дня, абсолютистское государство, но, тем не менее, развитие шло именно таким образом. Поэтому здесь результат скорее надо оценивать как благо, а не как какой-то провал политики Ивана Грозного, потому что она была продумана и последовательна.

Кургинян: Маргарита Евгеньевна, а Вы как думаете?

Бычкова: С конца XV века российские политики стремились превратить Россию в империю. И мне кажется, что большой шаг в этом направлении, который юридически завершился при Петре, был сделан при Иване Грозном.

Кургинян: При огромных издержках приобретения тоже огромны?

Бычкова: Да! И я хотела бы сказать, последнее, что мы это забываем. Но именно благодаря Ивану Грозному был построен храм Василия Блаженного, в честь взятия Казани. Который до сих пор является визитной карточкой Москвы. И вот для меня наличие этого храма, оно во многом перекрывает те ужасы, которые, якобы, происходили, и которые мы часто берем из совершенно малодостоверных исторических источников. Но многое надо ещё изучать.

Кургинян: Евгений Маркович, Ваше мнение?

Евгений Ельянов — главный специалист Российской Государственной библиотеки.

Ельянов: Вот у нас сейчас говорят, что он проиграл Ливонскую войну. Но хочу сказать, к 1576–1577 годам вся Лифляндия и Эстляндия уже были в руках войск Ивана Грозного. Оставалось взять только Ригу и Ревель, Таллинн нынешний. И для этого было подготовлено — запасы, и войско, и орудия во Пскове. И как раз в это время Стефан Баторий подошел к Пскову. И Псков устоял. Насколько мы знаем, вся эта осада затянулась до зимы, а у Стефана Батория было войско…

Кургинян: То есть, результаты были не так однозначны. А что касается сожженной Москвы, то мы знаем: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром, Французу отдана?». Мы дошли до Парижа потом! До Парижа, да?!?

Ельянов: Да, до Парижа, но французам Москва была отдана вместе с Кремлём! А там нет!

Сванидзе: Время. Спасибо.

Так. Я только хочу напомнить уважаемым участникам сегодняшней программы, что Москву отдал Кутузов. Это был специальный манёвр, чтобы сохранить армию после Бородинского сражения. Москва Девлет I Гиреем была сожжена, и здесь не было никакого замысла Ивана Грозного. Она просто была сожжена, потому что опричники не смогли её защитить. Поэтому давайте здесь таких параллелей, малокорректных, не проводить в следующий раз.

Кургинян: Николай Карлович, спасибо Вам!!!

Сванидзе: Пожалуйста. На здоровье.

Кургинян: Я, наконец, узнал, что Москву сдал Кутузов!

Сванидзе: Ну, судя по Вашей реплике, Вы этого не знали, Сергей Ервандович!

Кургинян: К старости! Спасибо, Николай Карлович! Как Вы меня интеллектуально обогатили! А уж морально — вот так!!!

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Ервандович, я в Вашем распоряжении. И в дальнейшем.

Кургинян: Пожалуйста, пожалуйста. В дальнейшем. Для подобных обогащений.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос.

Млечин: Я бы еще добавил, что Москва и столицей тогда не была. А столицу-то сжигали только один раз, по-моему. И то, при Иване Грозном…

Наталья Гурьевна, можно я с Вашей помощью побеседую.

Кургинян: Что там сжигали?!? Она горела 5 раз в году!?!

Млечин: Конечно, очень трудно вот ставить себя на место властителя, не знаю там, президента, царя, императора. Я очень увлекаюсь политическими биографиями. И часто понимаю, что, конечно, не всякий человек мог бы возглавить страну. Ты, действительно, должен совершать нечто, на что не каждый пойдет. Отправлять человека на смерть — это точно не каждый из нас смог бы. А руководитель государства должен отправлять армию воевать, или, не знаю там, спецназ, совершать нечто, разведчиков в тыл врага.

Но для того, чтобы вести войну с собственным народом, разве это необходимое качество для властителя?!? Разве вот это нужно? Да, ты отправляешь армию защищать страну. Или, даже, присоединять что-то! Хорошо. Это понятно. Это в государственных интересах.

Было ли в государственных интересах то, что делал Иван Грозный? Когда он разделил страну на своих и чужих! И своим сказал, вы делайте с этими, что хотите! Это разве в государственных интересах? А потом, сам пример того, что творилось. Разве это воспитывает подданных? Разве это создает ту атмосферу, в которой государство будет процветать? Скажите мне, Наталья Гурьевна?

Самарина: Ну, я бы тут, во-первых, вернулась к определению опричнины, которое уже давали, совершенно справедливо, что всё-таки это была система социально-политических мер, которая выродилась в определенное качество. Да, и тогда она превратилась в войну с собственным народом, как Вы выражаетесь.

Правители — да, ведут войны с собственным народом. Эти войны мы называем гражданскими. Есть другие примеры, да, подобных войн. Наверно, в какой-то мере, так можно квалифицировать и деяния Ивана Грозного. Но вот если говорить об отдаленных последствиях его деяний — мы ведь и в этом смысле оцениваем исторических личностей. Потом, именно он обсуждается больше всего в исторической литературе, как мы справедливо заметили. Он, наверное, стал столп /неясно? способствовал?/ постановки вот этого этического вопроса — а что нравственно, а что безнравственно? И то, что им делалось, и мы здесь это вчера уже выяснили, в общем-то, справедливо, что это было его представление о том, что он наместник Бога на земле, он вправе судить, казнить, миловать.

Млечин: У серийного убийцы есть тоже представление о том, что он может казнить и миловать!

Самарина: По-моему, это сравнение некорректное. Мы в данном случае всё-таки говорим о государе, о государственном деятеле.

Кургинян: А по-моему, оно блистательное! Блистательное.

Млечин: Да он хуже, чем серийный убийца. Серийный убийца больше 10 человек убить не может. А он-то сколько поубивал — своих граждан, своих людей, своих подданных!

Кургинян: Понятно.

Млечин: Тех людей, о которых он должен заботиться!

Самарина: Я считаю, что Вы здесь… В этом случае, что касается сравнений — очень натянуто.

Кургинян: А какое глубокое…

Млечин: Я прошу прощения, он царь! Он обязан был заботиться о своих гражданах. Он этого вообще не осознавал! Эти мысли вообще, видимо, у него не были в голове!

Самарина: У него эти мысли были в голове. Но просто у него было другое представление в отличие от Вас, как надо заботиться о подданных.

Млечин: И поэтому он вел войну с собственным народом!?!

Самарина: Да, вот оно было именно такое. Да, это было так.

Млечин: Ну, это чудовищное представление! Ну, как мы с вами можем сказать, что это какая-то победа?!? Что это какое-то благо для России?!? Это ж несчастья для России!

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире Суд Времени. Мы завершаем третий день слушаний по политике и личности Ивана Грозного.

Последний вопрос обеим сторонам: «Образ неоправданно жестокого царя: правда или политическая мифология?».

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Я всё время спрашиваю себя — доколе? Вот, где грань?!?

Вот, скажите мне, пожалуйста, «война с собственным народом». Революционный Париж в 1793 году, читайте Виктора Гюго «Девяносто третий год», вёл войну с собственным народом Вандеи, против вандейского сепаратизма? Это была ужасная война. Он её вел!?! Хоть один француз, но я не имею в виду совсем маргиналов, способен обсуждать это по принципу — психопатология, чудовищное дело и так далее?!?

Вопрос следующий — сепаратизм Южных штатов Соединенных Штатов Америки? Генерал Ли и генерал Грант вели себя гуманно? Особенно генерал Грант, который боролся за Северные штаты, и за то, чтобы не было сепаратизма с Юга. Федераты и конфедераты — гражданская война в супердемократичных Соединенных Штатах. Вы знаете, как она велась? Она велась, конечно, не пытками. Она велась, конечно, не сжиганием на кострах. Она велась так, что выставлялись группы мирного населения — и картечью! Уничтожались полностью. Это было гуманно?

Но ведь это родило современную Америку. А теперь зададимся вопросом. А если бы этого не было? То не было бы государства. А что было бы на его месте? И так далее.

Значит, вопрос заключается в том, что войну с собственным народом, к сожалению, ведут. Это чудовищно! Это чудовищно — но иногда это чудовищная необходимость.

Сепаратистский очаг на твоей территории. Из этого очага идет неизвестно что, а прежде всего распад. Ты уже увидел однажды, что распад Советского Союза породил миллионы погибших людей, о которых просто никто не говорит. Ты уже увидел, как эти сепаратистские тенденции оборачиваются тем, что, конечно, не сжигают на кострах, но мотыгами тупыми рубят головы. Я имею в виду Фергану и Ош, где я был. Ты уже видишь это. Наступает следующий этап. И ты видишь, что так же распадается Российская Федерация. Место, за которое ты должен бороться, как за последний оплот. Место, в котором ты понимаешь, что дальше распад оказывается окончательным. И что ты просто отдаешь своё государство и своих граждан на потеху любым террористическим бандам. Ты начинаешь воевать. Это ужасно. Это трагично. Это даже нельзя восхвалять. Но разве это не есть историческая необходимость?

И таких исторических необходимостей существует много. Но я сейчас даже не об этом. Я хотел спросить о другом. Мы будем это обсуждать нормальным путем! Мы прорвемся, наверное, всей страной к нормальному обсуждению! При котором заклинания по поводу того, что нельзя воевать с собственным народом, будут снабжены справками. Справка — Вандея. Справка — Соединенные Штаты. Справка — историческая неизбежность. И так далее.

Разве не пора нам перейти к такому обсуждению наших исторических проблем и героев, при котором этот двойной стандарт будет элиминирован, как говорят в науке, или устранён. Не пора ли нам избавиться от этих лживых образов!?! От которых, извините, начинает иногда отдавать спец-образами.

Вот, скажите, как Вы считаете?

Самарина: Ну, образ Ивана Грозного, он вообще складывался под влиянием и политических воззрений, и политической позиции того историка, который так или иначе к этой проблеме обращался. Карамзин, будучи, действительно, сторонником абсолютизма, он полагал, что Российское государство должно быть только самодержавным. И если бы в России ввели бы свободу слова, как он выражался, он бы бежал в Турцию. Он приветствовал казнь декабристов, то есть он был убежденным монархистом. И он увидел вот эту темную сторону деятельности Ивана Грозного. Поэтому у него были проблемы с публикацией тома, посвященного Ивану Грозному.

Сванидзе: Время.

Кургинян: Тридцать секунд с моего последнего слова.

Сванидзе: Тридцать секунд добавляю.

Самарина: И затем, в общем-то, миф о Грозном в дореволюционный период, я тогда сокращусь, он складывался вокруг того, насколько он способствовал укреплению самодержавных начал и интересам аристократии или нет.

В XX веке, в 20-40-е годы фигура Грозного опять возникла в связи с Октябрьской революцией, гражданской войной, и тем, что Сталин, да, действительно, относился к нему весьма пиитически. Но надо сказать, что ведь Сталин тоже критиковал Грозного. И когда…

Сванидзе: Он его критиковал за то, что он мало резал.

Самарина: Да. Что он не дорезал несколько семей аристократических. И именно с этим была связанна трагедия Эйзенштейна, и судьба фильма «Иван Грозный». То есть, собственно миф вот этого тирана он, да, безусловно, был создан Сталиным.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Самарина: И он им весьма подогревался.

Кургинян: Так нам нужны образы или мифы?

Самарина: Мифы нам, безусловно, не нужны. Именно для этого мы и собрались.

Сванидзе: До этого миф о хорошем Грозном был создан Сталиным?

Кургинян: Нет. Почему? О тиране. А Эйзенштейн — он могучий тиран /?неясно/

Самарина: В понимании Сталина, всё-таки, он считал, что он недостаточно был тираном.

Сванидзе: Недостаточно был грозным?

Самарина: Недостаточно был грозным, для того, чтобы решить…

Сванидзе: Но в целом, при Сталине был создан образ положительный?

Самарина: Да, в целом положительный образ.

Кургинян: Я читал подробно всю стенограмму разговора об этом фильме и, надо сказать, что она не такая поверхностная и не такая примитивная, как это кажется.

Сванидзе: Она не поверхностная, но однозначная!

Кургинян: Не знаю. Для Вас — да, для меня нет.

Сванидзе: Попрошу, Леонид Михайлович.

Млечин: Мы сейчас разберём и стенограмму. Нет никакой сложности. У нас всё с собой.

Кургинян: Кусочками!

Млечин: Только сначала я хотел с Вами обсудить такой вопрос. Вы согласитесь с тем, что есть разница между отправкой войск на подавление восстания мятежников или сепаратистов и уничтожением людей в собственном городе просто так. Если бы Иван Грозный прославился бы только тем, что он усмирял восставшую провинцию, это был другой разговор, другой был бы исторический суд. Он вошел в историю как человек, который убивал людей здесь ни за что.

Ну, давайте мы с Вами, раз уж зашел разговор об образах, восприятиях, давайте вот эту замечательную стенограмму, ну, частично, всю мы её воспроизвести не можем, но основные пункты того, что говорил товарищ Сталин. Я хочу еще напомнить, что разговор шел в 1947 году. Значит вскоре после войны, в момент таких тяжелых идеологических репрессий в стране. Итак, если можно, доказательство № 18.

Материалы по делу.

Из беседы И. В. Сталина с режиссером С. Эйзенштейном и актером Н. Черкасовым 27 февраля 1947 года: «Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее».

«Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917–1953». 1999 г.

Иосиф Сталин — 1-й Председатель Совета Министров СССР.

Млечин: Я позволю себе заметить, что эти пять семейств он придумал, не было никаких пяти семейств.

Так. Теперь, если можно, следующее. Доказательство № 19, еще одна цитата из этого замечательного рассказа историка Сталина о царе Иване.

Материалы по делу.

Из беседы И. В. Сталина с режиссером С. Эйзенштейном и актером Н. Черкасовым 27 февраля 1947 года: «Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввел государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто ее ввел, Ленин — второй. Какая могла быть монополия при феодализме?».

«Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917–1953». 1999 г.

Сергей Эйзенштейн — режиссер, сценарист.

Млечин: «Какая могла быть монополия при феодализме» — ну?!? Сталин еще и не понимал ничего!

Кургинян: А о чём мы обсуждаем?

Млечин: Хорошо. Доказательство № 20.

Материалы по делу.

Из беседы И. В. Сталина с режиссером С. Эйзенштейном и актером Н. Черкасовым 27 февраля 1947 года: «Царь Иван был великий и мудрый правитель … /и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе./ … Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния…. /В показе Ивана Грозного в таком направлении были допущены отклонения и неправильности./ … Петр I — тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну… /допустив онемечивание России. Еще больше допустила его Екатерина. И дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы/».

«Власть и художественная интеллигенция. Документы. 1917–1953». 1999 г.

Николай Черкасов — актер театра и кино.

Млечин: И тут Сталин опять попал пальцем в небо. Потому что в 1548 году, как раз по просьбе царя Ивана набрали человек 100 в Германии иностранных мастеров, чтобы сюда приехали. А Ливонский орден не пустил. Ну, это просто к уровню понимания Сталиным реальной истории.

Кургинян: Мы Сталина обсуждаем?!?

Млечин: Наталья Гурьевна, согласитесь ли Вы со мной …?

Смех в студии.

Млечин: Что, именно эти слова Сталина о том, что Иван Грозный мудрый и великий властитель и определило отношение в нашем обществе к царю Ивану? И по-своему это существует и по сей день, как и многие другие сталинские мифологемы, сталинские мифы, которые так долго внедрялись в наше общество.

Самарина: Ну, Сталин, конечно, создал миф. Потом, я бы с Вами не согласилась с тем, что Сталин был историком. Так, волею судеб мне пришлось заниматься его исследованиями в этой области.

Млечин: Я пошутил. Я Вас умоляю!?! Вы же понимаете, что я пошутил!?! Я хотел как раз сказать, что он ничего не понимал в истории!

Самарина: Ну, что-то понимал. Потом, я бы не сравнивала по масштабу всё-таки Сталина и Грозного. Вот мы здесь говорили об образовании, о владении словом. Всё-таки, здесь сравнение не в пользу Сталина, явно, между этими двумя фигурами. То есть, скорее он эксплуатировал фигуру Грозного. Поэтому я бы такое сравнение не приводила.

Млечин: Я не буду вступаться за Сталина, как Вы понимаете.

Самарина: Замечательно!

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире Суд Времени. Мы продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: «Образ неоправданно жестокого царя: правда или политическая мифология?»

Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Если можно, то беседу на такую идеологическую тему я проведу не с историком, а с нашим замечательным кинорежиссером Павлом Семеновичем Лунгиным, автором фильма «Царь». Павел Семенович, у меня ощущение, что вот всё то, что было тогда внедрено в умы этой тотальной сталинской пропагандой, вы /мы?/ даже, может быть, не всегда отдаем себе отчет в её эффективности, существует и по сей день. И отношение к царю Ивану, оно всё еще определяется этими сталинскими замечательными словами, а не усилиями историков сегодняшних.

Лунгин: Это правда. Что у нас осталось от Грозного или, вернее, от мифа, вот, о Грозном? Значит, смотрите. У нас от Грозного осталось главное — вот, наше двоемыслие. Есть две правды, есть два бога. Есть два закона. Грозный писал, его знаменитая реформа по судам — судите суды по справедливости, чтобы опричник был всегда прав. Пойдите сейчас в Тверской суд, или Бауманский, там вы увидите то же самое. Вас будут судить по справедливости, а опричник будет всегда прав. Понимаете, это двоемыслие, которое убивает наше государство. Два закона — закон для опричников и закон для народа есть и сейчас. Ну, к счастью, бог дал нам, вот я говорю, отсутствие тирана, так сказать, сейчас. Но класс опричников до сих пор поселился у нас. Посмотрите, что еще у нас осталось, вот эта постоянная готовность к какой-то войне с собственным народом. Мне кажется, что это опаснейшая вещь. Я понимаю, что подавляли бунты, но раскулачивание — что такое раскулачивание? Что это такое, если мы вдумаемся? Это тот же поход на Тверь, это то же вот разорение Твери. Это как-бы…

Сванидзе: Новгорода, Вы хотите сказать … Ну и Твери…!

Лунгин: По пути!

Сванидзе: И Твери тоже, да.

Лунгин: Пусть в Новгороде сидят црушники или агенты «Моссада», пусть. Но Тверь, Торжок причём? Мне кажется, что мы должны Грозного как раз судить судом истории. Снять с него всю позолоту. Оставить его нормальным неудачливым царём XVI века. С безумными идеями. Он был русский Нерон, он был Калигула, он был художник на троне. Он хотел всеобщей любви. Но, не ждите себе Нерона сейчас русского в управление. И не думайте, что вы получите от него свою свободу. Наоборот, он исторический персонаж. Жены, убийство жен, оргии, идеи, слёзы, мечты, провалы — вот он вот такой вот. Но это не есть несомненный путь русской истории, который он предложил нам — выдавливать из народа кровь, деньги, и добиваться полного, стопроцентного рабского послушания. Всё, спасибо.

Млечин: Благодарю Вас. Ваша честь…

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопрос свидетелю обвинения.

Кургинян: Когда-то я процитировал стихотворение Луи Арагона в одном высоком присутствии: «Забыли вы, что помнили когда-то, Забыли вы про Place de la Concorde, Забыли, что есть галстук из каната».

Стенографистка всё сделала правильно. Она всё сказала: «Забыли вы, что помнили когда-то, Забыли вы про Place de la Concorde, Забыли, что есть галстук из Канады». Она не могла представить себе, что это такое.

Пляс-де-ля-Конкорд, кто не знает, это место, где рубили головы. Где Якобинское правительство осуществляло террор по отношению к своему народу. Это отвратительно, это ужасно. Кто-то называет это исторически необходимым или нет. Но никто не проклинает Робеспьера, Марата, Сен-Жюста и всех прочих! Только по тому, что они это осуществляли — это история! Это — историческая трагедия. Народ пошел на неё, потому что власть вовремя ничего не делала. И тогда эту власть сметают. И начинается трагедия, и это есть часть истории.

Наполеон, высочайший человек, которого боготворит французский народ, использовал этот же террор на площади святого Роха, где он просто расстреливал картечью. Наверное, картечь избирала только мятежников!?!

Сванидзе: Вопрос, Сергей Ервандович.

Кургинян: Смысл заключается в следующем. Я спрашиваю только об одном. Зачем нам эти исторические параллели? И не должны ли мы, вместо исторических параллелей прийти к совершенно другому. К исторически взвешенному, смелому взгляду на историю, при которой, её плюсы не защищают её минусы. При котором мы можем чтить человека, как справедливо здесь было сказано, за его деяния и осуждать за злодеяния. При котором мы не должны называть мерзавцами и ничтожествами по очереди всех своих великих деятелей. Не кажется ли Вам, что отсутствие этого взгляда и смакование одних только этих, так сказать, ужасов и недостатков, есть выпадение из истории, а не вхождение в неё? И это выпадение можно оправдать только одним — если считать, что наша история патологична! И выпасть из нашей истории, значит войти во что-то. Но, вряд ли Вы разделяете такой взгляд!?!

Лунгин: Я могу ответить?

Кургинян: Конечно.

Лунгин: Можно развивать товарно-денежные отношения. Можно модернизироваться. А есть такой тип прогресса, особый тип прогресса, когда можно топить котел живыми людьми. Странным, парадоксальным образом в России два раза это работало. При Грозном и при Сталине. Живых людей кидать в печь. И тяга идет! Боль, кровь, отчаяние.

Кургинян: Мы знаем, что эта традиция идет из глубокой древности, да?

Лунгин: Вот спор наш ведь идет, мы только внешне спорим, так сказать о Грозном. Потому что Грозный — царь XVI века, живой Грозный, со своим живым путем.

Кургинян: Никто никогда детей не приносил в жертву, да?

Лунгин: И есть какой-то иной путь. И мне снова и снова уважаемые историки говорят, что деяния всё-таки были славные.

Сванидзе: Завершайте, Павел Семенович.

Лунгин: А я говорю, что они не были славными! Они были отчаянные деяния, запутавшегося, умного, сходящего с ума, слабого, в каком-то смысле, правду Вы сказали /обращается к Павловскому/, мятущегося человека, которые мы не можем принять за основу нашей будущей жизни. Давайте его поставим на полку и забудем. Над нами витает тень Грозного — не хочу!

Сванидзе: Спасибо. Мы завершаем наши трехдневные слушания по личности, политике и результатам деятельности Ивана IV Грозного. Сейчас я предоставляю право для заключительного слова обеим сторонам.

Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: Я очень благодарен всем историкам, которые участвовали в этих трехдневных слушаниях. Я очень благодарен всем зрителям, которые смотрели.

Мне кажется, что результат наших слушаний совершенно очевиден. Когда мы видим что есть два пути развития — и это происходило во время одного царствования Ивана Грозного. Просто, действительно, пример для учебника — вот два пути развития. Вот первый путь — создание нормальной системы жизни. И вот другой — война с собственным народом! Ясно, какой путь надо выбрать.

И, кроме того, результат!?! Результат — чудовищный для России результат его правления страной. Мне кажется, что судьба Ивана Грозного, всё то, что он продемонстрировал нам, должно быть, конечно, поучением и поучением навсегда.

Увы, мы сейчас не создаём никакого нового мифа. Мы сейчас, только сейчас, восстанавливаем, возвращаем себе настоящую историю России, которую долгое время, бог мой, превращали в мифы! Мы только что говорили об этом.

Сванидзе: Время.

Млечин: Мы только сейчас всё возвращаем. Мы только сейчас её понимаем. И только сейчас начинаем извлекать из неё уроки. Благодарю Вас.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Человек, который принадлежит к нашей исторической общности, и который присоединил Сибирь — не выдающийся политический деятель!

Человек, который взял Казань и Астрахань, и фактически, тем самым, создал государство, потому что до тех пор, пока эти очаги находились вне нашей исторической родины, государства как такового не было — это не выдающийся исторический деятель!

Человек, который провел судебную и прочие реформы — это не выдающийся исторический деятель!

Это — кровавый тиран!

Человек, который победил под Полтавой и победил Швецию — это не выдающийся политический деятель!

Сванидзе: Простите! Это Петр?!?

Кургинян: Я говорю о Петре.

Человек, который сделал что-то еще и победил в Великой Отечественной войне — это не выдающийся политический деятель!

Все они — это не выдающиеся политические деятели! Все они — абсурдны! И так далее.

Но тогда абсурден и народ! Тогда у народа нет истории! Тогда этот народ окажется в хаосе! А вот на волне этого хаоса придут тираны!

Я ненавижу тиранию ничуть не меньше, чем те, кто здесь восклицает о ненависти к ней! И именно для того, чтобы тирании не было, нам нужна наша история — во всей её полноте. Нам надо вернуться в собственную историю!

Сванидзе: Время.

Кургинян: Понять её и признать, что у нас очень много великих исторических деятелей, великих политиков! Выдающихся — с их плюсами и минусами. И когда мы это поймём и переживем — мы найдем свой путь! Мы станем на ноги. Мы перестанем быть страной со сломанным историческим хребтом. Вот в чем цена вопроса сегодня!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Напоминаю вопрос: «Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?».

Возьмите, пожалуйста, пульты. Кнопка № 1: «Кровавый тиран» — это позиция господина Млечина. Кнопка № 2: «Выдающийся политический деятель» — это позиция господина Кургиняна. Прошу Вас.

Выведите, пожалуйста, результаты голосования в зале на экран.

«Кровавый тиран» — 73%,

«Выдающийся политический деятель» — 27%.

73 процента зала считают Грозного кровавым тираном, 27 процентов зала считают царя Ивана Грозного выдающимся политическим деятелем.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Иван Грозный — первый на русском престоле, кто счёл себя божьим помазанником. Божье помазанничество он утверждал в прямом смысле реками крови, людей уничтожал городами, с церковными иерархами расправлялся зверски. Земли опустели, налоги упали. И ничего. В народных песнях и преданиях об Иване Грозном есть много оправдательного в его адрес. В том числе и в Новгородских землях, где зверства были особенно кровавыми. Сейчас сказали бы, что это стокгольмский синдром. Состояние, когда заложники вследствие безысходности оправдывают своих мучителей. Это состояние в России периодически будет повторяться. Это моё личное мнение.

Сейчас огласите, пожалуйста, результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах.

Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?

13%— кровавый тиран

87%— выдающийся политический деятель.

26. Советско-финская война: неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?»

О советско-финской войне вспоминают редко — естественно, ее заслонила Великая Отечественная война. Советско-финская война — следствие договора между СССР и гитлеровской Германией. Финляндия по договору входила в зону интересов СССР. СССР начал войну с Финляндией. Финны ту войну назвали для себя «отечественной». Повторяю вопрос сегодняшних слушаний: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В ноябре 1939 года, когда в Европе уже во всю шла Вторая мировая, Германия оккупировала Польшу и начала боевые действия на территории Франции и Англии, Советский Союз начал свой финский поход. Наступательная операция длилась 3,5 месяца. Красная армия потеряла около 130 тысяч солдат и офицеров и приобрела сравнительно небольшие территории. Историки до сих пор не пришли к единому мнению, кому нужна была эта «маленькая победоносная война»? Советско-финское противостояние долгое время оставалось закрытой темой, своеобразным «белым пятном» в советской исторической науке. Существовала единственная официальная версия — политика правительства Финляндии была враждебна СССР. К тому времени Сталин догадывался о неизбежности большой войны и понимал, что стратегически напасть на Советский союз удобнее всего с севера. Сами финны вряд ли стали бы объявлять войну большому соседу, однако Финляндия была готова предоставить Германии свою территорию в качестве плацдарма. Оппоненты официальной версии уверены: советское руководство планировало осуществить в Финляндии прибалтийский сценарий — ввод войск Красной армии, смещение правительства и присоединение страны к СССР. Многие признают, что войны, которую мы выиграли с большим трудом, можно было избежать. Но в конце 1930-х финны стали проводить откровенно антисоветскую политику под лозунгом «Любой враг Советского Союза должен быть другом Финляндии». Провокационные заявления и сближение финского руководства с нацистской Германией в итоге свели на нет попытка дипломатического урегулирования.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к обеим сторонам — и к Млечину, и к Кургиняну: В чем актуальность этой темы?

Прошу вас, сторона обвинения. Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: «На той войне незнаменитой…», — лучше Твардовского эту войну никто не назвал. А вот почему «незнаменитая»? Ведь войну формально выиграли — выиграли, победили Финляндию, передвинули границу, как хотели, — разгромили финскую армию, конечно. Правда, понесли ужасные потери — в 5–6 раз больше, чем потеряли финны, что было нехорошо для Красной армии в 39–40 году, но дело не в этом. С моей точки зрения, проиграли больше, чем выиграли. Финляндия была нейтральной страной до Второй мировой войны. И она в качестве нейтральной страны бы очень даже устроила в 41 году, когда немцы напали. Но из-за советско-финской войны Финляндия стала союзником нацистской Германии, и вместе с Германией она блокировала Ленинград. Кто-то скажет: «Ну да, потеряли людей в финскую войну, зато спасли потом». Кого? Кого спасли? Потеряли и в финскую войну, и во вторую — Великую — еще больше потеряли. Эта война «незнаменитая», потому что никто о ней никогда не хотел вспоминать в советские времена — один абзац в учебнике. Потому что потом, после войны выяснилось, что Финляндия может быть нам замечательным партнером. И она была, и остается, может быть, лучшим партнером на севере Европы, среди всех государств. Война «незнаменитая», потому что она обернулась редкостной неудачей для нашего государства. И мы возвращаемся на этом заседании к этой истории…

Сванидзе: Время.

Млечин: …должны ее разобрать, и я думаю, что мы извлечем уроки из этой истории. Спасибо вам.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович. Прошу Вас, Сергей Ервандович, сторона защиты.

Кургинян: Эта война «незнаменитая», потому что она не Великая. И потому что, действительно, не в 4–5, но в 3 с лишним раза больше мы потеряли… — уже есть новая историография, есть точные цифры. Но не в этом дело. Дело заключается в том, в какой степени произошедшее тогда было исторически оправдано. Было лишь оно одним звеном абсурда в цепи абсурдов, в которую превращают нашу историю, или это было нечто, что имеет в себе исторические оправдания — что произошло там, и почему мы вдруг начали воевать с Финляндией? При этом я подчеркиваю, что, действительно — и тут я абсолютно согласен — с Финляндией у нас прекрасные отношения, и та Финляндия, которую мы сейчас знаем, — это абсолютно мирное государство. Но что произошло тогда? И почему вдруг это произошло? В силу абсурда — сталинского режима, так сказать, бредовой политики? Или в силу каких-то глубоких исторических обстоятельств? Если мы позволим выпасть хоть одному звену из цепи нашей истории, если мы хоть в одном звене примем концепцию абсурда, дальше это начнет расширяться на всю нашу историю. А к чему привела концепция абсурда в нашей истории, мы знаем — мы перестали быть народом, страна распалась, называвшаяся Советский Союз. Народ, который начинает абсурдизировать свою историю, будет распадаться до конца. И нам очень важно восстановить цепь времен. Помните, у Гамлета сказано…

Сванидзе: Время.

Кургинян: …«порвалась цепь времен…»? — так надо эту цепь восстановить, в любом звене, в финском тоже.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович. После короткого перерыва мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания советско-финская война. Первый вопрос сторонам: Существовала ли реальная угроза Советскому Союзу со стороны Финляндии?

Прошу, сторона обвинения, Леонид Михайлович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Если можно, я обращусь к своим свидетелям. Начну с Владимира Александровича Невежина, доктора исторических наук, известного специалиста по этому периоду. Владимир Александрович, могу ли я Вам переадресовать этот вопрос? Исходила ли от Финляндии, соседнего государства, военная угроза для Советского Союза в 1939 году, осенью?

Владимир Невежин, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН: От Финляндии, реально — нет, не исходила, я думаю. Но если бы Финляндия вошла в какой-то союз, в какую-то коалицию с Англией, Францией или Германией, тогда бы такая опасность реально была.

Млечин: Скажите, Владимир Александрович, а собиралась Финляндия вступать в такую коалицию ну, скажем, с нацистской Германией?

Невежин: Конечно, собиралась. И она еще опиралась на поддержку таких же нейтральных стран, как, например, Норвегия, Швеция, — то есть Финляндия, конечно, искала какого-то посредника.

Млечин: Швеция не стала союзницей Германии, и Норвегия не стала союзницей Германии, а была завоевана, почему Вы предполагаете, что стала бы союзницей Германии Финляндия?

Невежин: Я не говорю, что союзницей, а посредник… какой-то посредник, который мог бы поддержать на дипломатическом, в основном, уровне, потому что ни Швеция, действительно, ни Норвегия не собирались воевать, и они об этом неоднократно декларировали.

Млечин: А Финляндия собиралась вот воевать с Советским Союзом?

Невежин: Вы сами понимаете, что это было совершенно нереально. Со своими 24 тысячами… армия составляла 24 тысячи. Ну, потом, когда началась мобилизация, и уже было, так сказать, 250 тысяч. Сталин вот на совещании в апреле 1940 года, уже после окончания войны, говорил о том, что финская армия — армия несовременная, она — армия обороны. Даже Сталин признал, что это армия обороны. И Финляндия, которая имела мощнейшую линию укреплений — так называемую линию Маннергейма, — она… ее руководство надеялось, так сказать, на эту линию…

Млечин: Собиралась обороняться, а не нападать. Спасибо большое. Кирилл Викторович Набутов — известнейший журналист и автор фильма о войне. Кирилл Викторович, с Вашей точки зрения, представляла ли Финляндия осенью 1939 года, когда началась война, военную опасность для Советского Союза?

Кирилл Набутов, продюсер, телеведущий: Леонид Михайлович, я хочу оговориться, что я не историк и не военный, я всего лишь, там, телепродюсер, который делал просто когда-то большое кино про советско-финскую или Зимнюю войну. Но когда я слышу слова о том, что Финляндия обладала «мощнейшей линией Маннергейма» — оборонительных укреплений — то для человека, который прошел ее от начала до конца, иной реакции, как мягкая улыбка, быть не может. Финляндия была бедным государством, бедным. Они имели… они сумели выбить из парламента два раза по миллиону марок для строительства двух больших ДОТов, которые так и назывались ДОТы-миллионники. И исключительно вина на тот момент в бездарно действовавшем военном руководстве советском, в высшем командовании, которое отвечало за эту операцию, что было положено столько тел советских солдат при наступлении на главном направлении, на Выборг. Финляндия не могла представлять серьезной угрозы сама, если бы, как Вы сказали, она была в союзе с немцами или с англичанами, или с французами — может быть, но история не знает сослагательных наклонений.

Млечин: Нет, почему, мы можем это обсудить — почему нет? Можно, я обращусь еще к одному свидетелю? Павел Александрович Аптекарь, известный историк и автор книг о финской войне. Скажите, пожалуйста, Финляндия могла вступить вот в 39 году в союз с нацистской Германией и представить угрозу для Советского Союза?

Сванидзе: И очень кратко, если можно.

Млечин: Да.

Павел Аптекарь, историк, обозреватель газеты «Ведомости»: В 39 году при том соотношении сил и при ее привычной ориентации — нет. Более того, германская дипломатия, когда разъясняла своим послам…

Сванидзе: Время.

Аптекарь: …как вести себя в отношении этой войны, она говорила, что Финляндия — неблагодарная страна, которая не оценила помощи Германии во время Гражданской войны.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы свидетелям обвинения.

Кургинян: Не знаю, кому лучше задать этот вопрос… Но перед тем, как я его задам, я оговорю четко одну позицию. Я полностью поддерживаю господина Млечина в вопросе о том, что нынешняя Финляндия — это наш прекрасный партнер, что Финляндия на протяжении очень долгого времени является нашим другом, и, так сказать, мы находимся с ней в мире и согласии — это безусловные вещи, поэтому устраивать здесь какую-то антифинскую истерию или нагнетать антифинские страсти я никоим образом не собираюсь, я только хочу задать несколько конкретных вопросов. Скажите, пожалуйста, Финляндия — вот такая маленькая, ну… слабая Финляндия — никогда не нападала на Советскую Россию? — просто с другой Россией она не имела дела как государство. Она никогда на нее не нападала? У нас нет истории этих нападений?

Аптекарь: Мы имеем в виду именно начиная с 1917 года?

Кургинян: С момента, когда Финляндия возникла.

Аптекарь: С момента, когда Финляндия возникла.

Кургинян: Напомните, кто ее создал? То есть, ну…

Аптекарь: Ее создал… Она… Ее независимость признал Владимир Ильич Ленин в конце… ну, то есть накануне нового 1918 года.

Кургинян: Спасибо большое. Вот с этого момента, Финляндия никогда на нас не нападала?

Аптекарь: Началась Гражданская война в Финляндии, в начале которой белой гвардии финнов противостояла не финская красная гвардия, а русская армия революционная, что было признано, собственно, ее главнокомандующим Михаилом Свечниковым. Это подразделения русской армии, которые остались в Финляндии до мая 1918 года — отдельные части.

Кургинян: И заразились большевистской идеологией?

Аптекарь: Да.

Кургинян: Да?

Аптекарь: И они, собственно говоря, воевали против финских белых. После чего, действительно, когда было совершенно зверское избиение русских в мае 1918 года во время взятия Выборга — без различия, красные это были или не красные, вот… была… был так называемый поход Эльвенгрена в 19 году и потом была очень спорная и неоднозначная история 21–22 года. Вот есть версия, что вот это нашествие финских добровольцев на Карелию. По моему глубокому убеждению, изначально, значит, финны туда ходить не собирались. Первичным было крестьянское восстание в Карелии — не первое, между прочим, антибольшевистское восстание, вот. Туда пошли опять же добровольцы — подчеркиваю, — и это добровольцы, а не финская регулярная армия, вот. Что касается…

Кургинян: А на территории Финляндии находилась наша регулярная армия? Какая? Красная? — в 17 году — белая? Царская? Какая?

Аптекарь: Это были царские русские, которые руководились полковником Генштаба Свечниковым, который впоследствии служил Красной армии.

Сванидзе: Время.

Кургинян: Ну мало ли полковников впоследствии служило в Красной армии?

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас — Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Для того чтобы понять, как это происходило, давайте короткий экскурс. Ну, кто-то, может, помнит, а кто-то нет, про так называемый Тильзитский мир… «Тильзит!.. (при звуке сем обидном теперь не побледнеет росс)», — писал великий поэт. То есть Тильзитский мир заключался между Наполеоном и Александром I, по этому Тильзитскому миру мы должны были участвовать в континентальной блокаде против Англии, а также воевать с теми странами, которые отказываются от участия в континентальной блокаде против Англии. Одной из таких стран оказалась Швеция, мы ее победили в 1809 году. Это кончилось образованием Великого княжества Финляндского в составе Российской империи. Это княжество сразу же получает от царей и многочисленные привилегии, и лишнюю территорию. Уже в 1811 году в состав этого княжества передается Выборгская губерния, включающая в себя земли, отошедшие к России по давним мирным договорам 1721 и 1743 года. То есть мы не только признаем княжество, но и увеличиваем его территорию. Дальше, в 1863-м финский язык впервые становится государственным языком по воле русских царей. Финский язык был в загоне до того, как мы стали его расковывать. Налоги, которые платит Великое княжество Финляндское, остаются только на территории Финляндии и тратятся там. Теперь, для того, чтобы мои заявления не был голословны, пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из заявления одного из депутатов народной партии Швеции: «Маленький финский лев, попав на широкую грудь русского орла, так окреп и вырос, что мы, оставившие его вам в виде хилого львенка, не узнаем нашего бывшего вассала». 1880 год. Бородкин М. М. Из новейшей истории Финляндии. Время управления Н. И. Бобрикова. СПб. 1905. С.45.

Кургинян: Такая позиция, такая позиция. Дальше. Уже к концу XIX века Финляндия старанием российских монархов превращается из провинции в автономное государство. В декабре 17 года Советское правительство подписывает и ратифицирует акт с Финляндией. Дальше начинается распад Финляндии — политический — на «красную» и «белую». Белое правительство призывает на подмогу немецкие войска и заявляет, что в Финляндии есть новые и очень далеко идущие территориальные претензии к Советской России, только что подарившей Финляндии независимость. 23 февраля 18 года главком финской армии генерал Маннергейм заявляет, что не вложит меч в ножны, пока не будет освобождена от большевиков восточная Карелия. 15 марта 1918 года Маннергейм утверждает план Валлениуса, включающий в себя захват русских территорий. Пожалуйста, доказательство № 4.

Материалы по делу.

15 марта 1918 года Маннергейм утвердил план Валлениуса, предполагающий захват русской территории. План включал две задачи:

1) формирование Великой Финляндии по линии Печенга — Кольский полуостров — Белое море — Онежское озеро — река Свирь;

2) ликвидация Петрограда как столицы России и превращение города Петрограда вместе с прилегающей территорией (Царское Село, Гатчина, Петергоф и др.) в свободный город-республику наподобие Данцига.

Кургинян: Могли ли финны реализовать это своими силами? Нет. В апреле 18 года на территорию Финляндии входит Балтийская дивизия фон дер Гольца — печально известная Балтийская дивизия фон дер Гольца, она же «Балтикум» — и другие немецкие войска, 15 тысяч человек. Возникает марионеточное германско-белофинское правительство, которое стразу же развязывает массовый террор. Пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

По данным исследования профессора Хельсинкского университета Тимо Вихавайнена: «В ходе террора казнены 8300 человек. Около 12 тысяч человек умирают летом 1918 года в концентрационных лагерях. Общее количество брошенных в тюрьмы и лагеря достигло 90 тысяч. Для сравнения — в ходе боевых действий белые финны потеряли 3178 человек, а красные — 3463 человека». Гражданская война и военная интервенция в СССР. С. 506; Вихавайнен Т. Экономика и общество Финляндии военного времени // Зимняя война 1939–1940. Книга первая. Политическая история. М, 1998. С.203).

Кургинян: Отнюдь не ради претензий к современной Финляндии хочу сказать, что эти репрессии носили не только идеологический, но и этнический характер. Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из ноты германскому послу графу Мирбаху от 13 мая 1918 года, подписанной исполняющим обязанности наркома иностранных дел РСФСР Г. В. Чичериным: «…происходило настоящее истребление русского населения без всякого различия, истреблялись старики, женщины и дети, офицеры, учащиеся и вообще все русские». Документы внешней политики СССР. Т.1. М, 1957. С.299.

Кургинян: Все эти многочисленные факты… хотел бы, чтобы подтвердил или опроверг свидетель Йохан Бекман — финский публицист, ученый, доктор общественно-политических наук, председатель Финского антифашистского комитета. Еще раз подчеркну…

Сванидзе: Я прошу прощения, Сергей Ервандович, прежде чем представится возможность высказаться доктору Бекману. Вопрос…

Кургинян: Сейчас идет время…

Сванидзе: …вопрос о вопрос стоит о войне 40 года. Сейчас Вы говорили о 18-м.

Кургинян: Нет, мы спрашиваем, была ли у Советского Союза… были ли у него основания опасаться Финляндии?

Сванидзе: То есть Вы ведете к 40-му?

Кургинян: Да, я веду к тому…

Сванидзе: Прошу Вас.

Кургинян: …что эти основания были.

Сванидзе: Прошу Вас.

Кургинян: Пожалуйста, конечно, конечно.

Йохан Бекман, доктор общественно-политических наук, председатель Финского антифашистского комитета: Спасибо. Действительно, я должен сказать как финский ученый, как представитель Финляндии здесь, что, естественно, со стороны Финляндии существовала угроза и, на самом деле, не маленькая угроза. Потому что Вы напоминали о планах Великой Финляндии — эти планы были очень агрессивные, риторика политических деятелей финских профашистских организаций в пропаганде Великой Финляндии была весьма агрессивная риторика. Но я хочу еще напоминать о том, что финны планировали завоевать территорию не только… то есть Кольский полуостров, Карелию восточную, и Санкт-Петербург — город Ленинград, они также планировали соединить Великую Финляндию, северную Норвегию, северную Швецию и Эстонию, то есть они действительно планировали создавать огромную финно-угорскую великую державу. И такие планы были активные и агрессивные уже в начале 20-х годов.

Сванидзе: Время.

Кургинян: То есть я просто говорю, что у Советской России были все основания рассматривать данное государство как агрессивное. И мы пока что даже не все основания рассмотрели.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович…

Млечин: Скажите, доктор Бекман, Вы не напомните численность населения Финляндии в 39 году?

Бекман: Если не ошибаюсь, это было где-то 3,5 — вот так вот… но я хочу еще вот…

Млечин: 3,5 миллиона человек…

Бекман: Да.

Млечин: …это численность всей Финляндии, да? Может быть, Вы назовете численность вооруженных сил Финляндии в 39 году? Примерно хотя бы…

Бекман: 400 тысяч примерно, я бы сказал.

Млечин: 400 тысяч? Это… как это? Каждый…

Бекман: Здесь речь идет не только о Финляндии, конечно.

Млечин: Уже вот «под ружьем» стоит…

Бекман: Здесь речь идет о том, какие у Финляндии были возможные союзники, естественно.

Млечин: Возможности. Спасибо. Спасибо большое. Ваша честь, я где-то даже не могу понять, о чем идет речь. Страна с населением в 3,5 миллиона человек — каким образом она может, в принципе, представить военную угрозу для нашей страны даже в 39 году? Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по советско-финской войне. Вопрос сторонам: Была ли у СССР возможность обеспечить безопасность мирными средствами?

Прошу, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Самое трудное, самое трудное — это представить себе ту ситуацию, потому что в мозгу у каждого, в том числе и у меня, нынешняя Финляндия, да? — образец миролюбия и всего чего угодно, и очень дорогой для меня образец, который я совершенно не хочу разрушать. И тем не менее… И тем не менее, если мы обсуждаем эту тему — пожалуйста, доказательство № 10.

Материалы по делу.

Из письма морского министра Северо-Западного правительства, контр-адмирала Пилкина в правительство Колчака: «Если финны пойдут (на Петроград), одни или хотя бы с нами, но в пропорции 30 тысяч против трех — четырех, которые здесь, в Финляндии, то при известной их ненависти к русским, их характере мясников… они уничтожат, расстреляют и перережут все наше офицерство, правых и виноватых, интеллигенцию, молодежь, гимназистов, кадетов — всех, кого могут, как они это сделали, когда взяли у красных Выборг». Красный архив, т. 2 (33), 1929, с. 110–111.

Кургинян: Это свидетельство белых, да? Итак, первый раз эта угроза нависла в 18–19 году, а в 21-м — вторая интервенция. Пожалуйста, доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из беседы наркома иностранных дел М. М. Литвинова с посланником Финляндии в СССР А. С. Ирьё-Коскиненом: «Ни в одной стране пресса не ведёт так систематически враждебной нам кампании, как в Финляндии. Ни в одной соседней стране не ведётся такая открытая пропаганда за нападение на СССР и отторжение его территории, как в Финляндии… Я уже не говорю о том, что военные лица отдалённой Японии сделали излюбленным местом „туризма“ Финляндию. 27 февраля 1935 года». Документы внешней политики СССР. T.XVIII. М., 1973. С. 143.

Кургинян: Это Литвинов в 1935 году, Литвинов. У нас опыт двух войн, резни, и нависает большая война — вот ситуация, которую надо понять, иначе получится, что мы просто невинно обидели государство, которое не имело к нам…

Сванидзе: Я прошу прощения только, Сергей Ервандович, 35 год, Литвинов — мы говорим о 40 годе, и там уже был не Литвинов, а Молотов…

Кургинян: Я понимаю, понимаю…

Сванидзе: …и уже к… и уже 39–40 —…

Кургинян: Я понимаю, но я обращаю ваше внимание на одно…

Сванидзе: …и это было уже после пакта Молотова-Рибентроппа, радикально изменившего ситуацию.

Кургинян: Хорошо. Я Вам объясняю, у этой истории есть традиция. Начиная с 20-х годов, начиная с 1917 года у советского руководства и у всех прочих на холке висит вся эта история, они понимают, что имеют дело с агрессивным государством, которое уничтожало их население, которое хотело отделить Петербург, которое хочет захватить часть территории, — у них это на холке висит! И Литвинов, я говорю, по отношению к Молотову человек абсолютно мирный, да? — говорит об этом. Теперь я бы хотел спросить об этом Михаила Юрьевича Мягкова. Михаил Юрьевич, что Вы считаете по этому поводу?

Михаил Мягков, доктор исторических наук, руководитель Центра войн и геополитики ИВИ РАН: Ну, я, прежде всего, хотел бы сказать, что, конечно, Финляндия не такая мирная и не такая слабая. В случае военных действий она действительно выставляла 400 тысяч вооруженных сил. У нас Ленинградский военный округ меньше намного.

Кургинян: Вы отвечаете за свои цифры, готовы их доказать, Вы профессионал — пожалуйста.

Мягков: Далее. Немецкая пропаганда была и раньше, была и накануне войны. Война мировая в Европе когда разразилась, английский посланник в Финляндии говорил: «Как будто я нахожусь в Германии, такая идет пропаганда». Все финские газеты — прогерманская пропаганда. Помощь военная идет, помощь экономическая идет со стороны Германии. Как может советское правительство оставаться безучастным к тому, что в случае военных действий Финляндия не только будет участвовать в военных действиях, но станет плацдармом для развертывания сил третьих держав. Именно об этом говорил Сталин, именно об этом говорил Молотов, когда велись переговоры накануне войны в октябре — ноябре 1939 года.

Бекман: Только 32 километра от…

Мягков: И только 32 километра от Ленинграда… Уже были тогда орудия — у Германии, в том числе — которые могли покрыть это расстояние и обстреливать Ленинград. А это — колыбель Революции, считалась, это — вторая столица. Как мы могли безучастно относиться к таким эпизодам? Далее. Далее, это не только Германия, но и Англия, и Франция: не будем забывать, что СССР — накануне войны. В мире идет мировая война. Кто будет следующий? Мы опасаемся нападения, мы хотим оставаться нейтральными. Но нас могут вынудить к тому, что стратегические позиции — Ленинград — будет взят, а оттуда уже — в тыл центральным российским регионам, на Москву. Вот о чем думало военное командование, вот о чем думало военно-политическое руководство на тот период. Докладывал Берия, в частности, Молотову и Ворошилову информацию накануне войны о том, что Эркко — министр иностранных дел Финляндии — заявляет: «Мы ни на какие уступки СССР не пойдем! Драться будем, во что бы то ни стало, так как нас обещали поддержать Англия, Америка и Швеция». В Финляндии были две группировки: которые могли бы идти на какие-то уступки минимальные, и те, которые были за войну до конца, потому что они знали, что за ними стоят силы. Мы не можем игнорировать эти факты. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Мы не говорим, что ситуация однозначна, мы просим вас рассмотреть ее во всей полноте. Зачем скрывать половину правды?

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, — Ваш вопрос свидетелям защиты.

Млечин: Михаил Юрьевич, Вы заговорили о том, о чем думало военно-политическое руководство, вот давайте посмотрим, о чем думало советское военно-политическое руководство в то время. Мы располагаем записью в дневнике Председателя исполкома Коминтерна Георгия Димитрова — это был виднейший деятель коммунистического движения — и после всех встреч со Сталиным, Вы можете представить, какое это было для него событие, он очень аккуратно в свой дневник заносил, что именно сказал товарищ Сталин. Итак, запись сделана 21 декабря 1939 года. Война с Финляндией уже идет…

Сванидзе: В день рождения Сталина.

Млечин: День рождения Сталина — и вот после вечеринки Сталин…

Сванидзе: В день 60-летия Сталина!

Млечин: Да! После вечеринки Сталин в своем очень узком кругу говорит о причинах начала войны с Финляндией — одной фразой.

Материалы по делу.

Из дневника Председателя исполкома Коминтерна Георгия Димитрова: «На дружеской встрече по случаю дня рождения Сталин сказал гостям: „В Союзе стало тесновато. Финляндия, Бессарабия, Черновцы нам не помешают“». Запись от 21 декабря 1939 года.

Млечин: Хочу обратить внимание: ни слова о том, что нам угрожает Финляндия, что оттуда прогремят английские или, там, немецкие пушки, что надо отодвинуть границу… В своем кругу товарищ Сталин говорит крайне точно. И замечу, через месяц — на другой вечеринке — Сталин еще раз — Димитров записывает просто слово в слово — …еще раз возвращается к войне с Финляндией. Доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из дневника Председателя исполкома Коминтерна Георгия Димитрова: «21 января 1940 года. Сталин произносит тост: „Пока мы убили в Финляндии 60 тысяч человек, теперь надо убить остальных, и тогда дело будет сделано. Останутся только дети и старики“».

Млечин: Михаил Юрьевич, давайте мы с Вами побеседуем об этой ситуации. Значит, в апреле 38 года составлен документ — видимо, он написан резидентом нашей разведки в Финляндии Ярцевым, да?

Мягков: «Дело 7-го апреля».

Млечин: Да, да, да, да, да. В нем говорится о Финляндии, как о не настроенной антисоветски, вовсе нет. Значит, давайте дальше. В 38 году Финляндия провозглашает нейтралитет. Весной 39 года Финляндия отвергла договор с Германией — хочу обратить на это внимание — 39 год — решающий год в истории Европы и нашей страны. Сталин в 39 году подписывает договор с немцами. Подписывает один, потом второй, второй называется «О дружбе и границе», второй часто забывают из-за названия страшного: «О дружбе и границе» — с нацистской Германией. Финляндия провозглашает свой нейтралитет. Что делала бы Финляндия, если бы мы ее не тронули? Она поставляла бы медь. Да, германская промышленность очень зависела от финской меди, так же, как зависела от шведской железной руды, и Швеция всю войну поставляла руду — и это, конечно, было плохо. Но Швеция не участвовала в войне на стороне Германии. И Финляндия не участвовала бы в войне на стороне Германии, если бы на нее самым простым образом не напали. Не согласны со мной?

Мягков: Конечно же, не согласен.

Млечин: Почему «конечно»?

Мягков: Во-первых, приведенные примеры здесь из дневника Димитрова, ну… почему-то все с вечеринки у Вас начинается. Может, у Вас какие-то другие доказательства, кроме вечеринок, есть? А есть официальные…

Млечин: Это не вечеринки, это высказывания Сталина.

Мягков: Подождите, подождите…

Млечин: Уж когда высказывался, тогда высказывался, уж извините.

Мягков: …подождите, а когда Молотов…

Млечин: Я за товарища Сталина не отвечаю — ну, он любил на вечеринки ходить.

Мягков: …когда Молотов беседует с послом Штейнгардтом 1 февраля 1940 года — это секретные переговоры были. Молотов отвечает о том, что речь ни в коем случае не шла о том, что мы хотели захватить Финляндию и советизировать.

Млечин: Вы меня извините, пожалуйста…

Мягков: Речь шла о безопасности — это раз.

Млечин: Я вас тут не прерываю, я только одно, можно… Я не прерываю… Ради бога, одно слово… Вы знаете, одно дело вот мы с Вами на публике что-то говорим, а другое дело, когда выйдем и там поговорим. Вот есть разница между тем, что нарком иностранных дел говорит иностранному послу…

Мягков: И он заинтересован…

Млечин: …и тем, что говорится в узком кругу.

Мягков: И он заинтересован, чтобы американцы так думали. А то, что Сталин выпил лишнего, и то, что, там, Димитров выпил лишнего…

Сванидзе: Как это ему было свойственно, по всей видимости…

Мягков: Да, вот это…

Сванидзе: …Сталину-то, да? — выпивать лишнего и болтать с Димитровым.

Млечин: И по пьянке что-то делать. Ну, Вы меня извините, я за товарища Сталина должен вступиться…

Мягков: А теперь, а теперь по факту…

Млечин: …пьяным его точно никогда не видели.

Мягков: А теперь по факту. То, что Финляндия отвергла договор с Германией… а Маннергейм сколько раз был в Финляндии? в Германии?

Млечин: Я Вам скажу. Я Вам скажу: значит, был в 1934 и в 1935, и что?

Мягков: А где документы о том, что велись переговоры?

Млечин: И что? И что? Ну, был.

Мягков: А где документы, вообще, финские —…

Млечин: Ну и что? А Молотов в 1940 году был в Германии, и что?

Мягков: …акт переговоров тайных с немцами? Где эти документы? Они были уничтожены!

Млечин: Ну и что?

Мягков: …и Маннергеймом в том числе! Мы еще многое с вами не знаем по этому поводу.

Млечин: Михаил Юрьевич, ну Вы меня извините, ну был в 1935 году — а что за этим последовало?

Мягков: А дружба с Герингом?

Млечин: С Герингом встречался, и что?

Мягков: Прекрасно! Да? Финляндия такая мирная…

Млечин: А что последовало?

Мягков: Ничего!

Млечин: Да нет! А практические последствия-то какие?

Мягков: Практические последствия…

Млечин: Вот я Вам скажу, какие практические последствия после встречи с Риббентропом — договор и раздел Польши. А после встречи с Герингом — ничего! Поставки сырья, покупки…

Сванидзе: Время.

Млечин: А что, они в Англию не ездили… А Маннергейм в Англию не ездил? Во Францию не ездил? Не покупал там оружие?

Сванидзе: Время, господа.

Млечин: Покупал! Ну и что? Для нас-то это не страшно было — в этом-то вся штука!

Мягков: Для нас страшно то, что 32 километра от Ленинграда, и то, что ведется пропаганда и немецкая, и англо-французская в Финляндии, и то, что Финляндия вооружается — вот это для нас страшно!

Млечин: Вы только скажите людям, что немцы и англо-французы ненавидят друг друга в тот момент!

Сванидзе: Время, время, время, уважаемые коллеги, время. Леонид Михайлович.

Млечин: Благодарю Вас.

Сванидзе: Значит… Позвольте задать вопрос Вам, Михаил Юрьевич. Дело в то, что ведь по пакту Молотова — Риббентропа, то есть, Сталина — Гитлера, согласно секретным протоколам к нему, Финляндия вошла в зону интересов Советского Союза. Так же, как и страны Прибалтики: сначала — кроме Литвы, потом, как известно, и Литва тоже вошла. Эти страны Прибалтики в дальнейшем стали территорией Советского Союза. А вот Финляндия — не стала, и, тем не менее, война-то началась.

Мягков: Я все-таки хотел бы…

Сванидзе: Просто Финляндия, в отличие от Прибалтики, имела достаточно сил — о чем мы еще поговорим в дальнейшем — чтобы защитить себя. А Прибалтика не смогла, прибалтийские республики…

Мягков: Хорошо. Спасибо большое за вопрос. Я хотел бы сказать, что с Финляндией у нас все-таки были особые отношения. И Финляндия…

Сванидзе: Да — договор 1932 года, о ненападении.

Мягков: …1932, который потом был продлен, этот договор.

Сванидзе: Да. Правильно.

Мягков: Я хотел бы просто напомнить то, что мы, после того как заключили советско-германский пакт, вели с финнами переговоры, и вели достаточно активно. И предлагали им в 2 раза большую территорию Советской Карелии в обмен на территории на Карельском перешейке, чтобы граница была отодвинута на 70 километров.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Тогда следующий вопрос, в ответ на ваш ответ, так сказать. Вот, прошу Вас, газета «Правда», 3 ноября 1939 года: «Мы отбросим к чёрту всякую игру политических картёжников и пойдем своей дорогой, несмотря ни на что, мы обеспечим безопасность СССР, не глядя ни на что, ломая все и всяческие препятствия на пути к цели». Вам никакую другую газету не напоминает этот стиль? «Фёлькишер-Беобахтер» не напоминает, нет?

Мягков: Ключевое слово — «безопасность». А то, что война России — этот клич раздавался в газетах тогда, в любом случае, и французских, и английских, и финских — это было и на той стороне, причем, намного больше, чем стало раздаваться именно в самый канун войны, когда переговоры зашли в тупик, когда финны были настолько неуступчивы, что готовы были воевать за счет Англии, Франции — с их помощью — и, возможно, Германии.

Сванидзе: Вот насчет германской помощи, кстати, — это отдельный вопрос. Мы не забудем, что в этот момент Советский Союз и Германия были союзниками.

Мягков: Лишь один пример, когда Сталин вел переговоры с финнами, вот, в октябре — ноябре 39 года, накануне войны, — он открыто заявлял то, что все в мире может поменяться: сейчас мы дружим Германией, но все в мире может поменяться. Мы просим всего 2,5 тысячи квадратных километров территории. Могло получиться так, что мы бы получили часть территории, которая обезопасит Ленинград, и всё.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Повторяю вопрос: Была ли у СССР возможность обеспечить безопасность мирными средствами?

Прошу, сторона обвинения, — Ваш тезис, Ваш свидетель, Леонид Михайлович.

Млечин: Владимир Александрович, давайте мы вернемся к реальности. Когда шли переговоры между Советским Союзом и Финляндией, когда от них потребовали отдать территорию, финны ведь отправились в Берлин за советом. Что им ответили в Берлине? «Мы в вашу войну вмешиваться не будем, вам помогать не станем», — правильно?

Невежин: Дело в том, что задали вопрос, была ли возможность обеспечения безопасности мирными средствами? Была, только до 13 ноября 1939 года, когда переговоры были прерваны, и финская делегация вернулась в Хельсинки. Сам Сталин говорил — 17 апреля 1940 года совещание при ЦК ВКПБ по опыту боевых действий в войне с Финляндией…

Млечин: Мы сейчас это… дадим возможность товарищу Сталину высказаться самостоятельно. Доказательство № 15.

Материалы по делу.

Из речи И. В. Сталина: «Правильно ли поступили правительство и партия, что объявили войну Финляндии? Нельзя ли было обойтись без войны? Мне кажется, что нельзя было. Второй вопрос, а не поторопилось ли наше правительство, наша партия, что объявили войну именно в конце ноября — начале декабря? Нельзя ли было отложить этот вопрос, подготовиться и потом ударить? Нет. Все это зависело не только от нас, а от международной обстановки. Там, на Западе, три самых больших державы вцепились друг другу в горло. Когда же решать вопрос о Ленинграде, если не в таких условиях, когда их руки заняты и нам предоставляется благоприятная обстановка для того, чтобы в этот момент ударить…» «Зимняя война 1939–1940», книга вторая «И. В. Сталин и финская кампания», М. 1999.

Млечин: Циничнее и не скажешь, да?

Невежин: Дальше он сказал вот как — о переговорах с финнами…

Млечин: Это предельно цинично.

Невежин: …он сказал, что мы предложили финнам: «Либо вы на наши уступки идете, либо мы вам даем правительство Куусинена, и оно вас распылит!» Что касается вот этих пресловутых… этого торга — это… это вот из области абсурда — вот то, что Вы говорили — как это может демократическая страна поменять часть своей территории даже на большую? Значит, мы хотели взять 2700 квадратных километров — зато ключевые острова и базу в Ханко. А финнам предложили 5400– ну, я может быть неточно… но в 2 раза большую, конечно, территорию — но это в совершенно стратегически не важном районе — это в районе Карелии.

Кургинян: Стратегический для какой войны?

Невежин: То есть финны не могли даже это поставить на обсуждение своего парламента — ведь они же не тоталитарное государство, все-таки оно было демократическое, хотя мы их называли «белофинны», «фашисты» и так далее. Они не могли просто этот вопрос даже поставить. И на вопрос, который вот сформулирован, была ли возможность? — можно сказать, что возможности решения мирным путем в октябре — ноябре 39 года не было, потому что ни финская сторона не хотела идти на уступки — это я согласен, — ни советская сторона — она вообще с каждым этапом переговоров (они шли в несколько этапов) усиливала свои требования. Когда уже, так сказать, финны действительно покинули Москву, этому предшествовало то, что якобы Молотов или Сталин сам заявили, что дипломаты уже бессильны, мы отдаем, так сказать, приоритет… начинают свою игру военные — ну, я переиначил.

Млечин: Ага, спасибо.

Сванидзе: Сказано было так: «Теперь слово будет предоставлено солдатам», — так было сказано, да.

Невежин: Но ни о каком вообще… ни о какой договоренности Сталина с финнами, я думаю, вот это мое убеждение, по документам, которые опубликованы, — нельзя и говорить.

Млечин: Кирилл, несколько слов. Мы имеем дело с абсолютно циничной и понятной сделкой. Так же точно, как Сталин присоединил Прибалтику и считал, что это правильно, он считал необходимым отрезать от Финляндии кусок и думал…

Сванидзе: Время завершать.

Млечин: …что финны — вот и в самом деле, правильно Владимир Александрович сказал — что могут отдать ему территорию. «На, — говорит, — забери». Это для Сталина не было проблемой, он готов был часть Карелии вместе с живущими там людьми, как с крепостными, — «деревеньку продать» — отдать финнам: «Да, заберите, пожалуйста!» — для Финляндии же это было невозможно, действительно, это же немыслимая вещь!

Сванидзе: Если можно, короткий ответ, Кирилл.

Набутов: Здесь прозвучала ключевая фраза. Финляндия — это парламентское государство. Любое территориальное изменения — прерогатива парламента. Финский парламент, каким бы он ни обладал составом тогда никогда бы на это не пошел — насколько знаю я, не будучи, еще раз говорю, историком. Я не могу полемизировать с докторами наук, профессионалами. Я только слушаю полемику, и я ни разу не услышал разговора об обычных человеках, об обычных гражданах, об обычных людях, которые воевали или которые оказались на территории этой войны — ни разу! И о цене вопроса, которая была заплачена — подчеркиваю еще раз — бездарным советским командованием.

Сванидзе: Эта тема еще будет обсуждаться. Спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович — Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Кургинян: А скажите, пожалуйста, а что в истории мировой никогда не было добровольного размена территорий?

Невежин: Но мы говорим… вот, понимаете, у Вас такая манера…

Кургинян: Я не говорю да-нет, но было или не было?

Невежин: …Вы начинаете с Тильзитского мира, а мы говорим о 39 годе, понимаете? История — наука точная, вот мы говорим о 39 годе, мы говорим о ноябре 39 года, мы говорим о международной ситуации, о политической и мы говорим, что конкретно Финляндия… — да, конечно, были… были всякие…

Кургинян: Были. Значит мы, в принципе, говорим о том, что бывали мирные варианты, прецеденты обмена территориями, они были.

Невежин: Конечно.

Кургинян: Теперь, не могли бы Вы прокомментировать мне доказательство № 14, пожалуйста?

Материалы по делу.

Из мемуаров К. Г. Маннергейма: «Компромисса, пожалуй, и добились бы, пожертвовав некоторыми островами. В этой связи я назвал в качестве возможного объекта переговоров остров Юссарё… …Советское правительство, в свою очередь, заявило, что может удовлетвориться группой островов Хестё — Бусё — Хермансё — Коё, расположенной восточнее мыса Ханко. Это была довольно значительная уступка, которая и в экономическом смысле была бы менее тяжёлой, чем передача Ханко, хотя и были бы потеряны важные батареи береговой артиллерии». Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999. С.248.

Кургинян: Пожалуйста, № 16 сразу.

Материалы по делу.

Из мемуаров К. Г. Маннергейма: «Я говорил, что Финляндии было бы гораздо выгоднее передвинуть, за компенсацию, разумеется, государственную границу от Петербурга на несколько миль западнее…» Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999. С. 228.

Кургинян: Не могли бы Вы это прокомментировать?

Невежин: То, что мы уже говорили… Республика демократическая — там могли быть разные мнения. И естественно, Маннергейм — он высказывал свое мнение, так сказать. Но я хотел бы только подчеркнуть, что Маннергейм — ведь он же не был участником переговоров? Он пишет как мемуарист, он тогда вообще не занимал высоких постов — то есть, когда началась война, он стал… То есть любой из нас может писать…

Кургинян: То есть, Вы хотите сказать, что финской точки зрения в поддержку обмена территорий не было вообще?

Невежин: Нет, я хочу сказать, что это, во-первых, нормальное плюралистическое мнение — то есть, были разные… но это же сказано постфактум — это все равно, что мы сейчас будем обсуждать, правильно ли поделили Восточную Европу в 39 году? Например, наши солдаты, когда вошли в Польшу, они говорили, что мало нам вот того, что мы заняли, а давайте нам еще Варшаву!

Кургинян: Ну, я не знаю кто, что говорил. У меня отец там воевал, у вас нет?

Невежин: Или в 1940 году, когда заключили уже…

Кургинян: …в 1939-м, и в Финляндии потом воевал в 1940-м.

Невежин: …То есть мы говорим о том, что они же не сразу отвергли эти…

Кургинян: Я понял, понял.

Невежин: …наши условия — целый месяц переговоры шли в Москве, целый месяц!

Кургинян: Смотрите, значит, смотрите. Прецеденты мирного размена территорий были. Теперь дальше, если бы этот размен территорий состоялся, войны бы не было. В Финляндии были серьезные силы, которые говорили, что территорию разменять надо. Даже Маннергейм говорил об этом! Значит, все условия для того, чтобы разменять эту территорию и исключить факт любой войны, были? Они же были? Почему это не состоялось?

Невежин: Не было таких условий.

Кургинян: Не было, да?

Невежин: Сначала выступает газета «Правда», потом начинается уже пропаганда (3 ноября развернулась) антифинская — о каком решении мирном можно было говорить? Если бы Сталин хотел решить это мирным путем, он бы не давал такого разрешения пропаганде такие вещи делать. Потому что еще до того, как были выстрелы в Майниле пресловутые, в нашем уже пропагандистском журнале заготовлены были статьи — я это, так сказать…. открытый журнал — там есть дата «сдано в набор» и «подписано в печать». Еще в 20-х числах ноября наш журнал один пропагандистский — «Пропагандист и агитатор» — уже писал о том, что финны устраивают на границе провокации. То есть пропаганда здесь огромную роль играла, а мы про нее забыли, про советскую пропаганду.

Кургинян: Хорошо, хорошо.

Невежин: Сидели мирно и ждали, пока финны нападут…

Кургинян: Значит, мы договариваемся о следующем:

— что территории, в принципе, разменять было можно;

— что предложения по этому поводу были;

— что мы предлагали вдвое большую территорию;

— что история это долгая — начиная с ленинской, когда он предлагал там остров Ино отдавать;

— что у нас действительно была огромная угроза под Выборгом — слишком близко находилась территория.

Значит, вся эта история тянулась. Теперь мы переходим к самым ключевым вещам — двум. Скажите, пожалуйста, вот Вы же…

Сванидзе: Я бо[юсь, что] к двум ключевым не успеете — 10 секунд осталось.

Кургинян: Не-не, успеем! «Добежим до канадской границы», — как говорил О. Генри, успеем добежать.

Сванидзе: 10 секунд.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, две вещи: первая — если Финляндия такое маленькое мирное государство и у Советского Союза…

Сванидзе: Время.

Кургинян: …в 1944-м был такой приоритет, то почему ее не сделали коммунистической — первое, и второе — почему Сталин вычеркнул Маннергейма из списка нацистских преступников?

Невежин: Оба вопроса надо адресовать к Сталину. Мы говорим о советско-финляндской войне 39–40 года.

Кургинян: Давайте ему и адресуем!

Невежин: Наши войска уже вплотную… уже летом первый план был разработан Шапошникова, а второй план — Мерецкова. Уже войска там были — 400 тысяч человек стояли в двух километрах от финской границы. Какая может быть тут договоренность, о чем мы говорим? И причем тут 1944 год?

Сванидзе: Кирилл Викторович, у меня к Вам вопрос. Вы — ленинградский, питерский человек. Ленинград-то был действительно близко к границе!

Набутов: Близко.

Сванидзе: Ленинград-то действительно нужно было отодвинуть? Или нет?

Набутов: Близко! Уважаемый Николай Карлович, я вынужден повторить, что я не историк, я не могу так легко жонглировать формулировками, типа, а если бы… а вот те тоже тогда… — у них был план, по которому они могли бы напасть в 19 году… — но не напали же в 1919 году! А Сталин напал в 39 году под таким предлогом, что да, финны несговорчивые, вот они нехорошие — мы сейчас им по башке дадим. Звучит фраза относительно того, что не было планов советизации Финляндии, но тут же мы говорим о правительстве… об этом, даже не марионеточном, а хуже — я уж не знаю, какое бранное слово подобрать к правительству Куусинена, куда людей с русскими фамилиями, типа Прокофьев, вербовали, в Прокконена переделывая фамилию, чтобы показать, что там финны, это финское рабочее правительство. Как же так, не советизация, если вошли 30 ноября…

Сванидзе: Ленинград. Но Ленинград нужно было обезопасить или нет?

Набутов: Обезопасить — да. Но обезопасить же можно разными способами, а не только взять и нанести тяжелый массированный удар по соседнему государству. Между прочим…

Сванидзе: А если они отказываются?

Набутов: Между прочим…

Сванидзе: А если они отказываются?

Набутов: Они и отказывались — договаривайтесь!

Сванидзе: А если они отказываются?

Набутов: Договаривайтесь! Потом, уж если говорить серьезно, то вот вы поедете на границу — это в городе Сестрорецке находится, практически на границе — и посмотрите — там с военных времен сохранились гигантские ДОТы с тяжелой 152-миллиметровой артиллерией — советской, направленной на финскую территорию. У финнов с артиллерией — господин Бекман это знает, несмотря на его, так сказать, трактовку —…

Сванидзе: Завершайте, Кирилл Викторович.

Набутов: …у финнов с артиллерией было, мягко говоря, очень хреново. Очень хреново! У финнов было с артиллерией. Хотя если бы у них были большие пушки, то да, тогда уже были пушки, которые бы могли стрелять в Ленинград.

Сванидзе: Спасибо. Мы прекращаем наше телевизионное голосование. Завтра слушания по теме «Советско-финская война» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

В эфире второй день слушаний по теме: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?»

О советско-финской войне вспоминают редко — естественно, ее заслонила Великая Отечественная война. Советско-финская война — следствие договора между СССР и гитлеровской Германией. Финляндия по договору входила в зону интересов СССР. СССР начал войну с Финляндией. Финны ту войну называли для себя «отечественной». Повторяю вопрос сегодняшних слушаний: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В 1939 году численность Красной армии превышала все население Финляндии. Финский поход, по мнению руководства СССР, должен был стать легкой «разминкой» перед большой войной с Германией, но победа в итоге оказалась «пирровой». Советский Союз понес тяжелые потери. Боевые действия выявили пробелы в управлении войсками и их снабжении. После финской кампании поста Наркома обороны лишился давний соратник Сталина Климент Ворошилов, а в армии начались лихорадочные преобразования. Если до вторжения Иосиф Сталин говорил о необходимости укрепления вооруженных сил ввиду возрастающей угрозы со стороны Германии, то после войны была поставлена задача как можно дольше оттягивать возможный конфликт. По версии ряда экспертов, именно после оценки результатов советско-финского противостояния Гитлер решился на «блицкриг» против СССР. Однако, как писал позже маршал Жуков, советско-финская война дала и положительные результаты: после взятия Карельского перешейка и смещения границы дальше от Ленинграда Германия лишилась одного из стратегических направлений для нападения на СССР. К тому же, без неудачного опыта финского похода ослепленные успехом гражданской войны генералы вряд ли смогли бы подготовиться к большому противостоянию с вермахтом.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по теме «Советско-финская война».

Вопрос сторонам: Победа Красной армии в 40 году — демонстрация силы или слабости?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович — Вам слово.

Кургинян: Я все время не понимаю, почему надо спорить в этой интонации? Ну, мы же не хотим, не знаю, присоединить Финляндию к Российской Федерации, ничего не требуем, никого не обвиняем. Мы хотим двух вещей: исторической правды, и поскольку там погибли люди — это наши соотечественники, у меня отец там воевал, там погибли его друзья — то я хочу понять смысл этой пролитой крови. Когда-то Тютчев говорил: «Вражду твою пусть тот рассудит,/ Кто слышит пролитую кровь…/ Тебя ж, как первую любовь,/ России сердце не забудет!..» — это о Пушкине. Значит, смысл этой крови, смысл этого конфликта, часть нашей истории, звено нашей истории — всего лишь это, мы хотим только этой истины — ничего больше, мы не хотим обижать финнов. Но ведь эта же ситуация была! И второе: ну, хорошо, мы присоединили там Эстонию, Прибалтику, и так далее, но ведь с Финляндией мы могли делать в 1944 году все, что хотели! Мы могли тогда делать очень многое, и уж точно мы могли Маннергейма судить как нацистского преступника. Мы ничего этого не использовали, потому что по-настоящему никогда этого не хотели. Именно с Финляндией мы все время проводили самую мягкую линию, мы умоляли их отдать эту территорию, предлагали все, что угодно. Да, когда они не согласились — конечно, тогда все изменилось, но только тогда. Я ничего не говорю, мы, так сказать, двинулись туда, но что пишет Маннергейм? «Наш вековой враг напал на нашу страну! Призываю вас на священную войну с врагом нашей нации!» Значит, смысл-то заключается в том, что это был двусторонний процесс, трагический, очень сложный, понимаете? Очень сложный, который превращен сейчас в пропись о нехороших русских, которые обидели тех — или советских, неважно, Сталине — но так же нельзя! Так нельзя обращаться со своей историей! Или можно? И тут я хотел спросить двух моих свидетелей. Рассказывайте!

Бекман: Ну, есть такая деталь, например, по поводу Маннергейма. То есть, Вы цитировали его приказ от лета 1941 года, кстати, но я могу сказать, что во время Зимней войны, в 39 году, в 40 году Маннергейм сказал в своем приказе, что русские — это чужая раса. Чужая раса. То есть он уже использовал вот такую расистскую риторику антирусскую, нацистскую риторику. Еще я хочу напоминать о том, что есть куча очень интересных фактов малоизвестных. Вы, Набутов, Вы напоминали о правительстве Куусинена, да? Но я хочу еще сказать о том, что во время Зимней войны президент Финляндии Рюти, он предлагал создавать «народное правительство России» в Реболах — то есть, это маленькое село в Восточной Финляндии. То есть финны одновременно планировали создавать «народное правительство России», и даже были планы приглашать в качестве премьера этого «народного правительства России» либо Керенского, либо Троцкого.

Сванидзе: Туда приезжал сын Столыпина с этим предложением. Это была его идея.

Бекман: Да, но финны… но есть версия о том, что это именно была инициатива президента Рюти. Одновременно планировали создавать «народную армию» русскую на территории Финляндии, вербовать таких каких-то непонятных финских «власовцев» из военнопленных. Для этого приехал в Финляндию бывший помощник Сталина Бажанов такой, который после войны… он опубликовал свои мемуары даже. То есть у нас тоже были достаточно такие «великофинские» планы в это время, во время Зимней войны.

Сванидзе: Это не «великофинские», это просто финские, наверное?

Бекман: Ну, я считаю, что это «великофинские», потому что они считали, что они могут создавать на территории Финляндии правительство России!

Сванидзе: Спасибо, господин Бекман, потому что время истекло. У меня вопрос, Сергей Ервандович, к Вам. Когда речь идет о том, что вот «призвал Маннергейм воевать с Советской Россией, как он был неправ, как это было злобно с его стороны»… Дело в том, что он призвал после того, как пошли бомбардировки Хельсинки — Вы об этом факте наверняка знаете. Хроника есть на этот счет, страшная хроника — советские бомбардировки города Хельсинки, непосредственно в день начала войны. Там гибли мирные люди, как это всегда бывает при бомбардировках, поэтому фактически Маннергейм объявил… ну, реально называя вещи своими именами, «отечественную войну». Понимаете, когда начала Германия бомбардировки Советского Союза, мы ж не обвиним наше руководство — мы его можем обвинять в растерянности, в трусости, в неготовности — но в том, что оно призвало советский народ драться с немцами, мы его не обвиним! Так почему ж Вы обвиняете Маннергейма в том, что он призвал свой финский народ драться с агрессором? Да, нам неприятно, что агрессором была Советская армия, но это же так?

Кургинян: Это называется невероятное упрощение ситуации…

Сванидзе: Какое упрощение, когда война, бомбардировки и всё?

Кургинян: …и искажение, и искажение слов оппонента, а также желание перебить и не дать мне возможность говорить.

Сванидзе: Прошу Вас!

Кургинян: Пожалуйста. Спасибо, Вы очень великодушны! Задав мне вопрос, Вы даже разрешаете отвечать! Это величайшая новость.

Сванидзе: Вы сами себя лишаете времени, прошу Вас.

Кургинян: Так я Вам отвечаю. Мы здесь говорили о том, что Сталин сказал: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается». Маннергейм не сказал: «советские преступления», «сталинский режим», — он сказал: «наш вековой враг». Я убежден лично, это моя позиция, что ничего плохого Финляндии Россия ни при царях, ни при Советской власти не делала.

Сванидзе: Я Вам еще раз говорю — бомбардировка была! Это плохо или хорошо?

Кургинян: Снова Вам говорю. Теперь о бомбардировках…

Сванидзе: Когда бомбардируют — это хорошо или плохо?

Кургинян: Вот Вы, Вы же историк, да? Скажите, пожалуйста, пожалуйста, строительство оборонных сооружений в Финляндии, и в частности, аэродромов — с помощью Германии — осуществлялось в каком объеме?

Сванидзе: Сергей Ервандович, вопрос, с Вашего позволения, задавал я.

Мягков: Можно, можно ответить?

Сванидзе: И вопрос был о том, что в это момент шли бомбардировки Финляндии советскими бомбардировщиками. Ответа нет!

Кургинян: Николай Карлович, нет, я Вам отвечаю…

Сванидзе: Прошу Вас.

Кургинян: У Финляндии было в 10 раз больше аэродромов, чем самолетов…

Сванидзе: Причем здесь аэродромы?

Кургинян: Я Вам говорю, Финляндия была частью враждебного блока.

Сванидзе: Я не о том говорю. Если бомбардируют вашу страну, а вы ее лидер, вы свой народ к чему призовете?

Кургинян: Я призову к войне!

Сванидзе: Целовать, целовать агрессора?

Кургинян: Я призову к войне! Но не с враждебной расой!

Сванидзе: Да с какой расой?

Кургинян: Никогда, никогда я не призову к войне с враждебной расой и с вековым агрессором!

Сванидзе: Нет! В этой речи Маннергейма нет ни слова о враждебной расе.

Кургинян: Никогда я этого не сделаю, никогда! Это сделал Илья Григорьевич Эренбург! Это сделал не Сталин, это сделал Илья Григорьевич Эренбург…

Сванидзе: Что, бомбардировал Хельсинки?

Кургинян: …«Убей немцев! — он сказал — Убей немцев!» Все время, когда мы воевали, мы говорили, что мы не с народом воюем…

Сванидзе: Илья… Илья Григорьевич… Илья Эренбург бомбардировал Хельсинки, Сергей Ервандович?

Кургинян: …мы воюем с преступным режимом. Не с народом!

Сванидзе: Замечательно. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире второй день слушаний по теме «Советско-финская война». Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: Доктор Бекман, я хочу воспользоваться такой возможностью, расскажите, пожалуйста, для наступавшей Красной армии такое…

Кургинян: Я прошу прощения, Николай Карлович, это никоим образом… Леонид Михайлович, я извиняюсь. По причинам исключительной важности, о которых я узнал только сейчас, я вынужден буду покинуть зал. Здесь замечательные эксперты, и я убежден, что они прекрасно продолжат передачу дальше. Я крайне сожалею о том, что я должен покинуть зал — это абсолютный «форс-мажор», но я вынужден это сделать.

Сванидзе: Спасибо. Удачи Вам!

Млечин: Доктор Бекман, я хотел воспользоваться… — я практически первый раз разговариваю с финским специалистом… Наступающая Красная армия была поражена — неприятно поражена — стойкостью финского солдата. Вот когда первоначальный план принес командующий Ленинградским военным округом генерал Мерецков Сталину и сказал, что потребуется 2 недели, Сталин обиделся на Мерецкова и сказал, что «ну, дня 3 — этого больше, чем достаточно». Потом воевали 105 дней. И больше всего… самым большим сюрпризом оказалась эта стойкость финского солдата, его способность сражаться небольшой группой, сражаться в одиночку. Скажите, пожалуйста, чем это объясняется? Так хорошо учили? Или это особые качества финнов? Или они так сплотились перед лицом врага?

Бекман: Ну, во-первых, я хочу сказать, что просто так сложилось, что условия погоды были определенные — было очень холодно, действительно, это было очень тяжело, были моменты… проблемы с… то есть не все войска вот советские были не очень хорошо там… проблемы были с одеждой и так далее… Еще у нас была…

Млечин: Ну, извините ради бога, про советские войска я знаю — расскажите про финские.

Бекман: Я понимаю, но финны, конечно, мы… естественно, Вы понимаете, что ситуация была такая, что там были советские войска, намерены были штурмовать — естественно, это легче вот просто оборону держать, и это была, конечно, там, финская земля, вот наши леса, все, конечно, мы знали нашу территорию… отлично финны знали вот свою территорию, еще знаю, конечно… естественно, еще у нас были такие особенности, конечно, — у нас было это снайперское движение, «кукушки» финские, которые очень эффективно работали…

Млечин: Под «кукушками» Вы что имеете в виду?

Бекман: Снайперов, снайперское движение финское.

Млечин: Вы тоже разделяете эту версию о том, что снайперы сидели на деревьях часами? Вы тоже верите в эту версию?

Бекман: У нас было… У нас было свое достаточно мощное снайперское движении и, Вы знаете, еще есть…

Млечин: Снайперы у вас были, к сожалению, очень хорошие — к нашему большому прискорбию.

Бекман: К сожалению или к счастью — как хотите.

Млечин: Но Вы… надеюсь, Вы не верите, что даже выдержанный, даже такой выдержанный финн, как Вы, способен часами в мороз сидеть на дереве? Я надеюсь, Вы… Неужели Вы верите в эту историю с «кукушками»?

Бекман: Ну, это какие-то национальные особенности, может быть, я не знаю. Я сам не снайпер…

Млечин: Я не знал, что Вы такой доверчивый. Профессор… говорят, что они доверчивые, но я не знал, что так.

Бекман: …я сам не снайпер, я пропагандист военный, то есть я не знаю.

Млечин: А, понятно. Вот пропагандист военный — это я верю, да. Так Вы… расскажите немножко про финских солдат — интересно. Про советских-то мы знаем хорошо.

Бекман: Ну, естественно, ситуация была такая, конечно, что Финляндия не совсем была демократической страной. До войны, конечно, у нас были определенные элементы нашего государства — политические элементы — они были репрессированы. То есть у нас, естественно, коммунистическая партия была запрещена, практически все просоветские движения политические были запрещены, у нас было достаточно большое количество политических заключенных, у нас были политические процессы против них, и так далее, и так далее. То есть это не совсем такая парламентская демократия, как господин Набутов тут сказал. Еще я хочу напоминать о том, что…

Млечин: Это как отразилось на…

Бекман: …естественно, когда звали наших солдат — у нас же была огромная вот эта армия, финская армия, до четы… даже больше 400 тысяч солдат, это была огромная армия —…

Млечин: Нет, огромная, огромная — при 3,5 миллионах населения у вас колоссальная армия была, да.

Бекман: …и когда звали, когда получали письмо, они все должны были участвовать, конечно. Если ты не пошел — тогда в тюрьму, где все остальные политзаключенные.

Млечин: Кто-то не пошел?

Бекман: Некоторые не пошли. Конечно, многие не пошли…

Млечин: Много?

Бекман: Но были и случаи, когда они там…

Млечин: Много было? Дезертиров много было?

Бекман: Ну, у нас было такое движение «лесных»… У нас было противостояние «лесных братьев»…

Млечин: Господин Бекман, скажите, примерно, сколько? Потому что число дезертиров в Красной армии известно — к сожалению, очень прискорбному — вот скажите, сколько было финнов?

Бекман: Ну, я понимаю Ваш вопрос, да — сколько, сколько, да? У меня точных цифр нет, потому что никто не изучал эту тематику до сих пор, но у нас тоже были дезертиры, очень много даже! Но я еще напоминаю о том, что финские спецслужбы до войны, они очень крепко репрессировали именно политические элементы оппозиционные — коммунистов, другие просоветские элементы…

Млечин: Вы хотите сказать, что финны, ваши солдаты со страху воевали так хорошо?

Бекман: Возможно.

Млечин: Большое спасибо.

Бекман: Пожалуйста.

Сванидзе: Так, прошу Вас, Леонид Михайлович — Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Эта «незнаменитая война», о которой мы говорим, — финская война — была страшным ударом. И вы знаете, я вот в определенном смысле очень сентиментальный человек, у меня очень сентиментальное отношение к армии, и понятие солдатской чести, офицерской чести для меня, например, необыкновенно важно. И то, что сейчас мы читаем в документах, — а сейчас Федеральная служба безопасности рассекретила, и издали том документов особых отделов, и те материалы, которые тогда еще, оказывается, были известны, но для узкого числа — о том, что происходило тогда, — это невозможно читать, это сердце рвет. Я вам сейчас процитирую. Это когда бросали раненых на поле боя, и они лежали сутками, их не вывозили. Это когда отправляли на фронт — зима, холод — без зимней одежды вообще, в летнем обмундировании. Это когда солдат не кормили — привозили буханку хлеба, она на морозе замерзает, ее рубить надо было, а горячей еды не было. Это ситуация — такого я вообще никогда не встречал — когда командование собственной армии не знало, сколько у них солдат. И это признал начальник генерального штаба Шапошников на совещании, а ему начальник управления снабжения генерал Хрулев говорит: «У нас с Шапошниковым разница в 200 тысяч человек по численности. Мы считаем, что на 200 тысяч меньше». Он говорит: «Нет, а может он прав? А у нас там продовольствия нету». Вы знаете, это… я вам повторяю, что вот мне… при моем отношении к вооруженным силам, я читать такого не могу. Это что надо было сделать с армией, это во что надо было превратить людей в форме, чтобы они не интересовались товарищем по оружию, чтобы они его бросили на поле боя, чтобы они его не накормили, чтобы они вообще не знали, сколько у него солдат в полку? Шапошников говорит: «Да в Первую мировую такого не было никогда, знали всегда». Они разговаривали в своем кругу, они могли говорить все, что угодно. Теперь, если можно, я хотел бы привести некоторые доказательства. Это, собственно говоря, результаты исследований, которые сейчас проведены Институтом российской истории и Федеральной службой безопасности. И вот слова директора института. Доказательство № 23 — это вот результаты исследования, о чем пишет академик Сахаров.

Материалы по делу.

Из исследований А. Н. Сахарова, директора Института российской истории РАН: «Пограничные войска и общевойсковые части не могли в бесконечных спорах выяснить, кто и что должен делать. Огромное количество войск, оказавшихся зимой 1939 года на Карельском фронте, порой мешали друг другу, создавали заторы на дорогах. Пехота мешала танкам, танки мешали продвижению артиллерии. Неразбериха, отсутствие четких тактических установок, неповоротливость и нерасторопность приводили к оправданным людским потерям, выводу из строя техники…» «Зимняя война. Исследования. Документы. Комментарии» М. 2009.

Млечин: Теперь, если можно, доказательство № 25, еще одно.

Материалы по делу.

Из исследований А. Н. Сахарова, директора Института российской истории РАН: «Лыжи вовремя в армию не поступали, а когда, наконец, доставлялись до соединений, то оказывалось, что они были без креплений и без палок… Красноармейцы, не готовые к лыжным переходам, как это было в 8-й армии, бросали их… Наступали сильные холода, а часть красноармейцев оставалась в летних пилотках, без теплых рукавиц, ходили в ботинках, потому что валенки вовремя также не поступали, не было и полушубков. Росло количество обмороженных, но по забитым дорогам раненых и больных бойцов невозможно было доставить в тыл, в госпиталя, и бойцы сутками не получали необходимой медицинской помощи… Как отмечалось в сводках, летчики были плохо обучены, и по их вине самолеты нередко терпели аварии. Танки из ремонта возвращались в неудовлетворительном состоянии — двигатели быстро выходили из строя…» «Зимняя война. Исследования. Документы. Комментарии» М. 2009.

Млечин: Знаете, я вам скажу, вот на совещании в присутствии Сталина в 1940 году командующий округом Мерецков говорит: «163-я дивизия пришла на фронт босая». Босая — это XX век. «Босая?» — удивляется Хрулев, начальник снабжения. «Так точно, — говорит Мерецков — Босая, вообще не одетая!» Командарм II ранга Курдюмов, начальник управления боевой подготовки: «На финском театре было много обмороженных, потому что люди прибывали в холодной обуви, в ботинках даже, а не в сапогах, часть ботинок была рваной. Я здесь докладываю с полной ответственностью, что воевать при 40-градусном морозе в ботинках, даже не в рваных, а в хороших сапогах, нельзя, потому, что через несколько дней будет 50% обмороженных». Теперь, если можно, Павел Аптекарь, известный историк, автор книги о финской войне, скажите мне, 105 дней продолжалась война, каковы потери обеих сторон? Сейчас цифры известны.

Аптекарь: Цифры известны, последние опубликованные данные — это… ну вот, по данным «Гриф секретности снят», это 126 тысяч 875 убитых с нашей стороны и 24… по разным данным, от 23 до 24 тысяч убитых у финнов.

Млечин: Один к шести?

Сванидзе: Нет, к пяти.

Аптекарь: Ну, к пяти. Можно… можно я продолжу? Значит, дальше, есть в Российском государственном военном архиве такие толстенные книги — книги «безвозвратных потерь бойцов и командиров, погибших в войне с белофиннами» — они так именно называются. Просмотрев внимательно эти книги, я насчитал где-то чуть больше, там, 131 тысячи — 131,5 тысячу. Но вот, одна маленькая деталь: потом я однажды искал погибших бойцов на этой войне по документам дивизии — одной из дивизий, где… документы которой уцелели, — и выяснилось, что вот документах этой дивизии есть люди, которые в этих списках больших не значатся, и таких людей — процентов 20. Я не хочу экстраполировать эти цифры на все данные, но я думаю, что итог — где-то порядка 140–150 тысяч…

Сванидзе: Время.

Аптекарь: …погибших. То есть, соотношение потерь крайне неблагоприятное для нас.

Сванидзе: Время. Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: В отсутствие Сергея Кургиняна, уважаемые коллеги, кто-нибудь из вас может быть задаст вопросы, да? Прошу вас.

Мягков: Я хотел бы задать вопрос. «Гриф секретности снят» — о потерях наших — какого года изданием уважаемый Павел Аптекарь руководствовался? Потому что по послед…

Сванидзе: Вы можете выйти, если Вам удобнее… — выйти сюда.

Мягков: Во-первых, каким годом издания уважаемый Павел Аптекарь руководствовался? Потому что по последнему изданию, вышедшему 2 года назад, наши безвозвратные потери — это убитые и пропавшие без вести, умершие от ран на этапах санитарной эвакуации и в госпиталях — 95 тысяч. Финские данные — 23 тысячи. Мы, как правило, воспринимаем те данные, которые нам дает другая сторона. Да, мы принимаем эти данные, 23 тысячи, но будьте любезны тогда учитывать эти данные. То, что здесь Леонид Млечин привел данные ужасающие по поводу неготовности наших войск, по поводу того, что действительно, в сапогах были, то, что летчики не готовы были… Кстати говоря, поэтому и бомбы упали на Хельсинки — потому что летчики толком не умели тогда бомбить, потому что летчики не были обученными и опытными. А бомбить хотели порт. Бомбы упали на городские кварталы, погибло более 90 человек, проживавших в Хельсинки, гражданских лиц, и конечно, это был прискорбный факт. Но после этого был отдан приказ ни в коем случае не бомбить гражданские объекты. Авиация только училась воевать.

Аптекарь: Ну, Миш, ну бомбили же — ну что Вы?

Мягков: Гражданские объекты! Был специальный приказ: не бомбить гражданские объекты, где не находятся войска — это был специальный приказ, который отдал Ворошилов. Вы прекрасно об этом знаете.

Сванидзе: Выборг бомбили.

Мягков: Выборг? Военные объекты! Военные объекты — порт! И, кстати говоря…

Аптекарь: Не только…

Набутов: А пивзавод куда делся?…

Мягков: …вот здесь очень много говорилось о демократических государствах, «мягких пушистых бабочках». А кто ж «Мюнхен»-то совершил? Не обменяли тогда территорию, а просто-напросто взяли и отдали Гитлеру — на растерзание. Именно по этому факту был заключен советско-германский протокол.

Аптекарь: Дело в том, что после того, как финны увидели, как чехи отдали Судеты, и их «проглотили», — вот поэтому они не хотели отдавать ту территорию, где находилась линия Маннергейма.

Мягков: Уважаемый Павел, мы же просили не Карельский весь перешеек. Тут говорили «важнейшие объекты», «второй город»… Мы просили… и готовы были уступить на переговорах.

Аптекарь: Так они… они этот «хвост»… готовы были отдать! Что ВЫ? О чем Вы говорите?

Сванидзе: Павел Александрович, Павел Александрович, я прошу прощения…

Бекман: Сначала даже Выборга не попросили.

Мягков: Даже Выборга не попросили! Готовы были только острова и Ханко…

Сванидзе: Михаил Юрьевич, Михаил Юрьевич, давайте… давайте введем в определенное, привычное нам по формату русло, да, этот разговор…

Аптекарь: Неправда.

Сванидзе: Вы договаривайте Ваш тезис и задавайте вопрос.

Мягков: Да, я просто хотел спросить: вот это что, теория заговора — то, что мы были не готовы? Теория заговора против собственной армии? Либо это недостатки, которые после войны мы стали устранять? Мы просто в этой «финской войне» увидели, да, в каком состоянии находятся наши войска. Мы не умели воевать зимой, и это на совещании в 40 году — в присутствии Сталина — об этом говорилось. Готовились воевать летом, да, малой кровью, да, на чужой территории — после того, как на нас нападут. Мы не умели воевать зимой, и после этой финской кампании мы стали учиться. Во многом, то, что мы Великую Отечественную потом выиграли, — это благодаря финской кампании, иначе бы, иначе бы, просто-напросто нас раздавили бы. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо! Вопрос? Вопрос?

Мягков: Вопрос: это что, теория заговора против собственной армии, Вы считаете? Вот так представляете, Леонид Млечин, что вот мы, собственно говоря, против собственной армии?

Млечин: А, это ко мне вопрос?

Мягков: Да.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Отвечу Вам охотно. Самое ужасное состоит в том… как раз правильных-то уроков извлечено не было. Поскольку в заключительной речи Сталин сказал, что мы одержали победу — он говорит: Мало того, что мы финнов победили, мы победили там германскую технику, мы британскую технику! Всё. Самое ужасное состоит в том, что все те недостатки чудовищные — как говорит академик Сахаров, и мне нравится это высказывание, «цивилизационное отставание Красной армии» — сохранилось до следующего года, и мы видим все то же самое. Это раненые, которых бросают на поле боя, это танки, которые поступают плохо отремонтированными, это летчики, которых ночью не учили воевать, потому что считалось, что не надо, надо днем воевать — все те бедственные черты Красной армии, до которых довел Сталин, и выдвинутое им чудовищное руководство Красной армии… Я напомню, о ком идет речь — это все люди, которые были воспитаны в Первой конной армии. Это Ворошилов, дольше всех занимавший пост Наркома обороны, это Буденный, его первый заместитель, это Тимошенко, сменивший Ворошилова после финской войны — все это люди, которые, что называется, академий не кончали. Они не только академий не кончали, они вообще не годились в руководство такой большой армией великой страны — они просто не были для этого способны.

Мягков: Но вопрос — это что, заговор?

Сванидзе: Завершайте, Леонид Михайлович.

Млечин: И поэтому заговор-то был другой. Заговор — это было, когда эти люди оказались у власти — вот это был заговор против нашей страны, и закончился он самым прискорбным образом. А в финскую войну они вошли — Сталин был уверен, что Красная армия за 3 дня разгромит… Молотов послу нашему, Коллонтай, которая приехала, говорит: «Что случилось?», — сказал: «Через 3 дня будем в Хельсинки, и на этом все закончится». Они сами не подозревали — это, конечно, было видно по реакции Сталина на совещании, каким страшным сюрпризом это было…

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: …страшным сюрпризом это было для нас.

Сванидзе: После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы заканчиваем слушания по советско-финской войне. Последний вопрос обеим сторонам: Как отразилась финская кампания на ходе Второй мировой войны?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: С военной точки зрения — самым прискорбным образом. Из нескольких войн, в которых участвовали наши специалисты: испанской, польской кампании, финской — извлекли совсем неправильные итоги. В Испании была позиционная война, и решили, что и будет такая позиционная, как в Первую мировую войну. Война с Финляндией — там пробивали линию Маннергейма — решили, что и в следующей войне тоже понадобится так вот прорывать чужие укрепления. Великая Отечественная, Вторая мировая оказалась для нас совсем другой: прорывы бронетанковой техники, удары авиации — все это советские командиры могли бы увидеть: так вермахт воевал на Западном фронте, так он сокрушил мгновенно Францию, но новый Нарком обороны, о котором я говорил, Тимошенко, сказал: «Ну, война на Западе не дала нам ничего нового». Они не были способны увидеть даже то, что происходило на их глазах, и потому они не сумели приготовить страну, не сумели приготовить Красную армию к тому, что произойдет 22 июня. И в этом их историческая чудовищная вина. Финская кампания — это самая такая, знаете, грустная страница… Конечно, в Великую Отечественную больше погибло, но там люди погибали, защищая нашу Родину, а в финской войне вообще непонятно, зачем погибали, и это в сводках, между прочим, особых отделов отмечено, что люди, в общем, не понимают, чего они сражаются. Вот я расспрашивал про финских солдат не зря, потому что финны знали, почему они сражаются, а наши солдаты не понимали — чего полезли туда? Зачем? И главное — последнее, что я хотел сказать — я абсолютно уверен, что Финляндия во время советско-германской войны осталась бы нейтральным государством. Да, снабжала бы Германию медью — это, конечно, неприятно, но не страшно. Она не вступила бы в войну на стороне нацистской Германии, и не участвовала в попытке удушения Ленинграда, как это произошло. В Финляндии так же, как Швеция и Норвегия, хотели остаться нейтральными. Финляндия отвергла, еще раз повторю, накануне войны отвергла договор с Германией, и не собиралась вместе с Германией воевать, но уж после того, что произошло, то произошло. Если можно, я…

Сванидзе: А время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: Как жалко!

Сванидзе: Время истекло. Прошу Вас. Значит, Михаил Юрьевич, Вам, так сказать, выпал шанс заменить нас по уважительной причине оставившего Сергея Ервандовича Кургиняна, поэтому закрывайте амбразуру. История Вас не забудет. Прошу Вас.

Мягков: Я постараюсь по делу. И, прежде всего, хотел сказать, что феномен этой войны Зимней, «незнаменитой», состоит в том, что обе стороны ее не хотели, но она все-таки случилась. И обе стороны считали себя победившими в этой войне. Финляндия — потому что отстояла независимость, а Советский Союз — потому что отодвинул границы на запад. Уроки из войны, все-таки, мы вынесли, и вынесли очень большие. Но, прежде всего, поменялось руководство Наркомата обороны — вместо Ворошилова стал Тимошенко. Прежде всего, стала боевая подготовка… достигла наибольших высот именно после Зимней войны. Да, мы не сумели подготовиться к войне с Германией должным образом, но здесь и другие причины — и отставание техники, и здесь неготовность… разведданные, здесь массы причин, которые не связаны с Зимней войной. Вопросы, которые касаются ведения боев в зимних условиях — это тоже следствие Зимней войны. Руководство войсками и перегруппировка войск. То есть масса причин… в строительстве войск, которыми стали заниматься именно после Зимней войны. Здесь хотелось бы еще сказать, что…

Сванидзе: Здесь, по идее, Вы должны задавать вопрос.

Мягков: Задать вопрос?

Сванидзе: Да.

Мягков: Хорошо. Павлу Аптекарю, да? И, наверное, Леониду Млечину тоже. Вы действительно верите в то, что Финляндия не участвовала бы в одной коалиции с Гитлером против Советского Союза в 41 году? Поскольку, поскольку, так или иначе, Финляндия входила в русло германской политики — независимо даже от Финляндии — и транзит войск, и переброска туда германских войск осуществлялась в рамках и в русле германской политики на завоевание господства на Востоке. Германия привлекла не только Финляндию, Германия привлекла Румынию, с которой мы не воевали, и Болгарию, и Венгрию. Вы действительно верите, что Финляндия оставалась бы такая «белая и пушистая», если бы не воевала с Советским Союзом?

Аптекарь: Можно?

Сванидзе: Пожалуйста, отвечайте.

Аптекарь: Михаил, я думаю, что Вы не хуже меня знаете, что после войны ездил Вячеслав Михайлович Молотов в ноябре 1940 года в Берлин, и там шли переговоры, в том числе, и о том, что, значит, «Финляндию надо бы додавить», вот. И только после этого пошла речь о транзите немецких войск…

Мягков: Неправильно. Речь шла о том, чтобы немецкие войска были выведены из Финляндии — это было первое наше требование — из Финляндии и Румынии. И Молотов именно так ставил вопрос в Берлине. Из-за того, что этот вопрос не решился, как раз Гитлер и принял решение нападать на Советский Союз. Мы хотели, чтобы немецких войск не было в Финляндии, это факт. И из-за этого, собственно говоря, ни о чем не удалось там договориться.

Аптекарь: В таком случае, я скажу так: что если бы не было нашей агрессии — да, это агрессия — в ноябре 1939 года, у финнов не было никаких логических причин немцев пропускать или приглашать. Более того, Германия весь период Зимней войны всячески подчеркивала, что это война «неблагодарной Финляндии» с Советским Союзом, и «никакой помощи вы от нас не дождетесь!» И более того, известно… я думаю, что известный случай, когда советские подводные лодки заправлялись с немецких кораблей…

Мягков: Было такое. Было, да.

Аптекарь: …И извините, Михаил, была… был «базис Норд» рядом с Мурманском, где немецкие корабли также базировались и участвовали в боевых действиях против англо-французских войск, то есть англо-французского флота…

Мягков: А скажите, Германия была заинтересована в этой войне между Советским Союзом и Финляндией?

Аптекарь: Зачем? С какой целью?

Мягков: То есть, Вы считаете, Германия не заинтересована, да?

Аптекарь: Нет.

Мягков: …Хотя факты и документы говорят о другом. «И чем больше они будут воевать, тем больше будет ослабляться Советский Союз», — поскольку тогда уже в мыслях Гитлера восточное направление уже четко обозначилось. И Финляндия как возможный союзник в мыслях Гитлера уже четко обозначилась. У меня еще один вопрос к Леониду Млечину, если можно?

Сванидзе: Да, пожалуйста, у Вас пока еще есть время, хотя и немного.

Мягков: Как Вы думаете, какую роль сыграли Англия, Франция в деле подталкивания Финляндии не уступать советским требованиям, а затем, чтобы война как можно дольше продолжалась между ними — они были заинтересованы, равно как и Германия, в продолжении этой войны. Англия и Франция.

Сванидзе: Время уже кончилось, поэтому задавайте вопрос.

Мягков: Известно ли Вам, что были планы бомбежки Мурманска, захвата Мурманска, и бомбежки Баку?

Сванидзе: Вы, если можно, достаточно коротко, Леонид Михайлович.

Млечин: Если бы не было советско-финской войны — не было бы немецких войск на территории Финляндии, это же надо, очевидно, понимать. Потому что Финляндия… мы просто живем в большой стране и себе не представляем, что такое маленькое государство с 3,5-миллионным населением — это страна, у которой одна задача — остаться нейтральной, ни в коем случае не попасть ни в какую войну, понимаете? Потеря 150 или, там, 120 тысяч человек ужасна, но для большой страны проходит спокойнее, чем потеря 24 тысяч для страны с населением в 3,5 миллиона.

Мягков: Но не было советско-венгерской войны, не было советско-румынской войны…

Млечин: Мы говорим о Финляндии, вернитесь на землю…

Мягков: …но там оказались немецкие войска

Млечин: …мы говорим о Финляндии. В 38 году Финляндия декларировала свой нейтралитет и собиралась остаться нейтральной, и никаких оснований полагать о том, что она нарушила бы нейтралитет, у нас нет.

Мягков: И у Румынии был нейтралитет!

Млечин: В 39-м…

Мягков: …и гарантии даже были!

Млечин: …мы говорим о Финляндии, давайте не… не путайте, ради бога, пожалуйста.

Мягков: А нельзя рассматривать Финляндию…

Млечин: Нет, можно!

Мягков: …вне контекста общеевропейской войны!..

Млечин: Нет, можно! Мы говорим сейчас о России и Финляндии, а не о Румынии и Болгарии…

Мягков: …Нельзя рассматривать! Шла мировая война!

Млечин: …о Румынии и Болгарии — в следующий раз…

Мягков: Вот это Вы как раз забываете, что шла мировая война, и все вопросы необходимо рассматривать в этой концепции…

Млечин: Ничего подобного.

Мягков: …в рамках общей стратегии. Вы берете просто: СССР, Финляндия — вот маленькая погибающая Финляндия и огромный «медведь» СССР. Нельзя так рассматривать!

Млечин: Вы успокойтесь! Швеция была нейтральной и осталась нейтральной…

Мягков: И слава богу! И слава богу!

Млечин: …и Финляндия была нейтральной и осталась бы нейтральной, если бы не эта история. И это самое главное, что мы должны были понять. Мы проиграли, когда выиграли эти несколько километров, потому что если бы финны не участвовали в Отечественной войне на стороне немцев, нам было бы проще защищать Ленинград, чем когда финны со своей армией вместе с немцами атаковали и блокировали Ленинград, и там погибло множество людей.

Сванидзе: Спасибо. Михаил Юрьевич…

Мягков: Хорошо. А кто заставлял финнов вступить в германскую коалицию?

Сванидзе: Михаил Юрьевич, время для опроса этой стороны у вас истекло, но Вы блестяще справляетесь со своими обязанностями, которые сами согласились на себя взять. Поэтому не уходите далеко, Михаил Юрьевич. У Вас есть возможность, если хотите — произнести тезис, а если хотите — сразу предоставить слово своим свидетелям-экспертам с вашей стороны, и я прошу Вас обратить особое внимание на свидетеля по имени Георгий Иванович Перунин, ветерана советско-финской войны.

Мягков: Да, я хотел бы предоставить ему слово, и хотел бы спросить его впечатления от этой Зимней финской войны.

Георгий Перунин, ветеран советско-финской войны: Я скажу одно. Меня призвали в райвоенкомат — тогда был Сталинский — я прихожу туда, мне говорят: «Георгий Иванович, Вы можете еще повоевать за нашу Родину?» — я говорю: «Сколько у меня хватит сил, столько я и буду воевать!»

Мягков: А что Вы чувствовали? Это был долг для Вас — священный долг служить Родине?

Перунин: Родине.

Мягков: Именно, Родине.

Перунин: Родине.

Мягков: Я хотел бы подчеркнуть — именно Родине!

Перунин: Родине.

Мягков: Не Сталину! Не клике, как тут выражаются, не бездарным генералам, хотя таких было меньшинство, а именно Родине!

Набутов: Конечно, меньшинство. Цифры потерь свидетельствуют о том, что бездарных генералов было меньшинство.

Мягков: Цифры потерь мы приводим. Вы куда наступали — в безвоздушное пространство или на сильнейшую линию Маннергейма…

Набутов: Да послушайте…

Мягков: …которая ощетинилась пулеметами и пушками?

Набутов: Да послушайте…

Аптекарь: Да не было этого…

Набутов: Если Вы послушаете себя со стороны, Вы употребляете все время выражения «если бы…», «а что бы Вы думаете, если бы…», «то финны бы напали бы или нет?» и оперируете понятиями крупной мировой политики. Вы ни разу не сказали о конкретных живых людях, которые потом стали мертвыми, ни разу не сказали! Вы не видите этого, Вас это не касается!

Мягков: Я говорил о неготовности войск.

Набутов: Да послушайте, это все… это все — наукообразная болтовня!

Мягков: Это — нет. Это, как раз, самое…

Набутов: Десятки тысяч… десятки тысяч русских солдат — русских солдат! Заплатили жизнью бездарно…

Мягков: Бездарно?

Набутов: …за то… Бездарно!

Мягков: Вы сейчас пытаетесь… Бездарно?!

Набутов: Бездарно заплатили жизнью!

Мягков: Это Ваше… Это Ваше мнение!

Набутов: Вы говорите, «линия Маннергейма», «линия Маннергейма», «линия Маннергейма» — господин Бекман, который…

Мягков: Это Ваше мнение, что бездарно! А вот человек, который воевал…

Сванидзе: Секундочку, секундочку. Позвольте мне выполнять свои судейские обязанности. Я с удовольствием слушаю Вас, но… у нас будет возможность — и у вас будет возможность — поговорить, обменяться мнениями — в том числе, эмоциональными мнениями. Я сейчас хотел бы, все-таки, другого. У нас здесь сидят два человека, которых, наверное, не часто приглашают на телевидение. Давайте, все-таки, мы позволим сказать еще что-то им — они воевали.

Мягков: Я как раз и хотел это сделать.

Сванидзе: Георгий Иванович, вспомните что-нибудь, я Вас прошу.

Перунин: Ну и когда нас привезли в этот, как он…

Сванидзе: На сборный пункт вероятно?

Перунин: Да.

Сванидзе: Помогите с микрофоном!

Млечин: Давайте, я подержу.

Перунин: Когда нас привезли в распределительную часть, в Каланчевскую. Там был штаб района нашего, Сталинского. И вот нам там объявили: «Товарищи! Мы должны защитить свою Родину!» Мы все встали, и говорим: «Ура-а-а! За Родину! За Сталина!» Мы везли туда тюки сена и лошадей в вагонах. Вот мне запомнилось — это холод, это голод… Дали нам шубы белые, дали нам эти… тулупы белые тоже. И вот, когда мы ехали дорогой, остановились у станции — я сейчас не помню уже станцию эту — и подбегает лейтенант и говорит: «Раздевай!». Я говорю: «Как раздевай? Почему?» Он с меня стаскивает тулуп, шубу, дает мне другую шубу, другой тулуп. Я думаю: «Господи, как же я поеду в часть-то, а? С меня же спросят новый тулуп, а у меня никакого теперь — и этот весь рваный идет…» Я считаю, что армия была наша военноспособная, крепкая, и душевно… душевно была за Родину, за Сталина!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Георгий Иванович. И я прошу Вас, Надежда Федоровна, я прошу Вас теперь — вспомните раненых на той войне. Я прошу Вас.

Надежда Бакулина, ветеран советско-финской войны: Ну, что-то существенного я ничего не могу сказать, потому что, во-первых, что я была тогда совсем молоденькой…

Млечин: Да, я видел на фотографии, да. Очень красиво выглядели, и сейчас прекрасно выглядите, да.

Бакулина: И дело в том, что всего-то я там работала в железнодорожных войсках медсестрой, фельдшером, ну это понятно. Раненых нам приносили…

Сванидзе: Повыше, если можно, повыше… Леонид Михайлович, у Вас замечательно получается — помогите даме.

Млечин: Ну, я могу сделать то же самое. Давайте я Вам подержу, а Вы только рассказывайте, да.

Бакулина: Ну, насчет раненых? Я помню, приносили, и были даже финны. Мы всё принимали, всех. Очень хорошо относились к нам они, и я помню, что я с финном — он по-русски говорил — я с ним разговаривала. Он говорит… ну, я не помню сейчас, как он ко мне обращался, но во всяком случае, очень мило, и я ему сделала перевязку, дала ему обезболивающее, и очень мило расстались — его потом забрали у нас. Но это было два или три раза, вот такие. А наши были обмороженные, в основном, — руки и ноги. Обмороженные были, потому что я помню, как я их отпаивала спиртиком. Потому что было немножечко спиртика — сказали «для растирания», но я это… хотя я и очень молодая была, а мне хотелось, чтобы их немножечко отвлечь, и я давала в мензурочке им спиртику немного. Ну, собственно говоря, мне там… я большой-то роли не играла. Про шубы. Вот сейчас сказали, я про шубы вспомнила. Я шубы не видала на наших… Может быть, там на фронте были, прямо в боях, а так шубы… у меня был бушлатик — он назывался. А шубу я получила на Второй мировой войне. Там была белая шубка, валенки большого размера, в которых я… в туфлях в них влезала, в эти большие, но это не относится к этому.

Сванидзе: Спасибо, Надежда Федоровна. Уважаемая Надежда Федоровна, уважаемый Георгий Иванович, спасибо вам огромное, что вы пришли к нам на программу, и дай вам Бог здоровья!

А мы завершаем слушания по советско-финской войне. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Советско-финская война — неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?» «Неудавшаяся экспансия» — это позиция господина Млечина, а «стратегическая необходимость» — это позиция господина Кургиняна. Пожалуйста, берите пульты, жмите кнопки. Первая кнопка — «неудавшаяся экспансия», вторая кнопка — «стратегическая необходимость».

Выведите, пожалуйста, на экран результаты голосования.

Неудавшаяся экспансия — 44%

Стратегическая необходимость — 56%

Сейчас — короткий перерыв, после чего мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Советско-финская война — это эпизод уже начавшейся Второй мировой войны. В этом эпизоде СССР решил задачи, которые ставил. В частности, захватив часть финской территории, отодвинул границу от Ленинграда. СССР показал всему миру, что он не слабее Финляндии. Попутно СССР показал всем свою на удивление плохую подготовленность к войне. Плохую по всем статьям — наши потери значительно превышали финские. В Германии посмотрели на это, и сочли, что войну против СССР начинать можно. Таков главный итог советско-финской войны. Это мое личное мнение.

А теперь огласите, пожалуйста, результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны Вы видите на экранах.

Неудавшаяся экспансия — 10%

Стратегическая необходимость — 90%

27. Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России прошлое, как известно, непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд Времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, так же будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале. Тема наших сегодняшних слушаний: «Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?».

Сразу после второй мировой войны выяснилось, что глава Югославии, герой войны Иосип Броз Тито строит свою страну под себя, а не под Сталина. Сталин до самой своей смерти не мог этого простить Тито. В СССР и после Сталина не могли определиться, что в Югославии — капитализм или социализм. Вроде власть скроена под одного человека, партия одна, диссидентов сажают, а гражданам можно ездить в капиталистические страны, и промтоваров много. В общем, со стороны в начале 90-х казалось, что выход этой страны из соцлагеря и вхождение в Европу будет лёгким. А получилось долго и кроваво. Итак — вопрос слушаний: «Бомбардировки Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?». Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

24 марта 1999 года Югославия подверглась бомбардировке со стороны НАТО. Войска альянса атаковали мосты, дороги, радарные установки, военный аэродром и промышленные предприятия страны. В крупных городах Сербии и Черногории было объявлено военное положение. По официальной версии, американцы вторглись на территорию суверенного государства для спасения косовских албанцев от геноцида со стороны правящего режима Слободана Милошевича. Югославские власти утверждали, что во время этой «спасательной» операции погибло едва ли не больше людей, чем в результате предполагаемого геноцида. Эксперты отмечают, что в 99-м году на Балканах НАТО бросил вызов всему миру. Это была первая наглядная демонстрация собственной мощи и нежелания считаться с международным правом и мнением ООН. Бомбардировки продолжались два с половиной месяца. Обвинения в геноциде были опровергнуты, а ООН не стала осуждать военные действия Штатов и приняла резолюцию о новом правовом статусе Косово. Результатом операции стал окончательный распад Югославии и строительство американской военной базы в городе Урошевац. Сегодня там располагается штаб-квартира группировки «Восток» под командованием США.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Кургиняну и к Млечину. В чём актуальность этой темы? Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович, актуализируйте тему.

Кургинян: Для меня случившееся в 1999 году — это самая большая катастрофа и самое большое преступление, случившееся на стыке веков. Это не просто преступление по отношению к одному народу, между прочим, безумно братскому по отношению к России. Это преступление по отношению к человечеству. И когда-нибудь это преступление будет осуждено. Самое циничное в этом преступлении заключается в том, что людей обвинили в том, что они сами совершили преступление. Как когда-то говорилось в басне Крылова: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Это чудовищно! Это преступление попрало все международные нормы. Мы оказались без права, понимаете, без международного права вообще. Потому, что это право оказалось раздавлено, уничтожено в ходе этих бомбардировок. И, наконец, последнее. Помните, наверное, эпиграф из Джона Донна к роману Хемингуэя «По ком звонит колокол»: «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе». Это преступление имеет прямое отношение к нашей судьбе. Подумайте: распался Советский Союз — тут же начался процесс в Югославии. Эти бомбардировки — колокол, звонящий по нам. И давайте освобождаться от всяких иллюзий по этому поводу.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Актуализируйте тему.

Млечин: В этом зале никто никогда не будет защищать бомбардировки 99-го года. Но самое ужасное вот для нас состоит вот в чём: это был финальный аккорд югославской трагедии, которая растянулась на многие годы, и в нашей стране практически не обращали на это никакого внимания. Мы практически совсем не интересовались тем, каким болезненным и кровавым образом распадалась Югославия. Это здесь никого не волновало. Там убивали друг друга люди, там убивали друг друга целые народы, а мы этого совершенно не замечали. Я думаю, что актуальность этой истории состоит не только в том, что у нас на самом деле мало кто знает всю эту историю югославской трагедии — только так можно называть эти годы. Но и самое главный урок: югославская трагедия возникла потому, что к власти в республиках бывшей социалистической республики Югославия пришли националисты с очень красивыми словами. И они привели свои народы к гражданской чудовищной, кровавой войне, ещё помноженной на балканский темперамент. И это — страшный урок для всех тех, кто думает, что нет ничего дурного в националистической фразе, что нет ничего дурного в том, чтобы воспитывать, подогревать национальные чувства. На наших глазах это замечательное, процветавшее государство, самое процветавшее в социалистическом лагере — туда, даже, кто помнит, в советские времена, чтоб поехать, оформление было, как на капстраны: не очень то и пускали, что б мы не видели, как можно хорошо жить. И вот эта вот замечательная страна разрушила себя, и там погибло огромное количество людей. Потому что к власти пришли злобные националисты. И это главный урок, который мы должны извлечь для себя.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы приступим к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — Югославия 90-х годов XX века. Первый вопрос обеим сторонам: Югославия — устойчивое государство или искусственная конструкция?

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Когда нам говорят, что страна разрушила себя, то с этого начинается тот misunderstanding, который очень далеко может привести. Страна не разрушила себя, страну разрушили. Когда говорят, что страна была неустойчива… но знаете, если заложить немножко тротила под самый устойчивый автомобиль, то он рухнет. Были ли в стране какие-то свои процессы? Они всегда есть. Я прошу вывести на экран доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из книги «Индия: страна и её регионы»: «Отношения между индуистской и мусульманской общинами в Индии всегда были весьма напряженными … Индия как многонациональная страна всегда испытывала острые межэтнические противоречия, вплоть до тенденций регионально-этнического сепаратизма, которые усилились после обретения независимости … С 60-х годов XX века сепаратистские организации развернули в некоторых районах вооружённую партизанскую борьбу с целью создания „освобождённых территорий“. Это … является источником высокого уровня конфессиональной, межэтнической и социальной напряжённости … вплоть до сегодняшнего дня». Из книги «Индия: страна и её регионы», ред. Е. Ванина, 2004 г.

Кургинян: Я спрашиваю, Индия, что, страна неустойчивая, это страна обречённая? Это одно из самых процветающих государств в Азии. Просто пример привожу. И вообще, как это может быть страна без противоречий? Ну, без противоречий жизнь останавливается, противоречия всегда должны быть. Пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из высказывания американского политика Лоуренса Иглбергера: «Могилу Югославии копают в Приштине… Вы открыли косовским албанцам один из самых больших университетов в Югославии, дали им Академию наук, и в этих институтах готовите политологов, социологов, философов… создаёте великую армию будущих недовольных, которые не будут ни хотеть, ни уметь делать что-нибудь серьёзное, которые завтра выйдут на улицу и потребуют своё государство».

Кургинян: Это высказывание посла Иглбергера. Пожалуйста, доказательство № 3.

Материалы по делу.

Из приложения к соглашению Рамбуйе: «Персонал НАТО получает право свободного и беспрепятственного доступа по всей территории Югославии вместе со своими автомобилями, судами, самолётами и оборудованием, включая прилегающее воздушное пространство и территориальные воды. Это должно включать, но не ограничиваясь этим, право разбивки лагерей, проведения манёвров, расквартирования и использования любой территории или помещений, необходимых для поддержки, тренировок и операций». Из книги Н. Чуксина «Косово глазами постороннего», 2002 г.

Кургинян: Это то самое приложение, которое югославы отказались принять, после чего начались бомбардировки. А вы бы его приняли? Доказательство № 4.

Материалы по делу.

Из статьи в газете «Sunday Times»: «Агенты американской разведки признали, что они помогали в подготовке Армии Освобождения Косово в период до начала натовских бомбардировок Югославии. Это сообщение привело в ярость некоторых европейских дипломатов….. Сотрудники ЦРУ входили в состав миссии по наблюдению за прекращением огня в Косово в 1998 и 1999 гг., налаживая связи с Армией Освобождения и предоставляя американские военные инструкции по обучению, а также выдавая непосредственные указания по ведению боевых действий против Югославской армии и сербской полиции». Из статьи в газете «Sunday Times», 2000 г.

Кургинян: И, наконец, я хочу теперь представить свидетеля, Борислава Светозаровича Милошевича, посла Югославии в России в 1998–2001 году, брата Слободана Милошевича. Скажите, пожалуйста, Югославию развалили, или она сама развалилась? Это искусственная конструкция, которую развалили? Это прочное, надёжное государство, которое было разрушено? Как Вы считаете, какая Ваша точка зрения? Лучше Вас эксперта по этому поводу быть не может!

Борислав Милошевич, посол Югославии в России в 1998–2001 году, брат Слободана Милошевича: Спасибо. Югославию, конечно, развалили. Но я бы хотел одну фразу только до полного ответа. Значит, «бомбардировки» — это технический термин. Другого имени, кроме «агрессия против Югославии», суверенной страны, члена-учредителя Организации Объединённых Наций, которой попраны, как вы сказали, и Устав Объединённых Наций, и Хельсинкский Заключительный Акт, и так далее, и все законы, и людские, и божьи… Это агрессия, и другого имени, я повторяю, быть не может. А теперь к Вашему вопросу. Югославия была устойчивым государством, и создана была устойчивым. Она родилась в освободительной борьбе, на лозунгах «от фашизма», социализма и федерализма, братства-единства. Первая Югославия, скажем, Королевство сербов, хорватов и словенцев провозглашено в декабре 18 года в Версале. Оно было многонациональным, многоконфессиональным, многокультурным, с большими разницами между регионами, и так далее. Но оно было оформлено как унитарное монархическое государство под сербской династией Карагеоргиевичей. Оно несло в себе противоречия, очень крупные. Страна имела свою оригинальную систему внутреннюю, относительно хорошо решила отношения труда и капитала. Вот, смешанное хозяйство — и частное, и публичное, и собственность также. Рост национализма был извне стимулирован, в основном.

Я помню очень хорошо и убийство Владимира Роловича, посла Югославии в Швеции, и бомбы в белградских кинотеатрах, и потом вот в 90-ые годы, в начале 90-х — поставки оружия с Запада и из Ирана, в том числе моджахедам боснийским, и так далее. И одним из рубежей является конституция 74 года, в которой государство превратилось в де-факто конфедерацию, ослабло, и сепаратистские, и националистические силы очень брали верх. И…

Сванидзе: Борислав Светозарович, я вынужден…

Кургинян:30 секунд из моего времени.

Милошевич: …Я упомяну только массовое движение в Хорватии 66–70 годы, которое было одним из моторов, внутренних вот условий распада. Но превалировали, и превалируют и сейчас, внешние.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы свидетелю оппонирующей стороны.

Млечин: Господин Милошевич, да, ведь, наверное, не все знают, что дипломатические отношения Советский Союз с Королевством Югославия установил всего в 40 году, летом, если я не ошибаюсь?

Милошевич: В 41-м установил, после свержения правительства Цветковича — Мачека, которое подписало пакт с силами Оси, боясь Германии и Италии.

Млечин: И долгое время Югославия не очень хотела с нашей страной дружить… А вот в отношении руководства вашей страны было всегда ощущение, что вспоминали про нашу страну, только когда Югославия или там Сербия попадала в беду. Вот тогда обращались к нам. А когда всё хорошо, поворачивалась лицом к Западу. Ведь так и происходило, согласитесь с этим?

Милошевич: Не могу согласиться с этим, потому о народе судить так нельзя, а о руководстве — можно. Тито, вообще, вёл политику баланса, он был в числе неприсоединившихся стран, он сделал Балканский пакт в 52 году с Грецией и Турцией, а они были члены НАТО, как вы понимаете. Но потом, потом Югославия никогда не была в лагере, скажем, она не была членом Варшавского договора, она имела двухсторонние отношения с Советом взаимной экономической помощи. И Советский Союз был один из главных, основных партнёров. Но всегда, я вам скажу, в отношениях руководства советского к Югославии была такая составляющая, идеологическая. В своего рода, вот я бы не сказал давления, но такого рода, ну, влияния, чтобы вот не было антисоветчины. Потому что опасалась Москва антисоветского. Хотя сам строй югославский был в оппозиции к советскому строю и советскому проекту, я бы даже сказал, потому что у Югославии был свой проект, социалистического самоуправления,…

Сванидзе: Спасибо.

Милошевич: …вот так.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваше слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Если можно, я бы хотел побеседовать с Борисом Александровичем Шмелёвым, известнейшим нашим балканистом, профессором, доктором исторических наук, и профессором Сергеем Петровичем Грызуновым, который ценен особенно тем, что все годы югославской трагедии находился там, на месте действий. Могу ли я с вами обсудить этот важный вопрос? Итак, Югославия распалась по внутренним или по внешним причинам? Ну, может, Борис Александрович, Вы первый начнёте и скажете.

Борис Шмелёв, доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра политических исследований ОМЭПИ ИЭ РАН: Я считаю, что распад Югославии, конечно, в первую очередь обусловлен её внутриполитическими и внутренними противоречиями. Какие же это противоречия? Во-первых, само Югославское государство, которое было провозглашено 1 декабря 1918 года, было искусственным образованием. Оно было создано странами Антанты, в первую очередь Францией и Великобританией, для того чтобы остановить в будущем движение Германии на Балканы. Для того, что бы остановить этот процесс «Drang nach Osten». Никакой исторической борьбы, длительной борьбы, никакого освободительного движения народов тогда будущей Югославии за создание единого государства, по существу, не было. И в самой сербской элите тогдашнего периода времени тоже были разные подходы к этой проблеме. И царь Александр был против создания такого государства, постольку поскольку преобладала идея Великой Сербии, которая включала бы в свои границы все те территории, на которых проживало сербское население. 1 декабря 1918 года провозгласили независимость королевства, как оно тогда называлось «сербов, хорватов и словенцев», а 2 декабря начались межнациональные противоречия между Сербией и Хорватией, потому что Хорватия не могла согласиться с унитарным характером этого государства. И сербско-хорватские противоречия определяли характер развития этого государства вплоть до Второй мировой войны. Была создана так называемая усташская партия, которая боролась за создание независимого хорватского государства, этнически чистого хорватского государства. С этой же позиции выступали и македонцы. Поэтому межнациональные противоречия в межвоенный период были определяющей чертой политического развития страны.

Млечин: Борис Александрович, извините, я спешу просто Сергею Петровичу тоже задать этот же вопрос. Сергей Петрович, Ваша точка зрения.

Сергей Грызунов, руководитель бюро АПН в Югославии (1982–1996 гг.):Я свидетель, просто, современных событий, и хочу сказать, что, безусловно, я согласен с профессором Шмелёвым, это искусственная конструкция, которая держалась, современная Югославия, на трех китах: на идеологии, то есть на «Союзе коммунистов Югославии», на армии и на спецслужбах. Как только они стали слабеть, как только умер Маршал в 1980 году, страна пришла к тому, к чему она пришла. Через 10 лет после смерти Иосипа Броз Тито началась гражданская война. Для нас — мы будем позже говорить об этом — это должно быть страшным уроком, который должны учить современные политики, и это должно быть предметом в школах.

Млечин: Борис Александрович, извините, последний вопрос. А можно ли было всё-таки сохранить единую Югославию, как вы полагаете? Или без Тито это было уже невозможно?

Шмелёв: Ну, понимаете, история всегда альтернативна, история всегда предполагает достаточно широкий набор возможностей. И никогда так не бывает, что бы должно было быть только так. Естественно, были шансы для сохранения Югославии, но речь шла о создании конфедерации, по существу, то, что предлагали тогда в конце 90-х, в конце 80-х годов руководители Хорватии и Словении. И против чего выступал тогда Слободан Милошевич. То есть можно было трансформировать Югославскую Федерацию в некий аналог СНГ. Это можно было сделать, но позиции были разные…

Млечин: Тогда обошлось бы без крови, извините?

Шмелёв: Возможно, и без крови. Я хотел бы также сказать…

Сванидзе: Время.

Шмелёв: Буквально 2 секунды. Что рубежным явлением в развитии Югославского государства, социалистической Югославии, является принятие конституции 74 года. Конституция 74 года была ответом на обострившиеся межнациональные противоречия в Югославии, которые очень зримо проявились в период 68–71 года. И с этого периода начинается медленный процесс распада. Да, пока был жив Тито, он своим авторитетом удерживал все республики в рамках единого государства. После его смерти в апреле 80 года всё постепенно начинало распадаться. И фитиль для распада Югославской Федерации в 80-е годы был зажжён в Косово.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, Сергей Ервандович, вопросы.

Кургинян: Мы уже говорили о том, что без наличия внутренних факторов никогда ничто не распадается. Но внутренние противоречия есть всегда. Они есть везде. Они есть в любом многонациональном государстве. Китай — более-менее моноэтническое государство, но там есть противоречия между маньчжурами и ханьцами, и так далее. Вопрос заключается в том, почему и на основании каких данных мы можем утверждать, что именно внутренние противоречия сами по себе привели к распаду Югославии, если на этот распад было оказано огромное внешнее воздействие. Вот если бы этого воздействия не было, и все бы говорили: «Да нет, ну пожалуйста, югославы, разбирайтесь, как хотите, нас тут ничто не касается, мы только за то, что бы вы были вместе», — тогда бы мы сказали: «Вот видите, как все боролись, что бы вы были все вместе. А вы оказались не вместе. Значит, вы виноваты». Но если эту конструкцию… её никто не трогает — автомобиль распался. Наверное, сам распался. Но если его курочат ломом, там, циркулярной пилой и известно ещё чем, потом говорят: «Вот видите, этот автомобиль сам распался», — то это как-то странно…

Шмелёв: Я отвечу на Ваш вопрос следующим образом…

Кургинян: Ну как, как…

Шмелёв: Одной фразой отвечу, одной. Если совокупность внешних и внутренних факторов, приведших к распаду Югославии принять условно за 100 единиц…

Кургинян: Да.

Шмелёв: …то на долю внутренних факторов придётся 95 единиц…

Кургинян: Докажите.

Шмелёв: …а внешних — 5.

Кургинян: Докажите.

Шмелёв: Это легко доказывается.

Кургинян: Да пожалуйста.

Шмелёв: Итак, давайте посмотрим, как развивалась ситуация в Югославии, после смерти Тито. В апреле он умирает, и сразу же начинается межнациональные, обострение межнациональных противоречий в Косово — 81–82 годы — которые были подавлены жестко, в том числе и с большой кровью. Что дальше происходит. В Косово обостряются отношения не только этого автономного края с центром — Белградом, но начинают обостряться отношения между албанцами и проживающими там сербами. То есть этот конфликт переходит на другой уровень. Начинается вытеснение сербов из Косово. Сербы бегут — куда?

Милошевич: Ну, оно началось и раньше…

Шмелёв: Да, нет, а особенно в 60-е…

Милошевич: Вообще, это длилось десятилетиями.

Кургинян: Ну смотрите, смотрите, вот какие у меня схемы: вот Тито уходит.

Шмелёв: Да.

Кургинян: Вот он ушёл.

Сванидзе:10 секунд у Вас.

Кургинян: Если всё держалось на Тито, вот как на крюке, уходит Тито — всё распадается. Но я все 80-ые годы вижу эту Югославию — она абсолютно прочна.

Шмелёв: Ничего подобного.

Кургинян: Она начинает… Там изнутри там происходят какие-то процессы, но нет никакого распада. Распад начинается тогда, когда распался Советский Союз, и когда этот распад подстегнули резко, извне.

Шмелёв: Ничего подобного, неправда, неправда.

Кургинян: Ну что значит неправда? Подождите, подождите.

Шмелёв: Вы грешите против исторической истины.

Кургинян: Нет, я говорю против… конечно. И только Вы знаете историческую истину, она Вам известна до конца, я с этим не спорю.

Млечин: Борис Александрович специалист, в отличие от Вас.

Кургинян: Понятно, понятно, понятно. И Млечин ещё знает, да?

Шмелёв: Ну, естественно…

Кургинян: Ну, он же не может её не знать….

Млечин: Я просто знаю, кто специалист, а кто нет.

Кургинян: Он с ней родился, вот он как родился…

Сванидзе: Господа, ближе к делу.

Кургинян: Не важно…

Сванидзе: Уважаемые коллеги, спасибо. У нас как раз… вы начали обсуждать вопрос…

Милошевич: Можно…

Сванидзе: …вы начали обсуждать вопрос, который мы сейчас обсуждать и продолжим. Поэтому у вас сейчас будет возможность высказаться.

Милошевич: Я дал бы доказательства…

Сванидзе: После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по проблемам Югославии 90-х годов. И мы обсуждаем тот вопрос, который уже фактически начал обсуждаться: Внешние и внутренние мотивы событий в Югославии — какие превалировали, чего больше? Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Насколько я понимаю, ну в одну секунду ничего не распадается. То есть, продержалось это государство ещё 10 лет после того.

Шмелёв: А такие структуры не могут в одну секунду распасться, это большая социальная структура. 10 лет, с точки зрения истории — это ничто. И потом, то, что она распалась за 10 лет, — это очень быстрый срок, уже в 87–88 году для специалистов, занимающихся Югославией, было очевидно: Югославия распадается и распадётся.

Млечин: Какие внешние… о каких внешних влияниях вообще идёт речь? Что, Европа хотела, чтобы Югославия распалась? Запад…

Шмелёв: Смотрите, что… Я приведу конкретный факт: наиболее активно за распад Югославской Федерации выступали Хорватия и Словения. Запад в лице ЕС, в первую очередь в лице ЕС, уговаривал, давил на руководство Хорватии, тогда на Туджмана, и на руководство Словении в лице Кучмана этого не делать. Был целый ряд встреч, был проведён целый ряд конференций, на которых словенцев и хорватов уговаривали не выходить их федерации, не разваливать федерацию. Но они не слушали. 25 июня 1991 года в Белграде с неофициальным визитом находился тогдашний госсекретарь США, забыл фамилию, который заявил, что «мы выступаем за сохранение целостности Югославии, но без применения насилия», вот такая была оговорка. То есть, Западу не нужна была, не нужен был этот распад Югославии. Но он и не хотел любой ценой сохранять и целостность Югославии. В этом-то была особенность политики Запада. Потому что к этому периоду времени социализм в Восточной Европе рухнул, социалистическая Югославия как некий баланс в отношениях между Востоком и Западом, как некая геополитическая величина потеряла своё значение для Запада. И для Запада более важна была победа над социализмом, чем сохранение или распад Югославии. Поэтому Запад приложил к распаду Югославии, в общем и целом, очень маленькие усилия на неофициальном уровне. На каком, извините, на каком уровне? Поставлялось ли оружие для сепаратистов в Хорватию и Словению? Да, поставлялось. Но это было сделано под негосударственный уровень, по негосударственной линии. Давались ли деньги хорватским сепаратистам? Да, давались, хотя не очень большие. Но это было сделано так же по негосударственной уровень, ой, линии. На государственном уровне, на официальном уровне эти страны делали многое для того — Запад, я имею в виду — многое делал для того, что бы сохранить и целостность Югославии. Потому что там прекрасно понимали, какая кровавая баня будет после распада этой страны.

Млечин: Борис Александрович, скажите, а какая-нибудь связь между распадом нашей страны, Советского Союза, и распадом Югославии?

Шмелёв: Есть. Есть. Я Вам скажу, что если бы не было распада Советского Союза, от распада Югославию можно было бы удержать, хотя и силой. Почему? В июне 1991 года сюда приезжает тогдашний министр обороны или союзный секретарь обороны Югославии Велко Кадиевич. Который встречается тогда с нашим министром обороны Язовым и говорит: «Мы, генералы, понимаем: Югославия распадается. Мы хотим взять власть в свои руки, устроить переворот. Вы нас поддержите?». Язов связывается — это в мемуарах Кадиевича всё описано — «Вы нас поддержите?». Язов связывается с Горбачёвым, Горбачёв говорит: «Нет, нам не до вас». Язов ему говорит: «Мы вам помощи не окажем, действуйте, как считаете нужным». Кадиевич приезжает в Белград и говорит: «Советский Союз нам помощи не окажет». И тогда генералы от этого переворота отказываются.

Млечин: Борис Александрович, а если бы они провели бы военный переворот, что бы там произошло?

Шмелёв: Я думаю, если бы они провели военный переворот при поддержке Советского Союза, они бы ситуацию там взяли под контроль.

Млечин: А что это было бы за государство?

Шмелёв: Я думаю, что постепенно можно было бы в этих условиях трансформировать тогдашнюю Югославскую Федерацию в такую мягкую форму конфедерации.

Млечин: Ну, то есть вернулись бы к тому же, что было до военного переворота?

Шмелёв: Ну да, ну фактически вернулись бы к тем положениям конституции, которые это предусматривали.

Млечин: И тогда эти же опять республики опять начали разговор о выходе.

Шмелёв: Ну, я думаю, что если бы была создана эта мягкая конфедерация, на чём, я как уже сказал, Хорватия и Словения настаивали вопреки мнению Слободана Милошевича и Сербии, то в этих условиях сохранить удалось бы…

Млечин: Так не военный переворот был нужен, а нормальная, мягкая конфедерация, правильно я Вас понимаю?

Шмелёв: Ну, если бы на это пошла Сербия, то да, можно было бы сохранить.

Млечин: Сергей Петрович, Ваше мнение.

Грызунов: Я думаю, что если бы генеральский заговор удался бы, он бы закончился точно так же, как закончился краткий ГКЧП. Потому что народ бы разобрался, рано или поздно. Дело в том, что в чём ведь было отличие политики вышеупомянутого Тито от политики советского руководства?

Сванидзе: Завершайте.

Грызунов: Тито был мудрый человек, он разрешил своим соотечественникам поехать на Запад. И они увидели, что бывает другая жизнь. Мы этого не знали. Железный занавес в нашей стране открылся только в 91 году. А сербы, хорваты и словенцы это видели, они видели, как можно жить лучше. Генеральский переворот закончился бы крахом.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу вас Сергей Ервандович, Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Милошевич: Можно комментарий? Нет?

Сванидзе: Ну, если Сергей Ервандович не против…

Кургинян: Я не против. Я не против.

Сванидзе: У вас общее время.

Кургинян: …Я не могу быть против комментария господина Милошевича.

Сванидзе: У вас общее время. Прошу Вас.

Милошевич: Очень, очень маленькую я реплику. Господин Шмелёв сказал, что неофициальные структуры ввозили оружие. А что ввозили в Хорватию и Словению? Неофициальные структуры. Не только оружие везлось со складов бывшей ГДР и Венгрии… и прямо везлось из, из… США. Было судно в Сплите. Потом есть так называемая афера Кашак или Кошак — человека, который самолётами перевозил оружие из Ирана в Загреб, откуда нужно было поездом это доставить в Боснию и Герцеговину. Вот это было, этот самолёт спустили истребители, еще была Югославская народная армия, и так далее. Тогда вот Ирану и Америке не мешала такая помощь Ирана, он теперь — «Ось зла». Я только это хотел сказать.

Грызунов: Ваша Честь! Реплику можно?

Сванидзе: Да, конечно. В ответ вы имеете полное право.

Грызунов:80 с лишним процентов вооружения Югославской народной армии сделано было по лекалам советского вооружения, на заводах, которые мы помогали строить в бывшей Югославии, либо это была техника, которую Советский Союз поставлял в бывшую Югославию…

Милошевич: И поставлял в Венгрию, ГДР…

Грызунов: …армия которой имела свой штаб в городе Белграде, столице нынешней Сербии.

Кургинян: Весьма интересно…

Грызунов: Поэтому вот в войне этой, которая возникла, к сожалению, факты и документы говорят об этом, не случайно Кадиевич приехал разговаривать к Язову, были заинтересованы, к сожалению, как югославское военное руководство, так и советское военное руководство.

Шмелёв: Я бы хотел ещё уточнить насчёт оружия. Дело всё в том, что, собственно говоря, большого количества оружия хорватским и словенским сепаратистам иностранного производства и не нужно было, постольку-поскольку на их территории было складировано большое количество оружия в рамках этой концепции «народной обороны», как вы знаете, потому что, территориальной обороны, потому что каждое предприятие представляло собой своеобразную военную единицу, и там были склады с оружием, которые были, правда, опечатаны, и находились под контролем Югославской народной армии. А здесь эти печати были сорваны. И это оружие было роздано сепаратистским полувоенным формированиям. Поэтому роль этих поставок оружия из Запада…

Милошевич: Я не об этом говорил, господин Шмелев.

Шмелёв: …она третична.

Сванидзе: Спасибо, спасибо..

Милошевич: Я просто хотел сказать, что министр обороны…

Кургинян: Ещё осталось время.

Милошевич: …не может быть назван «неофициальной структурой».

Сванидзе: Сергей Ервандович. У Вас есть ещё некоторое…

Кургинян: А вот я бы хотел…

Сванидзе: …время, что бы задать вопрос и получить ответ

Кургинян: …что бы Вы прокомментировали 2 заявления. Первое: «Признание словенского и хорватского суверенитета вынудит Сербию признать свершившийся факт, и предоставит международным силам право на вмешательство (интервенцию) без согласия югославского правительства, что немедленно приведёт к прекращению конфликта» — заявление Германии на переговорах министерских комиссий ЕЭС по Югославии, август 91-го. «Признание должно быть предоставлено лишь в качестве вознаграждения за мирное соглашение. Использование оружия для такого соглашения означает лишь усиление войны» — из письма госсекретаря Сайруса Вэнса. Так была политическая международная игра вокруг этого, или не была?

Шмелёв: Значит…

Млечин: Сайрус Вэнс не мог быть в 91 году госсекретарём никак, он был при Картере госсекретарём.

Кургинян: Из письма бывшего госсекретаря США Сайруса Вэнса.

Млечин: А, бывшего…

Кургинян: …министра иностранных дел Германии.

Шмелёв: Значит, что касается позиции Германии, что касается позиции Германии и вот этого заявления. Да, действительно, Германия была первым государством, которое признало независимость Хорватии и Словении 18 декабря 1991 года. Но мы не должны с вами забывать, что все члены ЕС, включая США, кстати говоря, были категорически…

Кургинян: Члены ЕС, включая США? Ну, я просто…

Шмелёв: Нет, плюс США, плюс США…

Кургинян: ЕС и…, понятно.

Шмелёв: …выступали решительно против этого шага Германии. И это, между прочим, стоило поста тогдашнему министру иностранных дел ФРГ Геншеру, который настоял на этом, и пробил дело. Поэтому здесь всё было гораздо сложнее…

Кургинян: Нет, я вот и спрашиваю, как сложнее? Значит, немцы хотели это побыстрее развалить?

Шмелёв: Хотели. Но все члены ЕС, кроме Германии, плюс США…

Сванидзе: Время.

Шмелёв: …были против признания независимости Хорватии и Словении.

Кургинян: Значит, мы договариваемся с Вами о том, что даже…

Милошевич: Это неверно.

Кургинян: …уже на этот период разные силы на Западе хотели разного. Теперь мы будем разбираться, кто хотел чего — это следующий этап. Но я не понимаю, почему мы говорим о том, что не было этого западного воздействия…

Сванидзе: Спасибо. Сергей, Ервандович…

Кургинян: …хотя мы только что сейчас с Вами обсуждали его характер?

Сванидзе: Время, Сергей Ервандович, Вы сейчас в праве произнести свой тезис. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из сообщения информационного агентства РИА Новости, 1999 год: «На завершившемся в Вашингтоне 26 апреля юбилейном саммите НАТО принято решение о расширении компетенции альянса. Признано допустимым применять военную силу без санкции СБ ООН в случаях этнических конфликтов, терроризма, распространения оружия массового поражения и средств его доставки. Отменена статья 5 Устава, запрещающая операции НАТО вне территорий стран-участниц блока, а так же принцип консенсуса при принятии решений о военном вмешательстве».

Кургинян: Понимаете, что состоялось 27.04.1999 года? Состоялся скрытый глобальный переворот, в котором это НАТО получило совершенно особые функции. А для чего? Для того, чтобы нюхать цветы? Доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из материалов Верховного комиссариата ООН по делам беженцев: «Число беженцев из Косова с момента начала бомбардировок по 18 апреля 1999 года составило около полумиллиона человек… В Косово после ввода войск НАТО возвратилось около 850 тыс. албанцев. Одновременно Косово покинули около 250 тыс. сербов и других жителей неалбанской национальности». Из материалов Верховного комиссариата ООН по делам беженцев. Сайт Госдепартамента США, «Косовские хроники».

Кургинян: Вы понимаете масштабы катастрофы? А теперь, что говорил по этому поводу Билл Клинтон той самой газете «Санди Таймс», пожалуйста, доказательство № 7.

Материалы по делу.

Из интервью Билла Клинтона: «Перекройка границ на Балканах нежелательна…. Косово должно оставаться в составе Югославии, но для решения югославской проблемы необходимо сменить власть в Белграде». Из интервью президента США Билла Клинтона газете «Санди Таймс», 1999 год.

Кургинян: Пожалуйста, это позиция Клинтона. А теперь позиция другого человека. Пожалуйста, доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из статьи американского политолога Збигнева Бжезинского: «Договоренности в Рамбуйе, касающиеся автономии Косова, не имеют права на жизнь. В течение нескольких лет Косово должно быть под непосредственным контролем НАТО, а статус Края должен оставаться неопределённым… Участникам активного косовского сопротивления надо поставлять оружие… Необходимо конфисковать все банковские активы Югославии в странах НАТО, что откроет процесс восстановления ущерба. Не ожидая конца конфликта, США и ЕС должны объявить о комплексной программе нового заселения Косова. Активные усилия в этом направлении могли бы оправдать нынешние бомбардировки и лишить Белград надежд на сохранение Косова или его части». Из статьи в газете «Речь Посполита», 1999 год.

Кургинян: Это — Клинтон, а это — Бжезинский. А что состоялось-то? Состоялось-то все по Бжезинскому, или по Клинтону? Состоялось-то именно так, как сказал Бжезинский. Значит, вопрос заключается в том, что это всё было сделано под чудовищным нажимом, что этот «автомобиль», были у него там какие-нибудь… шатался он, или не шатался — отдельный вопрос — его пилили циркулярными пилами, разламывали монтировками, били по нему, так сказать, прессами, и дальше говорят: он же был такой слабый, он же так легко распался. Ну оставили бы его в покое, и посмотрели бы, каким бы он был.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания.

Кургинян: А теперь я хотел бы передать слово своему свидетелю, очень известному балканисту Анне Игоревне Филимоновой, кандидату исторических наук, старшему сотруднику Института славяноведения.

Анна Филимонова, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института Славяноведения РАН: Спасибо.

Кургинян: Анна Игоревна, я всегда говорю: «Вы — специалист, Вы можете опровергнуть или доказать эту точку зрения». Скажите, как это было, с Вашей точки зрения.

Филимонова: Значит, во-первых, Словения и Хорватия принадлежат к миру католическому, и, соответственно, здесь в первую очередь всегда были глобальные стратегические интересы Ватикана. Политика Ватикана всегда была абсолютно безжалостна по отношению к сербам. Мы знаем, на протяжении веков проходили чудовищные случаи перекрещивания, изъятия православных храмов и так далее. Но дело в том, что в начале XX века начинается общеевропейский процесс в католических странах, он назывался «Католическая акция». Это был такой специальный приём, специальная методика работы с населением с неопределившимся национальным самосознанием, с неопределившейся религиозной ориентацией, для того что бы на выходе получить хорватов и католиков. Поэтому мы можем констатировать, что хорватские земли всегда были в орбите Ватикана. Что такое Ватикан — это власть, и, прежде всего, власть политическая. Другой геополитический фактор силы, региональный, — это Германия. И вот Германия вступила на… выступила в международную арену со своими геостратегическими, геополитическими проектами относительно югославского тогда ещё пространства в конце 80-х годов, с 87 года.

Сванидзе: Время, Анна Игоревна.

Филимонова: Начинаются активные консультации хорватского руководства. Германия и Ватикан продавили независимость Хорватии и Словении. Международный фактор признаёт независимость Боснии и Герцеговины, и разрешает ей, в условиях чудовищной гражданской войны, вступить в ООН. То есть, я хочу сказать, прежде всего, государственные структуры Ватикана и Германии были застрельщиками независимости, и все именно госструктуры поддерживали и признавали независимость Хорватии, Словении и Боснии и Герцеговины.

Кургинян: Значит, мы сейчас называем… Вы сейчас называете нам, как выглядела «циркулярная пила», которой «пилили»…

Филимонова: Да.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: …и какими были «ломы», которыми «взламывали». Но мы все должны считать, что это естественный процесс, что «машину» никто не трогал.

Филимонова: Да.

Сванидзе: Спасибо.

Филимонова: Ничего естественного не было. Затем, я ещё хотела отметить такой момент, что в 89 году в Германии проходили… в Германии, в горах Баварии проходили военные учения. Почему именно там? Потому что там природные условия максимально соответствуют природным условиям в Боснии. Там участвовали хорватские специалисты. Цель — это уничтожение живой силы, техники и коммуникаций противника. То есть Германия с 1989 года в активную фазу вступила, задействовала всё — деньги, пропаганду, военную… военных специалистов, то есть любую помощь для признания независимости этих стран. А вот в ходе конфликта на территории Хорватии и Боснии и Герцеговины мы видим в полной мере, как себя проявил внешний фактор. Первое, и главное…

Сванидзе: Если можно, кратко….

Филимонова: …пожалуй, это пропагандистский фактор.

Сванидзе: …отвечая на реплику Сергея Петровича.

Филимонова: Все массмедийные средства …Я продолжу с этим тезисом. Ну, действительно, то есть в обход всех международных… и существующей международно-правовой системы, и существующих договорённостей на тот момент, к 1991-му году, тем не менее Ватикан и Германия идут на нарушения и признают, продавливают даже независимость.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, пожалуйста, прошу Вас.

Млечин: Я когда услышал этот монолог про Ватикан, страшно, у меня аж мороз по коже.

Сванидзе: Вы боитесь Ватикана, Леонид Михайлович?

Млечин: Будто лет на 20, на 30 назад вернулся. Я не знаю, в какой степени Вы знаток немецких дел, можно ли я сошлюсь на нашего бывшего посла в Западной Германии, Федеративной Республике Германии, Юлия Александровича Квицинского, который в пору распада Югославии был первым заместителем министра иностранных дел Советского Союза? К сожалению, его нельзя сюда пригласить, он ушёл в мир иной. Я к нему с огромным уважением относился… Замечу, что Квицинский принадлежал, по мнению либералов, к числу «ястребов». Итак, если можно, доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского дипломата Юлия Квицинского: «В Белграде меня принял министр обороны генерал Кадиевич. Он, как, впрочем, и многие другие югославские политики, усматривал за югославскими событиями руку объединившейся недавно Германии, которая добивается теперь расширения сферы своего влияния. Мне эти доводы казались не очень убедительными. Зачем немцам ради проникновения в Югославию устраивать кризис? Ведь Югославия сама настойчиво просилась в ЕС… В этом случае Германия получила бы максимальный доступ к югославскому рынку. Зачем же Германии захватывать какие-то порты, делить Югославию на части? Всё это как-то попахивало нафталином прошлых представлений». Из книги Ю. Квицинского «Время и случай», 1999 г.

Млечин: Ещё раз хочу обратить внимание, что Юлий Александрович Квицинский, покойный, был человеком очень жёстких взглядов….

Сванидзе: Господа…

Млечин: …и уж совсем не либералом. Вот только что господин Милошевич рассказывал о министре обороны Хорватии, который уже призывал вооружаться. Да если страна уже до такой степени развалилась, что в одной из республик уже вооружаются против другой, о чём мы говорим, какое тут иностранное вмешательство ёще нужно, если эти люди не хотят жить вместе. И они готовы сражаться за это. Какое ещё нужно иностранное вмешательство? Какое значение имеет, признает Ватикан, не признает? Люди воевать за это готовы. И они бы и воевали за это. Какой был смысл тогда во всём этом? При чём здесь Германия?

Милошевич: Вы знаете, извините, я… главная песня в Хорватии в 91-м, 92-м, и так далее, и 93-м годах была «Danke, Deutschland!» — «Спасибо тебе, Германия!». Скипе Месич, хорватский лидер, государственный и политический, не раз приезжал в Россию в высоких амплуа, написал книгу «Как я разрушил Югославию». Потом второе издание он переменил: «Как я разрушал Югославию» — ему сказали…

Млечин: Господин Милошевич, а разве Ваш брат не проводил переговоров, которые разрушили Югославию?…

Милошевич: И там описаны у него переговоры с Геншером, с Геншером, именно, что говорилось, что говорил ему Геншер, какие напутствия, и прочее…

Млечин: Ну какое это уже имеет значение, когда развалилось всё! Ну развалилось, уже люди…

Милошевич: Ну развалили та же Германия и Ватикан, потом перехватила Америка.

Млечин: Да какой Ватикан?! Какой Ватикан, когда сражались…

Милошевич: Слушайте, господин Млечин, Его Святейшество покойный Патриарх Павел написал, сербский…

Сванидзе: Время.

Милошевич: …написал Папе Войтыле, Каролю Войтыле 7 или 6 января 91 года письмо, что он, Римский Папа, и перед богом, и перед людьми ответственен как глава католиков в мире и как глава государства Ватикан за то, что происходит в Хорватии, что он допустил возвращение на сцену этих усташских элементов и такой идеологии.

Млечин: А разве не Ваш…

Милошевич: Он это написал — Патриарх Сербский, господин Млечин.

Млечин: Мы очень уважаем покойного патриарха, но разве не руководители Югославии, разве не Ваш брат покойный виноваты в том, что развалилась Югославия, в первую очередь, не сваливая на других эту ответственность?

Милошевич: Нет, он не виноват, он не виноват, он не виноват…

Филимонова: Позвольте, я скажу? Заподозрить Германию в отсутствии стратегического планирования и в отсутствии у неё дальнесрочного видения и понимания ситуации в разваливающейся Югославии? Германия с середины 80-х уже начала работать, как пылесос, что бы потом втянуть в орбиту своего влияния остатки бывшего соцлагеря. И самое главное, на наличие такого стратегического планирования указывает тот факт, что Германия сейчас получила на постъюгославском пространстве, об этом позже. Но, мне кажется, более чем недальновидно обвинять одного-единственного человека в умении завязать такую геостратегическую игру, применить такие приёмы… Ватикан, например, поставил хорватам «Калашниковых» на 2 млн. долларов, закупки шли через Бейрут, Германия поставляла громадное количество вооружения. То есть, я ещё раз повторю, на всех уровнях работали, от государственного…

Млечин: Что, Ватикан торгует оружием?! Это абсолютно новое слово…

Кургинян: А Вы первый раз узнаёте, что Ватикан торгует оружием?

Млечин: В современной жизни, сейчас?!

Кургинян: Ну конечно!

Млечин: Представьте хоть какое-то доказательство!

Филимонова: Я Вам пришлю материалы, конечно.

Млечин: Не веселые только картинки, а…

Кургинян: Мы Вам пришлём много материалов!

Млечин: …настоящие…

Кургинян: А вот это уже наше дело!

Млечин: Вот принесли бы сюда что-нибудь.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Тема очень сложная, очень важная, не потерявшая своей актуальности. Завтра слушания по теме Югославии 90-х годов будут продолжены. Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. Я ещё раз повторяю, завтра слушания по теме «Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России прошлое, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, так же будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале. В эфире второй день слушаний по теме: «Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?».

Сразу после Второй мировой войны выяснилось, что глава Югославии, герой войны, Иосип Броз Тито строит свою страну под себя, а не под Сталина. Сталин до самой своей смерти не мог этого простить Тито. В СССР и после Сталина не могли определиться, что в Югославии — капитализм или социализм. Вроде власть скроена под одного человека, партия одна, сажают диссидентов, а гражданам можно ездить в капиталистические страны, и промтоваров много. В общем, со стороны в начале 90-х казалось, что выход этой страны из соцлагеря и вхождение в Европу будет лёгким. А получилось долго и кроваво. Итак — вопрос слушаний: «Бомбардировки Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?». Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян:

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Война на Балканах в 1999 году стала крупнейшей в Европе со времён Второй Мировой. 78 дней американская авиация бомбила югославские города, военные и промышленные объекты. Формально, спасая косовских албанцев от притеснений со стороны Белграда, силы НАТО во главе с США завершили распад страны и установили новый мировой порядок. Военные действия в Югославии начались без санкции ООН. Против Балканской операции выступал целый ряд стран, включая Россию. Президент Ельцин до последнего призывал Клинтона и Милошевича сесть за стол переговоров. Премьер-министр Евгений Примаков, летевший с визитом в Соединённые Штаты Америки, узнав о натовских бомбардировках, в знак протеста развернул самолёт над Атлантикой. В Греции и Македонии протестующие сожгли посольства США, а в австралийском Сиднее тоже самое сделали с американским консульством местные сербы. Однако резкие протесты не смогли остановить намерения США. В результате боевых действий Старый Свет получил новую горячую точку — Косово. По версии ряда экспертов, через косовских албанцев проходит 80% наркотиков, предназначенных для продажи в Европе. Была подорвана экономика Югославии, экономический ущерб был нанесён и соседним странам. Сегодня многие исследователи говорят о том, что война на Балканах стала серьёзным внешнеполитическим поражением России, закрепив за ней второразрядный статус в системе международных отношений. Но что в результате выиграла Европа?

Сванидзе: Продолжаем наши слушания. Второй день мы обсуждаем ситуацию в Югославии в 90-ые годы. Вопрос обеим сторонам: выиграла ли Европа от распада Югославии? Мы этот вопрос начали обсуждать фактически уже вчера, а сейчас продолжим. Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Бомбардировка 99-го года — это чудовищный аккорд в долгой югославской трагедии, проходившей на наших глазах. И я говорил об этом вчера, что мы совершенно этом не интересовались. Давайте хотя бы сейчас разберёмся и поймём, каким образом это произошло, каким образом разрушилось это государство. Если можно, я обращусь за помощью к своим экспертам. Константин Петрович Эггерт — известный политолог, а мне памятный, как корреспондент газеты «Известия», который все годы югославской трагедии следил, писал, ездил и видел. Константин Петрович, ну давайте мы вернёмся к этому главному вопросу. Итак, все что… вот эта югославская трагедия — это плод воздействия со стороны Ватикана — вчера вот тут называлось, — Германии, ещё каких-то чудовищных сил, или эту трагедию эти люди навлекли на себя сами?

Константин Эггерт, член экспертного совета Центра политических исследований России (ПИР-Центр): Ну, Вы знаете ответ, Леонид Михайлович. Конечно, распад Югославии, точно так же, как и распад Советского Союза, не был результатом действия каких-то злокозненных сил, там, франкмасонов, или ватиканских падре, это был результат внутреннего коллапса, экономической, социальной и политической несостоятельности, в общем, как СССР, так и Югославии. Моё личное мнение такое. Я считаю, что, конечно, целый ряд лидеров бывшей Югославии несут свою долю ответственности за то, что страна перестала существовать. Я думаю, что она бы переслала существовать в любом случае, вопрос только в том, как она распадалась. Она распадалась кроваво и чудовищно. Но конечно, первым номером здесь, на мой взгляд, выступает Слободан Милошевич, который первый начал использовать сербский национализм, в общем, в многонациональной стране, для продвижения себя самого во власть.

Сванидзе: Я прошу прощения…

Эггерт: И это было элементом…

Сванидзе: …Леонид Михайлович, Константин Петрович, я ещё раз вынужден повторить вопрос, всё-таки: выиграла ли Европа от распада Югославии?

Эггерт: А тогда мы говорим о Евросоюзе?

Сванидзе: Скажем о Евросоюзе, о Западной Европе.

Эггерт: Выиграл ли Евросоюз? Я не думаю, что он выиграл, и я не думаю, что он проиграл. Вообще невозможно эту проблему решать в таких категориях. Потому что если мы будем считать, что Евросоюз целенаправленно разваливал Югославию, например, тогда можно говорить, выиграл он или нет, но это не так, с моей точки зрения. Мы можем говорить о том, в какой степени сегодня Западные Балканы могут стать частью Европы — мирной, экономически развитой и демократической.

Сванидзе: Вы ответили на вопрос, хорошо…

Эггерт: Но, на мой взгляд, в этом направлении сегодня большая часть этих стран, включая Сербию, идут.

Сванидзе: Значит, надо полагать, Вы ответили на этот вопрос отрицательно, Европе невыгоден распад Югославии. Или, или я Вас неправильно понимаю?

Эггерт: Нет. Европе невыгоден, конечно, был распад Югославии.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович, Ваш…

Эггерт: Но уж что случилось, то случилось.

Сванидзе: …вопрос свидетелям оппонирующей стороны.

Кургинян: Поскольку мы обсуждаем широкий круг вопросов, и пользуемся некоей интеллектуальной демократией, то я бы хотел, что бы Вы прокомментировали одно доказательство. Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из статьи в «Независимой газете»: «Больше чем через год после того, как 15 января 1999 года в Рачаке, на юге Косово, были обнаружены 40 трупов, опубликованы окончательные данные расследования финских экспертов „убийства в Рачеке“, ставшего формальным поводом для натовской агрессии… По данным финских патологоанатомов, занимавшихся повторной экспертизой тел, версия об убийстве разбилась о доказательства экспертов… Как говорится в докладе, „в 39 случаях из 40 невозможно говорить о расстреле безоружных людей“. Главный вывод: убийства в Рачаке не было». Из статьи в «Независимой газета», 2000 г.

Кургинян: Ваша точка зрения — убийство в Рачаке было?

Эггерт: Во-первых, скорее всего, было. Во-вторых, я не понимаю, что это за доказательство? Объясните мне, в чём здесь доказательство?

Грызунов:«Независимая газета»…

Кургинян: Я говорю о том, что по данным финских патологоанатомов, а финны, как Вы знаете, были основной стороной, которая должна проверять, было ли убийство, убивали ли там людей…

Эггерт: Я понял, это по данным «Независимой газеты», а не по данным финских…

Кургинян: Ну почему, Вы не читали доклад финских патологоанатомов?

Эггерт: Я вот читаю пока «Независимую газету».

Кургинян: Ну хорошо — это открытый источник. Вы хотите привести доклад?

Эггерт: Я не хочу приводить доклад. Я хочу сказать, что поводом для того, что случилось в 99 году, была не резня в Рачаке, а было… была ситуация, очень страшная ситуация, с беженцами албанскими из Косова, которые сотнями тысяч находились на территории Албании и Македонии. Это видели все, под телекамеры. И в связи с тем, что оказались они там не потому, что там захотели отдохнуть на курортах там, Македонии, не Ухрицком озере. А потому что они бежали от сербских сил безопасности. Да, мировое сообщество приняло решение, по крайней мере, часть мирового сообщества, приняло решение принять очень жёсткий и неоднозначный тип действий — военную акцию. Это совершенно драматический момент. Никто не говорит, что там были ангелы и демоны. Но поводом стали не сорок человек, поводом стала, во-первых, гуманитарная катастрофа, которую все видели на своих телеэкранах. А во-вторых, конечно, воздействие на, ну если хотите, в том числе и на Запад, и на Евросоюз, да, в общем, на самом деле и на Россию, оказали действие сербское руководство, которое на протяжении 90-х годов, вместо того, что бы остановиться, продолжало провокационные действия в отношении соседей, своих. И именно недоверие к Слободану Милошевичу было, конечно, одним из политических компонентов того, что случилось в 1999 году.

Кургинян: Ваша позиция очень внятная. Можно следующее доказательство?

Сванидзе: Какое, Сергей Ервандович?

Кургинян:№ 10.

Материалы по делу.

Из заявления пресс-атташе международной полиции в Косово: «Каждый раз, когда мы схватим какого-нибудь наркодельца, он обматывается в албанский флаг и кричит о том, что он борец за свободу. Его подельники организуют демонстрации протеста, и мы выпускаем гангстера. Это не общество, пораженное организованным криминалом. Это общество, основанное на организованном криминале. Бари Флетчер, пресс-атташе международной полиции в Косово». Из статьи в газете «Украинская правда», 2008 г.

Кургинян: Это не господин Милошевич говорит, это Бари Флэтчер. А теперь будет самое сенсационное — доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из интервью Патрика Барио, подполковника французской армии: «Речь идет о войне, которую против Европы ведут террористические группы при поддержке США и определенной части международного сообщества. Результаты албанского терроризма в Косово ужасающи… Госдеп поместил УЧК (Армию освобождения Косово) в список самых опасных террористических организаций в мире, но одновременно, задолго до бомбежек Сербии, Пентагон вооружал ее бойцов.… Вспомните Мадлен Олбрайт, обнимающуюся с Хашимом Тачи, и Ричарда Холбрука, фотографирующегося с вооруженными террористами из УЧК… Осенью 1998 года Усама бен Ладен находился на севере Албании вместе с главарями УЧК, но Ричард Холбрук посчитал более важным дестабилизацию Союзной Республики Югославии, чем её захват».

Кургинян: А теперь № 13, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из воспоминаний бывшего прокурора Гаагского трибунала Карлы дель Понте: «В 1999 г. албанские военные из Армии освобождения Косово занимались похищениями сербов, которые вывозились на территорию Албании… их убивали, а внутренние органы продавали на черном рынке. Всего таким образом были уничтожены как минимум 300 человек. Контролировал этот процесс лично Хашим Тачи… Замешана в злодеяниях… и миссия ООН в Косово (UNMIK)… Рамуш Харадинай, один из лидеров Армии освобождения Косово, также замешанный в операции по похищению сербов, находился в постоянном контакте с людьми из руководства миссии. Те же, со своей стороны, „прикрывали“ албанского командира». Из книги Карлы дель Понте «Охота: мы и военные преступники», 2008 г.

Кургинян: Произошёл международный стыд, гигантский позор, когда постепенно начало открываться, какая гигантская ложь лежит под всем этим. Я понимаю, что когда распался Советский Союз, можно ещё обсуждать, воздействовали на это, не воздействовали, как и что делали. Но тут бомбили, бомбили, издевались над этой страной, финансировали всех бандитов, создали наркопритон мирового качества. В конфликте в Боснии, где были сербы, исламское население и хорваты, 30 000 исламских боевиков заехало, так, «случайно», включая Бен Ладена и всех прочих. Возник гигантский нарыв на этом теле. И нарыв — это тоже чей-то бизнес. Наркопритон — это бизнес.

Сванидзе: Сергей Ервандович, вопрос будете задавать?

Кургинян: И теперь я спрашиваю, вот у Вас, человека умного, тонкого, интеллигентного, моего соотечественника, у Вас после всего этого волосы не шевелятся?

Эггерт: От любой войны шевелятся волосы…

Кургинян: Да нет, не от любой. Вот от этого, вот от этого ужаса. Вы готовы его защищать?

Эггерт: Да.

Кургинян: Зачем?

Грызунов: Можно я помогу коллеге?

Сванидзе: На Ваше усмотрение.

Кургинян: Помогите.

Грызунов: Дело в том…

Кургинян: Если ему можно помочь, помогите.

Грызунов: Дело в том, что к жителям Косова, которых зовут косовары, относились приблизительно так же, как сегодня Франсуа Саркози относится к цыганам. Это были…

Кургинян: Николя.

Грызунов: …прошу прощения, Николя Саркози. Дело в том, что это были люди второго сорта для тех же сербов, для тех же хорватов. Они не могли получать, несмотря на то, что там построили искусственно огромный университет, академию наук создали, они были всегда людьми, которым не пожимали руку. Это копилось в обществе косоваров — албанцев, по идее, — годами, десятилетиями. И вылилось наружу после того, когда испарилась последняя…, я был в Рамбуйе во время переговоров, я сидел в зале и смотрел внимательно. Я думал…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста, Сергей Петрович.

Грызунов: Что?

Сванидзе: Завершайте понемножку.

Грызунов: …неужели это произойдёт? Хорошо, всё это кончилось ведь почему, потому что, к сожалению, об этом почему-то сейчас не пишут, Слободан Милошевич подписал 2 секретных договора с натовцами и с американцами. Согласно первому договору, было запрещено самолётам Югославской народной армии облетать пределы Косова. Согласно второму — ограничивалась численность войск Югославской народной армии там. Оба этих пункта были нарушены. И самолёты поднялись в воздух. Почему-то об этом сегодня мало кто вспоминает…

Кургинян: Вы бы, Вы бы подписали доп. протокол Б? Вы бы подписали?

Грызунов: Нет.

Кургинян: А, спасибо. Ну, наконец-то я услышал что-то человеческое.

Милошевич: Уважаемый господин судья.

Сванидзе: Да.

Милошевич: Могу ли я попытаться ответить на Ваш вопрос?

Сванидзе: Сейчас.

Кургинян: И тут есть один момент, хотя, конечно, очень такой, Николай Карлович, серьёзный. Тут сидит брат, да, человека, которого всё время обвиняют. Которого, как я лично считаю, абсолютно незаслуженно обвинили ранее.

Сванидзе: Борислав Светозарович Милошевич — бывший посол… в России и брат Слободана Милошевича.

Кургинян: У него есть моральные да и как у эксперта некие права. Я не знаю, как их защитить. Я обращаюсь к Вашему интеллекту, помогите.

Сванидзе: Ну, здесь интеллект не при чём, здесь у всех права равны. Но если Вы… если Вы… если Вы разрешаете воспользоваться Вашим временем и отдаёте часть своего времени господину Милошевичу, я не буду возражать.

Кургинян: Я никогда не смогу не отдать время брату невинно обвинённого президента.

Сванидзе: Прошу.

Милошевич: Спасибо большое. Я…, спасибо за слово. Значит, я сначала попытаюсь ответить на Ваш вопрос, честный господин судья. Значит, Европа проиграла с распадом Югославии, по-моему. Но она не только вела войну против себя самой, уничтожая собственную инфраструктуру континентального значения: мосты на реке Дунай, храмы православные на Косово и Сербии, свою культуру. А проиграла тем, что она играла второразрядную роль, она была беспомощной, она вела и исполняла чужие планы. И она тем самым… одна из причин этой молниеносной войны — контроль над Европой, полный. Помните, когда-то Исмэй, этот первый генсек НАТО, сказал, что НАТО нужен в Европе для того, чтобы американцы были в Европе, чтобы Россия была вне Европы, чтоб Германия была под Европой. Что касается Слободана Милошевича, президента. Хочу вам рассказать просто такой анекдотический случай: недавно совершенно мой сын, тридцатидвухлетний мужик, задал такой же вопрос о Слободане Милошевиче генералу Леониду Григорьевичу Ивашову. А что Ивашов сказал? «Нет, говорит, нет вины в Слободане. Представь, говорит, себе: мы сидим здесь и решаем что-то вот — идти на встречу или отклонить и так далее, и входит, говорит, банда, и начинает нас убивать, что делать в таких условиях?» Вот мой ответ по поводу Милошевича.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания. Пожалуйста, сторона обвинения, прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я прошу двух экспертов оставшихся моих: Александра Яковлевича Моначинского, полковника в отставке, кандидата военных наук, и Анну Игоревну Филимонову — сказать тоже что-нибудь.

Александр Моначинский, полковник в отставке, кандидат военных наук: Вопрос остаётся открытым, что выиграла Европа. Европа, она получила своё, она отобрала бывшее постсоветское пространство — это она выиграла. Но она выиграла… она и получила те проблемы, которые оказались нерешёнными до сих пор в Югославии, на территории бывшей Югославии…

Кургинян: Можно я скажу одно слово? Когда мы говорим, кто выиграл, огромный наркокартель, это для кого-то не выигрыш?

Моначинский: Да, выигрыш.

Кургинян: Нестабильность, бывает так, что нет людей, которым выгодна нестабильность? Они всегда есть! Кому-то выгодна стабильность, кому-то нестабильность, да?

Моначинский: Точно.

Кургинян: Передел мира и Балкан — самой острой точки мира: борьба за Балканы, это борьба за мир. Это выгода? Выгода! Просто то, что туда заехало столько исламистов, это для кого-то выгода? Выгода! Так вот, вопрос заключается в том, что нам надо расширить список, и мы поймём, кому это выгодно.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Пожалуйста, Анна Игоревна.

Сванидзе: За счёт Вашего заключительного слова только. Вы готовы?

Кургинян: Я хочу, что бы Анна Игоревна что-то сказала.

Сванидзе: Нет, я прошу прощения…

Кургинян: Я готов, готов.

Сванидзе:30 секунд.

Филимонова: Вот к слову о том, кому это выгодно. На переговорах в Рамбуйе в феврале 99 года от сербов требовали подписать текст… соглашение, 70% текста которого они не видели. Там было приложение 2 и 7. Значит, от сербов требовалось допустить на свою территорию контингент НАТО. Если они отказываются — то их будут бомбить. То есть, у них, по сути, не оставалось выбора. Так и так, это будут бомбёжки, это будут силы НАТО. США, вот сейчас, получили всё, что им было нужно на Балканах. Так, в мае — июне 2009 года правительство Сербии тихо провело через Скупщину, и Скупщина ратифицировала, 3 соглашения Сербии с правительством США. Вот это к слову о том, что такое «система протекторатов», и чем она грозит стране, которая…

Сванидзе: Завершайте, Анна Игоревна.

Филимонова: …идёт на чрезмерную уступчивость. У них очень длинное название, самое главное, что правительство США имеет право строить что угодно на территории Сербии, доставлять боеприпасы, вооружения, оснащение, и так далее, с участием частных военных компаний, и всё бесконтрольно. Это вот 3 чудовищных военных соглашения, по которым Сербия вынуждена была уступить США всё то, что от неё ультимативно требовалось в Рамбуйе. Поэтому система протекторатов сформирована, албанская наркомафия занимает одну из ключевых ролей…

Сванидзе: Завершайте, Анна Игоревна, уважаемая.

Филимонова: …в снабжении Европы и США героином и кокаином. Поэтому ситуация чудовищна, на мой взгляд.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас Леонид Михайлович, Ваши вопросы.

Кургинян: Вот теперь интересно.

Млечин: Давайте вспомним историю — чудовищную — Сербской Краины. Это часть территории Хорватии, на которой большинство составляли сербы. После отделения Хорватии они оказались в трудном положении, создали самопровозглашенную республику. Возможность была — и переговоры об этом шли в российском посольстве в Загребе — придать этой автономии широчайшие полномочия, плоть до своего флага, валюты и так далее. Кто сказал «нет»? Господин Милошевич. Через какое-то после этого время наносит — хорватское правительство — наносит военный удар по Сербской Краине, сербы бегут, господин Милошевич, Сербия пальцем не пошевелила, чтоб защитить этих людей. Результат: могла быть автономия, автономия, не самостоятельное государство, но автономия, широчайшая, могла быть. А что касается господина Милошевича, можно я приведу доказательство, это будет к последнему вопросу. Доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского политика Евгения Примакова: «Президентские выборы в октябре 2000 года выиграл Коштуница. Безусловно, в итогах выборов отразилось широкое недовольство югославской общественности… Общество не согласно с методами бывшего президента Милошевича по руководству Югославией, с отсутствием демократического выбора в созданном им режиме». Из книги Е. Примакова «Встречи на перекрёстках», 2004 г.

Млечин: Евгений Максимович Примаков очень дипломатичен, но точен. Ну так вот, теперь давайте мы с вами вернёмся. Попытки Европы-то были: сначала — не дать Югославии развалиться. Зачем им было нужно это? Если Югославия полным ходом шла к вступлению в европейский союз? А если вспомнить слова одного бывшего начальника Генерального Штаба Югославской народной армии, то и в НАТО бы уже состояла, если бы не разрушилась. Какой же смысл, что же она выиграла? Ничего не выиграла. И никто не выиграл. А больше всего проиграли сербы, на мой взгляд, вообще катастрофа для них.

Кургинян: И не бомбили её. И не бомбили.

Милошевич: Вопрос. Милая дама мне время отдала. Посылка фальшивая о том, что западные не хотели разрушить. И поэтому и Ваши заключения фальшивы.

Млечин: Нет, это Ваше предположение, что они хотели.

Милошевич: Мое не предположение, моя уверенность, и это весь мир невооружённым глазом видит, что хотели разрушить.

Млечин: Поскольку Вы старше меня, то я очень вежливо отвечу, что это Вы так видите.

Милошевич: Вы скажите, когда…

Млечин: Можно я с милой дамой продолжу диалог, не лишайте меня такой возможности, все знают, что я дамский угодник.

Филимонова: Прошу прощения, Борислав Светозарович, за то, что перебиваю. Прежде всего, я хотела бы отметить, что не Слободан Милошевич срывал переговорный процесс. Переговорный процесс на всём протяжении в Боснии срывал исключительно Алия Изетбегович, после консультация с Вашингтоном. Более того, вот интересный такой факт — насчёт того, имел ли Запад стратегию… какую-то продуманную стратегию: в 94 году известный турецкий генерал, Гюриш его фамилия, выходя на пенсию — это глава Генштаба, — он дал интервью турецкой газете «Хуриет». И он заявил о том, что у США на момент 94 года было три военных плана по военной интервенции против сербов. Не говорится, «против Сербии», а именно «против сербов»… источники, соответственно, всё это в распоряжении имеется. Поэтому сводить роль к одному человеку и замалчивать чудовищную вовлечённость, заинтересованность, и безусловные приобретения со стороны определённых западных и стран, и центров силы, прежде всего…

Млечин: Что они приобрели?! Эта страна…

Филимонова: Германия получила Хорватию. Значит, в Германии…

Млечин: Что значит, «получила Хорватию»?

Филимонова: Информационное пространство, промышленность, экономика.

Млечин: Страну, которой надо экономически помогать! А имела бы просветающую страну с чудесными рынками!

Филимонова: Австрийские банки присутствуют на всём пространстве Восточной Европы. Не случайно Австрия вкладывает 200 миллиардов долларов в развитие банковской системы. Лишаются…

Грызунов: 8 миллионов населения!

Филимонова: …лишаются страны своей национальной банковской системы.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Филимонова: Прежде всего, это деньги. Где деньги, там и власть, это очевидно. Прежде всего, экономические механизмы, о которых Вы говорите, нельзя об этом забывать, и политическая власть, которая закрепляется созданием систем протекторатов разной степени подчинённости.

Сванидзе: Спасибо, Анна Игоревна. Спасибо. Я хочу задать вопрос стороне защиты. Константин Петрович, вот Ваша сторона защищает позицию «Попытка миротворческой операции». Но это, всё-таки, было варварство. Вот как угодно объясняйте — бомбили города, бомбили. Люди гибли. Это что, миротворческая операция, или это всё-таки варварство?

Грызунов: Давай, я отвечу.

Эггерт: Давай, если хочешь. Мне задали вопрос, вообще-то.

Сванидзе: Можете поделиться с Сергеем Петровичем, мне не жалко.

Эггерт: Давайте я начну, Сергей Петрович продолжит. Операция была очень неоднозначная. Но жертвы…

Сванидзе: Что значит, «неоднозначная»?

Эггерт: Секундочку, Можно я закончу, Николай Карлович? Операция была не санкционирована Советом Безопасности, она не была санкционирована Конгрессом Соединённых Штатов, если речь идёт о участии американских вооружённых сил. Но то, что было до этого, те 10 лет кошмара, которые продолжались на территории бывшей Югославии, конечно, оставили очень серьёзный шрам в западной политической элите, в том числе. И допустить того, что происходило в Косово в тот момент, а это происходило, что бы там ни говорили, камера не лжёт в данной ситуации. Все видели эти лагеря беженцев.

Сванидзе: Но я Вас спрошу, бомбардировка была варварская? Вы её оправдываете, или нет?

Грызунов: 24-го….

Сванидзе: И она была обязательна, или нет? Бомбить города?

Эггерт: Я думаю, необходима была военная акция, да. В какой-то форме.

Грызунов: Я не согласен, к сожалению, с Константином. Дело в том, что 24 марта начались бомбардировки, 25-го мы сидели вместе с покойными, к сожалению, сегодня Егором Гайдаром и Борисом Фёдоровым в самолёте, который приземлился в Будапеште, потому что Белградский аэропорт был закрыт, где встретились со спецпредставителем американского президента Ричардом Холбруком и сказали: «Вы бомбардируете не Милошевича, а зачатки сербской демократии». Это была ошибка.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы завершаем наши слушания по Югославии. Последний вопрос обеим сторонам: Какова роль России в Югославском конфликте? Пожалуйста, сторона обвинения, прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я не считал, что так развернётся дискуссия. И я лично почему-то убеждён, что господин Млечин, например, ну не считает миротворческой операцией то, что там произошло, и в высшей степени внутренне не готов это до конца оправдывать. Но то, что я услышал сегодня … то, что я услышал, я не слышал давно. Я вдруг начинаю вспоминать, что же это мне напоминает? Можно доказательство № 14?

Материалы по делу.

Из статьи российского политика Андрея Козырева: «Российские дипломаты в самом тесном контакте с их … западными коллегами разработали концепцию нового государства — продолжателя СССР в ООН … Чтобы оправдать кредит доверия Запада к новому руководству России, Москва должна была перейти на цивилизованную, демократическую сторону баррикад, заключив подлинный союз с теми, кто стоит на страже международной законности. Главной целью деятельности было введение России … в семью наиболее передовых демократических государств… в западное общество». Из статьи в «Независимой газете», 1992 г.

Кургинян: Я помню, как нас вводили в эту семью, подымая платок с пола. Я помню также, и должен отдать… что к чести российских демократов, включая главных, никто не оправдал чудовищное преступление, которым были бомбардировки в Сербии. Я помню, что самые ультралиберальные силы прокляли это. Все это прокляли. Потому что это было неслыханное предательство всего! И говорить теперь, что этого не было? Я теперь понимаю, что там летали не самолёты, так сказать, ультрасовременные, которые это всё бомбардировали, а бабочки. Они летали так, и говорили: «Бедные сербы! Как мы вас любим!». Наверное, было так! И это тоже можно сказать. Теперь что касается российской позиции. Речь идёт о следующем. Пожалуйста, доказательство № 16.

Материалы по делу.

Из книги российского дипломата Анатолия Торкунова: «В операции против Союзной Республики Югославии в марте 1999 г. НАТО решил выйти за рамки ООН и принял решение о вмешательстве самостоятельно… Российская Федерация внесла на заседание СБ ООН проект резолюции, осуждающей одностороннее применение военной силы в нарушение Устава ООН… ее поддержали Китай и Намибия. Однако 12 других членов Совета Безопасности, в том числе Великобритания, США и Франция, отклонили российский проект, …согласившись, таким образом, с прецедентом обхода Устава ООН». А. Торкунов «Современные международные отношения и мировая политика», 2004.

Кургинян: Так какова же была российская позиция по Балканам? Я считаю, что здесь надо дать слово самому блестящему специалисту по Балканам, госпоже Гуськовой. Пожалуйста, № 15.

Материалы по делу.

Из книги российского историка Елены Гуськовой: «В 1993–1995 гг. российская дипломатия на Балканах осуществлялась в русле политики США и других западных держав… Россия выполняла роль последнего инструмента давления на сербскую сторону. К концу 1995 г. Россия перестала быть фактором, влияющим на ход событий в регионе… 1996 г. характеризовался разочарованием России в идее быстрой интеграции в „западный мир“ и систему европейской безопасности… Среди набиравших силу негативных тенденций было закрепление в международных отношениях „права и закона силы“, признание международными организациями административных границ многонационального государства как межгосударственных по просьбе субъектов федерации без согласия на то центра… переход к применению силы для наказания несговорчивой стороны конфликта, возможность участия войск НАТО в миротворческих операциях». Е. Гуськова «Динамика косовского кризиса и политика России», 1999 г.

Кургинян: Говорят, что результатов не было. Как их не было?! Мы получили гигантскую наркомафию — разве не результат? Мы получили гигантскую радикальную исламизацию в подбрюшье, на Балканах, на границе Европы — разве не результат? Мы получили, как блестяще здесь сказал эксперт, протекторат вместо независимого государства — разве не результат? Анна Игоревна, скажите нам, об этом что-нибудь. Что касается меня, то я замолкаю, потому что всё своё время я передал экспертам, особенно господину Милошевичу, и ни на минуту не жалею. Потому, что то, что говорит господин Милошевич, дышит подлинной трагедией, подлинной и настоящей.

Филимонова: К сожалению, российская позиция заключалась в постоянной и непрестанной сдаче всего того, что можно было сдать. И уход нашего контингента из Косова в 2003 году вызван двойственными мотивами, прежде всего — не являться соучастником всего того, что сейчас происходит в Косово. В Косово, я напомню, были чудовищные погромы сербские, в 2004 году, как раз на 5-летний «юбилей», когда было уничтожено 100 сербских домов, и где-то 35 сербских церквей. Постоянно происходят похищения людей, убийства. И вот цифра: значит, у нас формируется, на наших глазах, серый треугольник наркопроизводства-наркопоставок: Тирана — Приштина — Скопье. Ежегодный поток нарковеществ через Косово и Митохию составляет около 5 тонн ежемесячно. Годовой оборот — около 2 миллиардов долларов. Затем эти суммы отмываются… отмывают около 200 европейских банков и сеть магазинов, кафе, и так далее. И вот к слову об этих несчастных албанских беженцах, когда вот их главари колесят по Косову на джипах с тонированными стёклами, без регистрационных номеров (наверное, это несчастные сербы, злые сербы отняли у несчастных албанцев регистрационные номера). Албанцы тогда бежали от бомбардировок и благополучно возвратились в места своего проживания.

Эггерт: Ну ладно… Они начали бежать оттуда раньше, в конце 98-го года, о чём Вы говорите?

Филимонова: НАТО расстреляли даже колонну беженцев, возвращавшихся…

Кургинян: с 42-го, 42-го…

Филимонова: в Джаковицу, НАТО разбомбило.

Сванидзе: Время, завершайте.

Филимонова: Поэтому, время задуматься, сделать серьёзнейшие выводы. И, к сожалению, на примере братского сербского народа мы можем только учиться тому, как не допустить подобного вмешательства, прежде всего, внешнего фактора, как учиться быть самим солидарными, как не допустить развала собственного государства.

Сванидзе: Спасибо. Прошу, Вас Леонид Михайлович, вопросы.

Млечин: Ваша честь, свидетель исчерпывающе изложил свою точку зрения, думаю. Мы ей благодарны. Может быть, перейдём дальше?

Сванидзе: Тогда я задам вопрос. Значит, у меня вопрос. Вопрос, вероятно, Анне Игоревне. А может быть, и Александру Яковлевичу Моначинскому. Вот Вы критикуете российскую позицию в связи с ситуацией в конце 90-х годов, в середине 90-х годов в Югославии. А что нужно было делать? Вот, в частности, в конце 90-х годов. А что нужно было делать? Нужно было воевать? Что должна была делать Россия?

Моначинский: Россия, по крайней мере, имела возможность помочь, потому что я…

Сванидзе: Помочь каким образом?

Моначинский: Очень просто. Помочь вооружениями. На то время у нас было достаточно…

Сванидзе: То есть, военным образом?

Моначинский: Военным образом. У нас было достаточно зенитно-ракетных…

Сванидзе: Войти в конфликт?

Моначинский: Нет. При чём здесь конфликт?!

Кургинян: Ну почему? Какой конфликт? С-300…

Моначинский: Да не надо говорить про это С-300! Там уже надоело. Я хочу сказать: почему официально Россия не могла поставить, к примеру, «Бук»? Почему она не могла поставить «Тор» и другие средства, которые способны были нанести воздушному противнику серьёзный урон? Мы всё время вот закрылись: «С-300». Никто не называет, какая это буква…

Сванидзе: То есть, если бы мы, Вы отдаёте себе отчёт, Александр Яковлевич, что если бы мы всерьёз, массированную помощь нашим вооружением оказали Сербии, это бы означало бы вступление Сербии в войну с НАТО с нашим участием.

Моначинский: Ну, так… Нет, конечно!

Кургинян: Нет, конечно!

Моначинский: А почему? А почему?

Сванидзе: Ну почему…

Кургинян: Поставки вооружения ничего не значат.

Моначинский: Я Вам приведу такой элементарный пример: в Афганистане мы, с помощью американцев, получили раковую опухоль, где был Збигнев Бжезинский, где он взаимодействовал с моджахедами, потом перекинул Бен Ладена на территорию…

Сванидзе: Ну, Афганистан — это отдельная проблема, очень тяжёлая…

Моначинский: Понятно…

Кургинян: Египту мы поставляли оружие? Египту поставляли?

Сванидзе: Египту американское тоже.

Эггерт: Войны не было, конкретно, противостояние…

Кургинян: Вот и скажите, что боялись противостояния, а не войны.

Эггерт: Спасибо! Мы один раз уже ввязались в 14-м…

Кургинян: Всё понятно.

Эггерт: …году на стороне братьев, которые нас регулярно кидали!

Кургинян: Там была война!

Эггерт: Хотели ещё с НАТО повоевать?! После Чечни?! Спасибо!

Кургинян: Нельзя так говорить.

Моначинский: Я хочу сказать. Вот, сидящий напротив меня Константин Эггерт, он не пережил бомбардировки.

Сванидзе: И слава богу.

Моначинский: Слава богу. А я пережил это в своё время. И поэтому не советую Вам так относится к нашему дружественному народу, что вот их бомбили, ну и пусть бомбят. Да нельзя бомбить!

Эггерт: А пусть бы нас ещё бомбили?!

Моначинский: Да ну Вы что? Интересный Вы человек!

Сванидзе: Александр Яковлевич!

Моначинский: На всякий яд есть противоядие!

Сванидзе: Александр Яковлевич, дело не в том, что «пусть бомбят» — это очень плохо, это ужасно, когда бомбят. Ну а нам-то что было делать? Вот конкретно, я Вас спрашиваю. Говорите — помогать оружием. Замечательно!

Моначинский: У нас там, кстати, были…

Сванидзе: Значит, мы бы бросали дрова в топку этого конфликта!

Моначинский: Это неправильно!

Кургинян: Мы бы его останавливали!

Сванидзе: Прекрасно! Чем?! Нашими системами вооружений мы бы остановили бомбардировки НАТО Югославии?

Кургинян: Конечно.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Но главное, что на этом деле не было бы дальше никакого конфликта. Но мы боялись противостояния, а не войны. Никто с нами никогда бы воевать не начал.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Ну тогда ждите, когда Вас будут бомбить.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мой тезис простой: давайте посмотрим, чем закончилась вся история с бомбардировками и с Косово. Господин Милошевич, президент, согласился на все те условия, которые требовало НАТО. Доказательство № 14.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского политика Виктора Черномырдина: «Я предложил Слободану Милошевичу сформулировать оценку предложенного документа: с чем не согласны, что требуется скорректировать… Милошевич не добавил ничего! Ни единого слова! Сколько потрачено усилий, сколько пролито крови — ради чего? Чтобы только сейчас принять документ, с которым можно было согласиться намного раньше?» В. Черномырдин. «Вызов», 2003 г.

Млечин: Я поясню, о чём идёт речь — Милошевич и финский… Виктор Степанович Черномырдин и финский президент Ахтисаари привезли Милошевичу вот как бы финальный документ, на основании которого должно было решиться всё. И Черномырдин говорит — ну, господин Милошевич, поправьте ну, что-то, вот что в интересах Сербии, давайте поправим документ. Ничего не поправил!

Милошевич: Не-не-не. Это неверно.

Млечин: И об это Черномырдин рассказывает. Зачем же было тогда устраивать всё это? Зачем было провоцировать бомбардировку, если он на всё согласился, и вообще ни с чем даже не оспорил? А Черномырдин на это отвечает, можно попросить доказательство № 9?

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского политика Виктора Черномырдина: «Милошевич к мнению российской стороны прислушаться не пожелал. Да и зачем ему была нужна Россия, когда, казалось, вот они рядом, Америка и Германия — страны долгое время приручавшие экономической помощью Югославия периода Тито». В. Черномырдин. «Вызов», 2003 г.

Млечин: теперь, если можно, я обращусь к своим свидетелям. Борис Александрович, если можно… профессор Шмелёв, доктор исторических наук. Борис Александрович, вот у меня создалось такое ощущение, что Милошевич понимал, что всё равно он в Косово проиграл, но ему надо было продемонстрировать, что он отступил не потому, что проиграл, а потому что его заставили. И он спровоцировал, фактически, эти бомбардировки, что бы потом сказать — ну видите, мне деваться было некуда.

Шмелёв: Конечно, он был в очень тяжёлом положении. С одной стороны, как президент он обязан был сохранить единство и целостность государства. С другой стороны — должен был понимать о тех последствиях для страны, которые возникнут в случае начала военного конфликта. А ведь страны НАТО, США прямо заявили: «или ты принимаешь наши условия, или начинается бомбардировка», читай — война. Поэтому он, как мне кажется, был в сложной ситуации. Но, по моему мнению, в тот период времени у Милошевича не было уверенности в том, что эта угроза будет реализована. Он считал, что это Запад блефует. И я считаю, что вот на этом он и проиграл.

Млечин: Спасибо большое. Теперь, если можно, вопросы двум другим моим свидетелям. Сергею … Константину Петровичу Эггерту и Сергею Петровичу Грызунову. Только у меня сложилось ощущение, что эти бомбардировки, которые были действительно, с моей точки зрения, ужасны, были следствием того, что в Боснии такая же операция несколькими годами раньше принесла успех. То есть они бомбили военные позиции, и война прекратилась. Да, это ужасно. Нож хирурга причиняет боль, но прекратили люди убивать друг друга. Не было ли это шагом отчаяния? Ну, хоть что-то сделать?

Грызунов: Отчасти. Тут ещё две вещи, вот о которых профессор Шмелёв начал говорить. Это был год 50-летия НАТО. Год 50-летия мощнейшей организации, которая, знаете, как вот военная машина, готовилась-готовилась и ни к чему не пришла. У неё был главный соперник — СССР, потом Российская Федерация, но мы нашли какие-то другие способы общения друг с другом, подвернулись Балканы — и они пошли. Милошевич понимал, что его режим подходит к концу, и для него нужен был конфликт, военный конфликт, который для любого диктатора является палочкой-выручалочкой. Эти факторы вместе с тем, о чём говорите Вы, сошлись. Получилось крайне неудачно.

Млечин: Константин Петрович, ваше мнение.

Эггерт: Я коротко отвечу. Я думаю, что много факторов сошлось, это правда. Но мне кажется, есть одна очень важная вещь, о которой я бы хотел сказать. Слободан Милошевич был замечательным политическим тактиком. Он этим напоминает ещё одного диктатора, Саддама Хусейна, с которым мне доводилось встречаться. Но, каждый раз выигрывая тактическую победу, он шёл к стратегическому поражению. Отсутствие политического стратегического видения и жажда власти сгубила его точно так же, как сгубила Саддама.

Млечин: Спасибо.

Милошевич: Можно мне реплику?

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Я всё хочу что-то такое, на что-то конструктивное отвечать. Милошевич — трагическая фигура. Он совершил много ошибок. И я критиковал его за эти ошибки. Но он жизнью за всё заплатил. И я убеждён, что он будет героем Сербии. Настоящим. А ошибок он совершил много. Теперь о 50-летии. Так я понял, что НАТО не хотело, не хотело, чтобы отметить своё 50-летие: фейерверком, балом, раутом, и решило отбомбиться, да? На 50-летие устроить маленький праздник, да? Вот маленький праздник. Хотите, чтобы у вас были такие праздники?!

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вы вопрос будете задавать?

Кургинян: Теперь я спрашиваю: а Вы хотите, что бы у нас были такие праздники? Вот мне кажется, что Вы ведь, ну как бы довольно точно отвечаете?

Шмелёв: Я сразу отвечу на Ваш вопрос. Конечно, я не хочу такого праздника. Но я думаю, что такого праздника у нас не может быть по определению, постольку-поскольку, когда у нас были события в Чечне, и американских дипломатов спросили, а почему же вы не действуете так же в отношении России так же, как действуете в отношении Сербии, они ответили: но Россия же ядерная держава. Поэтому у нас такого праздника по определению быть не может.

Кургинян: Пока, пока такой ядерный щит! Пока такой ядерный щит! Не зарекаться, не надо зарекаться.

Милошевич: Извините, пожалуйста, здесь произнесены защитой неверные вещи. И я хочу комментировать. Россия не помогала серьёзно в оружии Сербии, Югославии тогда, потому что не было политической воли. Второе: документ, который принесли Ахтисаари с Черномырдиным, никогда бы не приняло руководство Югославии и Слободан Милошевич лично, если бы за этим документом не стояла Россия, в лице Виктора Степановича Черномырдина. В-третьих: этот документ всё-таки был приемлем, и Скупщина Югославии его единогласно одобрила. Приемлем потому, что были Объединённые Нации, а не НАТО, потому что гарантировался суверенитет и территориальная целостность Югославии.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Милошевич: Это всё вылилось в резолюцию 1244. Совершенно неверно то, что Виктор Черномырдин предлагал что-то поправить. Это был ультиматум. «Не одной запятой нельзя было пожертвовать», — сказал так Ахтисаари в начале.

Сванидзе: Спасибо, господин Милошевич. Мы завершаем наши слушания. Наши дебаты были крайне интересны, и они «съели» время для заключительного слова обеих сторон. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование, я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Напоминаю вопрос: «Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции, или неоправданная агрессия».

Сванидзе: Пожалуйста, выведите на экран результаты голосования в зале.

попытка миротворческой операции — 17%,

неоправданная агрессия — 83%.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания.

Урегулирование балканских проблем всегда проходило при международном участии, в частности, при участии России, которая всегда поддерживала сербов. В 1877 году Сербия начала войну против Турции, Россия получила русско-турецкую войну. В 1914 году при участии сербского генштаба был убит эрцгерцог Фердинанд, и началась Первая мировая война. В результате Россия получила революцию. В 90-е годы 20 века югославские республики вступили на путь этнического национализма, Югославия развалилась. В Сербии у власти удержалась старая партноменклатура, которая тоже решила поиграть в модный национализм, чтобы сохранить власть. И ради власти была готова даже на войну. Россия сочувствовала сербам, но воевать не хотела. Думаю, сейчас сербский народ ей за это благодарен. Это — моё личное мнение. А сейчас, огласите результаты телевизионного голосования.

Результаты телевизионного голосования страны

3% — попытка миротворческой операции

97% — неоправданная агрессия

28. 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте, у нас в России прошлое, как известно, не предсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний — «1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?» 1941 год — самый страшный в нашей истории. Он уступает только самому отчаянному — 42-му, на который придётся наше самое большое отступление и самые большие человеческие потери. Итак, вопрос слушаний: «1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

22 июня 1941 года, полдень. Нарком иностранных дел Вячеслав Молотов объявил о вероломном нападении Германии на Советский Союз. Его выступление закончилось знаменитым «Враг будет разбит. Победа будет за нами». Спустя всего 4 месяца Сталин спрашивал у начальника генерального штаба Жукова: «Удастся ли хотя бы удержать Москву?» В начале войны Советский Союз нёс колоссальные потери. Сотни тысяч человек были убиты, ранены, взяты в плен. Красная Армия уступила огромные территории, позволив врагу вплотную подойти к столице. Как отмечают многие историки, руководство страны заранее знало о готовящемся вторжении. В конце 30-х годов Иосиф Сталин проводит масштабные чистки в армии. В 39-м подписывает с Германией договор о ненападении. Развязывает войну с Финляндией, отодвигая границу, в первую очередь, от Ленинграда. Все эти шаги были направлены на подготовку к войне с вермахтом, уверены эксперты. Перед началом войны Германия имела перевес в численности солдат и офицеров, но серьёзно уступала СССР в количестве танков, самолётов, полевых орудий и миномётов. Немецкие дезертиры и советские разведчики неоднократно называли дату и время нападения на Советский Союз. Почему Красная Армия оказалась не готова к войне в июне 41 года? И по чьей вине в первые дни войны погибли сотни тысяч советских людей?

Сванидзе: До начала прений у меня вопросы к Млечину и Кургиняну: В чём актуальность сегодняшней темы? Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: Маршал Жуков, маршал Победа, а в ту пору министр обороны Советского Союза, писал в своей речи о промахах, ошибках сталинского руководства в годы войны, тогда, когда я ещё не появился на свет. И теперь уже мне самому немало лет, а спор об этом продолжается с той же яростью и тем же ожесточением. Более того, позиции сторон остались теми же самыми. Есть одна точка зрения: «Мы одержали победу, поэтому небольшие промахи, неудачи не имеют большого значения, а критика политического или военного руководства — есть попытка отнять у нас Победу». Есть другая точка зрения. Она состоит в том, что память о том огромном количестве погибших, а мы потеряли около 3 десятков миллионов человек. И даже точная цифра неизвестна — мы никогда её теперь не узнаем. Тот факт, что несколько лет большая часть территории находилась под оккупацией, что мы несли поражение — это был тяжёлый моральный и физический удар по нашему народу — требует разобраться, выяснить, почему это произошло, почему мы оказались неготовыми к такой войне? И не была ли в этом ошибка, просчёт или преступление руководства, которое обязано — оно отвечает за это, оно для того и существует, политическое руководство страны, — подготовить государство, армию к такой войне и избежать таких чудовищных потерь. Эта точка зрения мне ближе. Мне кажется, что одна только память о погибших, о тех, кто совершал подвиги, защищая нашу Родину, требует более серьёзного подхода. И тут совершенно речь не идёт о том…

Сванидзе: Завершайте, Леонид Михайлович.

Сванидзе: …что кто-то умаляет значение великой Победы. Напротив, понимание всех тех сложностей, трудностей, той тяжести, с которой далась эта победа, украшает тех, кто сражался за нашу Родину.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович — прошу Вас. Сторона защиты, актуализируйте тему.

Кургинян: Ну, когда говорится, что есть одна точка зрения — глубокая и правильная — и другая точка зрения — поверхностная и оголтелая, то, как бы, сразу уже трудно спорить, да, потому сам понимаешь, что… ну как же спорить, когда такая разница в точках зрения. Есть две одинаково правомочные точки зрения, они предъявлены обществу. И пусть общество решает, какая из них верная. Что же это за точка зрения? Точка зрения, которую мы отстаиваем, заключается в следующем. Политическая система не выдерживает, когда она разваливается. Вот как не выдержала политическая система, мы знаем. Французская политическая система не выдержала удара немецко-фашистских войск. Она рухнула. Эта политическая система выдержала. Война, которую она вела, была не народная партизанская война, когда можно говорить самоорганизация народных масс. Это была война, в которой была техника, идеология, управление сложное войсками, разведка и всё остальное. Такую войну кто-то организует. Её организует система. Кто её еще может организовать? Тогда возникает вопрос: а зачем говорить, что система рухнула? — Для того, чтобы дискредитировать советский период, Советскую историю, и всё остальное.

Сванидзе: Завершайте, Сергей Ервандович.

Кургинян: Для того, чтобы отнять правду. Так эту правду надо вернуть народу назад. Вот и всё.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы приступим к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы начинаем наши слушанья по теме: «1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система». Первый вопрос к сторонам: Содействовала ли внешняя политика СССР в предвоенный период обороноспособности Советского государства?

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я бы хотел для начала выслушать мнение двух наших выдающихся военачальников, с честью прошедших через Великую Отечественную. Сначала мнение маршала Василевского, который руководил генштабом, командовал фронтами. У меня оно значится как доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из речи Александра Василевского: «Изучая причины, которые не только не позволили нашим Вооружённым силам отразить удар фашистских войск на нашу страну, но и поставили её в катастрофическое положение, надо говорить о том, почему наши Вооружённые Силы не были приведены своевременно в полную боевую готовность… Основными причинами этого, как нам известно, были: настойчивое отрицание И. В. Сталиным возможности войны с фашисткой Германией в ближайшее время, переоценка им значения советско-германского договора…» Новая и новейшая история, 1992, № 6.

Млечин: И мнение наркома военно-морского флота Кузнецова, чьи корабли в 41 году не пострадали, потому что он вовремя привёл их в боевую готовность. Это доказательство № 11.

Материалы по делу.

Из книги Николая Кузнецова: «Крутые повороты: Из записок адмирала»: «Если говорить серьёзно, то трудно думать о какой-то внезапности нападения немцев, когда в мире уже два года бушевала война и все передвижения противника были известны. Налёты немецкой авиации в ночь на 22 июня 1941 года были отражены флотами без потерь. Флоты были рассредоточены и затемнены. Но это не было результатом организованной подготовки и указаний со стороны Сталина. По мере знакомства со Сталиным меня удивляло отсутствие чёткой организации. У Сталина не было системы в деле руководства. Именно это непонимание значения организации во всех звеньях государственного аппарата привело к излишним жертвам…»

Млечин: О том, как была организована сталинская система, и в какой степени Сталин способствовал, а с моей точки зрения, вовсе не способствовал успехам наших вооружённых сил, мы ещё поговорим. А сейчас я просто хотел обратить внимание на мнение двух этих военачальников о том, что нападение на Советский Союз никак не могло быть неожиданным. В мире уже два года шла Вторая мировая война. Это видели советские политические и военные руководители. Они были обязаны к этому приготовиться.

Теперь, если можно, я хотел бы обратиться к своим экспертам. Степан Анастасович Микоян — боевой лётчик, участник войны, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант и Алексей Алексеевич Киличенков — профессиональный историк, Российский государственный гуманитарный университет. Если можно, давайте, я обращусь к вам обоим с вопросом о том… с вашей точки зрения, вот внешняя политика, сталинская внешняя… сталинская, молотовская внешняя политика предвоенная способствовала или не способствовала укреплению обороноспособности нашей страны? Ну, скажем, может, Алексей Алексеевич, Вы… по традиции русского флота, с молодого начнем, младшего по званию.

Алексей Киличенков, кандидат исторических наук, доцент РГГУ: Итак, коллеги, давайте посмотрим, попытаемся посмотреть беспристрастно на факты, которые позволят оценить, насколько внешняя политика способствовала подготовке страны… обороноспособности. Первый факт — он, безусловно, всем известен, я лишь позволю себе его напомнить — Советский Союз встречает войну, нападение Германии, оставаясь, фактически, в одиночку, в то время как ему противостоит коалиция европейских государств. Задачу обретения союзников, установления союзнических отношений пришлось решать уже в ходе войны. И на первом своём этапе она была решена лишь к началу октября 1941 года, когда удалось подписать соглашение с союзниками — с Англией и США — и на это ушло три с половиной месяца. И это самое время немецкие войска продвигались по советской территории с темпом, который максимально достигал 60 километров в сутки. Представляете, что такое 1 день, и что такое переговоры, которые занимают три с половиной месяца.

Один из главных аргументов подготовки Советского Союза и решения задач внешней политики — это, конечно, Пакт, который действительно дал стране очень многое. Граница была отодвинута, была присоединена огромная территория с населением в семнадцать миллионов человек. Но посмотрим на оборотную сторону этого явления. Эту территорию пришлось осваивать, её пришлось готовить к обороне, строить заново укрепления на западной границе. Строить и создавать инфраструктуру. Я приведу только один факт. В 1939 году пропускная способность советских железных дорог на приграничных территориях примерно соответствовала германской, а в 41 году, к началу войны, она уступала немецкой почти в два раза.

Млечин: И исчез буфер.

Киличенков: И исчез буфер, который…

Млечин: Я прошу прощения, секундочку, Алексей Алексеевич, я прерву.

Киличенков: Да.

Млечин: Мы сейчас покажем на карте, что значило исчезновение Польши, которая разделяла Советский Союз и Германию, была буфером и мешала бы Германии напасть непосредственно на Советский Союз, если бы Польша ещё существовала. Исчезновение Польши дало возможность Германии нападать непосредственно сразу на Советский Союз.

Я прошу прощения, Алексей Алексеевич, я хотел просто еще Степана… Степан Анастасович, скажите, с Вашей точки зрения, то, что говорилось у Вас в семье, все-таки Ваш папа был членом Политбюро и одним из руководителей нашей страны, с Вашей точки зрения, вот эта внешняя политика помогала обороноспособности страны или нет?

Сванидзе: 30 секунд добавляю.

Степан Микоян, заслуженный летчик-испытатель СССР: Ну, категорически сказать, что полностью не помогала, пожалуй, нельзя, потому что благодаря договору с Германией нам удалось все-таки получать кое-какие и материалы немецкой техники, и образцы немецкой техники. Но в тоже время и мы помогали Германии, и зерном, и горючим. Так что в основном, конечно, во вред, но какая-то польза от этого была. Ну и в какой-то степени оттянуло войну. Но фактически всё-таки это привело к поражению именно из-за… ну… близорукости, я бы сказал, как это ни странно, Сталина.

Млечин: Близорукость Сталина — это Ваша точка зрения? А отец Ваш тоже так считал?

Микоян: Я это говорю на основе того, что написано моим отцом, что он мне рассказывал и писал, что члены Политбюро неоднократно ему говорили, вот в эти предшествующие нападению… когда имелись уже сотни свидетельств о том, что будет нападение, и даже называлась дата. Говорили, что будет нападение. «Нет», — говорит. У него главный ведь тезис был, кстати, какой? — что Гитлер не будет воевать на два фронта.

Сванидзе: Завершайте.

Микоян: Он сам говорил, что вот пока Англия не поражена, не захвачена, не будет нападения на нас. Это была уверенность полная. Ну, вот я такой пример скажу. Мой отец был заместителем председателя Совета министров, и в том числе отвечал за морской торговый флот. И вот ему 20-го числа, за два дня до начала войны…

Млечин: 20 июня?

Микоян: 20-го июня звонит начальник Таллинского порта и говорит: 25 немецких кораблей, которые были на погрузке и загрузке, срочно уходят. Срочно прекращают работу. Тем более, если имелось уже много свидетельств, вот такой факт для любого понимающего человека означает войну, потому что такого в истории не бывает вообще, то есть в нормальных ситуациях не бывает. И он доложил отцу. Отец говорит: я сейчас пойду, доложу Сталину. Пришел к нему и сказал: «Давайте задержим корабли». «Нет, — говорит, — пусть уходят» — и не обратил на это внимание, ничего не сделал.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Микоян: Но я еще, я ещё могу рассказать.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович. Прошу Вас. Ваши вопросы стороне обвинения.

Кургинян: Степан Анастасович, да, можно? Скажите, пожалуйста, Ваш отец был членом сталинского руководства?

Микоян: Да, был.

Кургинян: А вот как Вам кажется, вот когда ты входишь в некое руководство, в некое коллективное «мы», то адресовывать всю вину к одному лидеру разве можно? А Ваш отец никогда не говорил о своей вине? Вот о вине Сталина — понятно, а о своей?

Микоян: Если Вы имеете этот в виду этот именно вопрос — нападение?..

Кургинян: Вот этот, любой другой…

Микоян: Нет, вот…

Кургинян: Вот за сталинский период должен отвечать…

Микоян: Давайте не будем…

Кургинян: …только Сталин, или и те, кто находился рядом с ним?

Микоян: …значит, обобщать. Зачем так обобщать. Мы говорим сейчас о войне.

Кургинян: Давайте о войне.

Микоян: Если говорить об этом — нет его вины в этом, потому что он, в числе других членов Политбюро, предупреждал Сталина, что надо принять меры. Надо привести в боевую готовность войска. Даже когда переплыл Днестр этот фельдфебель немецкий, который сказал, что вот, через 4 часа будет нападение, — всё равно не поверили, и Сталин не подписал приказ о приведении войск в полную боевую готовность.

Кургинян: Степан Анастасович, скажите, пожалуйста, когда советские войска сдали Таллин?

Микоян: Что, не понял?

Кургинян: Город Таллинн.

Млечин: Мы обсуждаем внешнюю политику, а не время сдачи Таллинна, если уж пользоваться Вашими словами.

Кургинян: Скажите, пожалуйста…

Микоян: Я не понял?

Кургинян: …когда был сдан Таллинн? Сейчас мы увидим, какое это имеет отношение. Вот город Таллинн, когда оставили советские войска?

Млечин: Ну, у Вас в бумажке написано, прочитайте.

Микоян: Я не помню.

Кургинян: Вы же видите, что я не читаю.

Млечин: Ну, Вы уж запомнили, надеюсь.

Микоян: Дату я не помню.

Сванидзе: Сергей Ервандович, дело в том, что Степан Анастасович Микоян не справочник по военной истории…

Кургинян: Хорошо, не справочник военной истории.

Сванидзе: …он имеет право не помнить точную дату сдачи Таллинна.

Кургинян: Степан Анастасович, мы сейчас обсуждаем не справочник военной истории. Так сказать, Таллинн был сдан в августе.

Голос из зала:28 августа 1941 года.

Кургинян: 28 августа, то есть через сколько дней после начала войны? 22 июня, да? 22 июля, и — август, да? За это время успела пасть вся Франция. Вот говорят нам, какой замечательный буфер был в Польше. За сколько дней реально оказалась разгромлена польская армия? К какому моменту она потеряла полностью управление войсками? Через три дня. Сколько дней всё это продолжалось?

Млечин: Ничего подобного, Польша сопротивлялась три недели.

Кургинян: Хорошо, Польша защищалась очагами. Это мы тоже обсудим. Хорошо, три недели. Значит, вопрос заключается в следующем, — мы обсуждаем только внешнюю политику. Если Таллинн сопротивлялся ещё в августе, значит, если бы он находился в руках у немцев, то к этому моменту…

Млечин: Да с какой стати Таллинн бы находился в руках у немцев?

Кургинян: Объясняю, с какой стати. Мы проводим прямые расчёты, мы проводим прямые расчеты, и мы это уже обсуждали. Прибалтика оказалась бы в руках немцев немедленно, так же, как оказалась Польша, ибо она была гораздо слабее.

Млечин: Польша защищалась три недели, этого было бы достаточно для развёртывания Красной Армии, ей требовалось на это 15 дней. У неё этих 15-ти дней не было. Если б три недели защищалась Польша, Красная Армия встретила бы немцев на границе подготовленной и отбила бы возможное нападение.

Кургинян: Когда-то в Одессе говорилось, что если бы у моей тёти были колёса, была бы не тётя, а дилижанс.

Млечин: Так не надо тогда приписывать насчет Прибалтики, если Вы это все знаете.

Кургинян: Но смысл заключается не в этом, смысл заключается в том, что моя беседа со Степаном Анастасовичем — это беседа со всем коллективом, да. Можно и так. Достаточно…

Млечин: Степан Анастасович такой интеллигентный человек, что ему трудно отвечать…

Кургинян: А вы же… Главный интеллигентный человек — вы…

Млечин: Нет, я значительно меньший интеллигент, чем Степан Ананстасович.

Кургинян: Вы забыли, вы забыли, что главным интеллигентом являетесь Вы.

Сванидзе: Время господа, время.

Микоян: Можно я отвечу?

Сванидзе: Да, пожалуйста.

Микоян: Вы знаете, как мы встретили войну? Знаете? В воскресенье, да? Никакой команды не было о боевой готовности, офицеры в отпусках, в городе на… в увольнении, орудия вывезены на полигон для обучения, ничего не готово. Это один вариант. А второй вариант, когда Вы готовитесь к наступлению. Вы приводите всё в боевую готовность, и первое же свидетельство о начале войны приводит к отражению — вот было бы что. Ну, совершенно другое положение было бы, совершенно другое.

Кургинян: Степан Анастасович, скажите, пожалуйста…

Микоян: Стоило только дать команду: «Привести войска в боевую готовность!» — и уже результат был бы другой.

Сванидзе: Степан Анастасович, я думаю, мы еще об этом поговорим.

Кургинян: Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны.

Сванидзе: Спасибо Степан Анастасович. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем слушания. Напоминаю вопрос: Содействовала ли внешняя политика СССР в предвоенный период обороноспособности Советского государства. Пожалуйста, сторона защиты. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из книги Уинстона Черчилля «Вторая мировая война»: «В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий, с тем, чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи. В умах русских калёным железом запечатлелись катастрофы, которые потерпели их армии в 1914 году, когда они бросились в наступление на немцев, ещё не закончив мобилизации. А теперь их границы были значительно восточнее, чем во время первой войны. Им нужно было силой или обманом оккупировать Прибалтийские государства и большую часть Польши, прежде чем на них нападут. Если их политика и была холодно расчётливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной». Черчилль У. Вторая мировая война. 1991, т. 1.

Кургинян: Я хочу сказать, что Черчилль никак не является другом, да, но вот я… знаете, иногда враги ведут себя лучше, чем члены команды и маршалы, которые сначала лебезят, а потом плюют в лицо Верховному главнокомандующему. Это я имею в виду цитаты. Теперь, пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из записи выступления Иосифа Сталина перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 года: «Мы перестроили нашу армию, вооружили её современной военной техникой. Что представляет из себя наша армия теперь? Раньше у нас существовало 120 дивизий в Красной Армии. Теперь у нас в составе армии 300 дивизий. Сами дивизии стали несколько меньше, но более подвижные. Из общего числа дивизий — третья часть механизированные дивизии». Документы. М.: ИДФ. 1998 г.

Кургинян: Теперь, пожалуйста, доказательство № 7. Может быть, Сталин выдаёт желаемое за действительное, оправдывает себя, поэтому объективное доказательство.

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ ГРАФИК РОСТА РККА И ВЕРМАХТА

Вот личный состав по 1939-му и 1941-му году СССР и Германии. Вот численность боевых единиц, самолётов, танков.

Итак, получается, что личный состав Красной Армии возрос в 2,84 раза, а личный состав Вермахта в 1,59. То же самое примерно по самолётам, танкам и по всему остальному.

Иначе говоря, Советское руководство обеспечило гораздо более высокий рост технической оснащённости и боевого состава армии, чем Вермахт за эти годы и об этом говорят объективные цифры, взятые из соответствующих статистических справочников. С ними нельзя спорить, это цифры.

Я методологически не могу понять: как можно говорить, что мы воевали плохо — на первом или другом периоде — не сказав, кто воевал хорошо с немцами. Вы скажите, кто воевал хорошо. Наверное, французы: они подготовились к войне, у них не было репрессий 37 года. У них не было ужасной тоталитарной системы, они воевали блестяще. Только за те два месяца, когда рухнул миф о блицкриге — тут, вот за это время та армия капитулировала, полностью.

И теперь я хотел бы передать слово Мягкову Михаилу Юрьевичу — доктору исторических наук, заведующему Центром истории войн и геополитики Института всеобщей истории, автору ряда книг.

Мягков Михаил Юрьевич, доктору исторических наук, заведующий Центром истории войны и геополитики Института всеобщей истории РАН: Я прежде хотел бы сказать, что все мы здесь, наверное: и эта сторона, и наша сторона — хотим разобраться в событиях 41 года. Это действительно трагическое время, которое мы пережили и которое не должно повторится.

Хотел бы развеять миф о том, что антигитлеровская коалиция стала создаваться только после начала войны и только к августу там, к октябрю месяцу. Уже после пакта Молотова-Риббентропа, сразу, уже в сентябре 39 года пошли англо-советские переговоры — основа антигитлеровской коалиции.

Уже 22 июня 41 Черчилль заявил о поддержке Советского Союза. 24 июня это сделал Рузвельт.

У меня такое впечатление, что мы сейчас говорим не о внешней политике, а о данных разведки.

Я просто призываю Вас… А кто из наших разведчиков дал точную дату начала войны — 22 июня? Никто. Если взять тома документов, в которых говорились разведсведения о том, что война будет в этом году, и то, что война не будет — прежде всего Гитлер нападёт на Англию — они примерно одинакового содержания, они…

Сванидзе: Я прошу прощения, это не в порядке того, что я Вас перебиваю….

Мягков: Да.

Сванидзе: …можете продолжать тему…

Мягков: Да.

Сванидзе: …но у нас ещё будет более, более, более….

Мягков: Да, я все-таки…

Сванидзе: …для этого предназначенный вопрос, хорошо?

Мягков: Хорошо, да, я все-таки…

Сванидзе: Сейчас еще все-таки больше о внешней политике.

Мягков: Да. Я всё-таки хотел к внешней политике обратиться… И все-таки, здесь аудитория со мной согласится, и оппонирующая сторона, то что, конечно, речь идёт о пакте Риббентропа-Молотова и секретном дополнительном протоколе к этому пакту. И речь идёт о том, правильно ли мы заключили этот пакт, либо это была фатальная ошибка. Но мы отодвинули благодаря этому секретному протоколу границы на 250–300 километров. Именно за это время, пока немецкие танки шли эти 250–300 км, моторесурс танков выработался на 50 и более процентов. Если бы немцы начали наступление свое не от границ Бреста, а западнее Минска, то, скорее всего, Москва бы пала, скорее всего, пал бы Ленинград. Вот о чём мы должны говорить.

И здесь, говоря о пакте — конечно, это сделка, конечно, за спинами других народов, но не первая, не единственная. Мы вспомним Мюнхен. Если бы не было Мюнхена, не было бы пакта Риббентропа-Молотова. Если бы Поляки согласились на пропуск Советских войск, не разгромлена была бы Польша. Это мой последний тезис. Это 39 год. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас Ваши вопросы к стороне защиты.

Млечин: У Вас тут одна подмена тезиса за другим. До 22 июня Советский Союз и Англия находились практически во враждебных отношениях.

Мягков: Не согласен.

Млечин: Сталин… Вы можете быть не согласны, но так Сталин считал.

Мягков: Я приведу аргументы.

Млечин: Сталин писал и говорил, что войну… агрессорами во Второй мировой войне являются англичане и французы, а вовсе не немцы. И наша пропаганда поддерживала, по существу, Германию, какие же тут дружеские отношения. Англия-то хотела, а мы не хотели. 22 июня — да, Черчилль, бог мой! Да Черчилль в 41-м, в 42 году говорил все, что угодно.

Мягков: Я говорил о 39 годе уже…

Млечин: Когда пошла первая помощь, к сожалению, в которой мы нуждались? Когда пришла первая помощь от союзников? К сожалению, через много месяцев.

Мягков: В июле месяце 41 года.

Млечин: Осенью, осенью, осенью.

Мягков: В июле звено, крыло…

Кургинян: Я бы хотя бы просил, чтобы свидетелю давали говорить.

Млечин: От звена и от крыла много было пользы?

Мягков: Много! Мурманск отстояли и через Мурманск потом приходили эти грузы.

Млечин: Осенью пошла настоящая реальная помощь.

Теперь, ну давайте вернёмся к вопросам внешней политики — подготовила, или не подготовила. Вопрос-то ведь вот в чём состоит. Если бы подготовила, разве могла Германия — страна с населением вдвое меньше, чем в Советском Союзе, с меньшим промышленным потенциалом, и со всем прочим — вообще, вообще рискнуть напасть на Советский Союз?

Вообще говоря, это мысль, самое главное: почему Гитлеру, вообще, пришла в голову эта бредовая, авантюристическая мысль, которая закончилась для него катастрофой? Вообще пришла в голову эта мысль, что можно напасть на нашу страну.

Мягков: Вопрос понятен.

Млечин: Нет, ещё возможно, не понятен Вам.

Мягков: Нет, Вы задали вопрос?

Кургинян: Вы задали вопрос и хотите ответа?

Млечин: Конечно.

Кургинян: Тогда дайте ответить.

Млечин: Это притом что целый ряд генералов его собственной армии понимали, что это бессмысленная затея. Что она закончится поражением.

А почему он рискнул? — Не потому ли что политика Сталина — внутренняя и внешняя — произвела впечатление, что Советский Союз — слабое государство, что Красная Армия лишена своих командиров, и можно напасть, и можно рискнуть. И Сталин этого ничего не видел.

Что касается разведки — еще последнее. Еще последний вопрос, Вы сказали про разведку — не знаю ни одного случая в мировой истории, когда бы крупное политическое решение принималось на основании разведки. Здравый политический анализ — вот что было достаточно для понимания ситуации. Ведь видно было, что захотел напасть. Какая Вам разведка ещё нужна?

Мягков: Вопрос понятен, можно ответить?

Уважаемый Леонид Млечин, я хотел бы уточнить, кто напал на СССР 22 июня? — одна Германия? Румыния, Финляндия, вся Франция…

Млечин: Можно я отвечу? Вы… Если ли бы мы не напали, Финляндия бы не участвовала в этой войне, если бы не отрезали от Румынии, тоже бы не участвовала…

Мягков: …вся Франция работала на Германию.

Кургинян: Я все-таки протестую. Это разговор?

Сванидзе: Это разговор.

Кургинян: Да? Это не, так сказать ….

Сванидзе: Нет, когда рассуждал Леонид Михайлович, уважаемый оппонент высказывал свое мнение, то же возможно и наоборот. Все нормально.

Кургинян: Я лично настаиваю, чтобы ему дали хотя бы 30 секунд.

Сванидзе: 30 секунд. Я обязательно за этим послежу.

Мягков: Мой тезис следующий: на СССР напала не одна Германия, на СССР напала вся объединённая Европа. В терминах германских и, кстати сказать, американских Крепость Европа тогда фигурировала. Это более 500 миллионов человек, которые работали на Германию, это армия, которая превосходила Красную армию, это лучшая качественная техника. Кстати говоря, возвращаясь к внешней политике…

Млечин: Не буду Вас прерывать, но это все не так.

Мягков: Возвращаясь к внешней политике, я хотел бы сказать, по торговым соглашениям, которые были заключены после пакта Риббентропа-Молотова, мы получали станки, оборудование, технологии. Ваш отец, уважаемый господин Микоян, прекрасно это знает, и эти станки, кстати говоря, работали всю войну на нашу экономику.

Млечин: А германские танки ехали на нашем топливе и ели наше зерно.

Мягков: И они бы доехали до Москвы, если бы не были отодвинуты границы.

Млечин: Не доехали бы они до Москвы, если бы Сталин не позволил бы…

Мягков: Доехали бы до улицы Горького и вышли бы в Кремль, если б не была такая внешняя политика у нас.

Млечин: Да что ж Вы не уважаете так собственную армию и собственную страну? Да с какой стати Германия… В Первую мировую войну далеко дошла Германия?

Мягков: Это другой вопрос. Мы были к такой войне, к блицкригу такому не готовы. Но мы готовились.

Млечин: О! Правильно, что не готовы были.

Мягков: Правильно, но все тридцатые годы мы готовились, и если б не был подготовлен фундамент и военно-политический, и экономический, войну бы мы бы проиграли.

Млечин: Я прошу прощения, Вы преподаёте, нет, где-нибудь?

Мягков: Да, конечно, там же, где вы учились когда-то.

Млечин: Вот, думаю, что вы ошибаетесь. Вы думаете, где я учился? Где Вы преподаете?

Мягков: Кафедра всемирной и отечественной истории.

Млечин: В каком учебном заведении?

Мягков: МГИМО.

Млечин: Нет, я не учился в МГИМО, Вы ошибаетесь даже в этом.

Кургинян: Это кощунство, это абсолютное кощунство.

Сванидзе: На самом деле, время истекло.

Млечин: Последнее, что я хотел сказать. Вы как преподаватель знаете — к вам приходит студент, говорит: «Я готовился к экзамену», — а вы ему говорите: «Готовились, да не подготовились». — Вот об этом идёт речь.

Мягков: Хорошо. Если подготовился человек, я бы поставил ему хорошую оценку, и мы подготовились, потому что мы победили. Вот это самое главное.

Млечин: Победили, а должны были победить много раньше и 30 миллионов не терять. Вот о чем идет речь.

Мягков: Всю Европу?

Кургинян: К сожалению, не Вы руководили войсками.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Может быть, это и жалко…

Сванидзе: Спасибо. Значит, я должен сказать, что никто из здесь присутствующих войсками не руководил. Известное отношение к этому имел только отец Степана Анастасовича Микояна, ныне давно покойный. А, но речь идёт не об этом у нас, и речь идёт даже не о нашей победе в Великой Отечественной войне, которая бесспорно была достигнута в 45 году ценой неимоверных совершенно страданий, усилий героических. Как правильно совершенно сказал Сергей Ервандович Кургинян — героических усилий нашего народа и нашей армии, народной армии, потому что кадровая армия была выбита в 41 году практически полностью. Воевал народ, и народ выиграл войну. Вот здесь, сейчас у нас, сегодня, как раз задача выяснить роль системы в этой победе, сталинской советской системы. Не народа, подвиг которого бесспорен, а сталинской советской системы. Помогла она народу выиграть эту войну, или помешала она ему её выиграть раньше и меньшими потерями. Вот цель наших сегодняшних слушаний. Мы их продолжим через короткую паузу.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем наши слушанья по 41-му году.

Вопрос сторонам: Подготовило ли советское руководство страну к войне? Пожалуйста, сторона защиты. Я прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Советское руководство:

Первое: обеспечило ускоренный рост вооружённых сил; второе: обеспечило соответствующее производство техники, которое началось только в 39 году; третье: сумело обеспечить то, что западные державы, которые совершенно не гарантированно были бы на нашей стороне, если бы Гитлер не напал на них, они оказались на нашей стороне по факту расстановки сил в сороковом году.

Наше руководство, в любом случае, подготовило страну к войне гораздо лучше, чем блестящее французское руководство, которое обладало численным превосходством по боевой силе, технике (кроме самолётов, там было примерное равенство сил), которое прекрасно обладало обороной и всем остальным, но оно легло под ноги германско-фашистским завоевателям, предоставив нам возможность спасать Европу и мир. Дальше начинается разговор о том, как именно двигались мы, какие мы совершали ошибки и так далее…

Война — это система совершения ошибок. Нет войны, в которой нет ошибок. Если бы наше руководство к войне не подготовило страну, она бы пала в результате блицкрига. К первому августу страна должна была быть разгромлена. Когда говорят о том, что немцы, так сказать, не были подготовлены к холодной зиме (это мы ещё разберёмся, какая там была зима, была ли она такой холодной именно тогда, когда им дали отпор — по датам, по датам, по датам, что было в ноябре? какие температуры?). Но почему они не были подготовлены? Потому что они к зиме не готовились, они знали, что страна падёт в августе. И все были восхищены тем, какое началось сопротивление. И кадровая армия не была разгромлена, и Жуков в своих воспоминаниях говорит о воле Сталина, о его готовности организовывать сопротивление и так далее, и тому подобное. Были осуществлены колоссальные организационные процедуры, которые никогда нельзя осуществить, если нет организующего начала. Никогда вы сами этого не осуществите, вы не перевезёте заводы сами, потому что у вас народ силён, если народ слаб, тогда да, если его моральный дух слаб, вы не перевезёте заводы, какая бы у вас ни была организационная система. Но если у вас разгромлена организационная система, вы заводы не перевезёте, вы войсками так маневрировать не будете, вы идеологию не обеспечите. Кроме того, никакого такого превосходства Советского Союза не было. Это миф, как и миф о 27 миллионах потерь — 26,6 — потому что речь идёт о потерях, включая мирное население. И в этом тоже надо разбираться.

Сванидзе: Я прошу прощения…

Млечин: А мирных жителей Вы не считаете?

Сванидзе: Сергей Ервандович, я прошу прощения, а мирное население — это не потери?

Кургинян: Моя, моя, моя ошибка.

Сванидзе: Мирное население — это не люди? Это не потери?

Кургинян: Что?

Сванидзе: Это не потери? Речь идёт почти о 30 миллионах официальных жизней, потерянных нашей страной.

Кургинян: Вы знаете, почему эти цифры потерь играют, потому что ими всё время играют для того, что бы сказать, что мы так плохо воевали, что на каждого убитого немецкого солдата, у нас было три своих. Это наглая ложь. И только поэтому я сказал. Это наглая ложь.

Сванидзе: Сергей Ервандович…

Млечин: Нет.

Кургинян: Это наглая ложь.

Сванидзе: Нет, Сергей Ервандович. Говорят не для этого, говорят для того, чтобы не считали живых людей винтиками. Говорят для того, чтобы считать жизнь каждого убитого человека независимо от того, был он в форме или нет. Вот для чего это говорят.

Кургинян: Вы хотите обвинить нас, в том, что мы убивали мало немцев? Мало мирного населения?

Сванидзе: Причём здесь немцы?

Кургинян: Смотрите. Смотрите. Количество погибших солдат и офицеров с той и другой стороны равны.

Сванидзе: Для Вас люди невоенные, когда погибают, это не считается?

Кургинян: Для меня люди невоенные считаются больше даже чем военные, потому что военные…

Сванидзе: Тогда почему Вы потери считаете меньше, чем они были на самом деле?

Кургинян: Потому что я считаю, что нельзя считать потери с одной стороны — мирного и военного населения, а с другой стороны — только военные. Нельзя оперировать…

Сванидзе: Германское, германское, германское и мирное считают.

Кургинян: А…А вот тут начинается…

Сванидзе: И бомбардировки Дрездена считаются, все мирные потери считаются.

Кургинян: А вот тут начинается, а вот тут начинается самый главный бред, самый главный бред. Представьте себе, что обсуждается вопрос о том, насколько состоятельны вооруженные силы.

Сванидзе: Речь шла о потерях. Речь шла о потерях.

Никифоров Юрий Александрович, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник ИВИ РАН: Я вклинюсь хотя бы с вашей стороны. Мне кажется, что это очень простой, в данном случае, вопрос. Если мы начинаем просто манипулировать цифрами, сопоставлять их, то мы никогда не поймём главного, что телезрителю, безусловно, надо иметь в виду. Говоря о наших потерях, об этой огромной цифре, тут Николай Карлович совершенно прав, мы обязательно…

Сванидзе: Спасибо.

Никифоров: …подчёркиваем, что вследствие немецкой политики уничтожения, геноцида, того беспримерного, беспрецедентного в истории оккупационного режима и являются эти мирные граждане Советского Союза, которые были убиты нацистами.

Сванидзе: Правильно, Юрий Александрович.

Никифоров: Если мы об этом забываем, то получается, что мы как будто хотим с Гитлера снять вину, ответственность за эти преступления.

Млечин: Нет, Юрий Александрович, Вы правы. Обязанность нашего государства состояла в том, чтобы защитить этих людей. Зачем ещё нужна армия, как не для того, чтобы защищать этих людей.

Сванидзе: Юрий Александрович.

Млечин: Об этом то и идёт речь.

Никифоров: Мы сейчас обязательно выясним, действительно ли армия не смогла в должной мере это сделать. Речь идет вот о чем…

Млечин: Она обязана была защитить людей всех, а как же…

Никифоров: Я считаю, что наша армия справилась со своей задачей. Потому что цель Гитлера — уничтожить наш народ была не достигнута, наша армия защитила страну.

Млечин: Справилась, согласны, что справилась…

Сванидзе: Господа, господа, извините, можно, я скажу, просто поясню. И с этим связана именно эмоциональность нашего диалога с Сергеем Ервандовичем, потому что речь идёт вот о чем. Речь идет о том, справилось ли наше государство с задачей защиты своих людей. Если погибли в 41-м, 42 году, там, миллионы мирных граждан, они что — не люди, они что — не граждане, а их государство не должно было защитить? Значит, когда Гитлер напал и ему позволили наматывать на гусеницы гудериановских танков кишки миллионов наших женщин и детей, это что, не считается?

Кургинян: Отвечаем Вам: в чём наша логика — притом, что мы оплакиваем каждого погибшего ничуть не меньше Вас, и это должно быть аксиомой нашего диалога. Просто аксиомой, правильно?

Сванидзе: Ну, правильно, но это должно как-то выражаться и в том, что мы с Вами говорим.

Кургинян: Смотрите, давно исследуется вопрос о том, эффективно ли мы воевали на первом этапе и в последующих. Вопрос этот по всей войне строится на абсолютно не выдерживающей никакой критики цифре, что военные потери Советского Союза были в три раза больше, чем военные потери другой армии.

Сванидзе: Значит, всё, Сергей Ервандович. Значит, значит, мы понимаем, я тоже понимаю не хуже Вас, что потери военные и мирные — это разные потери…

Кургинян: Ну вот.

Сванидзе: …но, тем не менее, это всё потери наших людей. И когда мы говорим…

Кургинян: Теперь говорим…

Сванидзе: …поэтому, когда мы говорим о потерях в Великой Отечественной войне, сюда включаются все.

Кургинян: Уважаемый мной генерал, уже говорит о том, что один к трём. Мы говорим телезрителям и здесь сидящим: забудьте об этом. Это — блеф.

Сванидзе: В смысле, о чём забудьте?

Кургинян: О том, что один к трём военные потери. Военные потери, которые понесла Советская Армия, и военные потери немцев совсем не так соотносятся. А теперь начинается второй разговор.

Сванидзе: О военных потерях мы ещё поговорим…

Кургинян: Гитлер — свирепый бандит, который уничтожал в чудовищных количествах мирное население, но это же не значит, что мы хотели его так же уничтожать, правда?

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Ервандович…

Кургинян: Что же — наша вина в том, что мы уничтожили меньше мирного населения?

Сванидзе: Сергей Ервандович, нет, нет, нет. У нас вопрос…

Кургинян: Ну а в чем же?

Сванидзе: У нас вопрос: как подготовилось Советское руководство к войне? И вот если Советское руководство подготовилось так, что у нас погибло столько мирных граждан — вот как подготовилось тогда руководство.

Кургинян: Можно к Вам вопрос, вопрос просто на понимание: вот, вот неизбежное качество войны заключается в том, что какую-то территорию занимают. Там заняли всю Францию, у нас — часть территории.

Млечин: А почему неизбежное? А почему неизбежное-то?

Кургинян: Представим себе так. Николай Карлович…

Млечин: Почему неизбежное-то?

Кургинян: …сейчас я, извините, я пытаюсь с Вами разговаривать… представим себе, что в военной операции, которая ведётся вот в войне, в любой, да, есть стратегии и сценарии, и по каким-то сценариям отдаётся часть территории…

Сванидзе: По каким сценариям отдаётся часть территории?

Кургинян: Николай Карлович, ну вы совсем уже не в курсе, что ли?

Сванидзе: Я совсем уже не в курсе, кроме Вас никто не в курсе, Сергей Ервандович.

Никифоров: Я с вами не согласен.

Млечин: По сценариям Красная Армия отдавать никакую территорию точно не собиралась.

Сванидзе: Это мы по сценарию до Москвы допустили, что ли Гитлера? Такой был сценарий у нас?

Никифоров: Можно я попробую внести ясность, иначе это…

Сванидзе: Господа, давайте продолжим, давайте продолжим.

Никифоров: Да, вот о вопросе готовности к войне. Если мы начинаем судить о готовности к войне по тому, как неудачно складывалось для нас начало войны…

Сванидзе: Юрий Александрович, Юрий Александрович, мы сейчас именно об этом говорим, поэтому давайте продолжим…

Никифоров: …мы не ответим на этот вопрос.

Сванидзе: …давайте продолжим

Никифоров: Потому что были чисто военные причины такого катастрофического развития событий на фронтах после 22 июня.

Сванидзе: Знаете, Юрий Александрович, знаете, у нас еще был 42 год…

Никифоров: А подготовка страны к войне — это совсем другой вопрос.

Сванидзе: Ещё более страшный, чем 41-й, кстати, насчет внезапности нападения. Так, давайте сейчас продолжим. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Давайте продолжим, но категорически без нахрапа, да.

Сванидзе: Так, с обеих сторон.

Кургинян: Особенно со стороны судей.

Сванидзе: Ставить условия мне не нужно.

Кургинян: Я не ставлю условия. Я высказываю интеллигентное пожелание.

Сванидзе: Сергей Ервандович, не будем начинать заново. Продолжайте.

Кургинян: Так вот я говорю Вам следующее, ещё раз. Франция отдала всю территорию? — Отдала. Мирно, спокойно и тихо. Представьте себе, что у вас в войне заняли часть территории. И начали беспощадно уничтожать всё ваше мирное население. Кто в этом виноват? Вы или тот, кто уничтожает?

Сванидзе: А тот, кто позволяет зайти на свою территорию?

Кургинян: Представьте себе, что эта трагическая необходимость произошла.

Сванидзе: Здрасьте, это стала «трагическая необходимость»?

Кургинян: Она является трагической необходимостью. Вы что вообще никогда в войнах никто никогда не отдаёт частей территории?

Никифоров: Для этого были военные причины, о них мы потом поговорим…

Мягков: Дайте пример сознательного оставления территории. Дайте пример… Запланированного дайте пример…

Кургинян: Это — война! Это живое действие… Вот вы воюете, у вас заняли часть территории…

Млечин: Так не позволяйте этого делать!

Кургинян: А если позволили, то это значит, что вы не подготовились к войне?

Млечин: Так не позволяйте! Для этого вы и воюете.

Кургинян: Ну, тогда французы вообще ни к чему не подготовились?

Млечин: Конечно, не подготовились.

Кургинян: И никто не подготовился?

Млечин: И французы точно не подготовились. И грязью облили, с ног до головы, и справедливо…

Кургинян: Тогда французская система и наша система как соотносятся?

Сванидзе: Да, причём здесь система?

Млечин: Грязью с ног до головы. И опозорили на всю историю, на весь мир…

Сванидзе: А какая у нас система была в тысяча восемьсот двенадцатом году?

Млечин: Тогда возникает другой вопрос: если бы территория Советского Союза равнялась бы территории Франции, в какой момент с нашей страной было бы покончено? На наше счастье у нас большая, мощная и крупная держава.

Кургинян: Мы остановили это наступление достаточно быстро.

Млечин: Франция маленькая страна рядом с Россией.

Кургинян: Вы хотите сказать, что Франция была опозорена, что она… что справедливо ее осудили. Замечательно!

Сванидзе: Уважаемые коллеги, уважаемые коллеги, давайте вернёмся…

Кургинян: Тогда мне скажите, кто воевал хорошо?

Млечин: Мы воевали хорошо, а воевали бы ещё лучше, если б не Сталин и его бездарные генералы на первом этапе.

Кургинян: Откуда Вы это знаете?

Млечин: Да известно всем, кроме Вас.

Кургинян: Известно всем, кроме меня, что известно? Факты, доказательства.

Млечин: Факты… В первую мировую войну, ужасные были командующие. Николай II говорил …., до какого рубежа дошли немецкие войска? Дошли они до Ленинграда? Дошли они до Москвы? Даже Киев не взяли немцы.

Никифоров: Для немцев фронт восточный был второстепенным в I мировую войну. Немцы не воевали на нашем фронте в четырнадцатом году.

Кургинян: Вы же прекрасно знаете, что был Верден, что был Ипр, что шла война на два фронта. А главное не в этом. Главное в том, что в результате этой войны политическая система царизма развалилась, а советская — выдержала. Спасибо Вам, за этот яркий пример.

Млечин: Яркий пример в другом, 30 миллионов человек почти погибло. Ну, что-нибудь есть в Вас человеческое?

Кургинян: Во мне нет ничего человеческого, всё человеческое делегировано только Вам.

Млечин: Ну хоть какие-то… уже до слез доходит.

Кургинян: Я уже чувствую, как обрастаю шерстью.

Млечин: Пожалейте немножечко 30 миллионов человек, которые погибли, погибли, были убиты, конечно, немцы убивали, но советское руководство было обязано позаботиться о своих гражданах — об этом мы и говорим.

Кургинян: Я жалею 40 миллионов людей, которые стали жертвами преступной лжи, которая продолжается.

Никифоров: Уважаемые коллеги…

Сванидзе: Господа, господа, Юрий Александрович, Юрий Александрович!

Никифоров: Нам очень жалко и страшно вспоминать 41 год, но акцент должен быть расставлен…

Сванидзе: Юрий Александрович, сядьте, пожалуйста.

Никифоров: Главную ответственность несёт нацизм и Гитлер.

Сванидзе: Несомненно, несомненно

Никифоров: А иногда в Ваших речах получается, что мы сами виноваты, что нас убивали, уничтожали в концлагерях…

Кургинян: …и мало уничтожили немецкого населения.

Млечин: Когда бандит приходит и убивает, конечно, виноват бандит, но если рядом стоял милиционер, отвернулся и ушёл, он тоже виноват.

Никифоров: О милиционере я могу тоже сказать.

Кургинян: Кто же это отвернулся и ушёл? Кто же это отвернулся и ушёл?

Млечин: Генералы, бежавшие жалко, политработники, бежавшие жалко, партийное руководство, бежавшее…

Кургинян: А блестящие французские генералы не бежали? Просто пришли как бобики.

Млечин: Да французы в дерьме валяются с сих пор.

Кургинян: Кто валяется, Франция?

Млечин: Конечно.

Кургинян: Наконец-то, наконец-то, а я-то думал, что преступная тоталитарная система. Наконец-то, Вы раз за разом подтверждаете мои позиции.

Сванидзе: Уважаемые друзья, тема, как видите, не исчерпана….

Никифоров: Можно о подготовке к войне всё-таки поговорить.

Сванидзе: …сегодняшним днём слушаний. Завтра они будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте, у нас в России прошлое, как известно, непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний по теме: 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

1941 год — самый страшный в нашей истории. Он уступает только самому отчаянному 42-му, на который придётся наше самое большое отступление, самые большие человеческие потери.

Итак, вопрос слушаний: 41 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

22 июля 1941 года в Подмосковье был расстрелян командующий западным фронтом генерал армии Дмитрий Павлов. Именно на него военная коллегия Верховного суда СССР возложила вину за разгром советских войск в первые дни войны с Германией.

В приговоре говорилось, что генерал проявил трусость, бездействие, дезорганизовал оборону страны и дал возможность противнику прорвать фронт Красной армии.

Вместе с Павловым были арестованы и расстреляны ещё пять генералов.

Фашистские войска в октябре 41-го, несмотря на ожесточённое сопротивление Советских войск, были уже на подступах к Москве.

Крупные сражения на стратегических направлениях от Балтики до Чёрного моря длились от пяти дней до двух месяцев и неизменно заканчивались поражением Красной Армии.

Некоторые историки считают, что в катастрофической ситуации войска оказались из-за своих командиров. Советские офицеры не имели опыта ведения боевых действий с внешним врагом, к тому же многие талантливые полководцы были расстреляны во время сталинских чисток.

Тактические ошибки тех, кто остался в строю, стоили жизни сотням тысяч советских людей.

По мнению ряда исследователей на месте генерала Павлова мог быть любой военачальник.

22 июня 1941 года у Красной Армии не было шансов остановить наступающего врага.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний. В центре нашего внимания 41 год.

Вопрос сторонам: в какой мере потери Красной Армии в начале войны объясняются ошибками и неподготовленностью советского руководства? Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я хочу процитировать Черчилля. 15 февраля 1942 года он выступил по радио и сказал:

«Ленинград и Москва не взяты. Русские армии находятся на поле боя. Они победоносно продвигаются, изгоняя подлого захватчика с родной земли, которую они так храбро защищают и так сильно любят.

Более того, они первыми развеяли гитлеровскую легенду вместо победы и обильной добычи, который он и его орды собрали на Западе, Гитлер пока нашёл в России только беду, поражение, позор несказанных преступлений, избиение или гибель миллионов германских солдат и ледяной ветер, воющий над русскими снегами».

Кургинян: Черчилль… Вопрос заключается в следующем: совершали ли ошибки военачальники и политическая система на первом этапе войны? — Совершали. И достаточно серьёзные. Мы можем спорить по каждой из них. Но перед тем как мы начнём спорить, мы должны освободиться хотя бы от самых ложных цифр.

Нет троекратного преимущества советской армии и не было… втрое больше чем у немцев.

Мы воевали отлично, а главное что никто кроме нас с немцами так не воевал.

Немцы блестяще воевали. Они великолепно подготовились, это была великолепная армия, под которую ложились, рассыпались в прах лучшие армии Европы.

Наша армия с первых дней оказала яростное сопротивление. Она сражалась так, как о ней не думали.

Об этом писали все немецкие генералы. Абсолютно не воспевая систему, которая существовала, я могу сказать, что может быть никакая другая система не справилась бы с такими испытаниями и поэтому поводу есть тоже и суждения, и цифры.

В любом случае давайте обсуждать произошедшее без идеологических шор, которые навязали уже нам давно, потому что всё время надо было посыпать голову пеплом по поводу всего: начала войны, её конца, любой операции, всего, потому что надо любой ценой распять товарища Сталина и всех прочих.

Нет, это слишком высокая цена. Потому что это цена ясно чего, того что у народа отнимут ещё и победу, под слова о том, что это он победил, а не система и так далее. Но реально отнимут победу.

Итак, я хотел бы спросить Юрия Александровича Никифорова, кандидата исторических наук, старшего научного сотрудника Института всеобщей истории: как всё обстояло на самом деле на этом этапе? Можем ли мы уже сейчас выявить ошибки и достижения, можем ли мы их соединить в едино, как историки.

Никифоров: Поражение Красной Армии в начальном периоде войны… они были вызваны, прежде всего, системными факторами. Это не некая ошибка одного или другого исторического лица. О чём идёт речь?

Наши войска просто не успели развернуться в необходимых плотностях на границе и получилось так, что немецкие группировки готовые к первой операции они встречались с нашими войсками после 22 июня, по частям: сначала с войсками приграничных округов, которые были вытянуты в линию с ничтожными плотностями для отражения обороны прямо у границы.

Потом 100 и более километров, это войска глубинных округов, которые вовремя не успели вовремя выйти к границе.

И дальше уже войска второго стратегического эшелона.

И немцы имели и в первом, и во втором, и в третьем случае численное превосходство. Они могли громить наши войска по частям. И поэтому поражения и жертвы в начальный период войны. Надо удивиться как наша армия, уступая противнику в численности, как она смогла нанести немцам такие большие потери, соотносительно того, как немцы воевали в Западной Европе, и что за подвиг совершили наши люди, потому что немцы, зная, что им предстоит лёгкая прогулка, они вообще не ожидали такого мощного сопротивления.

Сванидзе: Завершайте.

Кургинян: Т. е. миф о блицкриге рухнул уже в первые месяцы?

Никифоров: Да, уже в июле Гитлер принял целый ряд решений, которые означали, что на стратегии Барбаросса можно ставить крест.

Кургинян: Значит, мы можем гордится уже первым месяцем, потому что мы сломали им хребет…

Кургинян: Собственно мы и гордимся этим, Сергей Ервандович, мы и гордимся.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос.

Млечин: Если я правильно Вас понял, Вы все неудачи 41 года свели в основном к не вовремя, неточному, неправильному развёртыванию войск?

Я не знаю, читаете ли Вы журнал «Военная мысль»? Бывший генштабовский, закрытый, ныне открытый орган Министерства Обороны. Там была целая серия статей «Советское военное искусство в годы Великой Отечественной войны». Официальная, как я понимаю, позиция нашего Министерства Обороны, официальных военных историков. Можно я Вам процитирую, то, что считают наши военные историки?

«Руководство государства крайне неразумно распорядилось колоссальной мощью страны. Вследствие этого начальный период войны был полностью проигран, а последствием стало жестокие кровавые уроки лета сорок второго. Советское руководство путём проведения безумных репрессий фактически обезглавила армию перед войной, что привело к вопиющей деградации всей системы военного управления.

Одномоментное изъятие из армии около 32 тысяч профессионалов, имевших значительный практический опыт, крайне отрицательно сказался на состоянии всей системы управления войсками, боеспособности и мобилизационной готовности.

Генеральный штаб абсолютно неверно оценил противника, его боевые возможности…

Кургинян: Время для ответа будет?

Млечин: Генеральный штаб сделал неверные выводы о вероятном замысле действий противника…»

«Генеральный штаб сделал неверные…» Это что ж за Генеральный штаб?

«Предполагалось, что главный удар гитлеровцы нанесут на киевском направлении, вспомогательное — ленинградское. На самом деле главный удар был осуществлён на московском направлении. Уровень стратегического и оперативного руководства советскими войсками первые два месяца был крайне низким. Известие о падении Минска советские руководители получили не от Генерального штаба, не имевшего с войсками связи, а из сообщений зарубежного радио…»

И по военной энциклопедии, просто итоги: 6 месяцев наступления противника привело к разгрому 125 советских дивизий. Вооружённые силы потеряли 3 миллиона 978 тысяч человек. Это по данным военной энциклопедии, за первые 6 месяцев, я не сам придумал. В том числе 2 миллиона 800 тысяч безвозвратно. 20 тысяч танков и т. д. Разве не эта точка зрения более справедлива и более точна? Разве мы не обязаны сейчас, вот мы с вами говорили о необходимости серьёзного подхода, понимания всего того, что не было сделано и привело к этому.

Никифоров: Эта точка зрения, она, безусловно, принадлежит человеку, для которого идеология, важнее, чем конкретные цифры и факты.

Млечин: Это профессиональный военный в военном журнале.

Никифоров: Да, здесь речь идёт вот о чём?

Млечин: Да вы что же, авторов подозреваете в двуличии или ещё в чём?..

Никифоров: Всё, что Вы говорите устами неведомого нам автора, безусловно, имело место. Это нельзя вот так просто отбросить и сказать, что это неправда. Важно, что автор умолчал о главном. А главное было то, что некая красная кнопка, которая приводила в действие механизм развёртывания мобилизации в СССР, была нажата позже, чем в Германии. И поэтому наши войска, которые должны были…

Млечин: Вот, а почему позже?

Никифоров: …выйти к границам и встретить удар врага во всеоружии, они не успели это сделать.

Млечин: Так мы с Вами единомышленники.

Никифоров: А почему? Как она могла быть нажата эта красная кнопка раньше Гитлера, если Гитлер планировал нападение, а дорожная сеть в Германии и условия все для выдвижения его армий вторжения к границам Советского Союза были заведомо лучше. То есть единственный шанс встретить войну в полной готовности был у Сталина только в том случае, если бы он сам готовился к нападению и заранее спланировал всё к 22 июня, чтобы у нас была пришита последняя пуговица к мундиру солдата.

Млечин: А не в том ли дело?..

Никифоров: А поскольку мы только реагировали, поскольку мы, увидев угрозу, начали приведение войск в боевую готовность, я считаю в этом плане вот это катастрофическое развитие ситуации, оно, конечно, было запрограммировано просто недоразвёртыванием наших войск,

Млечин: Юрий Александрович…

Никифоров: потому что их численность была недостаточной для того, что бы воевать. Вот если Вы будете стрелять в нас троих…

Млечин: Никогда!.. Ну, что Вы… Ну, что Вы? Как Вы могли себе такое представить?

Никифоров: …а мы будем втроём… у кого больше шансов, у кого статистическая вероятность?

Млечин: У вас, вы сидите, а я стою.

Никифоров: Просто потому отсюда и потери. Понимаете, уважаемые господа, ведь и потери отсюда вытекают. Численное превосходство немцев, когда три человека стреляют в одного, позволяло им с гораздо большей вероятностью убить этого одного, чем он в ответ убьёт хотя бы одного из нас троих. В три раза больше вероятность. И поэтому потери советских войск, конечно, выше. Их было меньше, и поэтому они были выше.

Млечин: Юрий Александрович, а не в том ли дело, что начальник генерального штаба Шапошников, составляя план, понимал, что наступать они могут либо с одной стороны Припяти, либо с другой… припятских болот. И исходил из того, что правильно то, о чём Вы говорите, развитая сеть железных дорог означает, что к северу от Припяти, т. е. главное направление будет на Москву. А потом товарищ Сталин сказал, что «нет, нет, немцы будут наступать на Украину…» И планы изменили и ждали южнее.

Никифоров: Нет, Леонид Михайлович. Нет, Леонид Михайлович, если наши войска могли быть развёрнуты, то эти разговоры, они…

Млечин: Так что мешало развёртывать? Что мешало развёртывать?

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушанья.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем слушанья. Сторона обвинения, прошу вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Прежде, чем я обращусь к своим свидетелям, можно ли процитировать горячо мной уважаемого в ту пору Наркома военно-морского флота адмирала Кузнецова. У меня оно числится как доказательство № 27. Это так, к нашему разговору будет полезно услышать.

Материалы по делу.

Из речи Николая Кузнецова, в 1941 году Наркома Военно-Морского флота: «Мне думается, всяческие попытки оправдать допущенные промахи ничего полезного будущему страны не принесут, а будут лишь дезориентировать людей, и таить в себе повторение ошибок. На печальных уроках нужно своевременно учиться, не скрывая их и не опасаясь обидеть кого-либо. Германия, как бы она ни была сильна и опытна, при нормальном положении не могла рассчитывать „молниеносно“ одержать победу над такой мощной страной, много лет готовившейся к отражению возможного нападения». В. Булатов. «Адмирал Кузнецов» М., 2000.

Млечин: Спасибо. Теперь если можно, я обращусь к военному историку. Мирослав Эдуардович Морозов, будьте добры. Готовились, то есть готовились все годы к отражению войны, это точно, но перед войной выяснилось, что подготовились не очень хорошо. Да?

Морозов Мирослав Эдуардович, кандидат исторических наук, главный научный сотрудник Института военной истории Военной академии Генерального штаба Вооружённых Сил РФ.

Морозов: Да, к сожалению, есть факты, напрямую свидетельствующие, о том, что накануне войны, конкретно речь идет о материалах подведения итогов нашей войны с Финляндией, вскрылся объёмный пакет, так скажем, выражаясь современной терминологией, тех упущений. Именно упущений в области строительства вооружённых сил.

Млечин: Какими были главные на Ваш взгляд?

Морозов: Акт сам по себе, архивный документ, занимает 31 страницу. Он весь состоит из перечислений недостатков. В числе военнообязанных состоит 3 млн. 155 тыс. необученных людей. Планы обучения их Наркомат обороны не имеет. Некомплект начсостава составляет 21% к штатной численности. Я подчёркиваю, речь идёт о некомплекте штатной численности армии мирного времени.

Млечин: Пятой части не хватает, если я правильно понимаю.

Морозов: Этот некомплект вызван не только увеличением численности армии, но явился также результатом недооценки наркоматом обороны вопросов подготовки командного состава. Далее: качество подготовки командного состава, низкое, особенно в звене взвод-рота, в котором до 68% имеют лишь краткосрочную 6-месячную подготовку курсов младших лейтенантов. Т. е. это офицеры, не заканчивавшие военных училищ. И мы эту армию, так сказать, именуем кадровой.

Млечин: Скажите, многое ли удалось исправить за те месяцы, которые оставались до начала Великой Отечественной?

Морозов: Ну, подготовить сам по себе сороковой год, который был выделен, эти тринадцать месяцев на устранение недостатков, он сам по себебыл для вооружённых сил сложным. Поскольку в этом году осуществилось присоединение Прибалтики, в этом году осуществился освободительный поход в Молдавию. Вступив туда, войска должны были составлять планы в соответствии со своим новым оперативным построением, но вместо того, чтобы заниматься боевой подготовкой, они были вынуждены строить жилищный фонд, аэродромы, танковые парки, городки и т. д., и т. д. без чего, собственно, невозможно нормальное расквартирование вооружённых сил.

Млечин: То есть продвижение вперёд на самом деле так не особенно-то помогло вооружённым силам?

Морозов: Есть целый ряд позиций, в которых оно, безусловно, помогло, но конкретно ликвидировать те недостатки, которые обозначены этим актом, оно объективно помешало.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, так Вы считаете, что передвижение границ решило ряд задач перед войной? Да?

Морозов: Безусловно.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, ну, вот есть этот список замечательный недостатков в армии перед войной, выявленных после Финляндии. Проходит война. Тем не менее, политическую задачу мы решили, на нас никто там не напал, и отодвинули границу. Дальше руководство начинает беспощадно изучать недостатки. Да? Ну, наверное, и мы бы с Вами так сделали? Оно действует так, как действует система любая, правильно?

Морозов: Я готов ответить. Я готов ответить. В данном случае, в данном случае, конкретно речь идёт не о том, что уже с 40-го по 41-й мало что можно было исправить, речь идёт о том, что мы к этой войне готовились, по меньше мере, с военной тревоги 27-го года. По меньшей мере. И вот то, что с 27-го до 40-го года у нас руководство наркомата обороны почивало на лаврах и заваливало высшее руководство страны заявлениями о том, что Красная армия будет вести войну малой кровью на чужой территории, и это ему допускалось, эти доклады… В этом, наверное.

Кургинян: Наверное, но Вы говорите с 27 года, правильно? А теперь хотелось бы, что бы Вы как специалист подтвердили: людские потери СССР 6,8 млн. военнослужащих убитыми, и 4,4 попавшими в плен.

Морозов: Прошу прощения, не 6 и 8, а 8 и 6.

Кургинян: Нет, нет. 8 и 6. Да? Простите, пожалуйста, Я сразу же подтверждаю.

Общие демографические — 26.

Людские потери Германии — 4, ещё 910 после плена и людские потери стран союзниц Германии 860 тысяч. Но нет трёхкратного превосходства потерь наших над Германией? Нет его? Да?

Морозов: Нет. Но мы можем, и другие вещи также озвучить. Вот в рамках летне-осенней компании 41 года. Значит, по потерям противоборствующих сторон в начальной операции Западного особого военного округа соотношение потерь составляло 1:32.

Кургинян: Но это да, это понятно.

Морозов: Прибалтийского особого военного округа — 1:24.

Кургинян: Понятно.

Морозов: Начальный этап битвы за Москву — 1:12.

Кургинян: Да, понятно, но мне озвучить перед Вами пропорциональность потерь офицеров в компании во Франции, в Сербии и у нас за первые 40 дней?

Морозов: В данном случае я не думаю, что…

Кургинян: Нет, но вот Вы считаете, что фактор внезапности нападения, фактор превосходства армии не играет никакого значения?

Морозов: Играет, играет значение. Но я Вам не случайно остановился на 1:12 Московской битвы.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, теперь… Вы согласны, что существует заявление официальных деятелей службы внешней разведки, согласно которой проблема с Зорге очень непроста, и что все заявления, которые существовали, разведки не были столь однозначны, что бы они нам дали возможность развёртываться.

Морозов: Не были столь однозначны. Я полностью с Вами согласен.

Кургинян: Спасибо вам за этот абсолютно профессиональный разговор.

Морозов: Благодарю.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушанья.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем слушанья. У меня есть вопросы.

У нас сегодня очень важная тема, тема очень острая, очень эмоциональная, тема, связанная с нашей национальной гордостью, с нашей огромной национальной трагедией. Здесь говорилось о том, что там пытаются отнять у нас нашу историю. Дело не в этом. На мой взгляд, речь идёт о том, чтобы говорить людям правду, потому что наш народ выиграл войну, были огромные потери. Троекратные они по отношению к германским потерям или двукратные, они были огромные. И речь идет на самом деле, не о том, что у нас пытаются отнять Сталина, или пытаются дать нам Сталина. Да Бог с ним со Сталиным, Сталин давно в могиле, а наша страна существует, наш народ существует. Там сложили головы многие миллионы людей. Вот если речь идёт о том, что были разведданные Зорге, помимо Зорге есть ещё и другие разведданные. В частности, известно, что когда заместитель Берии Меркулов, докладывал Сталину информацию об особом донесении агента под именем Старшина перед самой войной: «Все военные мероприятия Германии по началу войны против СССР полностью закончены…» — Сталин наложил на это донесение Меркулову резолюцию: «Можете послать свой источник к едрене матери». Там на самом деле ещё конкретней сказано. Подпись Иосиф Сталин. Значит, это говорит о том, как в принципе Сталин относился ко всем разведданным о начале войны. И когда Молотов принёс ему ноту, которую передал ему посол Германии Шуленбург, в которой чёрным по белому всё было написано, Сталин сказал: «А что это значит?» «Это значит — война», — ответил ему Молотов. Сталин не мог в это поверить.

Вот, у меня вопрос к Вам Юрий Александрович, такой, скажите, пожалуйста, вот все эти данные, я Вам могу ещё много привести… существует знаменитый звонок, о котором Конев рассказывал Симонову, знаменитый звонок Сталина, истерический, когда немцы подходили к войне… звонок Сталина Коневу, когда он говорил: «Сталин не виноват, Сталин не изменник Родины», — о себе в третьем лице, — «Сталин не предатель, это кавалеристы виноваты, Будённый с Ворошиловым». Вот всё это не свидетельствует, на Ваш взгляд, о полной растерянности власти?

Никифоров: 22 июня, утром, когда ему сообщили о начале войны, необходимые распоряжения накануне были отданы. Директива ушла в войска. В начале июня.

Сванидзе: Какие распоряжения?

Никифоров: О приведении войск в боевую готовность. Директива № 1.

Голос из зала: Не было такого.

Никифоров: Не было Директивы № 1?

Кургинян: Была. Вам вот предъявить её? Вам вот предъявить сейчас документ?

Млечин: Нет, нет, тогда уточните, когда она была получена в войсках? Когда она была расшифрована в войсках непосредственно?

Исаев: В начале первого ночи.

Млечин: И что в директиве говорилось? А говорилось что?

Исаев: «Занять укреплённые районы…», — там говорилось.

Млечин: Отражать, не переходя границу и так далее…

Вы уж уточните, и когда она пришла в войска…

Кургинян: Зачем жеим переходить было границу?

Исаев: А в 7 утра сказали: «Переходите границу, бомбите мебель».

Млечин: Когда немцы уже бомбили. Когда она была расшифрована, друзья мои… может быть, не все понимают, что такое директива. Её расшифровать расшифровали, когда война уже началась. Поздно, поздно. Поздно.

Исаев: А товарищ Павлов, не дожидаясь расшифровки, позвонил и сказал: «Поднимайте людей по тревоге», — и их реально подняли. Кого смогли, кто не сидел в мышеловке Брестской крепости, под Гродно подняли.

Млечин: Да, он звонил Тимошенко, а Тимошенко: «Ну, ты особенно… ты особенно, не надо». Нарком обороны… нарком обороны: «Не надо…»

Исаев: Вы почитайте «Боевые действия Западного фронта». Там чётко написано: «Распоряжение ушло в войска».

Сванидзе: Павлов, кстати, вскоре после этого был расстрелян.

Исаев: Зря расстреляли, он грамотный человек…

Сванидзе: Вот всё это… есть же ещё кроме того… это всё: звонки, телеграммы, разговоры… Есть ещё конкретные данные, речь идёт о безвозвратных потерях. А Вы помните, сколько в плену наших оказалось к декабрю 41 года? Помните цифру?

Исаев: Не пропагандистская цифра…Вы сейчас назовёте «четыре с половиной миллиона». Их там не было четыре с половиной миллиона…

Сванидзе: Я назову даже не четыре с половиной, а три с половиной. Мало?

Исаев: Вообще безвозвратные потери составляют…

Сванидзе: Три с половиной. В нескольких котлах…

Исаев: Это пропагандистская цифра.

Никифоров: Это немецкая цифра.

Сванидзе: Котлы, — я объясняю, — котлы — это полное окружение, в котором оказываются…

Млечин: Я прошу прощения…

Сванидзе: Иногда силы целого фронта…

Млечин: Николай Карлович, просто среди нас здесь присутствует лучший знаток…

Сванидзе: Нет, нет, извините.

Кургинян: Мы сейчас узнаем что-то… Если мы оперируем дутыми пропагандистскими цифрами…

Млечин: Это Выоперируете пропагандистскими цифрами…

Сванидзе: Сергей Ервандович…

Кургинян: …то зачем мы призываем к правде. Давайте разберёмся кто прав?

Сванидзе: У нас есть профессора отдела статистики. Можно к военному статистику обратиться?

Кургинян: Вот, пожалуйста.

Сванидзе: Цифры советских пленных к концу 41 года…

Морозов: Ну, по ряду причин — 3,5 миллиона — это немецкая цифра, безусловно. Немцы считали пленными 3,5 миллиона человек, но фактически не все они являлись военнослужащими Красной армии.

Кургинян: То естьне пленными.

Млечин: Т. е. не все они были зачислены в кадры, правильно я Вас понимаю?

Морозов: Не были зачислены в кадры, были милиционерами, ополченцами… команды НКВД, строители всевозможные…

Млечин: Людей призвали воевать, не успели зачислить в кадры…

Сванидзе: Т. е. всё это были люди, которые воевали. Всё это были люди, которые воевали реально.

Кургинян: Нет, не все они воевали.

Никифоров: Просто молодые парни, ещё не дошедшие даже до призывного участка.

Кургинян: Нет, не все воевали — и в этом правда, так давайте её установим, а дальше будем обсуждать Сталина.

Исаев: Я думаю что, это в меньшей степени было связано с растерянностью руководства. Наоборот, руководство уже 25 июня уже пошёл приказ…

Сванидзе: Уже 25 июня? Я напомню, что война началась 22 июня.

Исаев: Да, уже 25 июня было принято решение формировать новые соединения. Пошёл в разрез с мобпланом. Ситуация изменилась — молниеносное действие. И вот эта вот перманентная мобилизация, формирование новых соединений, вооружения стрелковым оружием и артиллерией остановила немцев. Именно эти действия высшего руководства. Более того, за несколько дней до войны…

Сванидзе: Под Москвой?

Исаев: А что Вы хотите?

Сванидзе: А не дальневосточные дивизии, случайно, остановили немцев под Москвой?

Исаев: Нет, нет, не дальновидные дивизии. Это немцы считали, — кто в тёплой одежде, тот сибиряк. А что тот сибиряк мог быть с Урала, а то и из Азербайджана, это им в голову не приходило.

Сванидзе: Так это товарищи из Азербайджана остановили немцев под Москвой?

Исаев: В том числе и они.

Сванидзе: Спасибо.

Никифоров: Люди со всей страны.

Исаев: Вся страна воевала!

Сванидзе: У меня к вам вопрос, Степан Анастасович. Речь идёт о воспоминаниях Вашего отца, поэтому я обращаюсь к Вам. Значит, речь идёт об одной из самых страшных и трагических страниц первой части войны, а именно о Ленинградской блокаде.

Вот скажите, пожалуйста, значит, Ваш отец, ваш отец отвечал за продуктовую, в частности, поддержку фронта. Я прав?

Микоян: Не совсем, за всё…

Сванидзе: Поправьте меня … обеспечение фронта.

Микоян: За всё снабжение фронта. Как продовольствием, вещевым имуществом, так и артиллерийскими снарядами и…

Сванидзе: Спасибо.

Микоян: За исключением кадров военных…

Сванидзе: Так вот, расскажите, пожалуйста, о позиции руководства Ленинграда — Жданова, в соответствии с тем, что писал и рассказывал, может быть, Вам Ваш отец.

Микоян: Кузнецов — главный руководитель…

Сванидзе: И о позиции, в этой связи, Сталина. Пожалуйста. О снабжении Ленинграда продовольствием.

Микоян: Нет, я должен сказать, что, конечно, все меры принимались, но тут были и некоторые случайности такие. Вот, например, когда только началась война, шли несколько эшелонов в Германию. Мы же им поставляли… Зерно поставляли, ну, их вернули.

И мой отец, не предполагая, что Ленинград окажется в окружении, всё-таки дал команду, что бы эшелоны пошли в Ленинград. Почему? — Не знаю. Просто считал, что хранить там поближе надо.

Сванидзе: Нет, он писал, потому что адресат был уже занят немцами. И нужно было развернуть эшелоны…

Микоян: А Жданов позвонил Сталину и сказал: «Вот Микоян направляет нам эшелоны с хлебом, а у нас склады полны». И отказался. А мой отец говорит: «Ну, неужели нельзя было разместить там, в пустующих клубах там и так далее, в таких местах». Короче говоря, Бадаевские склады, в которых было зерно, они же были взорваны немцами. Разбомбили их раз, сгорели…

Голос из зала: Там недельные запасы были.

Микоян: Да. Вот. И второй момент. Я сейчас отрицательные моменты говорю. Второй момент. Вот использовали самолёты, эти самые… Дугласы, для переброски продовольствия в Ленинград. А отец, как раз этим руководил, командовал. А Сталин сказал: «Что ты отнимаешь эти самолёты, они для фронта нужны». И запретил перевозить самолётами в Ленинград зерно, — это немножко убавило. Но в целом, конечно, меры принимались: и дорогу сделали по льду, и все возможности использовали, чтоб снабжать Ленинград хлебом.

Сванидзе: Спасибо. Через короткий перерыв мы вернёмся к нашим слушаньям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Продолжаем второй день слушаний по теме «41 год. Провалилась или выстояла сталинская система?»

Вопрос сторонам: О чём свидетельствуют основные сражения на этапе от Бреста до Москвы?

Сторона обвинения, прошу Вас Леонид Михайлович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: На самом деле мы не очень далеко продвигаемся в споре, который продолжается уже много десятилетий. Спор идёт об одном и том же. Одни полагают, что всё было сделано правильно, просто Германия была настолько мощной державой, что противостоять ей было очень сложно, поэтому такие большие потери, поэтому немцы дошли до Москвы. Другие полагают, что Германия вовсе не была такой мощной державой. И что наша страна была более мощной и по населению, и по своему потенциалу, и армия у нас была не хуже и могли бы вполне, и должны были и обязаны были противостоять и не допускать такого, ни разгрома 41 года, ни того, чтоб немцы дошли до Москвы, ни такого числа людей попавших в плен, ни такого числа убитых, ни такого числа людей, оказавшихся в оккупации.

Я вот хочу обратиться к Владимиру Васильевичу Бешанову, писателю военному и военному историку.

Давайте продолжим эту дискуссию. Теперь мы вступаем уже и дальше немножко, и в 42 год, который начался так неудачно и закончился выходом немцев к Волге.

Бешанов: Вообще, мне вот не совсем понятно тут, о чём происходит спор, потому что вот наши оппоненты, они, как бы, святее самого Сталина. Сталин в 41 году признал, что произошла катастрофа в 41 году. Сталин сказал, извините грубую фразу: «Нам Владимир Ильич Ленин оставил первое в мире пролетарское государство, а мы его, извините, прокакали». Это он сказал в 41 году. В 45 году он сказал знаменитый тост за здоровье русского народа: любой другой народ прогнал бы такое правительство, только русский народ, значит, оказал им доверие и позволил им дальше рулить страной.

Т.е. он признавал, что 41 год — это была катастрофа, это была масса ошибок с военной точки зрения. И потом для того, чтобы оправдать все эти ошибки и просчёты и в военном деле, и в политике в том числе, был придуман нашими историками… теория целая: Самсонов, Жилин такие были историки, что Сталин вермахт заманил к Москве и заманил даже к Сталинграду, чтобы там их загубить. Т. е. это проводилась параллель с 812 годом уже. Вот, что специально на Волгу заманили немцев…

Кургинян: Жилин так говорил?

Бешанов: Да, у меня книга Жилина есть.

Кургинян: Процитируйте.

Бешанов: …Посвящённая Кутузову, 812 году. И там, в предисловии написано, что Сталин разработал учение о контрнаступлении, гениально заманил немцев под Москву и загубил там лучшие его войска.

Сванидзе: Завершайте понемножку.

Бешанов: 21, 22 июня в Бресте прошло три исторических поезда, вот, с моей точки зрения. Первый поезд повёз немцам зерно 21 июня ночью. Немцы уже сосредотачивались на той стороне… уже захватывать мосты, и пошёл последний эшелон к немцам. Вот одна — это пакт о ненападении, который я считаю, принёс только вред. Можно хорошо говорить, что мы обеспечивали свою безопасность, отодвигая границы. Да? Вот захватили страну, увеличили безопасность, следующую захватили, это звучит, конечно, интересно, но Красной Армии это не помогло.

Второй эшелон 21 июня 41 года уехал из Бреста… депортированные, т. е. враги народа, которых увезли там в Казахстан и т. д., - это ещё одна из причин поражений, потому что Красная Армия в 41 году сражалась, как минимум, на недружественной территории. Ей стреляли в спину, фактически, и это уже в Брестской крепости сказалось на второй день войны.

Вот, и третий эшелон в 5 часов утра 22 июня. На восток рванул эшелон с беженцами, с семьями военнослужащих. Собирались воевать на чужой территории, громить врага и т. д., но уже в 5 часов утра 22 июня бежали население, семьи и партийные органы в сторону Москвы. То есть это, ну, наверно, вот, это то, что 20 лет закладывали в народ, и народ оказался не готов. К освободительным походам был готов, а к оборонительной войне на своей территории, умирать за Советскую власть (а Отечества у нас не было, у нас была Советская власть), оказался не готов.

Сванидзе: Спасибо, Владимир Васильевич. Прошу вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы к оппоненту.

Кургинян: Мы с большим интересом слушаем любую информацию, и вообще очень открыты объективной информации, по поводу всего произошедшего. Но всё-таки, именно потому, что мы очень хотим цифр. Да? Господина Морозова тоже попрошу подтвердить. Скажите, пожалуйста, вот, уважаемый писатель, прежде всего Вы, говорите, у нас было 20 тысяч танков?

Кургинян: Господин Морозов, по данным статистики: танки и штурмовые орудия вместе — 12 683, а 10 508 это те, которые работали, действовали. Это стратегические операции, стратегический анализ.

Морозов: На 22 июня?

Кургинян: Да. Всего в РККА.

Морозов: А, всего в РККА?Нет, ну…

Кургинян: Откуда их 25 тысяч? Вы поддерживаете, что их 25 тысяч?

Голос из зала: Да какая разница сколько их было?

Морозов: Ну, дело в том, что да… Я готов доложить.

Кургинян: Как только мы говорим о цифрах, нам говорят: «Какая разница?»

Морозов: Я готов доложить. Институт Военной истории выполнил, в том числе: Боевой численный состав вооружённых сил СССР в период Великой Отечественной Войны. Статистический сборник № 1. Я думаю, Алексей Валерьевич знаком с этой работой и может подтвердить её фундаментальность, на каких источниках архивных она основана. Значит финальная цифра, я Вам докладываю 25 932.

Млечин: Успокоились немножко?

Кургинян: 1645. Нет, почему я успокоился?.. Я Вам говорю Великая Отечественная война, сорок первый, стратегические операции, статистический анализ, книга первая. Летне-осенняя компания 41 года.

Личный состав — 2 млн.

Орудия и миномёты — 53 тыс.

Танки и штурмовые орудия — 10 тыс.

Морозов: Там имеется в виду какая группировка?

Исаев: Западные округа имеются в виду.

Кургинян: В войне сколько участвовало?

Морозов: Западные округа, так точно. Докладываю: На западном театре военных действий 13 981 машина, включая бронированные машины, танки, самоходные установки, специальные танки…

Кургинян: О, спасибо. Теперь, сколько из них действующих там написано?

Морозов: 3200 танков нуждались в капитальном и среднем ремонте.

Кургинян: Я просто спрашиваю. Значит, там всегда есть дробь, я могу сослаться на источник. Всего машин и машины, готовые работать. Сколько машин, готовых работать?

Морозов: Этот справочник был подготовлен отделом военной статистики, как раз в период моего руководства.

Кургинян: Я не сомневаюсь, я не сомневаюсь в Вашей компетентности. Значит, мы признаём, что на боевом театре действовало то ли 12, то ли 10 тысяч машин? Да? Включая штурмовые орудия.

Морозов: Да. Включая самоходные артиллерийские установки.

Кургинян: Спасибо. Спасибо. Это первый вопрос. Спасибо. Так же мы разбираемся с самолётами и так далее. Дальше идут доказательства желательно немецкие, потому что им-то зачем нас…

Доказательство № 29, пожалуйста.

Материалы по делу.

Высказывания по итогам июня 1941 года на Украине в истории 16-й танковой дивизии: «Русским, тем не менее, удалось сдержать наступление немецких войск. Они не только нанесли наступающим войскам потери и заставили себя уважать, но и выиграли время. Их не удалось ввести в замешательство клинообразными прорывами танковых групп. После 10 дней во Франции немецкие танки, разгоняя перед собой трусливых французов и англичан, прошли 800 км. И стояли у берегов Атлантики. За первые 10 дней „похода на Восток“ было пройдено всего 100 км по прямой, и ударные танковые группы немецких войск противостояли превосходящему по силе и техническому оснащению противнику, часто прибегавшему к неизученным эффективным тактическим приёмам».

Кургинян: Это доказательство? Пожалуйста. Я бы хотел ещё более интересное, кроме маршалов, которые к XX съезду рассказывают сказки про Сталина… Пожалуйста, № 26.

Млечин: Не надо бы, вообще, обижать маршалов.

Кургинян: Я не обижаю, я восхищаюсь ими, всеми, кто воевал, восхищаюсь.

Млечин: А зачем тогда про сказки говорите?

Кургинян: Я говорю о сказках про Сталине. Пожалуйста.

Сванидзе: Дался Вам Сталин, Сергей Ервандович. Речь идёт о войне, а Вы всё Сталина защищаете.

Кургинян: Речь обо мне? Конечно, мне он только дался, а не вам… Итак, смотрите, это данные, взятые прямо из архива.

Обзор потерь. Компания на западе: десятого пятого, по двадцать пятое.

7268, 635 офицеров — 5,6%

Компания в Сербии, короткая. Не будем даже зачитывать.

Восточная компания с 22. 06 по 10. 07. 41-го: 7546 — 4,7%.

Компания короче, если помножить это на количество дней, то это получается, что они несут у нас гораздо большие потери. Если же сказать, что там компания закончилась, а у нас только началась, то это, с моей точки зрения, тоже доказательство того, что система работала соответствующим образом. Доказательство № 25.

Из оперативных сводок германской армии о характере боёв на Восточном фронте летом 1941 года.

О падении Минска:

«20-я танковая дивизия вела в течение всего дня ожесточённые бои за ДОТы и понесла при этом большие потери». (Минский укрепрайон, 28 июня 1941 г. Журнал боевых действий (ЖБД) 3-й танковой группы)

О характере потерь в советской армии:

«Русские несут громадные потери убитыми, пленных мало».

Оперативная сводка группы армий «ЦЕНТР» за 30 июня 1941 г. Белоруссия:

«Потери противника убитыми, по единогласным оценкам, чрезвычайно велики»

Кургинян: Из доказательства № 24.

Из журнала боевых действий 3-й танковой армии группы германской армии, полоцкий укрепрайон, начало июля 1941 года:

«Командование противника демонстрировало совершенно иные качества, нежели ранее. Оно было энергичным, деятельным и целеустремлённым, в высшей степени умелым, как в обороне, так и в непрерывных контратаках».

Кургинян: Итак, мы абсолютно не хотим ни апологетики Сталина… Зачем нам это нужно? Ни апологетики системы… А теперь я бы хотел, что бы своё мнение высказал Алексей Валерьевич Исаев. Писатель, военный историк, автор ряда книг о войне. Пожалуйста.

Исаев: О чём свидетельствуют основные сражения Великой Отечественной Войны на этапе от Бреста до Москвы? Так поставлен у нас вопрос.

Они свидетельствуют о правильной стратегии высшего руководства. И о, в целом, об эффективных действиях советских войск, непропорциональных их численности.

Нам уже были приведены цифры, в которых советские войска, будучи упреждёнными в развёртывании, имея перевес противника, наносили большие потери.

Это говорит и о том, что удалось воспитать армию, и о том, что руководство динамично реагировало на происходящее.

Опять же обратимся не к, можно сказать, одиозным, как говорится, певунам Сталина…

Есть такой полковник Дэвид Гланц, который занимался славянскими военными исследованиями в Америке. Можно сказать, работал на НАТО. И он говорит о том, что непрерывные, иррациональные, зачастую бессмысленные советские наступления неощутимо разрушали боевую силу немецких войск, вызывали потери, которые побудили Гитлера изменить его стратегию, и, в конечном итоге, создали условия для поражения Вермахта под Москвой.

Что делало Советское руководство?

Первое. Энергичные контрудары. Вырвались вперёд танковая группа Гудериана и Готта, на них обрушился шквал контрударов. Захватили немцы плацдарм под Двинском, в отличие от французов, которые не нанесли ни одного оперативного контрудара за всю кампанию, Красная армия… их было много. Французы медленнее реагировали. У нас немцы захватывают плацдарм под Двинском, — через несколько часов на него организуется контрудар.

Поэтому стратегия на всех уровнях, начиная от корпусов, армий, фронтов и заканчивая генеральным штабом, она была правильной и, несмотря на то, что Красная армия в Западных округах была разорвана на три эшелона и три эшелона были обречены на поражение, — они не имели технической возможности выиграть и остановить немцев, — и они сумели воздействовать на противника так, что он понёс большие потери, был вынужден метаться… Гитлер уже в середине июля начал менять стратегию Барбаросса от прямого удара на Москву — поворот к флангам.

Сванидзе: Завершайте.

Исаев: И, подводя итог, я скажу так:, уже к середине июля 41 года, несмотря на крайне неблагоприятные вводные условия, Красной Армии удалось добиться изменения стратегии Барбаросса, которое привело её к тому, что этот план не был выполнен и потерпел поражение.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, вопросы оппоненту.

Млечин: Может быть, мы с Вами сейчас сойдёмся… Вот, Вы говорили об умелых действиях в таких неблагоприятных условиях, о мастерски проведённых контратаках, об ожесточённом сопротивлении, обо всех чудесных качествах наших солдат… Мы тут с Вами абсолютно…

Исаев: Командиров, не только солдат, но и командиров.

Млечин: Командиров…Для меня солдат — это всякий человек в форме. Бойцов и офицеров, бойцов и командиров. Скажем по старому, по-красноармейски. И мы с Вами тут абсолютно согласны.

Может быть, мы с Вами согласимся, что, в принципе, у Германии вообще не было никаких шансов в войне против Советского Союза.

Исаев: Нет, не согласимся.

Млечин: Может быть, если бы нашим бойцам и командирам, солдатам и офицерам, как Вы говорите, удалось бы действовать в более благоприятных условиях, — не понадобилось бы так много времени. Я повторю: за 6 месяцев непрерывного наступления, — речь идёт о 41-м годе, — противник разгромил 125 советских дивизий. Вооружённые силы Советского Союза потеряли 3 миллиона 900 тысяч человек, в том числе 2 миллиона 800 тысяч безвозвратно. 20 тысяч танков. Вот мы тут спорили, сколько танков. Сначала было 13, потом ещё ж подтягивались, иначе как так получается … 20 тысяч не немецкая цифра, это цифра наша.

Исаев: Это и есть упреждение в мобилизации.

Млечин: 17 тысяч самолётов.

Потери гитлеровцев: цитирую — «порядка 750 тыс. человек. т. е. в 5ро меньше 2 400 танков. В 8 раз меньше.»

Можно ли при таком соотношении потерь, при такой огромной территории, занятой немцем, говорить, о том, что командиры, высшие командиры выполнили свой долг перед родиной, перед народом и перед армией?

Никифоров: Можно я вклинюсь? Высшее руководство политическое Советского Союза оно выполнило свою миссию в начале войны, хотя бы уже тем, что оно ясно и однозначно дало понять народу, что правящая партия, правящий режим он не рассыпется, они не схватят какие-то запасы денежных средств и уедут, эмигрируют за границу. 3 июля… 22 июня, 3 июля, и потом парадом 7 ноября в Москве высшее руководство постоянно демонстрировало народу — мы вас не предадим, вы не одни будите умирать, а мы, коммунисты, пойдём вперёд. И в этом тоже огромная заслуга советского руководства.

Млечин: Может быть, Вы тогда вспомните 15 октября и 16 октября в Москве…

Кургинян: И что?

Млечин: …когда создалось ощущение, что они все побежали. И что происходило в нашем любимом городе?

Кургинян: Ведь это было ощущение…

Никифоров: Это была иллюзия. Это прекрасный пример: как только людям сказали, что Сталин в Москве, что он никуда не уехал, — зразу паника прекратилась.

Млечин: А два дня-то бежали. И Бог знает, что творилось. Нет, нет, Вы не о том говорите. Извините. То, что вы говорите.

Исаев: Кто побежал, назовите…

Млечин: И Вы говорите… это всё слова, а дела — это погибшие люди. Их погибло слишком много.

Исаев: Они не зря погибли. Они освободили Родину.

Млечин: Если бы территория Советского Союза равнялась бы территории Франции, что было бы с нашей страной? Что было бы?

Исаев: У нас были бы бОльшие плотности войск. Мы бы нанесли оперативные контрудары и группа Клейста легла бы под Араса.

Млечин: И они были бы сразу же уничтожены, в первый же день, так же, как эти все.

Исаев: Я Вам зуб даю, что Клейст бы лёг под Араса!..

Млечин: Ой, ну без зуба Вы бы очень плохо выглядели. Не надо. Уж пожалейте телезрителей. Ну, что Вы.

Никифоров: Немцам бы пришлось очень плохо.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Итак, очевидно, что 2-х дней слушаний на эту тему, очень острую, очень важную, очевидно, недостаточно, и завтра мы продолжим слушания на тему: 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте, у нас в России прошлое, как известно, непредсказуемое. Каждое время воспринимает прошлое по-своему.

В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У вас, нашей телевизионной аудитории также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

1941 год — самый страшный в нашей истории. Он уступает только самому отчаянному — 42, на который придётся наше самое большое отступление и самые большие человеческие потери.

Итак, повторяю вопрос наших слушаний: 41 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экран.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В конце июля 1940 года Адольф Гитлер утверждает план Барбаросса. Фюрер подчёркивает: «Советы должны быть разгромлены одним ударом. Максимальный срок операции — 5 месяцев. Основная цель Москва». Оборона Москвы началась 30 сентября 1941. Спустя всего 3 месяца после вторжения сил вермахта в СССР. Однако неожиданно план Барбаросса забуксовал. Блицкриг был сорван. Что же должно было произойти, чтобы армия, которая сметала всё на своём пути, советские солдаты не только остановили, но заставили отступить. Согласно одной из версий, немцы не уложились в установленные сроки, до наступления холодов. В середине октября пошли дожди, а в начале ноября пришла настоящая русская зима, как называли её на Западе — Генерал Мороз. Некоторые историки полагают, что советскому военному командованию удалось навязать противнику войну на истощение. Вспоминая о тех днях, командующий второй танковой армией Вермахта Гейнц Гудериан писал: «В немецком наступлении наступил кризис, силы, и моральный дух армии были надломлены».

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний. Вопрос сторонам: почему оказался сорван план «Барбаросса»? Прошу, сторона защиты, Сергей Ервандович. Вам слово.

Кургинян: Мне всё время бы хотелось, чтобы обсуждая эти трагические проблемы, трагизм которых, мы никоим образом не отрицаем, как можно быстрее мы перешли с языка идеологических клише, с языка восклицаний или чего-то; к языку цифр, аналитики, пониманий. Чтобы глубже и глубже понять и величие, и трагичность тех моментов. Я только на минуту попрошу доказательство № 10.

Вот смотрите донесение разведки о сроках начала войны. Я не могу сказать, что история разведки полностью открыта. Мы даже сейчас знаем не всё. Я не хочу ссылаться на мнение официального представителя СВР, что Зорге вообще ничего не давал и это миф Хрущёвского периода, потому что есть другие свидетельства очень авторитетных разведчиков. Я только говорю, насколько всё противоречиво, когда это было, и что до реального развёртывания, фактически ничего того, что было нужно, дано не было. То, что могло бы это развёртывание обеспечить. Вот так были развёрнуты эти эшелоны. Могли ли быть они развёрнуты по-другому или нет? Что могло быть сделано в условиях этой развёртки? Что такое великое военное достижение немцев, военное, которым являлись тогдашние немецкие танковые дивизии? Какой силы армия нам противостояла? Что такое враг, которого мы победили — абсолютный враг, враг человечества? Но мы организовались и организовались мы благодаря системе, а не вопреки.

У меня мать, которая осталась в Москве, вспоминала в ужасе октябрь, а потом говорила о том, что вот, он всё-таки остался… и тогда стало спокойнее, а потом говорила: «Идут сибирские дивизии. Мы стоим у окон, все плачем, потому что идут молодые ребята, которых хватило сил собрать и идти туда. А мы понимаем, что все они сейчас умрут в этом бою».

У меня отец вступил в партию под Ельней. Что там было реально? Мы же хотим это знать.

И вот сейчас, я хочу спросить об этом историка, Мягкова Михаила Юрьевича, которого уже спрашивал, доктора исторических наук, заведующего центром истории, автора книг. Скажите нам, что это всё было? Что сорвало план Барбаросса? И какова тут роль системы, раз мы её обсуждаем?

Мягков: Я позволю себе сразу отметить то, что именно благодаря, в том числе системе, была перестроена идеология. Т. е. враг, который представлялся, ну как представляли, это рабочие и крестьяне немецкие, которые придут, и они не будут воевать, поскольку они рабочие и крестьяне. Мы здесь тоже рабочие и крестьяне. Здесь даже вывески стояли: «Здесь государство рабочих и крестьян.»

А вот, чтобы понять, что это за враг, что это враг смертельный, что он пришёл сюда уничтожить весь народ, необходимо было мобилизовать все ресурсы и перестроить именно идеологию и пропаганду, что было сделано в кратчайшие сроки.

Организационная перестройка армии. Второй пункт. Необходимо было создать, в кратчайшие сроки такую армию, которая способна воевать против германского «блицкрига».

Сванидзе: Завершайте, Михаил Юрьевич.

Кургинян: У меня есть 30 секунд, я отдаю.

Мягков: Следующий момент. Эвакуация. Эвакуация, в громадных масштабах проведённая. Это птица Феникс, которая буквально возникла из пепла. Нигде, ни в какой стране такая эвакуация не проходила. И здесь расстояния, кстати говоря, играли свою отрицательную роль. Необходимо было на тысячи километров вот эти предприятия переносить. Предприятий 1500 только за 1941 год военного назначения.

Кургинян: И это без системы сам народ их перенёс?

Мягков: Да нет. Это система. Не было бы грамотных инженеров, руководителей предприятий, которые имели этот опыт, — ничего бы не было бы сделано.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Млечин: Михаил Юрьевич, Вы говорите, для эвакуации потребовались грамотные специалисты. Они были. Разве они — порождение системы? Разве без коммунистов у нас не было грамотных инженеров, умелых управленцев? Что их не было до прихода большевиков к власти, и они исчезли после их ухода?

Мягков: Сколько их было? Вы назовите цифру — сколько у нас было инженеров и скажите, сколько вообще было грамотных людей?

Млечин: Нет, если сравнивать с 813 годом, конечно, ещё меньше.

Мягков: 913-й…

Млечин: Нет, с 913 до 41 прошло тридцать лет.

Кургинян: А о чём тогда Вы говорите?

Мягков: Я говорю о том, что грамотные инженеры, грамотные управленцы были бы в нашей стране…

Кургинян:«Разве у нас их не было…», когда?

Млечин: Грамотные управленцы были, есть и будут в нашей стране всегда вне зависимости от политической системы. И большевики, уж если, что и сделали, то, как раз очень сильно повредили, когда, во-первых, бежали из страны специалисты, во вторых, когда шли процессы и старых специалистов уничтожали и т. д. Уж в этом смысле система, сколько смогла, — столько навредила.

Но давите, мы всё-таки к главному подойдём. План Барбаросса рухнул, потому что он был авантюристическим. В принципе, ну, неужели Вы скажете, что Вы теоретически даже допускаете возможность, победы нацистской Германии над Советским Союзом. Вообще, в принципе, неужели Вы это допускаете.

Исаев: Запросто.

Мягков: Допускаю. Конечно. Именно поэтому мы здесь и находимся. Можно ответить на Ваш вопрос? Гитлер был иррациональный человек. Почему Сталин, конечно, допустил много ошибок, — в том числе и из-за того, что он рационально мыслил в 41 году — то, что Гитлер не нападёт на Советский Союз, поскольку в тылу у него ещё Англия. И большинство членов руководства не понимало, что фронта западного фактически нет. Англия сидит на острове, и Гитлер способен все свои усилия именно повернуть на восток. Вот это была, конечно, огромная ошибка. Об этом мы должны сегодня с вами говорить и подчёркивать!

Кургинян: Конечно.

Мягков: Но то, что это был авантюристический план, это не значит, что он не мог состояться. То, что немцы дошли до Москвы, то, что они окружили Сталинград, то, что у нас такие потери, о которых мы говорим, это говорит то, что да, авантюристичной, но он мог состояться, этот план. И я допускаю полную возможность, того, что если бы система дрогнула бы вот так вот, да? Если бы 16-го октября Сталин бы, например, уехал, Москву могли взять. А тогда бы Гитлер победил.

Млечин: Когда на одну секундочку показалось, что Сталин исчез, — система перестала существовать — вот что показали события в Москве. Система существовала…

Кургинян: Ну и что?

Мягков: Вы считаете, что большинство москвичей побежало? Побежало меньшинство, а большинство продолжало…

Голос из зала: Было, было. Это и показало, что система рухнула…

Млечин: Побежало начальство, партийный аппарат, комсомольский аппарат. Система!

Мягков: Было, было. Никто с Вами не спорит.

Млечин: Рухнула. Вот в этом весь ужас.

Мягков: Но большинство-то оставалось на месте.

Млечин: Так большинство и оставалось. СИСТЕМА.

Мягков: Вот благодаря им Москву-то и отстояли.

Млечин: Правильно. Так без системы они и победили.

Мягков: Вот мы про это и говорим.

Млечин: Выяснилось слабость, ничтожность системы.

Мягков: Генштаб не побежал, это тоже элемент системы.

Млечин: Генштаб эвакуировали.

Кургинян: Побежали те, кто всегда готов рвать партийный билет. Сначала брать, а потом рвать. Вот они и побежали.

Млечин: Мы с Вами согласны, конечно, победили под Москвой. Давайте вспомним, когда войск перед Москвой уже не оставалось, и немцы, ведь, могли взять, технически могли взять Москву, потому что кадровых войск не было. Что пошло? — московская интеллигенция, московское студенчество, московские добровольцы…

Мягков: Не интеллигенция, а сформированные дивизии в июле.

Исаев: Что он говорит? 312 дивизия — это народное ополчение?

Млечин: Народное ополчение, люди, которые не служили в армии, взяли винтовки и пошли воевать, а потом самый трудный момент октября…

Кургинян: 312 дивизия — это кто?

Мягков: Было дополнительно 4 дивизии добровольных народных ополченцев…

Млечин: Правильно, героическая история Москвы.

Мягков: Правильно, героическая. Если бы не было подольских курсантов на елецких рубежах, если бы их туда не перекинули в срочном порядке, если бы срочно не мобилизовали бы из внутренних округов дополнительные дивизии, в том числе сибирские дивизии…

Млечин: Простите, Вы мне, что скажите, а что если…

Мягков: О чём мы спорим, я не понимаю? В чём тут… где тут нет системы?

Кургинян: Мы не ценим подвиг ополчения?

Мягков: Мы не ценим подвиг ополчения?

Никифоров: Леонид Михайлович, можно я два слова буквально скажу. На можайском рубеже не было ополчения.

Млечин: Нет, простите. Можно я договорю? Я хочу сказать, что жители нашей страны всегда и в любом случае, это было не только в 41-м году вставали на защиту своей Родины и сражались за неё. И для этого им комиссары и политруки им были не нужны. Вы меня извините. Вы сами с этого начали: «когда изменили идеологию», это что означало? — что люди за Сталина воевать не хотели. Они стали воевать, когда поняли, что речь идёт о существовании их страны. Когда пришли немцы убивать их семьи, их дома сжигать и уничтожать, — вот тогда встали и защитили страну. А за Сталина воевать не хотели.

Кургинян: В Армении тоже была прямая угроза тому, что семьи жгли?

Юрий Аксютин. Доктор исторических наук, профессор МГОУ.

Аксютин: Можно Леониду Михайловичу возразить. Ленин со Сталиным создали такую систему изначально тоталитарную, можно её назвать военно-мобилизационной, которая изначально была ориентирована на победу в следующей Второй мировой войне. Она была такая эффективная… Индустриализация, коллективизация, культурная революция, — это составные части ее, и они сказались во время войны. Но ещё один был момент. Момент — элемент Корнилова. Как не относись к нему, Корнилову не удалось поставить русского солдата, который не хотел воевать, кстати, как и русский солдат в 41-м году очень часто не хотел воевать, перед альтернативой: или ты подчиняешься приказу и идёшь вперёд, и можешь остаться жив, или ты бежишь назад и обязательно будешь расстрелян.

Сталин эту программу Корнилова, благодаря системе, которую создал Ленин, а он возглавил… Другое дело, что я антикоммунист, и я с этим не согласен… Но он создал эту великолепную эффективную систему, ориентированную на победу. И ему это удалось.

Сванидзе: Спасибо. Я в связи с этим вспоминаю одну цитату из другого антикоммуниста Антона Ивановича Деникина. Антон Иванович Деникин, русский генерал, блестящий. Один из руководителей добровольческого белого движения в гражданскую войну. Потом, будучи в эмиграции, отказался наотрез, оставаясь ярым антикоммунистом, отказался наотрез от сотрудничества с Гитлером. И болел, вот знаете, по-фанатски болел за Советскую армию, ненавидя советский строй. Просто потому, что он был русским патриотом. И сказал после битвы под Москвой: «Русский солдат настолько силён, храбр и вынослив, что даже 20 лет советского режима не смогли его испортить».

Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушанья.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы продолжаем слушанья. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мне кажется, совершенно очевидно: план Барбаросса был авантюрным. Это была авантюра. А почему она оказалась возможной? Да потом, что Гитлер умудрился перессорить, и в какой-то степени обыграть, всех европейских политиков от Чемберлена до Сталина. Бил их поодиночке. Выигрывал одну военную компанию за другой. И даже генералы Гитлера в какой-то момент подумали: «А может быть и в самом деле такое счастье сопутствует ему всегда». И он отправился воевать в Россию, одолеть которую он, в принципе, никогда не мог. Я ещё раз повторю, это говорил, мне кажется, уже: «Ни по демографическому, ни по промышленному потенциалу, ни по территории Германия состязаться с нашей страной не могла». План, рассчитанный на несколько недель, он бы может быть сработал, если бы территория Советского Союза и население Советского Союза были бы тогда величиной с Бельгию, или, максимум, с Францию, но не с нашей страной. Демографический потенциал Германии летом 41 года уже был практически исчерпан. Мы питаем какие-то иллюзорные представления о германских возможностях. Мы попали под влияние германских пропагандистских фильмов. И вот когда они показывают роскошные моторизованные колоны и т. д., это пропаганда. Мы попали под её влияние. Да, это была армия хорошо обученная, да, это была армия профессиональная, но тоже достаточно ограниченная. По работам о немецкой военной экономике ты видишь, с какими трудностями столкнулась немецкая военная экономика. Она не могла противостоять объединённым экономикам Советского Союза и Соединённым Штатам, которые стали поставлять сюда, сначала сырьё для военного производства, а потом и военную технику.

Я хотел бы поговорить с Алексеем Алексеевичем Киличенковым, — историком, военным историком и преподавателем. Алексей Алексеевич, с Вашей точки зрения, почему рухнул план Барбаросса?

Алексей Алексеевич Киличенков. Кандидат исторических наук, доцент РГГУ

Киличенков: Ответ, на мой взгляд, очевиден. Конечно же, план Барбаросса рухнул: первое, вследствие того, что он изначально был авантюристичным и шансов исторических, у него, конечно же, не было. Дорогие коллеги, Вы сформулировали очень чётко свою позицию, что Советская система сделала максимум возможного, если не всё возможное, накануне 41 года. И весь ход событий в 41 году, все эти катастрофы и трагедии, это результат объективного соотношения сил, результат объективной ситуации, но я хотел бы это оспорить и привести вам очень конкретный факт. В апреле сорокового года, это примерно в то же самое время, когда Тимошенко… он после этого был назначен новым наркомом, проводит инспекцию войск. Сталин выступает на расширенном заседании ЦК по итогам финской войны. И вот как Сталин оценил эти итоги, а соответственно, как Сталин оценил значение нашей победы и мощь Красной Армии. Сталин говорит…

Сванидзе: 30 секунд добавляю.

Киличенков: «… Спрашивается, кого мы победили? Говорят, финнов. Ну, конечно, мы финнов победили. Но не это самое главное. Финнов победить, не бог весть, какая задача. Мы победили не только финнов, мы победили ещё их европейских учителей, немецкую оборонительную технику, английскую оборонительную технику и французскую оборонительную технику…» и так далее. Т. е. Сталин даёт сигнал, что на самом деле «Красная Армия всех сильней».

И к чему это привело? Очень просто. Спустя несколько месяцев, в декабре сорокового года высший командный состав Красной Армии изучает опыт войны в Европе…

20 месяцев идёт война. Всё видно. Немцы уже показали, что такое блицкриг. Обсуждается конкретный вопрос: роль авиации. И они действительно говорят: «Успех немецкого блицкрига — это уничтожение авиации на аэродромах: в Польше — 400 самолётов, во Франции — 700 самолётов.» И после этого выступает командующий округом генерал-лейтенант Кузнецов и говорит следующее: «Да, конечно, опыт очень поучительный, но принимать во внимание армию Польши, как достойного противника немецких вооружённых сил, нет никаких оснований. То же самое можно сказать и о Франции.»

Вывод, который был сделан — опыт в Европе, то, что их разбили: и Францию, и Англию, и Голландию, и всех остальных, — не про нас. Нам это не грозит. Об этом прямо говорит…

Сванидзе: Завершайте.

Киличенков: …генерал Исаков на совещании командного состава военно-морского флота.

Есть прямое правило: полнота ответственности прямо пропорциональна полноте власти. И если Сталин брал на себя такую ответственность, чтобы расставлять все конечные оценки, то он должен нести эту ответственность. Система лишь воспроизводила сигнал, шедший сверху. Что ещё оставалось сделать возможным, возможность сделать?

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Ну, во-первых, мне кажется, что всё, что Вы сказали, — это есть подтверждение в точности того, что мы здесь говорим. Вот передо мной лежат таблицы:

На фронте к маю сорок второго:

Германские войска: 6 млн. 200 тыс.

Советские войска: 5 млн. 100 тыс.

Артстволы у германцев: 57 тыс.

Артстволы у нас: 45 тыс.

Танки (у нас чуть больше): 3 900

У них: 3000

Самолёты, подавляющее преимущество у них. Вот показатели. И вдруг я утыкаюсь в цифры.

Военное производство СССР и Германия в 42 году. Когда мы потеряли Украину, когда всё было переброшено, когда всё было на военно-мобилизационный режим.

Артстволы СССР: 33 100

Артстволы Германия: 14 000

Превосходство в 2,4 раза по производству… Уже к 42 году.

Танки Германия: 9 000

Танки СССР: 24 000

Превосходство 2,6. Мы научились делать эти 34-ки, исправили узлы.

Самолёты: 25 тыс. против 14.

К 42 году военное производство наше уже побеждает. Это делала не система? А почему другая система не могла с ней сражаться? Почему, это заслуга-то системы решающая. А вот почему.

Скажу немодную мысль. Шпеер просит Гитлера снизить потребление в гражданских отраслях, а Гитлер говорит: «Мы не можем, — мы развалим тыл». Он на 15% снижает его с трудом.

Тут происходит нечто совершенно другое. Германская экономика ещё мощнее, но за счёт трудового подвига, великих советских людей, и за счёт того, что эта система смогла на такой подвиг мобилизовать, мы сломали немцев в промышленности, мы добились там всего этого. Это делал, конечно, наш замечательный народ, но не народом это единым делалось. Это делала огромная организация. И, в каком-то смысле, мы же должны признать правду. Ещё и очень жёсткая организация. И лежали бы мы, без этой жёсткости, под немцами такие замечательные. И лежали бы мы под ними. И спасибо тому, что состоялось. А давайте дальше думать, о том, как без этих издержек, без этого чудовищного…

Сванидзе: Вопрос, вопрос зададите?

Кургинян: Скажите, пожалуйста, разве такая позиция, по существу, для Вас не близка? Вот всё, что Вы говорили, мне казалось, это же вот это? Или нет? Если нет — скажите.

Киличенков: Сергей Ервандович, я с вами согласен. Наша система оказалась более жестокой, чем система нацистской Германии. Она позволила мобилизовать наш потенциал в более высокой степени. Но я обращаю Ваше внимание и спорю с коллегами совсем по другому поводу — не следует забывать, что система допустила колоссальное количество ошибок, за которое расплачивалось общество, народ за это расплачивался. И эти ошибки, по моему глубокому убеждению, можно было не допускать.

Кургинян: Вы же согласны, что немцы допустили не меньше ошибок в ходе войны.

Киличенков: Ошибки, и Вы сами говорили, допускали все. Безусловно.

Кургинян: Да, допускали все.

Киличенков: Конечно, я с этим согласен.

Кургинян: Что ж мы на неё-то одну всё вешаем, бедненькую, уже столько лет…

Сванидзе: Спасибо.

Киличенков: Но это нужно видеть…

Морозов: Я прошу прощения. Все цифр, которые были сказаны, правильны, но я всё-таки в данном случае рекомендовал бы, их, так сказать, не переоценивать, — эти цифры.

Вот, Алексей Валерьевич меня поправит, сколько из этих танков, произведённых в 42-м году, были Т-34, сколько были танки Т-70 и по таким важнейшим параметрам, которые не прозвучали, как производство боеприпасов. Потому что можно механически наращивать количество стволов, но не обеспечивать их боеприпасами. С производством боеприпасов были большие проблемы.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: К сожалению…

Сванидзе: Спасибо.

Морозов: Не будем переоценивать эти…

Кургинян: Не будем переоценивать, но не будем и недооценивать.

Сванидзе: Спасибо.

Сванидзе: Там был ещё момент… Это с пор не имеющий дна, но я возвращаю уважаемых коллег профессионалов к воспоминаниям Дмитрия Фёдоровича Устинова, который играл очень большую роль в производстве вооружения во время войны, я бы сказал решающую. И он вспоминает, что Сталин после начала войны разжал свою железную руку, отдал это дело, по производству вооружения, профессионалам. И было сделано то, что не было сделано и должно было сделано до войны. Он понял, что если контроль будет такой же с его стороны, — будет хана. Он отдал это профессионалам, тому же Устинову. Т. е. это не продукт системы.

Кургинян: Устинов, это не система?

Сванидзе: Нет.

Кургинян: А что ж тогда?

Сванидзе: Устинов — это профессионал. А система партийного руководства разжала свою железную хватку. Потому что она оказалась в смертельной опасности. Это не система, это ослабление системы под воздействием смертельной угрозы. Вот что это было такое.

Кургинян: Ну, это же система?

Сванидзе: Нет.

Кургинян: Система мягкая или жёсткая, это же система? Она же не развалилась? Сталина никто не повесил? Да?

Сванидзе: Нет, Сталина никто не повесил.

Кургинян: Ну, вот и всё. Значит, система выстояла.

Сванидзе: Она выстояла по факту, потому, что мы войну выиграли. Речь идёт не о том, что она выстояла в конечном счёте. Речь идёт о том, как она проявила себя в самое страшное время войны.

Кургинян: Давайте анализировать.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы вернёмся к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени».

Мы завершаем третий день слушаний по теме «41 год».

Вопрос сторонам. Почему события 41 года являются поводом для острых дискуссий по сей день? Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Я бы хотел побеседовать на эту тему с Борисом Семеновичем Илизаровым, профессором, доктором наук, автором многих трудов.

Борис Илизаров. Доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник ИРИ РАН.

Млечин: Вопрос, который мы сейчас обсуждаем, он выходит за рамки военной истории. Ведь на самом деле, мы обсуждаем не то, как шли боевые действия в 41 году или в 42 и не это нас особенно интересует. Это такой спор мировоззренческий. Да? Что мы обсуждаем-то в реальности?

Илизаров: Без сомнения, это, конечно, чисто мировоззренческий, оценочный разговор идёт. Но, естественно, моя позиция, поскольку я сижу здесь, ближе к Вашей. И я, всё-таки склоняюсь к тому, что система сделала много ошибок. С моей точки зрения, это преступные ошибки, которые привели, конечно, к колоссальным потерям нашего народа, к колоссальным территориальным, материальным потерям. И, в общем-то, эти потери не оправдывают само существование этой системы, как это и показало будущее. Недалёкое, кстати, будущее сравнительно. Но там был и другой момент. Система оседлала, мне кажется, сам народ, оседлала его порыв, его энтузиазм. И в этом отношении, вот это было более глубокий, мне кажется, сам по себе процесс.

Млечин: И система стала искать себе оправдание потом в победе? Если мы вспомним, всякий разговор о социалистической, даже советской, сталинской системы, всё время возвращаемся к одному и тому же аргументу. «Мы выиграли войну, благодаря этой системе». Больше нечего предъявить.

Илизаров: Это единственный аргумент до сих пор, что эта система доказала свою жизнеспособность и так далее. Если говорить библейским языком, мне, если позволите, я считаю вообще-то здесь — Сталин и Гитлер — два зверя, столкнулись два зверя, грубо говоря. Это библейский образ, это не мой образ. И зверь Сталина оказался сильнее зверя Гитлера. Вот в том плане, что он оказался более жестоким, более холодным, более организованным, имел больше ресурсов без сомнения. Система, в данном случае, я имею в виду сталинскую систему, скорее показала, что она может вот противостоять, в какой-то степени, самому даже народу во всём. Что она сильнее даже самого этого народа, который по существу она вот ухватила ….

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Не присвоила ли себе система эту победу, одержанную народом, армией, полководцами?

Илизаров: Без сомнения. Да Вы вспомните, что было после войны, когда культ уже дошёл даже до такой степени, что… я занимаюсь историей сталинизма, и Сталина в том числе, его личностью, и мы с Вами в этом отношении близки, я хочу сказать, что, без сомнения, Сталин превратился не просто уже в божество, а в сверхбожество какое-то. Это генералиссимус, который… всех времён и народов и так далее, и так далее, он присвоил себе практически все победы. «10 сталинских ударов». Я не знаю, ещё…Наверное, никто не помнит этого, а я ещё помню это, поскольку изучал ещё в школе. «10 сталинских ударов, которые нанёс Сталин Гитлеру», и в результате мы выиграли эту самую войну всего лишь за 10 ударов…

Сванидзе: Завершайте.

Илизаров: В этом плане система использовала эту победу, и до сих пор эксплуатирует. И поэтому, несмотря на очень блестящие выступления той стороны, которые были мне очень интересны, и вызывают даже восхищение своим остроумием, тем не менее, я считаю, что всё-таки, защищать ту систему, это означает — ну, находится на стороне, в общем-то всё ещё живого, этого духовного зверя.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а Гитлер не был духовным зверем?

Илизаров: Без сомненья. Я же сказал…

Кургинян: А как Вы себе представляете… Вы используете образы или метафизические символы? Это зверь из бездны?

Илизаров: Я сказал же, что это библейские образы.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а в какой же это библейской логике, у Вас может быть два зверя?

Илизаров: Пускай, это не библейские образы, — мои личные.

Кургинян: Вот хорошо. А знаете в чём разница?

Илизаров: Нет.

Кургинян: Потому что, когда Вы говорите, что это библейские образы, Вы говорите нам, что мы находимся на стороне дьявола. А когда Вы просто говорите, что Вам Сталин не нравится.

Млечин: А переходите к нам.

Кургинян: Так вот я считаю, я считаю, что на стороне дьявола, метафизического дьявола находился Гитлер. И он один.

Илизаров: Я думаю — и Гитлер, и Сталин.

Кургинян: Так не бывает.

Илизаров: Очень даже бывает. Каждый человек, между прочим, может находиться в этих полюсах: или между Богом, или между дьяволом. Каждый человек. А тем более такие руководители.

Каргина: Нет, нет. Для меня тут огромное противоречие. Для меня, в этом смысле, крайнее исключение, Гитлер — не человек. Для меня это что-то другое.

Илизаров: Для меня и Сталин — не человек.

Кургинян: Нет, а вот для меня Сталин как раз, вот, это разные вещи.

Илизаров: Ну, это да. Это разные вещи. У нас с Вами разные подходы.

Кургинян: Я понимаю, что для меня Гитлер не человек, и тогда я понимаю где система координат. Но если происходят такие странные вещи — …что и «оба зверя». Вы знаете, что произошло, когда у нас стали отнимать победу через ПАСЕ? Выступил Дюма во Франции и Пэрос. Вы знаете, что они сказали: «Слава Сталину, что он победил Гитлера». Они сказали. А у нас это говорится, в нашей песне:

«С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой.

….

Не смеют птицы чёрные над Родиной летать».

И всякое приравнивание здесь двух зол, с моей точки зрения, есть отнятие у нашего народа истории и победы. И потому я здесь. Потому я здесь.

Теперь давайте от этого к чему-то более конкретному…

Илизаров: А я считаю, что Вы в данном случае, отнимаете как раз победу у нашего народа. И приписываете всю эту победу Сталину и его клике.

Кургинян: Нет. Никогда.

Илизаров: И это есть воровство. Да. Да. Да.

Кургинян: Нет, НИКОГДА мы не приписывали победу Сталину, НИКОГДА. Я просто знаю одно, сколь бы ни великим было римское войско, победить вопреки Цезарю оно не может. Вот не может быть.

Илизаров: Вот здесь я с Вами согласен.

Кургинян: Это очень соблазнительно считать, что Верховный главнокомандующий по одну сторону, все по другую. Ещё мне вспоминается в этой связи…

Илизаров: Только Сталин не Цезарь. Вы глубоко ошибаетесь.

Кургинян: Простите, это Верховный главнокомандующий. И ещё вспоминается мне…

Илизаров: Это не Верховный главнокомандующий. Это, по существу, партийный лидер. А это не одно и то же.

Кургинян: Хорошо, пожалуйста. Но, если мы два говорим, то не слышно…

Илизаров: Вы такой стиль как раз, мне кажется, приветствуете.

Кургинян: Пожалуйста, говорите. (Прикрывает рот ладошкой, показывая, что он будет молчать.)

Илизаров: Всё, я всё сказал.

Кургинян: Всё, всё сказали. Теперь я вспоминаю ещё одно, то, что мне вдруг пришло в голову, по поводу, я не хочу это распространять на всех, я почитаю всех, кто воевал в войне, но вдруг лермонтовские строчки, помните:

«Но спят усачи-гренадеры —

В равнине, где Эльба шумит,

Под снегом холодным России,

Под знойным песком пирамид.

И маршалы зова не слышат:

Иные погибли в бою,

Другие ему изменили

И продали шпагу свою».

В этом смысле, для меня близка только одна позиция: если ты был близко рядом с ним, если ты составлял его опору и хвалил его, то в тот момент, когда ты понял, что он зверь — застрелись.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я хочу сказать просто ещё несколько слов. В рамках, никакой другой системы, много из тех вещей, которые было осуществлено, и осуществлено быть не могло. И это признавали все. Не могли быть так перемещены производственные силы. Может быть, американский технический гений мог сделать что-то подобное… Сомневаюсь. Но, но тут было осуществлено экономическое чудо. На огромной жестокости, но и на огромном организаторском таланте. Это делала система. Идеологическое вдохновение делала система, двигала войсками, как ошибочно, так и правильно, система, дошла до Берлина система, и это всё делала система. И всё это наше, это наш величайший подвиг. Несовершенный, во многом благодаря ошибкам системы мы понесли много жертв. Но говорить, что она развалилась, предала и всё прочее, мы знаем, что бывает, когда она предаёт, — тогда разваливается великая страна. И следующий вопрос заключается в следующем: 316 дивизия Панфилова формировалась где? Если мне не изменяет память, в Алма-Ате. Да? Скажите, пожалуйста, там тоже была непосредственная угроза дому? Вот почувствовали, что сейчас хатку сожгут? Я понимаю, что если иметь в виду под домом всю свою страну, «это Родина моя». Да? Или как говорил Есенин:

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою».

Вот за это, да. И теперь я хочу передать слово всем своим свидетелям, начиная с Исаева Алексея Валерьевича, чтобы сказали они, почему мы так спорим, ну, почему нам нельзя гордиться и трагически гордиться, и переживая, как переживают американцы переживаю Перл-Харбор. Гордится народом, властью и всем вместе, и одновременно с этим осуждать все ошибки, все перегибы и всё прочее. Почему мы так спорим?

Исаев: Спорим мы по очень простой причине. Одной серьёзных ошибок советской власти, я считаю, недостаточно чёткое и ясное описание событий 41 года. Было рождено множество мифов, один из которых это вот эти вот пресловутые ополченцы, которые встали, дали им в руки винтовки, они пошли и защитили Москву. Это было совсем не так. Почему вспомнили о 312 и 316 стрелковых дивизиях. Потому что это дивизии, которые сформировала система в июле 41 года и которые были переброшены (хорошо яичко к христову дню) в октябре, в страшном октябре 41 года на можайскую линию обороны. Они стеной встали перед немецкими танками. Это был один из шагов крушения операции «Тайфун» — операции по захвату Москвы, которая могла привести к полной катастрофе страны, к коллапсу её транспортной системы и отодвинула нашу победу, если мы считаем, что никогда нас не победить, на очень далёкий срок. И потери бы наши многократно возросли. И вот все те документы, которые выплеснулись на нас в девяностые годы. Они рассказывали о многих горьких вещах. Вот этот акт о передаче дел в Наркомате обороны. Эти документы боевые войны, в которых рассказывалось о трагических ошибках, рассказывалось о пропусках в организации контрудара, о вводе в бой по частям. Вот этот вал вызвал у нас крайне противоречивую реакцию.

Кургинян: Вы знаете, у меня есть гость Аксютин Юрий Васильевич. Я попросил бы, что бы он ещё что-то сказал.

Юрий Васильевич Аксютин, доктор исторических наук, профессор МГОУ.

Исаев: Да, давайте, давайте.

Аксютин: О системе и о народе в годы Великой отечественной войны. Мои студенты в московском областном университете лет 10 назад, опросили около тысячи свидетелей войны разного возраста. И картина получается очень-очень пёстрой в отношении первого дня войны. Огромное количество побежало в военкоматы, а другая большая половина — в магазины и сберкассы.

Кургинян: Люди не ангелы.

Аксютин: Да, люди не ангелы. Вот вопрос такой: «Что Вы собирались защищать»? Огромное количество не отвечает на этот вопрос. Отвечает, тогда мальчишка пятнадцатилетний, потом известный генерал-полковник Бабков. Он, естественно, отвечает — он защищал Родину, социализм, Сталина. Но таких, к сожалению, мало. Гораздо больше просто отвечают: «Родину, свою хату», и понимая, вполне возможно, «хату» — земля, страна, на которой стоит эта хата. Были и свидетели…

Прямо никто не признавал, что я — власовец там или ещё кто-то. Но были и свидетели, в деревне, бабка Маланья хлебом-солью в Калужской губернии встречала первых немцев. И там ещё какой-то дед бегал и говорил: «Это председатель сельсовета, это председатель колхоза». Их забирали, тут же отводили, расстреливали. А в другой деревне, в тульской губернии, где три недели немцы фактически…

Сванидзе: Заканчивайте.

Аксютин: …заканчиваю, …стояли, бегал (после того, как немцы ушли, бегал) с топором и поймал, …и уничтожал тех, которые вот были такие немецкие прихлебатели.

Кургинян: Сложна наша жизнь. Спасибо. Но пусть наши граждане гордятся великой победой так американцы, без ксенофобии, без выпячивания себя, так, как американцы.

Аксютин: Вот именно, эта система, о которой я говорил, во многом всех их мобилизовала и обеспечила победу.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Юрий Васильевич, можно с Вами продолжу беседу. Скажите, пожалуйста, с вашей точки зрения, о чём мы на самом деле здесь спорим. Вот мы спорим третий день подряд. У меня вот ощущение странности этого спора. На самом деле, никто не сомневается в величии победы. Об этом вообще даже разговора нет. Разговор ведь идёт о другом, что если бы недостатки, просчёты, преступления, то надо о них сказать. Почему надо сказать? Во-первых, слава заслужена, если кто-то совершил преступление, а его славят, то он присвоил себе чужую славу. А реальная слава миновала героя. Надо сказать, по справедливости, кто герой, а кто не герой. 800 тысяч дезертиров было. Я вот всегда спрашивал… тут у нас Мирослав Эдуардович, вот главный специалист. Я видел цифру 800 тысяч дезертиров за годы войны. Нет? Не точная?

Морозов: Я сейчас не готов подтвердить, честное слово.

Млечин: Ну, хорошо это не принципиально, эти люди, как были, так и остались преступниками в наших глазах. Т. е. это ничего не меняет, но если были совершены, вот с нашей точки зрения, были совершены, с точки зрения наших экспертов и историков, были совершены ошибки, преступления, преступные ошибки. Если бы их не было, мы бы сберегли бы миллионы людей или сотни тысяч людей, всё равно, это огромные цифры. Не позволили бы немцам отдать такую территорию. Почему бы об этом не сказать? Почему бы это не проанализировать, не извлечь из этого уроки? Ну, ты приходишь к врачу, говоришь, у тебя спина болит, он говорит: «Э, да ты мышцы потянул». А потом выясняется, что у тебя двухстороннее воспаление лёгких, потом туберкулёз и до свидания. Лучше выяснить, что к чему. Как Вы считаете?

Аксютин: Ну, наверно, и ваши дискуссии преследуют, и обе стороны преследуют эту цель — выяснить истину. Но дело в том, а об этом свидетельствуют опросы, тех, кто следит за этой дискуссией, наша страна и наш народ, и наше общество по-прежнему больны. 90 лет расколоты и сам народ, и элита, и интеллигенция идеологически. Одним наше прошлое целиком и полностью нравится, другим не нравится, и отсюда идут эти споры. И это прошлое регулярно переносят на сегодняшний день, и ещё что мне крайне не нравится, на будущее. Вот, мне кажется, в чём наша, собственно, и беда.

Млечин: Т. е. мы как то не решаемся посмотреть в историческое зеркало и немножко побаиваемся, так что ли? Не нравится нам картинка или что? Как?

Аксютин: Ну, понимаете, люди же разные и по-разному… одни с детства, другие, становясь взрослыми, меняют точку зрения. Но люди вот такие, такое у нас общество есть. Кстати, это не только, Сергей Ервандович, мы этим страдаем. Один американский профессор в старые советские времена…

Сванидзе: Завершайте.

Аксютин: …прислал мне письмо с просьбой (марки хорошие президентов и прочее), говорит: «Юра, прошу прощения, в нашей стране ни одного порядочного президента не было, кроме Линкольна». Так вот. Он, правда, либерал. А вот другой профессор, который учился у нас, в медицинском институте, японец. Когда он был… он был соответствующим. Потом, когда он стал японцем-социалистом… «Отдай Курилы!» А потом стал профессором гавайского университета, говорит: «Рейган плохой американец». Это бывает тоже. Неофит. Тоже бывает. И в американском обществе такое бывает. А мы…

Сванидзе: Спасибо. Знаете, мне просто даже обидно расставаться с этой темой, честно вам скажу…

Млечин: Давайте ещё продолжим.

Сванидзе: …которая подходит к концу. Ей богу, тема действительно очень важная, она очень принципиальная. Вот сейчас правильно, на самом деле поставил вопрос, по-моему, и Кургинян, и Млечин, не помню, кто из них первый, вопрос о том, что речь идёт о… «Система или народ»? Может ли народ без системы. Речь идёт об уважении к нашей истории, потому что к нам самим система, несомненно, всякий раз играет свою роль. Но система меняется, народ остаётся, а система меняется. Мы ведь начали побеждать, защищать себя и выигрывать войны не в 20-м веке. А когда в 1812 году мы победили Наполеона, какая система одержала победу? Феодально-крепостническая? Какой великий верховный главнокомандующий одержал победу, Александр Павлович, Александр Первый? Властитель слабый, как называл его Пушкин. А кто побеждал при матушке Екатерине? Она не была слабым правителем. Крым при ком завоёвывали? С кем на устах, с чьим именем русские солдаты шли в бой? С именем матушки Екатерины? За Родину, за Екатерину? Побеждали? Какая была система? В разное время одерживали победы. Вот, наверное, самая великая победа была одержана в сорок пятом году. А в начале войны была череда страшных катастроф. Вот об этой войне у нас идёт речь. И я думаю, ещё не раз пойдёт. Действительно, система или народ? Героизм народа, проломившего чудовищную немецкую военную машину или руководство системы, со стороны системы. Во главе системы стоял абсолютно точно один человек — Сталин. Кто победил? Я предоставляю возможность для заключительного слова обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения. Прошу Вас, Леонид Михайлович, заключительное слово.

Млечин: Что ж так мы не любим и не уважаем свой народ, что думаем, что без Сталина одного легли бы под немцами, капитулировали бы перед немцами, не осилили бы эту войну. Вот не будет Сталина и пропадём. У меня совершенно другой взгляд на Россию. И думаю, уверен, стопроцентно уверен, что сложись историческая судьба России иначе, без Сталина, без всякого, замечательные бы военные профессионалы, которые должны быть в армии и замечательные профессионалы в промышленности, вообще все люди, справились бы, значительно легче справились бы с немцами.

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Должны были справиться легче, потому что мы более великая держава, чем Германия. Но я очень благодарен всем участникам этой дискуссии, она была страшно интересной. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваше заключительное слово.

Кургинян: Почему мы не уважаем народ? Мы восхищаемся народом. Между прочим, Сталин, который поднял тост за русский народ, тоже восхищался им. Дело совершенно не в этом, и в конечном итоге не в Сталине.

Дело в том, что десталинизация, определёнными методами осуществляемая в стране, превращает народ в пораженца. Заставляет его бесконечно кается непонятно за что. Как говорил Тёркин: «Но солдат — всегда солдат: То ли, се ли — виноват».

И задача заключается в том, что бы спасти народ от этой десталинизации, от десоветизации и всего прочего, не потому, что нельзя осуждать негативы Сталина и чего-то, а потому что это превращено в средство избавления народа от государственности, от исторической судьбы, от гордости и от всего чего угодно.

И вот, покуда это будет происходить, мы будем твёрдо и до конца стоять на другой позиции. Этому пора сказать «НЕТ». Хватит, 20 лет прошло. Хватит. ВСЁ!

Сванидзе: Спасибо.

Мы прекращаем телевизионное голосование, и я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Итак, вопрос: 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

Пожалуйста, берите пульты, голосуйте. Провалилась система — первая кнопка, выстояла — вторая кнопка.

Пожалуйста, выведите на экран результаты голосования в зале.

Провалилась — 46% зала.

Выстояла — 54% зала.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Поставленный на этих слушаньях вопрос на самом деле не требует голосования. Мы все знаем, что сталинская система выстояла в 41-м году, и потом ещё долго-долго стояла. И свой страх в 41-м году она выместит на тех, кто оказался по её вине на оккупированных территориях, на пленных, которых приравняют к предателям. На фронтовиках, которым отказано будет даже в празднике 9 мая. Всей стране, которая надеялась, что после войны будет легче, будет легче жить, чем до войны. Это моё личное мнение. Сейчас прошу объявить результаты телевизионного голосования.

Результаты телевизионного голосования страны вы видите на экранах:

Провалилась — 11%

Выстояла — 89%.

29. Перестройка: выход из тупика или катастрофа?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! В нашей стране, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка: выход из тупика или катастрофа?».

Советская власть в лице своих руководителей дряхлела у всех на глазах. Это происходило так очевидно и быстро, что у всех возникло ощущение близких перемен. Но никто — ни население, ни власть в лице нового Генерального секретаря Горбачева, не имели представления, какими эти изменения должны быть.

Напоминаю, тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка: выход из тупика или катастрофа?»

Мы запускаем голосование нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

8 апреля 1986 года Михаил Горбачев едет в Тольятти на «АвтоВАЗ». Там советский лидер впервые употребляет непонятное для многих слово «перестройка» и говорит о новых задачах, масштабы и новизна которых беспрецедентны. К тому времени плановая советская экономика уже обнажила свои недостатки. Советские люди разочаровались в светлом будущем. Страна была на грани кризиса.

О том, что нужно что-то менять, Горбачев заявил практически сразу после прихода к власти. В Союзе появляются кооперативы, развивается частное предпринимательство, провозглашается гласность. Госбезопасность перестает глушить западные радиостанции, разрешается многопартийность, гражданам упрощают выезды за границу, прекращаются гонения на церковь, из тюрем выпускают диссидентов. Новая власть поощряет критику в свой адрес.

По оценкам политологов, достижения перестройки, с точки зрения демократизации, бесспорны. С экономической — сомнительны. В стране происходит девальвация национальной валюты. В 3 раза вырастает внешний долг, сокращается золотой запас. Пустые прилавки в магазинах — норма того времени.

Ряд исследователей говорит, что власть во главе с Горбачевым неграмотно подошла к вопросу смены экономической модели. Другие считают, что имело место банальное воровство, якобы номенклатурная элита хотела быстрее приватизировать госсобственность, а о реформах никто тогда не думал. Третьи уверены, что перестройку в СССР затеяли западные спецслужбы. Есть и еще одна точка зрения — советская экономика, советская идеология — само устройство советского мира — просто изжили себя.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну: «В чём актуальность темы?»

Прошу, сначала сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово — актуализируйте тему.

Кургинян: У вас есть дом, находящийся, может быть, не в очень совершенном состоянии, старый там, неотремонтированный, может в нем какие-то балки не те. И вот вас спрашивают: «Хотите ли вы, чтобы его отремонтировали?» Вы говорите: «Конечно, хотим». И вы видите, что у вас приходят бригады, там, штукатуры, плотники, строительные рабочие общего профиля, начинают что-то ремонтировать. Вдруг вы видите, что рядом ходят какие-то люди, и они примеривают тротиловые шашки к каким-то узлам, тянут провода, выводят это на подрывное устройство. Вы говорите: «А что это за люди?» «Знаете, это строительные рабочие тоже, вы просто не в курсе». Потом раздается серия взрывов и все это рушится. «Что такое? Что случилось? Вы слышали взрывы?» «Да это не взрывы, это просто старое нежизнеспособное здание и оно само обрушилось». Потом те, кто взрывали, начинают говорить — «Это мы взрывали. Это мы столько тротила ставили. Это все равно не надо слушать».

Мы говорим теперь — либералы и консерваторы, модернизаторы и контрмодернизаторы, граждане, главное, чтобы это не повторилось снова! Понимаете? Потому что уже многие заговорили о перестройке-2. Вы должны понять, что перестройка в этом смысле не только обрушила политическую систему, она обрушила страну, государство. И она подорвала какие-то очень важные основания. Давайте разбираться, какие. На которых вообще держится человеческая жизнь. И этого не должно повториться. Как говорят в таких случаях: «Никогда больше!». В этом актуальность.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, сторона защиты. Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Аналогии с ремонтом дома, конечно же, всегда приходили в голову, когда речь шла о перестройке. Лучше всех была такая формула — Горбачев был похож на человека, который решил отремонтировать фасад, начал красить и кирпичи посыпались. Стал кирпичи класть новые — стена рухнула, потому что она прогнила. Начал восстанавливать стену, выяснилось, что фундамент рухнул.

Перестройка, конечно, вообще должна была закончиться сразу. Потому что она начиналась Горбачевым и Рыжковым как очередная попытка отремонтировать командно-административную экономику. Как очередная попытка выявить резервы социалистической системы, о которой говорилось, потому что ничего не получалось. Таких попыток с 1931 года — первая была в 1931 году — было множество. Хрущевская, точнее… точнее, Косыгинская, как она вошла в нашу память, — реформа была одной из них. Потом была в 1976 году. Еще их было множество. Они все останавливались почти сразу, потому что ничего не получалось. А здесь пришли достаточно молодые люди, которые решили, что невозможно дальше отступать. Нет, давайте мы все-таки сделаем всё, чтобы реализовать, чтобы вскрыть эти резервы социалистической системы, чтобы заставить нашу экономику работать лучше. И выяснилось, что это невозможно.

Когда не заработала экономическая система, подумали, что надо людям проявить себя, может быть все дело в том, что люди зажаты, что у них нет возможности реализовать себя? Тогда началась политическая реформа. Всего-навсего Горбачев освободил страну от страха, и политическая система рухнула. Вина за это, за всё то, что происходило, потом легла, конечно, на Горбачева. А на мой взгляд, справедливо ли это? Вся вина за это должна быть возложена на тех, кто возвел эту систему…

Сванидзе: Время.

Млечин: …которая не могла работать. И вопрос сейчас состоит в том, что мы должны, во-первых, трезво оценить их, во-вторых, как строить нам систему так, чтобы она потом не рухнула от попытки ремонта.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович. В эфире «Суд времени». В центре внимания — Перестройка. Мы начинаем наши слушания. Первый вопрос обеим сторонам: «Изжила ли себя советская экономика?»

Прошу вас, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 1.

Вот что такое советская экономика. Это группа А — производство средств производства, т. е. тяжелое машиностроение, станки и все прочее. И группа Б — производство предметов потребления. Они находились в этом соотношении. Это было связано, во-первых, с тем, что экономика была, безусловно, военной. И второе, это было связано с тем, что с какого-то времени началась вот эта нефтяная игла, была открыта нефть, и было легче покупать эти предметы потребления. Казалось легче, чем производить самим.

Могла ли эта экономика быть реформированной? Конечно. Косыгинские реформы уже говорили о том, как ее хотели реформировать. Но, и это очень важно подчеркнуть, косыгинские реформы были совсем не лучшими. Потому что параллельно группа Глушкова и других хотела совсем других реформ — она хотела компьютеризировать эту экономику, хотела создать разветвленную плановую сеть и т. д. Это было свернуто. Если бы это не было свернуто, то уже эта экономика работала бы гораздо мощнее.

Все-таки, какая же была экономика?

Пожалуйста, доказательство № 3:

А экономика была вот такая. Вот это, голубое, — темпы роста производительности труда. А это темпы роста валового общественного продукта. Итак, эта экономика, на тот момент, к которому она подошла к эпохе перестройки имела темпы роста производительности труда 2% с лишним, и темпы роста валового общественного продукта. Почему она была нежизнеспособна?

Доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из статьи Николая Паничева (министр станкостроительной и инструментальной промышленности СССР) «Почему умирают заводы»: «Что бы там ни болтал Горбачев о застое, факты таковы, что к излету советского периода мы вышли на мировой рынок. В 1991 году выпускалось 28 тысяч станков с ЧПУ (сегодня чуть более сотни). Тогда же на международной выставке в Париже мы продемонстрировали 49 машин и станков, которые были проданы прямо со стендов! На предприятиях такой машиностроительной державы как ФРГ к моменту развала СССР работали приобретенные расчетливыми немцами 36 тысяч советских станков. Покупала их и Япония». Н. Паничев. Почему умирают заводы. Российская федерация сегодня. 2006, № 1.

Кургинян: В нашем экспорте до перестройки было до 19% машиностроительной продукции, а к 1995 году стало 4%. Так почему же та экономика была нежизнеспособна, а созданная взамен оказалась жизнеспособна?

А теперь я хотел бы спросить об этом эксперта — Юрия Вольфовича Бялого, экономического публициста, аналитика. Скажите, пожалуйста, Юрий Вольфович, может быть, действительно, та экономика была нежизнеспособной?

Юрий Бялый, политолог, вице-президент по научной работе Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр».

Бялый: Та экономика обладала множеством дефектов. Но она была, безусловно, вполне жизнеспособна. Я возьму только один показатель — рассчитывался такой показатель, как доля советского национального продукта на душу населения в отношении к американской. Так вот, с 60-х по середину 80-х гг. эта доля возросла с 30% от американского ВВП до 60% американского ВВП.

Кургинян: Юрий Вольфович, а может быть это ложная советская …лживая статистика?

Бялый: Это не лживая советская статистика, это подтверждено…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Бялый: …подтверждено данными…. Завершаю. … Международный валютный фонд, Всемирный банк в 1991 году выпустили доклад, который был очень серьезным, поскольку решался вопрос можно ли давать в долг деньги после Советского Союза ….

Кургинян: Т. е. это доказательство не есть советская пропаганда? Это объективные международные доказательства?

Бялый: …и там эти данные были подтверждены.

Сванидзе: Спасибо.

Бялый: Т. е. Советский Союз рос быстрее, чем Соединенные Штаты.

Сванидзе: Спасибо.

Бялый: Быстрее.

Сванидзе: Прошу Вас, сторона защиты, Леонид Михайлович.

Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Млечин: Вы тут говорили по поводу заимствований. Значит, записочка есть, заместителя главы правительства Лесечко от 1975 года: «Американские банки отказываются давать кредиты Советскому Союзу». Отказываются, отказываются потому, что платежный баланс уже в плохом состоянии.

Бялый: Когда?

Кургинян: В 1975? Это ложь.

Бялый: Ложь.

Млечин: В 1975. Ой, нет, Вы меня извините, пожалуйста, записывайте…

Кургинян: Пожалуйста

Млечин: ….Государственный Архив Российской Федерации, фонд 5446, опись 109, дело 60, лист 37–39. Извините, это прямо из архива.

Кургинян: Процитируйте, пожалуйста.

Млечин: Э-э-э,…

Кургинян: Какой год?

Млечин: Это записка …э-э-э, товарищу Лесечко от 25 декабря 1975 года.

Кургинян: О чем записка?

Млечин: Записка о том, что «дефицит платежного баланса резко увеличился за последний год, с 1974 года на 1975, в связи с тем, валютные активы в западных банках резко уменьшились. Советский Союз продал золота за этот год на сумму около миллиарда долларов, поэтому банки США», тут красиво сказано, — «проявляют сдержанность в отношении предоставления кредитов».

Кургинян: Пожалуйста, прокомментируйте (Ю.Бялому).

Млечин: Зачем? Нет, не надо — я еще не задал вопрос.

Кургинян: А-а-а, не надо?

Млечин: Подождите…. У вас еще была чудесная цифра по поводу экспорта машиностроительной продукции. Глава Советского правительства Рыжков вот вам объясняет, что капиталисты брали едва ли 6% от всего машиностроительного экспорта. Производилось море всего, только эта продукция, к сожалению, никому не была нужна. Потому что все это было только на бумаге. Товарищ Рыжков на одном из первых заседаний Политбюро после смерти Черненко сказал: «Мы завозим столько зерна, что один год из пяти живем на импортном продовольствии».

Попрошу представить доказательства № 37, только сейчас, одну секундочку, объясню, о чем идет речь. Это описание ситуации жизни в стране, вот когда вы рассказываете, что мы там уже Соединенные Штаты обгоняли, еще что-то. Вот читайте, это не обычный даже человек, а руководитель области. Если можно — да.

Материалы по делу.

Из дневника Георга Мясникова, в те годы второго секретаря Пензенского Обкома КПСС: «30 июня 1969 года. Ездил по овощным магазинам. Овощей нет никаких. Выехал в Терновский совхоз. Дожди выбивают из колеи, овощи гибнут в поле…

22 июля. Было плохо с мясом, стало плохо с рыбой, теперь назревают обострения по белому хлебу. Не хватает сыра. И самое странное, никого это серьезно не беспокоит.

19 ноября. В Москве. Выпросил 10 тысяч зимних шапок… В „Мосрыбторге“ выпросили 10 тысяч тонн маргарина и 20 тысяч тонн сухого молока… Селедки нет. Выловили всю нерестовую сельдь, оборвали цикл…

В Госплане РСФСР. Мяса вообще нет. Скоро не будет масла. Не будет сахара…

7 августа 1972 года. Ищем картошку во всех районах страны. Главное — добыть картофель».

Г. В. Мясников. «Страницы из дневника». М, 2008.

Вот теперь вопросы — Вы считаете это жизнеспособной экономикой? Можно с такой экономикой жить и предлагать ее людям?

Сванидзе: Я добавляю минуту на Ваш диалог с Сергеем Ервандовичем и на Ваш ответ.

Бялый: Первое, эта экономика обладала множеством недостатков. Второе, эта экономика росла, в том числе по мясу, о котором здесь говорится, в том числе по рыбе. Зерно, которое мы закупали, это было, в основном, фуражное зерно и главная цель импорта зерна была — повысить производство мяса, насытить рынок белковой продукцией и накормить людей белком.

Млечин: Насытили?

Бялый: В 1969–м, нет. А к середине 80-х увеличили производство и потребление мяса вдвое.

Млечин: Вы в какой-то другой стране жили.

Бялый: Я говорю, статистические данные….

Млечин: Ну, в статистике, может, было, а в магазинах — нет.

Бялый: …поэтому фраз, фраз — не нужно. Фраз не нужно — это статистика, которая подтверждена международными сопоставлениями.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Вам слово. Прошу Вас.

Млечин: Ирина Хакамада, экономист, политик, депутат Государственной Думы, на протяжении многих лет. Ирина, вопрос о том, как выглядела наша экономика для людей вот моего возраста, несколько младше меня и уж старше меня точно — совершенно понятно. Вопрос стоял вот в чем, и он сейчас так стоит — это были, в конце концов, трудности, временные. Приложив усилия, их можно было изменить, или речь шла о том, что сама эта экономика была организована так, что она могла существовать сколько угодно, как мог существовать и Советский Союз сколько угодно — Северная Корея и по сей день существует? Но она не могла быть эффективной. Она в принципе не могла соответствовать потребностям развивающейся нашей страны.

Ирина Хакамада, кандидат экономических наук, общественный деятель, писатель, телеведущая.

Хакамада: Я не согласна с положением о том, что эта экономика носила отрицательные черты, но она могла прожить долго. В ней был заложен один очень серьезный порок. Заключался он в следующем.

Я, как кандидат экономических наук, работающая в НИИ Госплана в те времена и знающая как работал ЦМИ, и знающая очень хорошо теорию капитала Маркса, на которой базировалась вообще-то наша идеология, могу сказать, что была допущена изначальная корневая ошибка. Люди все покупали за деньги. Деньги были всеобщим эквивалентом. Значит, это была денежная экономика. Но по своей организации она носила мобилизационно-оборонный характер. Т. е. она не была денежной. Денежная экономика ориентируется на потребителя. Оборонно-мобилизационная экономика ориентируется на врага. Поэтому 20% валового внутреннего продукта тратилось на оборону, поэтому очень много денег, независимо от желания потребителя, тратилось на тяжелую промышленность. Поэтому, в конечном счете, возникло противоречие — люди накапливали огромное количество средств, не получая при этом много денег, потому что нечего было купить. Экономика, в которой доля накопления больше, чем доля потребления. Экономика, в которой все сметается, и электрички зеленые плывут в Москву, чтобы купить хоть что-то. Это не рыночная экономика, не денежная. Тогда нужно было убирать деньги, закрывать страну и жить на острове счастья. Поэтому в любом случае она должна была рухнуть.

Млечин: Не дело ли в том, что изначально вот эта административно-плановая экономика строилась на двух принципах: первое — централизованное распределение ресурсов, и второе — силовой метод давления. Ведь мы с Вами работаем, не то что ведь я что-нибудь хорошее могу сделать, и мы здесь это продадим, а вот мне надо было от Вас получить как можно больше ресурсов, раз Вы работали в Госплане, а сделать как можно меньше.

Хакамада: Действительно, в НИИ Госплана, где я работала, я поняла огро … что я работаю в огромной бессмысленной машине. Почему? Потому что ЦМИ, тогда ведущий академический институт, собрал великих ученых, и эти математики решили попробовать рассчитать стоимость товара без рынка, без спроса населения, найти такую абсолютную правильную модель, что нам нужно и в каких количествах. Это модель математическую спустить НИИ Госплану, а Госплан должен был в соответствии с этой моделью заказывать у предприятий — нам нужно столько-то станков, нам нужно столько-то коров, нам нужно столько-то свиней.

Сванидзе: Завершайте, Ирина.

Хакамада: В результате, конечно, это была фантастика. Они были Гарри Поттерами. Поэтому «Бобик сдох!», как сказал Шендерович. Это не выдержало ничего.

Млечин: В 50-е годы количество…

Хакамада: Фантазеры, понимаете?

Млечин: ….количество показателей…

Хакамада: Сидели фантазеры!

Млечин: ….которые ваши коллеги использовали в Госплане, равнялось 10 тысячам, а в начале 80-х гг. — 50 тысяч плановых показателей!

Хакамада: Причем…

Млечин: Это ж бессмыслица! Это ж невозможно считать!

Хакамада: Бессмысленные показатели, которые передавались из отдела в отдел, причем там были специальные ателье, суперстоловые с шикарным питанием, служебные машины, парикмахерские, специальные …. это были пайки, пайки, пайки и огро-о-омная махина, которая не делала ни-че-го!

Сванидзе: Спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос оппонентам.

Кургинян: «Вот социалистический строй и социалистическая экономическая система — разные вещи. Реформа требует коренного изменения не социалистического строя, а старой экономической системы. План и рынок — лишь средства для экономического регулирования. При социалистической рыночной экономике рынок призван играть главную роль в распределении, однако мы ни в коем случае не должны отказываться от контроля коммунистической партии и планирования. Нельзя ослаблять макроэкономический контроль государства. Необходимо его всемерно совершенствовать». Чжоу Синь Чень, один из архитекторов китайской реформы.

Прав ли он в том, что такая экономика, которую он описывает, была бы эффективна, и что эту экономику Советский Союз легко мог бы сделать? Или не прав?

Хакамада: В целом не прав, потому что Советский Союз не базировался на китайской модели вообще.

Кургинян: Ирина, а почему?

Хакамада: …формирования

Кургинян: Вы … Вы ведь как экономист помните, что реформы начались в 78 году?

Хакамада: Я Вам объясню почему.

Кургинян: Да.

Хакамада: Потому что я преподавала политэкономию социализма, и я помню, что, главное, у меня нервный стресс происходил, когда мне нужно было объяснять студентам, что в России существует объективный экономический закон планомерного пропорционального развития и он действует как закон природы.

Кургинян: Ирин, я Вам сочувствую,…

Хакамада: Это не было законом.

Кургинян: …что вы преподавали политэкономию социализма, это был Ваш выбор. Доказательство № 34.

Это вот, так сказать, рост в Российской Федерации, в России до 2005 года, а это вот в Китайской народной республике, где приняты были эти цифры.

Пожалуйста, следующий график.

Это индекс ВВП. Как Вам кажется, если бы у нас были такие графики, как в Китайской народной республике, могли ли бы мы гордиться? И почему мы должны были… почему китайцы не стали говорить в 1978 году, что у них нежизнеспособная экономика и подкладывать тротиловые к ней заряды, а мы стали?

Млечин: Стали, стали говорить. Еще как говорили. Еще как.

Кургинян: И ничего не взорвали, ничего не взорвали, правда? Правильно, да?

Хакамада: Вы задали вопрос?

Кургинян: Да, пожалуйста.

Хакамада: Хотите услышать ответ?

Кургинян: Конечно.

Хакамада: Я с удовольствием отвечу.

Кургинян: Если можно, без Гарри Поттера. …. Ну, можно и с Гарри Поттером.

Хакамада: Я отвечу, как смогу. Могу с Гарри Поттером.

Кургинян: Пожалуйста. Давайте с Гарри Поттером.

Хакамада: Вот если с Гарри Поттером, то тогда … Вы — Гарри Поттер.

Кургинян: А этот график — это моя галлюцинация?

Хакамада: Нет, я хотела….

Кургинян: А этот график — это моя галлюцинация!

Хакамада: …Когда я сказала, что Вы — Гарри Поттер, я Вам сделала комплимент. Вы верите в то, чего Вы не знаете.

Сванидзе: Полминуты добавляю.

Кургинян: Ну, понятно.

Хакамада: Да, Вы верите в то, что Вы не знаете.

Кургинян: На Гарри Поттера еще полминуты. Пожалуйста.

Хакамада: Темпы роста китайской экономики связаны с российской экономикой очень мало, потому что Китай имел базовую модель о-очень бедной экономики, несравнимой с экономикой Советского Союза, доиндустриальной.

Чем на более низком уровне страна развивается, тем при малейшей реформации, введении частной собственности она начинает набирать высокие темпы. Советский Союз в своей оборонной …э-э-э, модели экономики выстроил все-таки сырьевую тяжелую промышленность, поэтому все-таки прошел индустриальную стадию. Поэтому он имеет темпы роста ниже — ему таких не надо.

Если вы были в Китае, то буквально вы можете отъехать там чуть-чуть от центра Пекина и вы увидите, что огромное количество людей живут прямо в Пекине без коммуникаций, у них деревянные туалеты «М» и «Ж» на улице, у них нету ни воды, ни электричества, ни-че-го. Но при этом есть Шанхай с небоскребами под небеса, с олимпиадами и т. д.

Кургинян: Если все будет продолжаться так, как есть, то лет через 10 они придут к Вам, и Вы будете у них консультантом.

Хакамада: А Вы меня не пугайте.

Кургинян: А я нет.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Вопрос сторонам: «Изжила ли себя советская идеология?»

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Можно, я сначала приведу несколько таких свидетельств, они нам, мне кажется, помогут.

Игорь Дедков, был такой замечательный литературный критик, всю жизнь прожил в Костроме, один из самых выдающихся знатоков русской литературы. Доказательство № 38.

Материалы по делу.

Из дневника Игоря Дедкова:

«25 октября 1977 года. В магазинах нет туалетного мыла. Нет конфет. Само собой разумеется, нет мяса, колбасы, сала и прочего.

13 ноября. В городе нет электрических лампочек… У нас в люстре из трех лампочек перегорели две…

1 декабря. На партсобрании ответственный секретарь Костромской писательской организации сказал, что американцы научились управлять климатом, и очень ясно намекнул нам, что все засухи и несуразности в погоде последних лет связаны с империалистическими происками.

22 декабря. В диетическом магазине не было ни творога, ни сливочного масла. Разговор: „Что же мы построили?“ „Как — что? Социализм“. Не приведи бог, если он будет развиваться дальше».

Если можно, последнее … эта цитата из дневника Александра Трифоновича Твардовского, автора «Василия Теркина», выдающегося нашего поэта.

Доказательство № 40.

Материалы по делу.

Из «Новомирского дневника» Александра Твардовского: «Нечего удивляться той мере мирового разочарования в идеологии и практике социализма и коммунизма, какая сейчас так глубока, если представить себе на минуту повод и причины этого разочарования. Строй, научно предвиденный, предсказанный, оплаченный многими годами борьбы, бесчисленными жертвами, в первые же десятилетия обернулся невиданной в истории автократией и бюрократией, деспотией и беззаконием, самоистреблением, неслыханной жестокостью, отчаянными просчетами в практической, хозяйственной жизни, хроническими недостатками предметов первой необходимости — пищи, одежды, жилья, огрубением нравов, навыками лжи, лицемерия, ханжества, самохвальства…». А. Т. Твардовский, Новомирский дневник, М., 2010

А теперь, если можно, я хотел бы обратиться к своим экспертам — это Сергей Станкевич, известный политик, и двое моих замечательных коллег по журналистскому цеху — Александр Политковский и Владимир Мукусев. Можно, я вас попрошу всех коротко, по минуте, сказать, что же произошло с идеологией в советское время? Осталось ли хоть что-нибудь от советской идеологии к моменту перестройки?

Сергей Борисович, Вы ближе, Вам начать.

Сергей Станкевич, политолог, советник Президента РФ в 1990–1991 гг., народный депутат СССР 1989–1991 гг.

Станкевич: Я не буду вдаваться в идеологические тонкости — они бессмысленны, и в минуту не уложишься. Я хочу только, апеллируя к молодым, которые сидят в этом зале, им вообще кажется невероятным то, что они слышат про свою же Родину 20-30-40 лет назад.

Представьте себе следующее — в 1917 году XX столетия большевики, никого не спрашиваясь, взяли власть в стране и обещали построить общество справедливости — Царство божие на земле. И к чему это в итоге привело? Частная собственность — это преступление, кто это отрицает — преступник. Предпринимательство — это преступление, империализм загнивает, это враги и тот, кто в этом сомневается — преступник. Преступник, причем — в буквальном смысле этого слова, потому что все это каралось — отрицание всего этого — каралось по тогдашнему уголовному кодексу. Фактически, идеология навязывалась карательными методами. Вера в то, во что сами не верили вожди, э-э-э, Советского Союза к концу срока его существования, навязывалась карательными методами. Была карательная психиатрия, о которой вы можете почитать в книгах и дневниках, были суды над диссидентами.

Но, что самое главное, мне кажется, основной удар по идеологии — для меня лично, например, для человека, изучавшего историю и в том числе зарубежную историю, — для меня лично главный удар по идеологии социализма был нанесен в 1980 году польской «Солидарностью».

Вся идеология социализма строилась на том, что — да, буржуи нами всегда недовольны, да, те, кто с нами не согласны, это подпевалы буржуев, но уж рабочий-то класс, вот он, наш гегемон, все ради него — вот это самый передовой класс и весь строй социализма призван сделать этот класс счастливым. И вдруг в 1980 году в Польше серия забастовок, профсоюз состоит из более, чем 10 миллионов, в течение нескольких дней рабочих приезжают перепуганные партийные чиновники на верфь имени Ленина, кстати, в зал выходят, произносят те же самые штампы, которые они привыкли произносить каждый день насчет социализма, насчет коммунистической партии — и огромный зал, набитый рабочими, смеется над ними. Вот в этот момент рухнула идеология.

Млечин: Спасибо большое. Александр, пожалуйста, микрофон и коротко потом.

Политковский: Ну, я выпускник факультета журналистики, так же как и Вы. Мы в один год закончили факультет журналистики и, как Вы помните, мы выходили, мы были солдатами партии. Правильно? Вот. И поэтому позиционировали себя так. Но получилось так, что мои коллеги, и Вы в том числе, были счастливы. Мне очень много людей говорили, что какое счастье, что ты будешь работать в спортивной редакции, — это был 1979 год, предолимпийский — тебе не придется врать. Да? Но наступил 1980 г., олимпийский, и спорт, который был вне политики, стал в центре политики, да? И мне пришлось с самого начала врать. Вот. И я врал все время, да? Пока работал в спортивном отделе программы «Время» до 1985 года, так случилось. У меня — к счастью, да? — я в молодежную редакцию пришел именно в 1985 году. Поэтому, когда говорят «Что ты делал до перестройки?» — мне легко об этом говорить — работал на программе «Время», занимался спортивной журналистикой. Поэтому …э-э-э, ложь…в основном, это ложь, та, которая шла именно еще с факультета журналистики — помните наши лекции по научному …э-э-э, атеизму,…

Сванидзе: Завершайте.

Политковский: …когда мы даже не могли понять, о чем идет речь. Спасибо.

Млечин: Если можно, секунд 30…

Сванидзе: Хорошо, давайте.

Млечин: Владимир, пожалуйста.

В. Мукусев, кандидат политических наук, журналист.

Мукусев: Я не заканчивал МГУ, я заканчивал в Питере электротехнический институт связи, но к тому, что я сейчас скажу, имеет журналистика непосредственно отношение. Знаете ли вы, что …м-м-м, электронные средства различные, которые до сих пор находятся на нашем вооружении, они, если их измерить, они с деталями, там, допустим, 250 и 5 десятых миллиметра? А знаете, почему это происходило? Потому что для нас был праздник — я работал в конструкторском бюро и создавал этот самый щит родины — праздником было, когда сбивалось во Вьетнаме что-нибудь — ракета, самолет там, Б-52 падал в болото, его разбирали вьетнамцы и все пересылали нам. И мы штангенциркулями все это измеряли и переносили на ватманы.

Мы как-то не касаемся того, куда уходили основные деньги, если иметь в виду экономику. Оно уходило, все эти деньги вроде бы уходили в это самое, в военно-промышленный комплекс. Но и там, конечно, был ядерный щит Родины, и, наверное, там были блестящие специалисты, но все остальное, в том числе вооружение, у нас тоже было вторичным, к сожалению.

И самое страшное было то, что когда вот эти дрожащие руки стариков прикалывали ордена себе и своим товарищам, было ощущение, что ведь эти руки они еще и, между прочим, находятся над ядерной кнопочкой. И когда-нибудь этот орден может упасть на эту кнопочку или просто рука, и эта кнопочка приведет к серьезным последствиям.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо.

Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, могу ли я представить себе еще такую картину, ….а-а-а, так сказать, американский спутник, сбитый случайно советской ракетой, упал во вьетнамское болото, его разобрали, и сделали советский спутник? Вы поддерживаете такую картину?

Мукусев: Да, но …спутник сгорит. Вы знаете…

Кургинян: Нет, я смысл говорю. Сгорит. Вы знаете, я думаю, что знаете так же, как Вы, что советский спутник был сделан раньше, и поэтому американский не мог упасть в болото, чтобы его разобрали и сделали советский, правда же? Или нет?

Мукусев: Мог. Мог. Мы могли украсть.

Кургинян: То есть американский спутник упал, он летал там, просто нам об этом не сказали, да?

Мукусев: Его принесли в карманах наши шпионы. Да.

Кургинян: Я понял. Я понял. Значит, давайте одно — либо мы шутим вот так, либо мы обсуждаем все серьезно.

Мукусев: Я говорю о другом, о том, что внешне мы говорили — мы строим БАМ и посылали отряды туда вот, на это самое строительство, на стройку века. А через полгода я приезжал и видел этих же людей в бараках, при отсутствии какой-либо возможности даже помыться, это при минус-то 50С, это когда на 12 метрах 16 человек и паспортов нет, уехать нельзя. Вот, с одной стороны, знамена и молодежь давайте…

Кургинян: Вы знаете, мы с Вами были на двух разных БАМах. Я просто геофизик, я там все время исследования вел. Вы рассказываете о каком-то другом БАМе.

Мукусев: Да, я рассказываю…

Кургинян: Не важно, это бывает….

Мукусев: …о том БАМе, который ….

Кургинян: это бывает, это бывает… Я видел БАМ, и представить себе, как…

Мукусев: …который не снимали…

Кургинян: …там мои друзья не могли мыться по году, мне трудно это себе представить. Знаете, они были такие ребята здоровые, они бы как-нибудь сообразили, как им помыться-то.

Мукусев: Ох жалко сейчас нету здесь… Да.

Кургинян: Ничего, ничего. Значит, смысл здесь…

Мукусев: …в аудитории тех людей, которые…

Кургинян: …заключается в другом — скажите, пожалуйста,…

Мукусев: ….это строили.

Кургинян: …а вот если переходить от этих бесконечных бытописательств, так сказать, и спутников американских, у которых мы воровали ….

Мукусев: Это картинки из жизни по поводу идеологии того времени.

Кургинян: Понятно, понятно, скажите, что такое идеология?

Мукусев: В моем понимании, это то, к чему Вы, в данном случае сейчас, не имеете никакого отношения.

Кургинян: А если меня вообще нет? Вот нет — я растворился. Что такое идеология?

Мукусев: Вот. Вы сегодня — это зеркало того, что была идеология при советском режиме.

Кургинян: Что такое идеология? Американская… Вы как специалист? Вы рассуждаете об идеологии.

Сванидзе: Секундочку, секундочку. Сергей Ервандович, Владимир… — я прошу прощения… Сразу…

Кургинян: Что такое идеология?

Сванидзе: Сразу просьба и на будущее, на сегодняшние слушания и будущие тоже — по возможности в своей аргументации не переходите на личность оппонента, хорошо?

Кургинян: Да ради бога. Но скажите мне, что такое идеология?

Млечин: Можно не устраивать тогда семинаров таких? Таких, когда спрашивают, а что такое идеология, … а что было в 1975 году?…

Кургинян: Почему нельзя спросить?

Млечин: Попроще вопрос, попроще.

Хакамада: Можно, я отвечу?

Кургинян: Нет, а почему нельзя спросить-то? Это слишком сложный вопрос? Скажите, что он для вас слишком сложен. И второй вопрос — если все было так плохо, отвратительно и все прочее, почему те люди, которые сказали потом, что это все нежизнеспособно, гораздо раньше не вышли из партии, не прокляли все это, не сказали, что они …что это отвратительная система?

Сванидзе: Я минуту добавляю на окончание вашего диалога.

Кургинян: Почему, почему эти люди…

Мукусев: Я не могу говорить про всех людей. Можно я отвечу за себя?

Кургинян: …гораздо раньше все это не сделали? Вы были членом партии?

Мукусев: Да, и мало того, я вступил как раз в эти годы в КПСС…

Кургинян: А почему Вы туда вступили?

Мукусев: А потому что некоммунистов не пускали на войну в Афганистан. Даже если это война, все равно…

Кургинян: Понятно.

Мукусев: Все равно это заграница, а для отдела кадров нужно было, чтобы был штамп…

Кургинян: Вы говорили, что вы все время лгали, да? Вы сказали, не я, да?

Мукусев: Я все время лгал?

Кургинян: Не Вы (Мукусеву), а Вы (Политковскому), да? Вы сказали, что Вы все время лгали. Да? Скажите, пожалуйста, перед Вами стояли с пистолетом и говорили — лги, лги, лги? А если Вы тогда лгали с удовольствием, то где доказательства, то где доказательства, что тоже самое Вы не делаете теперь?

Мукусев: Слово «удовольствие» я у своего коллеги не слышал.

Кургинян: Почему нет? Почему мы должны верить, что… единожды солгав, говорят…

Мукусев: Знаете ли Вы, что после этих историй, о которых Вы так красиво рассказали, мы с Политковским находимся в первых рядах списка, стоп-списка, так называемого, на всех телеканалах страны, уже 20 лет? Вы это знаете? И что сегодня первая передача, на которой мы, наконец, появились на экране?

Кургинян: И что?

Мукусев: Вот как раз про то, про эту самую…

Кургинян: Я не понял.

Мукусев: …идеологию. Потому что мы пытались говорить о том, что мы видели, но когда власть нам …резко поумневшая власть это позволила, не сказала, пожалуйста, говорите, а сама стала разбираться в том, что такое идеология, мы стали говорить правду. Так родилась программа «Взгляд».

Кургинян: Когда власть вам позволила.

Мукусев: Да.

Кургинян: Понятно. А когда власть вам говорила наоборот, ….

Мукусев: А мне не стыдно в этом признаться…

Кургинян: …. вы говорили наоборот.

Мукусев: Мне не стыдно…

Сванидзе: Спасибо.

Мукусев: Знаете, я не руководил тогда Гостелерадио СССР, извините.

Станкевич: Я очень прошу прощения, один короткий ответ на Ваш конкретный вопрос, что вам мешало раньше выйти на улицу, на площадь, сказать, что все плохо, выйти из партии, положить партбилет и сказать все здесь плохо? Что мешало? Статья 70 уголовного кодекса, статья 190 уголовного кодекса. Сказать это в условиях Советского Союза, значит, оказаться в психушке или в лагере.

Кургинян: А в партию-то, в партию-то надо было вступать, да?

Станкевич: Секундочку.

Кургинян: В партию надо было вступать? Иначе статья 70, если в партию не вступишь? Вы кому это лжете-то?

Станкевич: В партию я не говорил. Я говорил о том, что сказать плохо.

Кургинян: Зачем вступали в партию?

Станкевич: Вы, вы…

Хакамада: Запрет на профессию был.

Кургинян: На какую профессию?

Станкевич: У Вас был вопрос?

Хакамада: Запрет на профессию. Если Вы не член партии…

Кургинян: На какую? На дворника был запрет?

Хакамада: …вы не могли работать.

Кургинян: Я был кандидатом наук.

Станкевич: Вы подменяете один вопрос другим.

Кургинян: Почему?

Станкевич: Был вопрос, что мешало, я вам ответил — стыдно, что боялись, но боялись, действительно. А вот насчет партии, лично я вступил в партию в 1987 году с конкретной целью — поддержать перестройку, которую мы сегодня защищаем,…

Кургинян: Прекрасно.

Станкевич: …Горбачева и Ельцина. Я вступил в 1987 году.

Кургинян: Но ведь тут речь идет о других годах. Вступали, чтобы лгать.

Станкевич: Это про других. А вот лгали ежедневно, лгали ежедневно.

Кургинян: Значит, хотели вступать, потому что это нравилось, да?

Сванидзе: Спасибо.

Станкевич: Лгали в том числе и геофизики, к сожалению.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Сергей Борисович, спасибо. В эфире «Суд времени». Продолжаем слушания. Повторяю вопрос: «Изжила ли себя советская идеология?»

Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мы все время уходим, с моей точки зрения, от главной темы, потому что главной темой для меня являются вот эти самые «тротиловые шашки», и я все время не могу понять, как это можно все сейчас, так сказать, игнорировать, когда есть вот такие доказательства.

Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из интервью с Александром Яковлевым:

«Надо было с системой как-то кончать… Надо было действовать изнутри. У нас был единственный путь — подорвать тоталитарный режим изнутри при помощи дисциплины тоталитарной партии. Мы свое дело сделали». Известия, 17 июня 1998 г.

«Я сам грешен — лукавил не раз. Говорил про „обновление социализма“, а сам знал, к чему дело идет». Независимая газета, 2 декабря 2003 г.

«Нас обвиняют, будто у нас не было плана. Мы знали, чего хотели, но было бы опасно говорить об этом вслух… То, что Советский Союз, каким его создали Ленин и Сталин, был нежизнеспособен, нам было понятно. Но мы не ожидали, что распад будет хаотичным, и что произойдет это в 1991 году. Я хотел убедить Горбачева в том, что необходимо перейти к конфедерации советских республик, как, например, в Европейском Союзе». Штандарт, 11 ноября 2004 г.

«…Перестройке, которую возглавил Горбачев, удалось переломить хребет мощнейшему монстру XX века — тоталитарному строю. Я думаю, что мировая общественность еще недостаточно поняла этот судьбоносный для всего мира факт истории». Континент, 2005, № 123

Известное высказывание Горбачева: «Целью моей жизни было уничтожения коммунизма — невыносимой диктатуры над людьми». И так далее — я даже не буду это цитировать.

Итак, вот это конкретно и есть «тротиловые шашки» с проводами, с взрывным устройством — мы знали, что делали, мы лгали, лгали потому, что хотели все это уничтожить. Это говорит член Политбюро, в руках которого находилась вся мощь правящей системы, которая и была направлена на уничтожение исторического самосознания, идеологии — всего.

А теперь я хотел передать слово Ксении Григорьевне Мяло, у которой есть своя точка зрения на этот вопрос. Пожалуйста.

Ксения Мяло, кандидат исторических наук, политолог, публицист: Если разговор принял такое странное направление вначале и так далеко ушел от идеологии, чтобы …то поэтому, чтобы слегка его вернуть в это русло, позволю себе процитировать одну вещь, и, наверное, не сразу догадаетесь, кто это сказал: «Везде капитализм одинаково — лишь разными путями — убивает мир божий». Это, между прочим, сказал не Маркс, как многие могли бы подумать, но его современник, великий историк Теодор Моммзен. И говорил он это, говоря о Древнем Риме, где капитализм достиг невероятных пределов. Ясно, что это капитализм не в научном понимании, классическом, но речь идет о другом — о некой, доведенной до абсолюта…

Сванидзе: Завершайте, Ксения Григорьевна.

Кургинян: Я 30 секунд передаю своих….

Сванидзе: Хорошо.

Мяло: …жажде стяжательства, готовой убивать, топтать и разрушать мир божий. Вот что питало эту идею и когда ее опускают вот на тот уровень, извините, мне разговор в таких понятиях вообще не представляется возможным. То, что это делалось сознательно, вообще для меня вот как бы саму тему немножечко меняет, потому, что когда нечто было совершено обманом, у нас уже заранее нет оснований вообще задаваться вопросом.

А как, как было проверено, если людям сказали еще на XXVII съезде, что целью является совершенствование социализма. А за этим стоял некий комплекс ощущений, воспоминаний, представлений, героических мифов — очень многих вещей, относящихся к более тонким и высоким уровням человеческого бытия. А за кулисами имели в виду нечто другое, то мы вправе, конечно, сказать, что игра велась краплеными картами, и эксперимент произошел не в чистом виде.

Однако, поскольку нечто состоялось, то ….я видимо, свое время исчерпала … то я вернусь к тому, вот … далее, как это произошло и что можно сказать по этому поводу.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос оппонентам.

Млечин: Рад Вас видеть, Ксения Григорьевна, я думаю, что если бы у перестройки не было других достоинств, то одно точно было бы — благодаря перестройке я с Вами познакомился, и мы даже имели возможность Вас с удовольствием печатать. И всем этим мы обязаны только перестройке.

Скажите мне, Ксения Григорьевна, я понимаю, когда …э-э-э, перестройкой страшно недовольны, э-э-э… ну, скажем так, партийные догматики. Но, скажем, люди, считающие себя русскими патриотами, — не должны ли они быть страшно благодарны перестройке? Ведь только она вернула русскому народу национальное самосознание, что было под запретом в правящей идеологии. Вернула подлинную историю России и русского народа, российского народа, вернула мыслителей, писателей, которые были под строжайшим запретом при правящей идеологии, вернули церковь. Разве этого всего, если мы говорим об идеологии, недостаточно для того, чтобы оценить перестройку?

И, первое, сказать, что та идеология, конечно же, противоречила интересам народа, ведь она все это запрещала — вот весь этот комплекс — национальное самосознание, церковь, веру, мыслителей российских. Разве этого не достаточно?

И второе, если можно, просто я сразу спрошу: конечно, верили в коммунистическую идеологию, конечно, верили — после 17-го верили, после 2-й мировой войны верили, но к началу 80-х? Ну, неужели еще кто-то в реальности верил в правящую идеологию? В правящую идеологию — нет, в социализм, в такой, какой он существует в каких-то странах — может быть, в социализм как в идею — да! Но в идеологию, какой она существовала при Советской власти к 80-м годам?

Мяло: Первое — нельзя расщепить идеологию, полностью отделив от нее идею. Я человек, который …извините, я избегаю личных вещей, но тут уж коль скоро разговор пошел таким образом, я должна сказать, что я вообще никогда не состояла в партии. Я работала в системе Академии наук, знаю, какие я, как говорится, имела ограничения в связи со своим нечленством в партии, но утверждать, что вообще запрет на профессию был и вообще, не вступив в партию, ничего сделать было нельзя, — ну давайте не будем шутить на эту тему.

Млечин: Я этого не говорил. Я совсем другие вопросы задавал.

Мяло: Первое. Второе. Второе: ну, согласиться с Вами, что вернулось русское национальное самосознание, я бы, ну, остереглась. Но, я хочу сказать, так вот, извините, в русскую идею, в русскую культуру, народную, большую культуру, вот эта идея, составляющая живое сердце, живую суть идеи социализма, и не только — скажу другое слово — коммунизм. И дальше сошлюсь на некоторые авторитеты, которых здесь тоже никто бы не ожидал высказывающимися в таком смысле, то это снизу до верху пронизывает все.

Об этом писал Николай Бердяев, когда он узнавал вот этот порыв сердечный в русской революции. В том, к чему стремилась душа, извините, когда это все выбрасывают — вот это сердечное громадное чувство, этот поток народной жизни, который дышал и веял, повторяю, на разных уровнях, в том числе и в религиозной жизни.

Одно только имя назову — великий человек, великий хирург, святитель, архиепископ Лука Воино-Ясенецкий, который и был и в лагере, и был и в ссылке, человек несгибаемых убеждений. На одном из допросов, об этом он рассказывал в своих воспоминаниях, когда допрашивающий его чекист спросил: «Так Вы скажите мне прямо — Вы наш друг или враг?» На что он, подумав, ответил: «Отвечу Вам так: поскольку я верующий человек, а вы преследуете церковь, то, разумеется, я не могу быть во всем вашим другом. Но если бы этого не было, если бы я не был верующим, то есть если бы вы не преследовали церковь, я мог бы быть коммунистом». Человек такой стойкости убеждений и такой веры не мог бы ответить подобным образом, если бы он не чувствовал на каком-то уровне вот этого тончайшего воссоединения, но соединения там, где, собственно живет и веет дух.

Сванидзе: Простите.

Станкевич: Он умер в лагере или был расстрелян?

Мяло: Нет. Нет, нет, нет. Он во время … был другой человек, который действительно погиб в лагере, которого я очень люблю — замечательное свидетельство. Вот он действительно погиб.

Млечин: Слава богу, что он не на допросе, человек верующий и верящий имеет сейчас возможность говорить об этом открыто. А не на допросе. Но вот об этом же идет речь? Слава богу, что это так.

Сванидзе: Нет, вообще ….

Кургинян: Ради этого было все так завалить?

Сванидзе: На самом деле….

Млечин: А по-другому не получилось.

Кургинян: Вот это мы и разбираем. Мы говорим, что можно было.

Млечин: Да нельзя!

Кургинян: Можно было!

Млечин: Да нельзя было!

Кургинян: Можно было! Вот это и есть главный спор!

Млечин: Да всех сажали. До последнего момента их сажали в тюрьму.

Кургинян: Мы вам с цифрами показываем, что можно было.

Млечин: Да чего можно-то?

Сванидзе: Так, уважаемые коллеги…

Млечин: Священников сажали до последнего…

Сванидзе: Уважаемые коллеги!

Кургинян: Можно было не взрывая…

Млечин: Что можно-то?

Кургинян: Можно было, не взрывая систему, сохранить экономику, сохранить великую страну…

Сванидзе: Наши слушания будут продолжены завтра в 21 час.

Перестройка — тема неисчерпаемая.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка — выход из тупика или катастрофа?».

Советская власть в лице своих руководителей дряхлела у всех на глазах. Это происходило так отчаянно и быстро, что у всех возникло ощущение близких перемен. Но никто — ни население, ни власть в лице нового Генерального секретаря Горбачева, не имели представления, какими эти изменения должны быть.

Напоминаю, тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка — выход из тупика или катастрофа?»

Мы запускаем голосование нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе— политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В 90-годах в СССР появился роман известного русского философа Александра Зиновьева «Катастройка». «Началось такое мазохистское саморазоблачение и самобичевание, что даже самые злобные антикоммунисты и антисоветчики растерялись», — писал Зиновьев. Под лозунгом нового политического мышления в СССР появляются невиданные ранее демократические свободы. КПСС теряет монополию на власть. На международной арене наступает резкое потепление в отношениях с Западом. Но какой ценой достались эти новшества?

Ряд исследователей утверждает, что именно горбачевские реформы спровоцировали рецессию в экономике, увеличили внешний долг и исчерпали золотой запас. Пока власть писала концепции перехода к рынку, народ сметал с прилавка все, что ему хоть когда-нибудь могло пригодиться.

Послабления в идеологической работе привели к сепаратизму, а в некоторых республиках — к национализму, что также способствовало будущему распаду СССР.

За улучшения отношений с капиталистическим миром Москва заплатила по версии некоторых политологов потерей авторитета на международной арене.

Капитальный ремонт страны закончился ее распадом.

Сванидзе: Мы начинаем наши слушания. Первый вопрос сторонам: «Перестройка в экономике: реформы или катастрофа?»

Сторона защиты, прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваше слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: А-а-а, если позволите, я сразу начну с беседы с нашим свидетелем, Ириной Хакамадой, — экономист, известный политик, депутат Государственной Думы, в прошлом, в советское время работала в Госплане — в сердце советской экономической системы.

Я так понимаю, что, вообще говоря, Рыжков и Горбачев начинали даже с планов, созданных еще при Андропове. Т. е. они хотели предпринять еще одну попытку запустить советскую экономику, придать ей какой-то импульс, «выявить резервы», как тогда говорили. И не получается. Они ее пытаются «углубить», как тогда говорили, модернизировать, радикализировать, — и все равно не получается. Или получилось?

Хакамада: Нет, у них получалось, когда они начали с 1985 года двигать развитие индивидуальной деятельности и кооперативов, давать свободу, вводить полный хозрасчет. Давали предприятиям выполнять госзаказ и за его пределами продавать уже продукцию по свободным ценам.

Я сама заключала такой первый контракт с предприятием. Директор очень удивился, говорит: «А что я могу? Я могу с вами заключить договор? И мне даже не нужна смета? Мы договоримся, и все будет сделано? Я не верю. Езжайте в банк». Я поехала в банк. Тогда дали указание Центробанку помогать всем предприятиям. Банки проверили документацию, сказали: «Да, он может из фонда развития производства заключить с вами договор на создание софта по бухгалтерии».

Получалось. Причем Рыжков и Горбачев сделали правильно — они стали делать по-ти-хонь-ку. И если бы они так потихоньку двигались дальше, то все бы ничего. Но дальше реформы были настолько необходимы, не повезло — цена на нефть очень сильно упала — 12 долларов за баррель, огромные долги, э-э-э, золотой запас улетал в десятки раз, платить нечем, импортировать …заем платить тоже нечем — все сложилось. И они решились — ну, не они, а уже Ельцин и т. д., — на шоковую терапию, на приватизацию…

Млечин: Это мы с Вами далеко ушли.

Хакамада: Это мы далеко… А Горбачев с Рыжковым делали все абсолютно правильно. Единственно что — не системно. Они стихийно закрывали дыры, хоть как-то.

Но когда я занималась кооперативной деятельностью при Горбачеве и Рыжкове, у меня был налог 10%. Я почти ничего не платила за аренду своего помещения. Я регистрировала свое предприятие в течение 2-х часов — тогда открыли регистрацию, не брали никаких взяток. У меня не было рэкета, потому что мы не скрывались от налогов, бандитам ничего не нужно было.

И это был бум частной собственности. Как бы ужасно не показывали это по телевидению, торгаши и т. д. — это была свобода, экономическая, реальная. Мы могли честно в рамках закона зарабатывать деньги, производя, давая людям то, чего у них не хватало.

Млечин: А что же произошло с крупной промышленностью? Почему экономический спад произошел в годы перестройки, к окончанию перестройки?

Хакамада: Потому что крупная промышленность не выдерживала конкуренции. Там не было мотивации.

Я работала на ЗИЛе. Туда поставили за государственные деньги в рамках инвестиционных программ японские линии. Приезжали делегации, японцы смотрели на линию-автомат ЗИЛа. Делегация уезжала, все зачехлялось, потом приходили с молотками, и грузовики делали вручную. Я спрашивала: «Почему?» Нету мотивации. Потому что нужно обслуживать эти линии, нужно обучать рабочих, — денег на это нет. У нас работает ли-ми-та, работало очень много вьетнамских рабочих, у которых вообще не было никакой мотивации и работать ни за что. Зарплаты очень низкие. Эта махина не была замотивирована никем.

Сванидзе: Завершайте.

Хакамада: Потому что она не работала на конечного потребителя.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш вопрос стороне защиты.

Кургинян: Можно доказательство № 11?

Ирина, а вот Вы говорили о падении цен на нефть совершенно справедливо. Цены на нефть упали примерно так. Да? Теперь скажите, пожалуйста, вот в условиях такого …падения цены на нефть, когда, соответственно, бюджет оголяется, как Вы относитесь к антиалкогольной программе?

Хакамада: Это была глупость.

Кургинян: Правильно. Можно я чуть-чуть процитирую, да?

Материалы по делу.

Из воспоминаний бывшего Председателя Госплана СССР Н. Байбакова: «В апреле 1985 года состоялось заседание Секретариата ЦК, на котором обсуждалось решение по сокращению производства спиртных напитков. В плане 1985 года водка занимала 24% в товарообороте, поэтому на заседании я предупреждал: „Товарищи, не торопитесь, разбалансируем бюджет, ведь речь идет все-таки о 25 миллиардах“».

Он прав?

Хакамада: Он абсолютно прав, но этот тот случай, когда победила Ваша любимая идеология. Она победила экономику.

Кургинян: Ирина, откуда Вы знаете….

Хакамада: Русский народ спивается. Русский народ…

Кургинян: …мою любимую? Я Вам ее представлю…

Хакамада: ….погибает, поэтому…

Кургинян: …как-нибудь за сценой.

Хакамада: Пошла идеология.

Кургинян: Я считаю, вопрос заключается в том, что в условиях падения цен на нефть…Вот давайте как бы так серьезно.

Хакамада: Это была непрофессиональная… совершенно непрофессиональное решение.

Кургинян: У нас разница заключается в том, что это был глубокий непрофессионализм или это был первый кусок тротила, который был поставлен в систему?

Хакамада: Я считаю, что это была ошибка.

Кургинян: Хорошо, ну, давайте вот смотреть: крупные люди с опытом, они видят, что они уже оголили бюджет ценами на нефть, они дальше начинают еще больше оголять бюджет. С Вашей точки зрения, как экономиста, это действие может быть описано в рамках рациональности?

Хакамада: Нет, это может быть только описано в рамках непрофессиональности и идеологии.

Кургинян: Это то, что говорилось всегда: глупость или измена.

Теперь продолжим дальше.

Хакамада: Весь Советский Союз был построен на идеологии. Идеология доминировала над экономикой.

Кургинян: Хорошо, Вам кажется, что это идеология. Это Ваша гипотеза

Хакамада: Идеология изнасиловала экономику.

Кургинян: Это Ваша гипотеза.

Хакамада: Правильно говорите.

Кургинян: Мы сейчас говорим об экономике и в любом случае соглашаемся с тем, что это была чудовищная мера.

Хакамада: Чудовищная мера.

Кургинян: Чудовищная мера. Перестройки, да? Которая нокаутировала систему бюджета.

Хакамада: Да.

Кургинян: Теперь следующее. Оставим в стороне Чернобыль и все остальное, которые тоже оголили бюджет, да?

Хакамада: Но Чернобыль это результат Советского Союза.

Кургинян: Это понятно. Это катастрофа.

Хакамада: Это катастрофа.

Кургинян: Это катастрофа. Мы просто говорим, что оголило бюджет. В этой ситуации как Вы относитесь к мере с перекачкой безналичных денег в наличные?

Хакамада: В каком смысле?

Кургинян: Были безналичные, такие фантики, которыми можно было там станки обменивать, все-все. Теперь пристегнули к госпредприятиям некие системы, сказали, пожалуйста, перекачивайте безналичные деньги в наличные. Считаете ли Вы как экономист, что эта мера не увеличила денежную массу?

Хакамада: Эта мера не могла увеличить товарно-денежную массу…

Кургинян: Почему?

Хакамада: …потому что товарно-денежная масса существует сама по себе.

Кургинян: Нет. Как? У вас есть безналичные деньги — фантики, которые нельзя предъявить к прилавку, а вы их переводите в наличные деньги, которые можно предъявить к прилавку. Значит, эта дельта, между вот этими деньгами, которые нельзя было предъявить к прилавку, и теперь можно предъявить, значит, она увеличивает нагрузку на прилавок?

Хакамада: Она не увеличивает общую массу денег. В обществе, которое было избыточно, они были незакрыты товарной массой. Из-за этого росла инфляция.

Кургинян: Ирина, если часть безналичных денег превращается в наличные, предъявляемые к спросу…

Хакамада: Тогда товарооборот увеличивается.

Кургинян: С какой стати?

Хакамада: Потому что вы … если вам есть что покупать, то вы быстрее на наличные деньги это покупаете….

Кургинян: Если я еще напечатаю денег, то товарооборот увеличится?

Хакамада: Нет. Вот если вы печатаете деньги — это одна история.

Кургинян: А если безналичные в наличные перекачиваем?

Хакамада: А вот если обезналичиваем, то это спекулятивная операция. Это другая история.

Кургинян: А безналичные в наличные перекачиваем?

Хакамада: Это другая история.

Кургинян: Теперь дальше.

Сванидзе: Завершайте, завершайте, друзья.

Кургинян: Ирина, как Вы относитесь к фразе Пияшевой: «Как нельзя быть чуточку беременной, так нельзя чуточку вводить рынок»?

Хакамада: Я отношусь очень позитивно — резко рынок вводить нельзя.

Кургинян: Нет, наоборот, она говорит, что нельзя быть чуточку беременной, значит, рынок можно вводить либо до конца, либо вообще не вводить.

Хакамада: Рынок нужно вводить последовательно до конца, но постепенно.

Кургинян: Постепенно, да?

Сванидзе: Спасибо.

Хакамада: Постепенно.

Кургинян: Так вот, Ирина, именно этого и не было сделано.

Сванидзе: Спасибо. Значит, маленькая …э-э-э, маленькое фактическое замечание по антиалкогольной компании я хочу сделать. Дело в том, что главным толкачом антиалкогольной компании был принципиальный трезвенник, противник употребления алкоголя, член Политбюро, реально второй человек после Горбачева в партии — Егор Кузьмич Лигачев, который к толкачам и прорабам перестройки уж никак не относился. И поэтому мера по антиалкогольной компании и то, что связано с перестройкой, это две вещи параллельные, не имеющие одна к другой никакого отношения.

Кургинян: Вся власть находилась в руках Генерального секретаря.

Сванидзе: Я сейчас не буду Вам ничего доказывать.

Кургинян: Кто был Генеральным секретарем?

Сванидзе: Сергей Ервандович, я еще раз говорю, инициатива, а речь ведь идет… Вы ж говорите о тротиловом эквиваленте, да? …вот инициатива исходила от Лигачева, а Лигачев был противником перестройки.

Кургинян: Инициатива исходила не от Лигачева, а еще раньше.

Сванидзе: Он убедил Горбачева, еще раньше — Андропова, еще раньше…

Кургинян: А вот пустил эту инициативу в ход …пустил ее …пустил ее в ход Горбачев.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: «Перестройка в экономике: реформы или катастрофа?»

Теперь прошу Вас, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Суть заключается в следующем. По экономике, значит, было нанесено несколько ударов, один за другим. Люди сидят и видят, первый удар, конечно, это нефть. Мы видим, что у нас возникает сложное положение. Да? Мы должны хвататься за все источники бюджета, только их не терять. Вместо этого мы теряем источник бюджета — Байбаков говорит, умоляю вас, не делайте этого, — это делается. Да? Это выбивается.

Дальше начинает проводиться реформа, при которой безналичная масса денег переводится в наличную, и идет давление на прилавки. Дальше начинается — фонды госпредприятий переводятся в кооперативы, государственные продукты переводятся в кооперативы, все остальное оказывается абсолютно необеспеченно этими деньгами, но это не все. Дальше возникает Закон о госпредприятии, в котором трудовой коллектив голосует все время за повышение зарплат. Но зарплаты ничем не обеспечены. Денежная масса не сбалансирована. Возникает цепная реакция экономических катастроф.

И дальше спрашивают — а почему пустые прилавки? А если денег сознательно делать в несколько раз больше, чем товаров, то, как может это все не быть выметено с прилавков?

Я дальше просто передаю слово Юрию Бялому, что он хочет сказать по этому поводу. Как это все было. Как говорил Твардовский: «Так это было».

Только одно еще скажу — мы не утверждаем, что все было идеально, и никогда не утверждали, и прекрасно понимаем, сколько было издержек, мы просто говорим, что эту систему можно было реформировать. Ее можно было преобразовать в более эффективную, а ее сознательно, не только не преобразовывали, но подрывали. А поскольку ее просто подрывали, а потом признались в этом, то говорить о том, можно ли ее было преобразовывать, после того, как ее взорвали тротилом, — это довольно странное обсуждение. А значит, это была именно Катастройка, как ее и назвали в народе. В народе очень быстро и чутко начали называть Перестройку Катастройкой, в том числе в экономике.

Юрий Вульфович, пожалуйста.

Ю.Бялый, политолог, вице-президент по научной работе Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр»: Первая антиалкогольная кампания, цифры такие: в 1985–1987 гг. бюджет средний Советского Союза составлял 375–380 млрд. рублей. Из них примерно 6% было потеряно в результате антиалкогольной компании. За все эти годы цифра Госкомстата — 49 млрд. руб.

Далее, что начинается? Кооперативное движение. В каких формах? В формах перетока сначала материалов, а затем основных фондов, включая здания, оборудование, станки от госпредприятий к кооперативам.

А дальше начинается, криминальная, простите, вакханалия, а не то, что Хакамада называла освобождением частной инициативы. Потому что предприятия за откаты дают деньги и материалы, и оборудование кооперативам, которые при предприятиях. Это начинает уже последующим Законом о совместных предприятиях перетаскиваться за рубеж. Я знаю историю, когда из высоколегированного титана, который для лопаток авиационных турбин и ракет применяется, делали лопатки садовые, а дальше их экспортировали в качестве ненужного сырья за рубеж.

Сванидзе: Завершайте.

Бялый: И так далее. А Закон о госпредприятии полностью обрушил эту систему. Вот тогда, именно тогда, экономика сознательными вот этими мерами перестройки была введена в полный штопор. Она действительно в этот момент потеряла жизнеспособность.

Сванидзе: Спасибо.

Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: Мы с Вами кое в чем сойдемся, Юрий Вульфович, я верю в это. Вот …э-э-э, смотрите …. Вы знаете, я с Вами согласен, конечно, Закон о государственном предприятии развалил советскую экономику, правильно. Это была катастрофа. Но только я не думаю, что Вы там Николая Ивановича Рыжкова, автора этого закона, главного, подозреваете в предательстве, в том, что он таскал тротиловую шашку. Или Вы так полагаете, что он и есть главный предатель?

Бялый: Я не рассматриваю этот процесс в категориях предателей или не предателей.

Млечин: Чудесно.

Бялый: Были вожаки, которые понимали, что делают. Были недалекие люди, которые не умели в ситуации…

Млечин: Николай Иванович куда относится?

Бялый: …в ситуации отсутствия информации и опыта не умели просчитывать ситуацию.

Млечин: Николай Иванович Рыжков у Вас куда относится?

Бялый: Я не знаю. Лично не знаком.

Млечин: Хорошо.

Кургинян: Я могу дать справку.

Бялый: Хотя есть интересные данные, которые может привести Сергей Ервандович.

Кургинян: Я ему солирую. Я могу дать справку.

Млечин: Я с Вами согласен…

Кургинян: Леонид Михайлович не хочет…

Млечин: Нет-нет.

Кургинян: …ценную информацию?

Млечин: Я просто хотел выяснить позицию…

Кургинян: Ценнейшую… личный опыт.

Млечин: Я хотел выяснить позицию Вашего свидетеля — я думаю, что это всем интересно.

Кургинян: Пожалуйста, пожалуйста.

Млечин: Согласен с Вами [на] 100% — закон этот развалил, а почему? Почему развалил? Потому что вот та экономика, которая создалась, ну, административно-командная ее называют, она ведь на чем основывалась? Принцип существования? Это выбивание ресурсов — предприятия выбивают из начальства, из Госплана, из Госснаба, неважно, ресурсы, а начальство выбивает продукцию. Поэтому, если я директор предприятия, то у меня есть две цели: выбить как можно больше ресурсов, а произвести как можно меньше и похуже, потому что моя зарплата зависит от вала. Вот этот принцип советской экономики — вот ведь он к чему привел? Что структура советской экономики в начале 80-х гг. практически та же, что структура экономики в начале 30-х гг. В мире создаются новые отрасли, новые направления экономики, а у нас не создается. Потому что основана экономика на таких принципах.

Что попытались сделать Николай Иванович Рыжков и примкнувшие к ним лица? Дать свободу. Им все казалось, что дело в том, что у директора нет свободы. Вот дать ему свободу, он сможет производить хорошие детали, интересные, последует за научно-техническим прогрессом — надо дать ему только возможность все переделать. А что значит, они освободили предприятия вне рыночной среды? Вне рыночной среды функционирование невозможно. Конечно, люди обналичивали деньги, сокращали номенклатуру, ассортимент, конечно, — а что еще они должны были делать, по-человечески? А в чем проблема, почему они не создавали рыночную экономику, рыночные институты? Да потому что некоторые и сейчас против, у меня такое ощущение этого. А тогда вся страна была практически против, и они даже об этом не подозревали — они же были настоящие коммунисты. Николай Иванович…

Сванидзе: Вопрос задайте.

Млечин: …Рыжков — они точно в это верили. Ну, согласитесь с этим, что они просто не понимали, что без этого функционировать экономика не может? Без всего комплекса институтов рыночной экономики. Мы теперь-то это видим. Ну, согласитесь со мной?

Бялый: Я согласен, что необходимы были институты рыночной экономики. Я согла…

Млечин: Они этого не понимали, согласитесь?

Кургинян: Понимали. Рыжков не понимал? Абалкин не понимал?

Бялый: Кто-то понимал, настаивали ….

Кургинян: Абалкин не понимал, что нужна рыночная экономика?

Бялый: …на этом, на том, что сначала …более того, были уже опыт определенный и были такие экономисты, которые, как Гжегож Колодко, например, которые говорили — сначала институты и только потом либерализация.

Млечин: Я Вас не прерываю, ради бога, но…

Бялый: Все это, все это…

Млечин: …вот в Политбюро сидят люди, от них решается судьба, они это разве понимают? Да они и сейчас-то не понимают,…

Бялый: Ну, на самом…на самом деле ….

Млечин: …кто живой остался.

Бялый: …все не так просто. Была прибыль, прибыльность предприятий и была доходность….

Млечин: За счет повышения цен на отпускаемые товары…

Бялый: …доходность, были…были…были нормативы…

Млечин: …в стоимостном выражении, даже военные жаловались, что умудряются оборонные предприятия цены наращивать.

Бялый: Были нормативы ….

Млечин: Конечно ощущение, что растет продукция…

Бялый: Были нормативы условно чистой продукции, были нормативы новой продукции, — все было не так просто. Там были попытки…

Млечин: …да, чудовищно сложно, справиться…

Сванидзе: Завершайте.

Бялый: Были попытки, другое дело, что…

Млечин: …не могла с этим система…

Сванидзе: Время истекло.

Бялый: …эти попытки к тому времени ничего не привели, потому что…

Млечин: Во!

Бялый: …потому что сверстывали план, инвестиции и т. д. А дальше садились большие дяди и говорили…

Млечин: Правильно.

Бялый: …нет, ВПК еще 4 миллиарда…

Млечин: Да, Правильно. Мы с Вами единомышленники.

Сванидзе: Спасибо.

Бялый: …а сельскому хозяйству 6 млрд.

Млечин: Правильно. Значит, не годилась эта экономика. Нужно было все снести.

Кургинян: Нужно подавить войну планов.

Бялый: Нужно было подавить войну планов и составить нормальную стратегию. Все.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Ну, мы с Вами единомышленники.

Бялый: Вот.

Сванидзе: У меня вопрос вашей стороне, к сожалению, ушла Ирина Хакамада, которая была в данном случае спикером, и я даже, честно говоря, не знаю, кому его задать. Может быть Вам, Сергей Борисович? Когда, действительно, упали цены на нефть, когда была травмирована экономика — она была в страшном совершенно состоянии, встал реальный выбор, выбор такой: либо снижать военные расходы и капитальные вложения, а это чревато конфликтом с партийно-хозяйственной элитой, либо повышать цены, а это чревато конфликтом с населением. И в результате был выбран третий путь — ничего не делать. Что привело, в конечном счете, к конфликту и с элитой, и с населением. Вот это нельзя вменить в вину авторам перестройки?

Станкевич: Безусловно, можно и нужно это вменить в вину, в первую очередь тем, о ком мы здесь сегодня говорили. Это Николай Иванович Рыжков, который командовал тогда экономикой страны.

Я был тогда избран на съезд народных депутатов — это был 1989 год. Мы слушаем главу Советского правительства — Николая Ивановича Рыжкова. Казна пуста, покупать продовольствие не на что, магазины пусты, внешний долг свыше 100 миллиардов, значит, но социализма не отдадим.

Сванидзе: Сергей Борисович, я прошу прощения. Вы перевели стрелку, обосновано, конечно, во многом, на Николая Ивановича Рыжкова, который, действительно, непосредственно занимался экономикой. Но речь идет о принципиальном вопросе экономической стратегии перестройки. Это что один Рыжков или Горбачев тоже несет ответственность? И решения принимал все-таки Рыжков или Горбачев?

Станкевич: Я думаю, что тогда решения принимали, все-таки, еще вместе, но главным действующим лицом, конечно, был Горбачев. Эта система была очень централизована. Возражать первому лицу, Генеральному секретарю публично, открыто, последовательно…

Сванидзе: То есть это он проявил, он проявил нерешительность?

Станкевич: Как минимум, он одобрил неправильные решения в этот момент.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем второй день слушаний по теме «Перестройка». Вопрос обеим сторонам: «Перестройка в политике: реформы или катастрофа?» Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Очень кратко скажу, что происходило в экономике. Как распределялась ответственность, полностью согласясь с Сергеем Станкевичем. Да?

Значит, был такой начальник строительного комплекса Советского Союза Баталин, а у нас с Сергеем Чернышевым его помощник, друг, Сергей Кугушев. Вот он приезжает и говорит, — очень видный экономист, известный, талантливый человек очень. Он приезжает и говорит: «Сегодня мы уничтожили строительный комплекс страны и всю возможность инвестиционной политики — все уничтожено сегодня!» Я говорю: «Как уничтожена?» «По приказу». Да? Я говорю: «А что же вы не сопротивлялись?» «Мы сопротивлялись». А что дальше — приказ, а что дальше — а мы не можем.

Централизованная система расстреливала самое себя в экономике и идеологии из своего же собственного центра. При этом запрещая всем, кто пытался ее спасти, реагировать на это. Она все еще оставалась централизованной.

Теперь что она делала в политике. Пожалуйста, доказательство № 18.

Материалы по делу.

Из книги Джека Мэтлока «Смерть империи. Взгляд американского посла на распад Советского Союза»: «…Русские постепенно делали важнейшие уступки по вопросу контроля над вооружениями… Горбачев согласился на американское предложение о 50-процентном сокращении тяжелых, запускаемых с земли и с подводных лодок ракет, согласился на низкий уровень ракет средней дальности и на обширные инспекции на местах… К полудню соглашение о ракетах средней дальности стало казаться настолько возможным, что американская делегация послала экстренные телеграммы американским послам в Западной Европе и Японии, чтобы те оповестили глав союзных с американцами правительств». Джек Мэтлок «Смерть империи. Взгляд американского посла на распад Советского Союза», Нью-Йорк, 1995 г.

Доказательство № 19.

Материалы по делу.

Из книги бывшего посла СССР в США Анатолия Добрынина: «Перед приездом Шульца Горбачев попросил маршала Ахромеева и меня подготовить для него памятную записку с изложением позиций обеих сторон с возможными рекомендациями. Мы это сделали, причем Ахромеев специально подчеркнул, что Шульц, видимо, будет опять настаивать на сокращении ракет СС-23 и что на это совершенно нельзя соглашаться.

После длительного разговора Шульц сказал Горбачеву, что он может, наконец, твердо заявить, что оставшиеся еще спорные вопросы могут быть быстро решены в духе компромисса и что он, Горбачев, может смело приехать в Вашингтон (как это давно планировалось) в ближайшее время для подписания важного соглашения о ликвидации ракет средней дальности, если он согласится включить в соглашение ракеты СС-23. После некоторых колебаний Горбачев к большому нашему изумлению — Ахромеева и моему — заявил: „Договорились“. Он пожал руку Шульцу, и они разошлись. В частном кругу Шульц назвал неожиданный шаг Горбачева „божьим подарком“». А. Ф. Добрынин. Сугубо доверительно. Посол в Вашингтоне при шести президентах США (1962–1986). М, 1996.

За это должен Ахромеев отвечать, да? Кто сказал: «Договорились»? Глава государства, а не маршал Ахромеев, да? Вот так делалось все.

Теперь логика этого такая — давит денежная масса на прилавок, нужны кредиты, кредиты надо брать, кредиты это уступки, уступки еще больше оголяют бюджет, нужно еще больше кредитов, еще больше идет давление на прилавок… — вот это называется цепная реакция катастрофы. Это классическая спираль катастройки.

Давайте теперь разберемся с Карабахом. Вы знаете, что сказал Чаушеску? Николае Чаушеску, румынский диктатор, стоявший перед командой солдат, приводивших в исполнение смертный приговор? Он сказал: «Это проклятый Карабах».

По данным Госкомстата Азербайджана, к февралю 1990 года в стране было 186 тысяч беженцев — азербайджанцев из Армении. По данным Агентства по миграции Армении, в 1988–1992 гг. 360 тысяч беженцев — армян из Азербайджана. Мы находились там. Мы говорили, что надо делать. Делали все наоборот.

Народные фронты, Фергана и все прочее? Все лауреаты нобелевской премии, экономисты говорили: «Зачем вы политически ослабляете гайку, не проведя экономических реформ?»

Вы здесь обсуждали, и тоже совершенно справедливо, что без инвестинститутов проводить рыночные вещи невозможно. Это все вместе слипало в огромный катастрофический клубок.

И здесь я передаю слово Сергей Борисовичу Чернышеву, чтобы он, как я всегда в таких случаях говорю совершенно искренне, опроверг или поддержал данную позицию.

Сергей Чернышев, экономист, директор Русского института.

Чернышев: Коллеги, если и есть что-то, в чем я готов обвинить Горбачева, я об этом просто расскажу на примере. У нас был опыт с 1983 по 1987 год, так получилось, я работал молодым международником. Мы вели двойную жизнь,…

Сванидзе: Я Вам добавляю полминуты.

Чернышев: Да. Мы вели двойную жизнь, и, с одной стороны, занимались профессиональной деятельностью в Комитете молодежи СССР, это отдельная тема. А с другой стороны, мы ходили и встречались с руководящими деятелями страны, руководства, государства, просто по той причине, что мы послали им несколько записок. Они их прочли. Я не буду передавать ощущения, я скажу только одно, что была группа лиц, которые впрямую сталкивались с мировыми реалиями. Это люди, которые занимались обороной, безопасностью, внешней торговлей, международными делами, и они были более-менее адекватны. Но, к сожалению, та сторона, которая осуществляла руководство — Горбачев, они были просто внутренниками. Поэтому там был элемент неадекватности, это точно.

Ну, я расскажу просто одну историю без комментариев, ….

Сванидзе: Только очень кратко, потому что время уже все, завершилось.

Чернышев: …ибо некорректно. Вскоре после того, как Горбачева сняли, он находился в своем Горби-фонде, и получилось так, что на каком-то фуршете я оказался рядом с ним, и мы стояли около часа. Приведу то, что он рассказывал без комментариев. «И вот я говорю товарищу Андропову, ну, как же так, товарищ Андропов, ну, средний возраст у нас в Политбюро 70 лет. Должен же быть какой-то подлесок?» «И вот с тех пор», — как он говорит, — «каждый раз, когда иду я по коридору и навстречу мне товарищ Андропов, и он мне говорит» (он сказал это с радостью неподдельной), «и он мне говорит, Андропов, — ну, что, подлесок, как дела?»

И когда я понял, что он не понимает русского языка, я понял всю меру катастрофы — этот человек он, как бы, не мог отвечать за себя. Он был неадекватен, он был просто невменяем. Его нельзя ни в чем обвинять — он был такой.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: С русским языком у нас у многих руководителей был непорядок. Иосиф Виссарионович Сталин, встречая после войны Косыгина, говорил ему: «Ну, что, Косыга, еще поработаешь». Так, что это такая традиция, видимо, тут ничего страшного нет.

Чернышев: А здесь все нормально с русским языком.

Млечин: Сергей Борисович, тут зашла речь ….

Чернышев: У Сталина очень неплохо было с русским языком.

Млечин: …о влиянии перестройки на внешние дела. Знаете что, давайте глянем, как, между прочим, наши с вами сограждане …э-э-э, оценивают …по каким параметрам и что они отмечают в перестройке. У меня это как доказательство 45 Б.

Я просто хочу обратить внимание на то, какие два события …крупнейшие …э-э-э, наши с вами соотечественники считают такими важными. Это вывод советских войск из Афганистана, прекращение холодной войны, гонки вооружений, противостояния Советского Союза и Запада, потому что есть мелкие истории о том, как договаривались по ракетам, больше ракет уничтожить, меньше ракет уничтожить. Это же все в рамках холодной войны. Если ты воюешь, ты считаешь, у тебя на одну ракету больше или на одну ракету меньше. Поэтому этот разговор нелепый. Горбачев сдал одну ракету, сдал такую ракету — вообще эти классы ракет исчезли, исчезли ракеты средней дальности как таковые, из-за которых спорили много лет, — только, что воевать не стали. И жить стало безопаснее. Вот не живем сейчас под угрозой войны.

Включение страны в мировую экономику, сближение с Китаем, с Японией, с Латинской Америкой, ушли из Афганистана — разве это не позитивные явления? Разве всему этому … всем этим мы не обязаны перестройке?

Чернышев: Позвольте, я отвечу как свидетель, опираясь на факты. В 1985 году, еще до гласности, получив устную санкцию Загладина, тогда он руководил международным отделом ЦК КПСС, мы вели переговоры с представителем Heritage Foundation Брюсом Вайнродом. Мы вели переговоры о следующем: был сигнал о том, что нам всерьез предлагают, нашей стране, участвовать в совместной с американцами разработке космической ….

Сванидзе: Я прошу прощения, это крупнейшая, крупнейшая, очень влиятельная американская такая фондовая организация.

Чернышев: Фонд Наследия.

Кургинян: Правая организация.

Млечин: Научный центр, давайте по-простому скажем. Научный центр.

Чернышев: Брюс Вайнрод был один из руководителей ее. Он был одним из отцов стратегической оборонной инициативы, космического щита лазерного американского. Мы вели с ним переговоры о том… мы были уполномочены передать ему, что есть влиятельное крыло в руководстве партии страны, которое готово принять предложение американцев о том, чтобы мы вместе с ними участвовали в разработке технологий космического щита, чтобы он стал общий — нашей и американской собственностью, которая бы сбивала бы все несанкционированные пуски ракет. И мы сообщили ему, что в ЦК КПСС имеется крыло идеологов, которые готовы пойти на отказ от представления о том, что империализм неизбежно погибнет и что мы — его могильщики. Мы рассматривали тогдашнюю страну уже не как капитализм, мы говорили о возможности конвергенции и о возможности совместной разработки космического щита. Этот проект длился долгие годы. Это был уникальный шанс. Это большой проект, был шанс — мы об этом расскажем. Были публикации. Но эта позиция была сдана как разменная. В ходе борьбы одной группировки, захват политической власти, которой было все равно эта экономика, это международное положение, эта безопасность, этот, значит, суверенитет. Им было важно получить контроль над оставшейся частью и потом разбираться.

Млечин: Извините, но эти группы существуют и сейчас. Поскольку и сейчас сделано предложение о создании совместной стратегической оборонной инициативы в космосе, а мы пока не откликаемся на это.

Чернышев: Ваши наблюдения имеют место, и наша страна — царская Россия, Советский Союз и нынешняя Россия — это одна и та же страна. У нее есть некие фундаментальные родимые пятна и проблемы.

Кургинян: Вот при советской интеллигенции, при советской, такой вопрос, да? выводил за рамки сообщества.

Млечин: Вы знаете что, предположение о том …. мне могут нравиться или не нравиться советские руководители после сталинского периода, но предполагать, что кто-то из них является предателем Родины, без на то следствия и суда, я считаю немыслимым. Это обвинение в адрес людей, которые этого не заслужили. Мне, может быть, не нравится Егор Кузьмич Лигачев или Николай Иванович Рыжков, никого из них я предателями считать не могу. Это было бы несправедливо и нечестно. Может, мне нравится Михаил Сергеевич Горбачев, там я не знаю, да? никто из них предателем…

Чернышев: Я не считаю их предателями.

Кургинян: Где этот дядя, где этот дядя, который назвал их предателями? Вы с кем спорите? Со своим двойником? С кем Вы спорите?

Млечин: Ну, теоретически, с Вами, хотя не следовало бы.

Кургинян: Теоретически — это лошадь, а практически — она падает.

Млечин: С Вами бессмысленно ….

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: «Перестройка в политике: реформы или катастрофа?»

Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Начну с Виктора Борисовича Кувалдина, доктора исторических наук, одного из людей, работавших с Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Итак, давайте о политической реформе при перестройке, или ставшей результатом перестройки. Как Вы ее оцениваете?

Виктор Кувалдин, доктор исторических наук, профессор МГИМО, эксперт «Фонда Горбачева».

Кувалдин: С Вашего позволения, скажу несколько слов о внешней политике.

Млечин: Ну, давайте.

Кувалдин: Речь шла о том, что полвека вся, так сказать, не только наша страна, не только Соединенные Штаты Америки, а весь мир жил под реальной угрозой ядерного уничтожения. Под конец, развитие технологий приобрело такой характер, что это могло и не зависеть от людей. Были слож… настолько сложные системы, нацеленные друг против друга, стояли тысячи ракет с десятками тысяч боеголовок, которые могли сработать даже независимо от воли политического руководителя. Вот из этой ситуации надо было выйти. Люди должны были ложиться спать спокойно и знать, что поутру они проснутся, и они будут живы.

Теперь вопрос о ракете С-23. Вопрос решался в контексте ракет средней дальности. Т. е. речь шла о ракетах средней дальности, американских Першингах, в первую очередь, и крылатых ракетах морского и воздушного базирования, находившихся в непосредственной близости от Советского Союза. В отличие от стратегических ракет, ракеты средней дальности имели подлетное время 2–5 минут, т. е. когда они появлялись на экране, нельзя было принять никакого политического решения. Это был фактически пистолет, приставленный к нашему виску. И он …его надо было убрать. Надо было убрать. И за это надо было заплатить цену. Думаю, что это было абсолютно правильное политическое решение. Убрать ракеты средней дальности и хотя бы ввести мир в ситуацию, когда подлетное время 30 минут и можно что-то сделать.

Второй вопрос — вопрос о разговоре Вашем с Михал Сергеевичем. Смею думать, что в … так сложилась моя жизнь, что я с Михал Сергеевичем говорил гораздо больше и гораздо основательнее, чем Вы, и думаю, что он был уж никак не менее откровенен. Весь этот эпизод с подлеском не вовсе никакая-то тайна, на которую он поведал….

Млечин: В книжке у него в мемуарах есть.

Кувалдин: Да. Есть у него соответственно мемуары.

Чернышев: Как раз то, о чем я и говорил.

Кувалдин: Конечно, Михал Сергеевич, абсолютно человек вменяемый, безусловно, это крупный политик, безусловно, он в истории, и думать, что вот этот человек, так сказать, неадекватный, человек, который не понимает, не отвечает за свои действия…

И последнее, о чем здесь было сказано, никто из этих людей, по-моему, это признал здесь даже Сергей Ервандович, конечно, говорить о каком-то заговоре, сдаче, сознательном демонтаже, уничтожении Советского Союза… этих людей …ни к кому это не имеет отношения. То, о чем вы говорите, это если хотите, другая история, это история связана с формированием того, что называют новой Россией, и людьми, которые заложили ее основания.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы.

Кургинян: Игорь Борисович, я вот много лет знаю Вас как умного порядочного человека, занимающего определенную позицию, очень дорожащего своей интеллектуальной репутацией и всем прочим. А-а-а, … как бы когда мне тут привели некоторые примеры того, как много хорошего было сделано, ну, я надеюсь, вы не думаете, что мы об этом хорошем, так сказать, называем его плохим. Я хочу, чтобы всем заткнули рот, чтобы в Афганистан ввели миллион человек, чтобы холодная война, так сказать, превратилась в горячую и т. д.

Этот рассказ мне напоминает следующую метафору. Лежит покойник, говорят, — «Смотрите, вам ботиночки нравятся? Подымите». Все говорят: «Нравятся». «А пиджак?» «Пиджак замечательный». Еще что-то. «А вот знаете, он умер и у него здесь еще рана ножевая, их целых три, или десять».

Скажите, пожалуйста, мы прекрасно понимаем, как в итоге относятся к перестройке, — там были замечательные графики по поводу того, как к ней относятся народ, общество, и Вы это знаете.

У меня вопрос сейчас другой к Вам: вот Вы сами, правильно говоря, что Вы были очень близки к этому, Вы сами вот можете там, э-э-э, словами Эдит Пиаф сказать: «Я ни о чем не жалею»? Мы все не молоды.

Кувалдин: Сергей Ервандович, во-первых, спасибо за такую аттестацию.

Кургинян: Но она абсолютно искренняя, я так считаю.

Кувалдин: Спасибо, спасибо. И спасибо.

Кургинян: Она проверена — вы много лет придерживаетесь определенной линии. Для меня какова бы ни была эта линия, это огромное благо.

Кувалдин: Угу. Угу.

Кургинян: Но жизнь идет, Игорь Борисович, жизнь идет.

Кувалдин: Сергей Ервандович, я отвечу на Ваш…

Кургинян: Да, да.

Кувалдин: Я отвечу на Ваш вопрос. А-а-а, … а-а-а…Да. Да, я безумно жалею, я жалею о своей стране, которая называлась Советский Союз. Первое. Второе. Здесь суд. Вы прекрасно знаете, что Николай Иванович при всем при том — я не судья, я не был на его стороне — но был огромный аппарат Совмина, был огромный аппарат Госплана, о котором говорила Ирина Хакамада. Был военно-промышленный комплекс. И даже эти люди, не надо было думать, что это …это были люди, которые двигали всем как марионетками. Они считались, они должны были с этим считаться, и была система, определенная система. И поэтому когда… мне очень не нравится, когда начинается обвинительный уклон, и когда начинают переходить конкретно на людей, при этом еще не зная, часто не зная многих обстоятельств дела.

Если Вы меня спрашиваете, о чем я жалею, да, я жалею о большой великой стране, да, я считаю, что эта страна была — в том виде — обречена, и из этой системы надо было выходить.

Кургинян: Да, Игорь Борисович, но если говорить о Николай Ивановиче Рыжкове, Вы помните восстание Николай Ивановича Рыжкова против Горбачева на съезде народных депутатов, и второе восстание, которое кончилось инфарктом? Вряд ли мы можем обвинять человека в том, что в критический момент, когда он, так сказать, выходил на финишную прямую и хотел помешать распаду, у него состоялся инфаркт. Вы знаете это, да?

Кувалдин: Да. Я знаю, и я с самого начала сказал,…

Кургинян: И что отставка была в связи с инфарктом.

Кувалдин: …что вот я как раз Николай Ивановича не обвиняю.

Кургинян: Теперь можно второй вот вопрос Вам?

Кувалдин: Да. Пожалуйста…

Сванидзе: Время истекло, но полминуты добавлю буквально. Короткий вопрос, короткий ответ.

Кургинян: Когда Яковлев говорит, надо было с системой кончать, у нас был единственный путь подорвать тоталитарный режим — то, что Вы слышали — изнутри с помощью дисциплины тоталитарной партии, я лукавил, говорил про обновление, а сам знал, что это уничтожаю, и т. д. Как с моральной точки зрения Вы относитесь к подобным высказываниям?

Кувалдин: С моральной точки зрения я подобные высказывания не принимаю. Но я против того, когда высказывания Александра Николаевича Яковлева начинают распространяться на все руководство Советского Союза и, в частности, на Михал Сергеевича.

Кургинян: Но эти высказывания аморальны? Если Вы их не принимаете.

Кувалдин: Во всяком случае, я этого не принимаю.

Кургинян: Теперь я Вам скажу то, что не говорил, и что сказал мне коротко, коротко один из умнейших аналитиков закрытых страны. Он мне сказал: «Это общество ням-ням, которое может зарезать один волк».

Сванидзе: Спасибо. Значит, а-а-а, с вашего позволения, сделаю несколько… поделюсь своими соображениями по некоторым поводам.

В том, что касается оценок конкретных людей. Я позволю себе не согласиться с Виктором Борисовичем Кувалдиным в том, что касается оценки слов Александр Николаевича Яковлева. Вообще, вы знаете, Александр Николаевич Яковлев, ныне покойный, царство ему небесное, он был фронтовик, крупный государственный деятель, человек, раненный на войне. Несомненно, патриот своей Родины, не Советской Родины, патриот России. Человек очень твердых убеждений, и то, что он прямо сказал, прямо написал, свидетельствует о смелости этого человека. Да, в каких-то ситуациях люди, которые жили в той системе и боролись с той системой, вынуждены были говорить неправду. Он в этом честно признался. Я в этом, честно говоря, ничего аморального не вижу. Это первое.

Второе. Вы знаете, это уже я здесь ни с кем не дискутирую, просто делюсь, я бы сказал, эмоциональными впечатлениями. Мы обсуждаем перестройку, а экономику, политику. На мой взгляд, не сказано очень важное о ней обеими сторонами, как мне кажется. Независимо от оценки исторической, она может быть, действительно, разной — здесь две стороны представляют каждая свою историческую оценку перестройки. Есть то, что я бы назвал эмоциональным впечатлением. Описать которое невозможно. Это все равно, что описать там, не знаю, романтическое свидание …э-э-э, мужчины с женщиной.

Можно описывать какие-то действия, фактическую сторону, но ощущение, настроение это передать не может. Это нужно прочувствовать — невозможно рассказать. Вот перестройка это было абсолютное ощущение весеннего ветра. Чем он закончился — другой вопрос. Но люди шли в наушниках по улицам и слушали. Они понимали, что они не успевают к телевизору и слушали трансляцию съездов народных депутатов. Вы себе можете это представить?

Программы телевидения как смотрели! «До и после полуночи» еще с Молчановым. Как смотрели, смотрели «Взгляд» вот с журналистами, которые … которые сейчас здесь присутствуют. Это было просто поразительно! Люди болели за то, что происходит. И люди сочувствовали тому, что происходит это наверху. Люди хотели, чтобы получилось. Что они понимали, если получится у Горбачева, то получится у них. Их жизнь наладится. Что получилось — это уже другой вопрос.

Кургинян: Как это другой вопрос? Как это другой вопрос?

Сванидзе: Это другой вопрос. Я говорил не об этом, Сергей Ервандович. Я говорил об эмоциональном впечатлении.

Кургинян: Могу я дать короткую ремарку?

Сванидзе: Ну, разумеется.

Кургинян: Мне рассказываете следующую историю. Значит, девушка рассказывает о том: «Вот шли с молодым человеком, как шли — весенний день, светит солнце, он мне подарил цветы, я чувствую эту влюбленность. А потом мы пришли в кафе, и мы пили там шоколад — и это было так замечательно!» А потом она останавливается и говорит: «Ну, что потом? А потом он меня ограбил и изнасиловал».

Так вот вопрос заключается первое в том, что нельзя отрывать «начало» от «потом», а второе заключается в том, что девушка второй раз такой наивности не проявит. И слава богу! И вся задача сейчас только в этом! А не в том, чтобы распускать по этому поводу сентиментальные нюни.

Сванидзе: Так, теперь мое… моя реплика, она уже будет сегодня окончательной. Так вот, уважаемые друзья, так что касается девушки, — девушку, которую имеет в виду Сергей Ервандович, т. е. российский народ, насиловали в хвост и в гриву всеми способами в течение всего XX века. Насиловать ее начали не во второй половине 80-х гг., а гораздо раньше.

Кургинян: Не в Вашу пользу….

Сванидзе: После 1917 года ее начали…

Кургинян: Не в Вашу пользу…

Сванидзе: …насиловать…делали это…

Кургинян: …сравнение.

Сванидзе: …ужасно, садистски, и вот в середине 80-х годов, пришли к власти люди, которые решили, что вообще-то, когда насилуют, это не очень приятно.

Кургинян: Молодец!

Сванидзе: И надо как-нибудь по-другому…

Кургинян: Молодец!

Сванидзе: …что-то сделать. Вот что у них получилось из этого…

Кургинян: А получилось это, да? Что получилось, то получилось…

Сванидзе: Дайте мне договорить, Сергей Ервандович.

Кургинян: Даю, даю.

Сванидзе: Вот то, что у них получилось, это мы обсуждаем в ходе нашей дискуссии. А что хотели сделать, я сказал — хотели, чтобы перестали насиловать девушку.

Спасибо.

Кургинян: Это замечательный пример! Спасибо Вам огромное! За эту блестящую метафору.

Сванидзе: На этом заканчивается второй день наших слушаний. Несомненно, нам требуется третий день, потому что двух дней, очевидно, недостаточно.

Завтра в 21 час мы продолжим наши слушания на тему Перестройки.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: «Перестройка — выход из тупика или катастрофа?».

Советская власть в лице своих руководителей дряхлела у всех на глазах. Это происходило так очевидно и быстро, что у всех возникло ощущение близких перемен. Но никто — ни население, ни власть в лице нового Генерального секретаря Горбачева — не имели представления, какими эти изменения должны быть.

Итак, напоминаю, тема наших сегодняшних слушаний: «Перестройка — выход из тупика или катастрофа?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«Перестройка — продолжение дела Октября», — написано на почтовой марке 1988 года выпуска. Многим тогда этот лозунг казался странным, тем более, что через 2 года дело Октября было закрыто окончательно. К середине 80-х советское общество находилось в глубоком кризисе. И руководство страны считало, что простыми реформами не обойтись.

Сегодня исследователи спорят, дала ли перестройка ожидаемый результат или «новое мышление» Горбачева стало катастрофой для государства? По мнению ряда специалистов, перестройка выполнила свою главную задачу — уничтожила изжившую себя социалистическую модель общества. Но оппоненты уверены, перестроечная политика — это провал, который привел к распаду страны и на долгие годы предопределил развитие новой России. Михаил Горбачев ликвидировал угрозу ядерной войны, но потерял авторитет мирового лидера.

Могла ли быть у перестройки альтернативная история?

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний. Первый вопрос сторонам: «Перестройка выполнила свою миссию или провалилась?»

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Если считать, что миссия перестройки заключалась в том, чтобы мы сохранили великую страну — Советский Союз, обновили систему, избавились от недостатков, которые нас всех угнетали, получили новые возможности и двигались дальше, будучи счастливыми в счастливой огромной стране, — то она, конечно, провалилась.

Если же ее архитекторы, как они признаются сами, изначально хотели совсем другого — хотели уничтожить и политическую систему, и страну, Советский Союз, и организовать соответствующую катастрофу, не буду тут ссылаться на авторитеты, — геополитическая катастрофа и т. д., — то они этой цели добились. Но тогда это и называется катастрофа, причем рукотворная.

Пожалуйста, доказательство № 24.

Материалы по делу.

Из выступления заместителя советника по национальной безопасности США Роберта Гейтса: «Сегодня никто не оспаривает реальность существования лишь одной сверхдержавы и ее лидерства в мире».

Из книги Генри Киссинджера: «Горбачев резко ускорил гибель представляемой им системы, призывая к реформам, провести которые он оказался неспособен». Г. Киссинджер. Дипломатия, М., 1997 г..

Из статьи Джонатана Хэзлема: «Простым фактом является вытеснение России на задворки Европы, чего не может скрыть никакая казуистика».

Из аналитической публикации ЦРУ 24 января 1991 г.: «Ежедневная жизнь во многих отношениях была счастливей при старом сталинском режиме. В будущем русские оценят либерализацию как хаос. Чем дальше зайдет Горбачев, тем сложнее будет для последующего лидера, более решительного и более умелого, чем Горбачев, призвать население снова помогать проводить реформы».

Теперь нам говорят, что избавили от ядерной войны. Главное другое — главное две философии. Одна философия состоит в том, что гарантия миру, отсутствию войны и всему прочему, состоит в балансе сил. Вот у нас есть баланс — тогда мир держится. Да, он держится на грани ядерной войны, но он держится.

И совершенно другая теория состоит, что если мы стали слабее, то мир стал безопаснее. А почему он стал безопаснее? В чем он стал безопаснее? Где он стал безопаснее? В Ираке? В Сербии? Где?

Значит, и эти задачи мы никоим образом не решили.

Поскольку все очень любят Фалина, то, пожалуйста, доказательство № 25.

Материалы по делу.

Из интервью с Валентином Фалиным: «Взгляните на сегодняшнюю ситуацию в России. Это катастрофа же во всех отношениях. Последствия политики Горбачева — сплошной хаос. Он разрушил все прежние внутренние связи или позволил, чтобы их разрушили. И не создал новых». Потсдамер нахрихтен, 11 марта 2001 г.

И № 26, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из статьи Стивена Коэна «Распад Советского Союза прервал марш России навстречу демократии»: «Они (россияне) считают, и не без оснований, что распад страны был обусловлен тремя „субъективными“ факторами: тем, как Горбачев осуществлял свои политические и экономические реформы; борьбой за власть, в ходе которой Ельцин уничтожил советское государство, дабы избавиться от его президента Горбачева; а также захватом собственности советской чиновничьей элитой, или номенклатурой, которая была больше заинтересована в „приватизации“ огромного состояния государства в 1991 году, чем в его защите». С. Коэн, «Гардиан», 13 декабря 2006 г.

Мне кажется, что эти диагнозы говорят обо всем — вот это и есть катастрофа. И мы находимся на ее обломках. Кому-то жить на них удобнее, кто-то получил с этих обломков огромные возможности, но жить на обломках великой страны стыдно.

А теперь я хотел бы, чтобы Сергей Чернышев подтвердил или опроверг мою позицию.

Чернышев: Когда мы шли на переговоры с Heritage Foundation, о которых я рассказывал в прошлый раз, о космическом щите, мы учитывали и замечательную статью Бориса Викторовича Раушенбаха, моего учителя, который посчитал ситуацию космического щита. Космический щит уникальный — впервые в истории человечества скорость нападения равнялась скорости защиты. Лазерный луч долетает не за 3 минуты, а мгновенно. Он показал, что если на орбите находится 2 системы с лазерным оружием, которые искренне обе запрограммированы только на защиту, все равно не существует никакого способа поведения, кроме как немедленно привести их в действие. Т. е. он доказал научно, что если мы дошли до лазерных платформ на орбите, надо обобществлять, надо договариваться о том, чтобы это была единая система.

Была альтернатива — либо мы идем к миру путем создания совместного космического щита, либо мы просто сдаем позиции и уводим ракеты. В этой ситуации было выбрано второе — простая логичная вещь, которая быстро дает эффект захвата власти.

Но не была решена проблема обеспечения безопасности.

Кургинян: Я подтверждаю, что это было также и у нас.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Там, где я трудился…

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: В общем, мы хотели тут поговорить об оценке, я так понимаю, перестройки. В таком более крупном смысле — реализовала ли она надежды или нет. Не согласитесь ли Вы со мной, Сергей Борисович, вот если говорить на самом деле серьезно, что, конечно, перестройка не увенчалась успехом в том смысле, в каком мы ее все хотели. Но она и не могла увенчаться успехом, потому что с переменами сильно опоздали. Но если не предприняли их хотя бы тогда, отложили бы еще лет на 20, то бог знает, чем бы все это кончилось. Не согласитесь?

Чернышев: По-человечески, я готов согласиться с этой позицией, но мы сегодня решаем другой вопрос. Я свидетелем вызван сюда по другому вопросу. В чем состояла логика принятия решения на вот таких развилках, когда мы могли решать задачи так, а могли решать задачи так. И каждый раз, о чем мы говорим сегодня, выбирался тот способ, который позволял прежде всего быстро и эффективно сохранить власть.

Я приведу как свидетельство второй факт. В 1988 году, об этом сейчас мало пишут и говорят, была создана Международная комиссия по проекту «Открытый сектор советской экономики», которая была в каком-то смысле альтернативой тому, что избрали — «500 дней», которые потом тоже были сданы. Было представлено 16 стран. В ней участвовал Василий Леонтьев, он был тогда еще жив, Ян Младек, который был один из основателей Международного валютного фонда, Мак Киннон, который был советник… э-э-э, Рейгана, и т. д. И 16 стран. С нашей стороны там было все руководство практически. Предлагалась сложная для исполнения альтернатива — многовалютная система, где между рублем и долларом были шлюзы, были современные немонетарные инструменты, которые позволяли не выдергивать плотину на Саянке, чтобы шел вот такой обвал, а стараться разобраться, каким образом можно интегрировать существующие анклавы, зоны нашей экономики и современный ….значит, втащить в современный мир. Вместо этого был избран опять простой и эффективный путь. Это все слили. Эта комиссия подготовила отчет, который стоил 30 тыс. долларов, эти деньги заплатил Сорос. Там участвовало 60 наших экспертов. Был выполнен доклад, но Михал Сергеевич по дороге потерял сначала интерес к этому докладу, потом потерял интерес к «500 дням» и были опять выбраны простые решения, которые решали одну задачу — давайте мы, сдавая любые позиции, захватим власть, а потом мы, как хорошие люди, возможно, как патриоты, все исправим, все улучшим.

Млечин: Ну, власть они захватили значительно раньше. Я хочу просто…

Чернышев: Это пример альтернативы. Реальной альтернативы, не вымышленной…

Млечин: Я даже, собственно, Ваши слова хочу подтвердить…

Чернышев: которая была брошена.

Млечин: Если можно, у меня оно числится как доказательство № 43А, это график «Главные внутренние причины негативных последствий перестройки».

Я хочу, мы просто посмотрели, какая любопытная вещь. Значит, причина № 1 — большая часть отвечающих согласна с Вами — просчеты горбачевского руководства — 44% опрошенных. Но обратите внимание на следующую графу — 35% считают одной из главных причин неготовность общества к глубоким преобразованиям. И это ведь очень серьезная вещь.

Конечно, Вы рассказываете об одной комиссии, сколько хороших и замечательных идей было выдвинуто! Сколько их было выдвинуто до 1985 года! И ни одна не реализовалась, ни одна. Руководители наши — плоть от плоти народа, такие же как мы, и они заблуждались, и все общество заблуждалось.

Но хуже того, в значительной степени ведь и не хотелось перемен. И сейчас не хочется перемен. Сейчас вот нас всех верни назад и здесь большинство из нас сказало бы: «Ой, не надо ничего, давайте на потом отложим. Может быть, как-нибудь обойдется». Как-нибудь обходилось, но плохо. Пришли люди, которые сказали: «Нет, давайте мы все-таки попробуем». Ну, и что мы им скажем?

Чернышев: Отлично.

Млечин: Поэтому я хочу сказать, что вину за провал мы должны разделить все вместе.

Чернышев: Вероятно, мы с Вами оба не очень любим перемены, как люди уже не молодые, и я готов с Вами согласиться, но…

Млечин: Но они были необходимы.

Чернышев: То, что фактор неготовности очень важен, это еще один вопрос по поводу того, была ли развилка «Как готовить общество к переменам?». И это не только советская, не только перестроечная проблема.

Смотрите, опять альтернатива, как свидетель говорю. Значит, если вы хотите, чтобы у нас появилось много рыночных субъектов, есть 2 способа: первый, простой и понятный способ — издать указ о разрешении любому из нас — и Вам, и мне, стать рыночными субъектами.

Второй способ — разобраться, что это такое и научить людей технологически, мотивировать, дать им инструменты.

Но у нас сегодня время метафор. Тогда короткая метафора: вот когда меня спрашивали, вот что будет в перестройке, когда разрешили частную собственность, вот в этом смысле — торговлю, предпринимательство, я сказал: «Вы открываете клетку и ожидаете, что из клетки выпорхнут в небо белоснежная стая голубей, а оттуда вылетают вонючие стервятники, морщинистые птеродактили и хмурые сычи.» «Почему?» «А потому что они там сидели.» Они умеют делать только то, что … их никто не учил, никто не готовил… дайте шанс.

Млечин: Согласен с вами. А где взять белых голубей-то, Сергей Борисович? Где они? Где?

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Повторяю вопрос: «Перестройка выполнила свою миссию или провалилась?»

Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я попрошу одного из участников тех событий и представителя совсем молодого поколения. Сергей Борисович Станкевич, известнейший политик, депутат в то время, и Максима Гликина, человека более молодого, очень известного журналиста из газеты «Ведомости». А-а-а, ну, Сергей Борисович, давайте Вы. Вы начнете. Итак, собственно, какую оценку мы ставим перестройке, вот о чем идет речь, стоило ли вообще на это идти?

Станкевич: Вот если попытаться суть и смысл перестройки сформулировать в двух словах, то это все-таки выход из тупика и шанс. Можно ли было выйти из исторического, цивилизационного тупика за меньшую цену? Наверное, можно. Можно ли было лучше использовать открывшийся шанс? Наверное, можно, — мы его использовали не до конца и зачастую плохо. Но то, что это был выход, необходимый выход из тупика, и то, что это был явный шанс, и в этом смысле перестройка состоялась, потому что и выход и шанс были связаны с ней — это для меня никаких сомнений. Вот тут даже мой полный тезка говорил о замечательных планах, которые существовали где-то в недрах коммунистической партии, монопольно правившей, да? Замечательные планы, которые могли нас гораздо меньшей ценой перебросить в новую экономику, э-э-э, почему ж не состоялись-то эти планы? И Вы не ответили на этот вопрос. На самом деле так плохо работать в условиях монополии, в условиях идеологической монополии, в условиях однопартийной монополии.

Чернышев: Эта комиссия была в 88 году, потом вам никто не мешал.

Станкевич: Да, …да, но, тем не менее, отмели ваши планы. Если бы ваши планы предлагали от имени, например, некоторой демократической оппозиционной партии и предлагали бы одновременно не только вашим оппонентам, предлагавшим другие планы, но и избирателям, может быть, у вас было бы больше шансов? Таким образом, приговор-то за неуспех перестройки в значительной степени нужно выносить однопартийной монополии, от которой, к счастью, перестройка нас избавила. Идеологической монополии.

То, что дала нам перестройка в политическом смысле этими ценностями, слава богу, мы пользуемся и сейчас. И даже не замечая их существования. Это все-таки механизм выборов, при всех издержках избирательной системы ныне существующей. Это все-таки парламент, это разделение властей независимое, как мы считаем, как мы надеемся, судебная власть. Это многопартийность. Все эти вещи, включая независимые СМИ, чему свидетельство нынешняя передача, — вот все эти ценности были обретены в ходе перестройки. Я уже не говорю уже о … там, возможности въезда-выезда из страны и тому подобных вещах. Это все возникло в ходе перестройки, это все существует и по сей день. Как мы этим пользуемся — хорошо или плохо, это уже к нам вопрос. Но перестройка все это с собой принесла. И слава богу.

Млечин: Спасибо. Пожалуйста, Максим. Микрофон к себе вот так вот.

Максим Гликин, редактор отдела политики газеты «Ведомости».

Гликин: Я вот вспоминаю такой советский перестроечный анекдот, который было ходил у нас, когда я учился в школе, когда началась перестройка, заканчивал ее. Был анекдот: появился новый герой, пионер-герой — Павлик Матросов, он прикрывал амбразуру телом своего отца. Это про всю абсурдность тогдашней идеологии, мы смеялись, мы понимали, потому что да, мы в этом жили. Нас учили, что надо любить эту великую Родину, надо отдавать за нее жизнь, не просто, а отдавать жизнь — жертвовать, при этом надо предавать почему-то отца. Мы вот в этом безумии жили. Я должен был любить эту сверхдержаву, потому что она сверхдержава, при этом зная, что я не могу читать любимые книги, купить их, потому что они не издавались — Пастернак, его главная книга «Доктор Живаго» не печатался, я не говорю — фильм снять по ней. Я не мог ездить, куда я хочу. Я не могу поступить в институт, куда я хочу, потому что у меня пятый пункт. Я не могу работать журналистом, потому что знаю, что там все схвачено, там жесткая партийная иерархия, журналистика жестко партийная сложная. Я не могу быть тем, кем я хочу. Вот что дала перестройка — она раскрепостила нас, она дала нам профессию, я не говорю про книги, поездки и т. д. Она дала почувствовать нам, что мы люди в этой стране.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш вопрос оппонентам.

Кургинян: Ну, я не буду комментировать, так сказать, метафоры со священным образом героя, пожертвовавшего собой, мне кажется, что это как раз принесла нам вот та система, которая была осуществлена. И когда мы говорим о том, что, конечно же, ту систему надо было каким-то образом менять, конечно, это нужно когда-то было двигать, конечно, нужно было выходить из одной ситуации и переходить к другой, — но это всегда так. Любая система в какой-то момент устаревает, все время накапливается какое-то недовольство. Энергия огромная была у этих перемен — это было прекрасная энергия, я прекрасно помню это время. Вопрос заключается в том, что ее направили не туда, да? Люди говорят, нам нужен выход, нам нужен выход, да, нужен выход, вы все понимаете, знаете, других выходов нет, а вот, есть один, — идите туда. Простите, это окно. Ну, ничего, распахните его. Знаете, там 20 этаж, но, может быть, вы прыгните и останетесь целы. Как? Почему? Но не знаю, но другого же выхода нет!

Почему другого выхода нет? Почему других выходов нет? Мы все время говорим — выходы есть — эти, эти, эти! Можно было все это сделать без, так сказать, катастрофы страны. Нет, других выходов нет! Надо было обязательно прыгнуть с этого 20-го этажа. Первое.

Чернышев: Иного не дано.

Кургинян: Второе. Скажите мне, пожалуйста, вот мы что-то приобрели, но мы ведь что-то потеряли? Давайте теперь уже через 20 лет взвешивать, что мы приобрели и что потеряли.

И, наконец, второе, ну, хорошо, кто-то из нас много приобрел. Я никак не могу считать, что вот перестройка и все, что последовало за ней, отняло у меня все возможности, но ведь есть же другие? Или их нет? Есть народ, есть те, кто потеряли. Или их вообще нет? И что, нет счастья жить в одном великом народе и знать, что это счастье? Это тоже надо было отдать? И почему за право печатать Пастернака надо было отдать это? Ну, давайте напечатаем Пастернака, и пусть это будет. Почему нельзя и то, и другое?

Теперь мне говорят о партийной системе. Можно доказательство № 30.

Прошу прощения за его предельную банальность. Комментарии нужны?

Это портрет Мао Цзедуна над главным китайским центром на площади Тяньаньмэнь. Идут совершенно другие реформы. И поймите, что мы до сих пор не сумели обсудить, по настоящему, дело именно было в том, что кричали, либо весь рынок, либо никакого рынка. Либо демократия и рынок, либо не будет рынка. А китайцы поняли то, что доказали все нобелевские лауреаты, — что рынок можно вводить в любых количествах, понемногу, в разные части, постепенно, постепенно. Вот однопартийная система — она не сумела развиваться? Ну, все будут говорить, что она многопартийная, но не надо сказок — мы все понимаем, что там происходит. Значит, через какое-то время перед нами вырастет не отказавшаяся от себя страна, которая будет расти стремительно у нас на глазах…

Сванидзе: Вопрос, вопрос не забудьте, Сергей Ервандович.

Кургинян: ….и нам не будет стыдно? Скажите, пожалуйста, нам не будет стыдно?

Станкевич: Вы забыли сказать об одном, а что помешало Коммунистической Партии Советского Союза, монопольно правившей у нас до 1991 года, что помешало сделать перестройку так, как вы ей тогда советовали?

Кургинян: Рыжкову помешать… помешал инфаркт, да? Но это все знают, вся страна знает.

Млечин: А предыдущие несколько лет что помешало?

Кургинян: Да, предыдущие… да, мы боролись за то, чтобы было по-другому…

Млечин: А 80 лет что мешало?

Кургинян: Вы же знаете, что мы боролись. Вы же знаете.

Млечин: Ну, как вы боролись, мы знаем.

Станкевич: Знаем, знаем…

Кургинян: Вы в Москве жили. Как вы боролись, знаю я, как вы боролись. А вот как я боролся, знает страна более-менее, это первое. Второе. Ей помешало то, о чем мы все время говорим –

Сванидзе: Я прошу прощения, Сергей Ервандович ….

Кургинян: …ее лидеры!

Сванидзе: …уточните, страна может не знать, за что Вы боролись.

Кургинян: Как? Ну, есть книги, есть тексты. Я выступаю более-менее публично с 87 года. Существует, как Сергей Станкевич прекрасно знает,…

Станкевич: Да.

Кургинян: …Союз городов-героев, партийных организаций, мы печатали программы. Он-то все знает, потому что это происходило, так сказать, по разные стороны баррикад.

Сванидзе: Сергей Ервандович, я правильно Вас понял, Вы боролись, Рыжков тоже боролся, но у него был инфаркт, и вы единственные два человека с Николай Ивановичем Рыжковым, инфарктным, которые боролись, но у которых не получилось?

Кургинян: Николай Карлович, …..

Сванидзе: …и поэтому мы не превратились в Китай.

Кургинян: Николай Карлович, я Вам объясняю, если Вы, так сказать, так убого понимаете…

Сванидзе: Нет, я понимаю так, как Вы сказали. Вы меня простите…

Кургинян: …так убого и так …..

Сванидзе: Вы так убого сказали, и я убого понял…

Кургинян: Простите, ради бога.

Сванидзе: Да, пожалуйста. Итак, продолжайте.

Кургинян: Я объясняю, что в стране было много сил, например, есть один член Политбюро, которого я не знаю, не встречались мы — это Егор Лигачев. Вообще. Было много сил в стране, которые хотели вывести страну из этого состояния китайским путем. Эти силы были велики. Победила их другая сила, которая потом призналась, что ничего она исправлять не хотела, ….

Сванидзе: Я правильно Вас понимаю, Сергей Ервандович…

Кургинян: …а хотела все обрушить.

Сванидзе: …Сергей Ервандович, я правильно Вас понимаю, что есть один путь правильный в мире — китайский, все остальные — неправильные?

Кургинян: Я считаю, что монопольный путь — монопольный путь движения в пределах партии, постепенного демонтажа определенной системы, перехода этой системы на определенные рельсы — есть китайский не потому, что он в Китае, а потому что он-то и учел все разработки нобелевских лауреатов, всё, потому что китайцы любили свою страну. И не хотели ею жертвовать ни за что!

Сванидзе: Так, секундочку….

Млечин: Я просто хочу заметить, что в самом Китае отсутствует понятие китайский путь и китайский вариант развития.

Сванидзе: Но он зато у нас присутствует

Млечин: Только у нас присутствует. Сами китайцы говорят, что это просто рыночная экономика. Дэн Сяопин в 1978 году, вернувшись из Соединенных Штатов, сказал, что если бы я раньше побывал в Америке, у нас давно была бы рыночная экономика.

Кургинян: Это неправда.

Млечин: У китайцев самая настоящая рыночная экономика.

Кургинян: Мы объясняем, почему это неправда. Это неправда. Действительно, так сказать, потому что никто не обсуждает социализм с китайской спецификой и все об этом говорят, да? Во-вторых, потому, дело было не в том, что они взяли и приняли какую-то рыночную экономику. А дело в том, что они прочитали всех нобелевских лауреатов и стали сообразно их действительности поэлементно вводить рынок с сохранением жесткого политического контроля.

Млечин: Ну, Вы просто…

Кургинян: Да, была площадь Тяньаньмэнь, но есть и это величие.

Млечин: Но Вы просто бредите! Никаких нобелевских лауреатов они не читали, они самую обычную нормальную рыночную экономику, которая существует почти по всему миру. И если бы у нас нашелся Дэн Сяопин и если бы у нас народ не стал бы так сильно сопротивляться, как Вы сейчас сопротивляетесь. Были бы Вы, то у нас вообще никогда рыночной экономике не было! Никогда бы не получилось ничего.

Кургинян: Единственный, кто не бредит в нашей стране, это господин Млечин.

Млечин: Ну, я …., да!

Кургинян: Скоро он станет единственным человеком во всем мире, который не бредит. А все остальные будут бредить.

Сванидзе: Господа!

Кургинян: Помните такое — весь взвод идет не в ногу, один господин прапорщик идет в ногу! Идите в ногу, Леонид Михайлович, идите дальше.

Сванидзе: Значит, у меня вопрос, и хотя не выступал, э-э-э, Виктор Борисович Кувалдин, у меня вопрос к Вам, потому что Вы из здесь присутствующих, действительно, лучше всего были знакомы с Михал Сергеевичем Горбачевым. Виктор Борисович, скажите, пожалуйста, если бы время повернуть вспять, что бы Вы порекомендовали Горбачеву? Вот Вы встречаетесь с Горбачевым, Генеральным секретарем, всевластным тогда, в какую сторону Вы бы на него влияли? Решительности, или, наоборот, смягчения, или сохранения Советского Союза, или ускорения неизбежного развала Союза? В какую сторону?

Кувалдин: Ну, Николай Карлович, учитывая то, что все мы задним умом крепки…

Сванидзе: Конечно, естественно.

Кувалдин: Да. И есть опыт 25 лет, мой бы ответ был так, что э-э-э, в России реформы надо проводить максимально осторожно. Первое.

Сванидзе: То есть в сторону осторожности?

Кувалдин: Да. Надо уйти от этой формулы Ильи Муромца — 33 года на печи, потом начинать быстро двигаться. Мне кажется, что инстинкт у него был абсолютно правильный. Он ведь менял формулу … Он же замахнулся не только на систему, он вообще замахнулся за формулу российской жизни. Даже не только XX век, это пять веков минимум российской истории. У нас же ведь, возьмите, у нас все запечатлено: как мы пели, значит «И где бы я ни был ….

Сванидзе: Завершайте.

Кувалдин: …и что б я ни делал — пред Родиной вечно в долгу!» «Нас много, за ценой не постоим». «Человек — ничто, все — для государства». Именно государство-то было гнилым, как досоветское, так и советское. Потому что человек у нас ничего не значил. Вот Горбачев первый, кто попытался эту формулу перевернуть. И если нам не удастся ее перевернуть, я думаю, что у России нет будущего.

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд времени». Мы завершаем третий, последний день слушаний по теме Перестройка. Последний вопрос сторонам: «Исторические уроки перестройки».

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Здесь находятся сразу три бывших депутата нашего парламента. Я думаю, будет справедливо задать им по очереди этот вопрос. Александр Политковский, Владимир Мукусев. Владимир, давайте Вы, …. ну, или Александр, первый. Уроки перестройки для нашей сегодняшней жизни. Что мы должны извлечь из нее?

Политковский: А мы уже извлекли. Мне кажется, что самое главное, если раньше во времена Советского Союза, садясь в машину, если она была, конечно, и мы знали, где можно заправиться, и что делает дядька с жезлом, вот … мы пристегивали вот этот ремень безопасности для мента, а сегодня мы пристегиваем его для себя.

Млечин: Сергей Борисович?

Станкевич: Самое-то главное, пожалуй, то, что не бывает перестройки без потерь, не бывает реформ, за которые заплачена адекватная цена, важно, чтобы эта цена была вашей ценой, т. е. нельзя за чужой счет производить реформы.

Для Михаил Сергеевича, возвращаясь к нему, главная проблема была в том, что он попытался совместить две роли — оставаться лидером коммунистической партии и лидером перемен. Эти две роли вошли в конфликт, и они его разорвали на части.

Млечин: Так. Тогда Максим Гликин, пожалуйста. Вы молодой, скажите, для Вас уроки?..

Гликин: Ну, для меня главный урок это высвобождение творческой энергии, творческой энергии масс, творчества ….а-а-а, возможности творить, думать, мыслить, а-а-а,… сочинять, возможности спорить. Вот мы сейчас всю передачу спорили — разве это было возможно до перестройки? Вот эта передача? Ее существование? Мое выступление? Выступление этих людей? Нет. Вот эта творческая энергия — вот это самое главное, э-э-э, лишь бы она сохранялась дальше. Нам говорят — сейчас вот народ, народ беден, народ плохо себя чувствует — я смотрю вот на зрителей, они сидят в красивых одеждах, у них красивые лица, они хорошо себя чувствуют, по-моему. О каком народе, о каком народе говорит обвинитель? О какой катастрофе? Никакой катастрофы нет.

Сванидзе: Чувствуют они себя по-разному, я думаю.

Кургинян: Все хорошо.

Гликин: Нет … вот… о какой… о какой катастрофе? Я тоже народ. Я….

Кургинян: Пусть побольше говорит.

Гликин: …я не народ?

Кургинян: Пусть побольше говорит. Николай Карлович,…

Гликин: Он не народ?

Кургинян: …попросите, чтобы он побольше говорил …еще и еще…

Млечин: Виктор Борисович, ваше слово — уроки перестройки для сегодняшнего дня.

Кувалдин: Мы живем в большой, очень сложной, очень хрупкой стране. С тяжелым наследием, которую нужно менять, но при этом все время трезво оценивать ситуацию: и подготовленность общества, и так называемых элит, и возможности лидеров. И еще, что обязательно держать в голове, это, конечно, тот мировой контекст, который сейчас очень сильно влияет на любую страну в мире.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, вопрос.

Кургинян: Так, скажите, пожалуйста, есть духовные потери — потери счастья, потери близких, потери любви — это физические потери, от падения и т. д., которые не компенсируются никакими социальными приобретениями. Согласны или нет?

Кувалдин: Я думаю, я думаю, что, конечно, произошли очень серьезные потери у нас в том, что связаны с разрушением системы ценностей. Но! Произошли они после перестройки. Как раз в перестроечное-то время именно ценностная сторона, ценностная составляющая она действительно была на подъеме. Тогда у людей была и надежда, и вера, и определенная система ценностей. Сейчас мы, действительно, мы в последние 20 лет живем в обществе, где деньги стали всем и основным. И я думаю, что на этой основе далеко не уедешь.

Кургинян: Можно доказательство № 10. Просто чтобы Вы прокомментировали.

Материалы по делу.

Из книги Игоря Кона «Сексуальная культура в России»: «Настоящим бестселлером стала повесть Владимира Кунина „Интердевочка“ (1988) и снятый по его сценарию одноименный фильм…. При анонимном анкетировании старших школьников в Риге и Ленинграде в 1989 г. валютная проституция оказалась в десятке наиболее престижных профессий. При опросе московских школьников и учащихся ПТУ, проведенном „Литературной газетой“, относительно наиболее престижных и доходных профессий проститутки разделили с „директорами“ и „продавцами“ 9-11 места, опередив журналистов, дипломатов и таксистов, не говоря уже о профессорах и академиках». И. Кон. Сексуальная культура в России. М., 1997.

Дополнительное доказательство:

Из письма одной из поклонниц режиссеру фильма «Интердевочка» Тодоровскому: «Уважаемый товарищ Тодоровский! От себя и от имени многих моих ровестников хочу поблагодарить вас за создание замечательной картины, которая поможет современной молодежи, особенно девушкам, в выборе будущей профессии. После просмотра фильма, я, например, сразу решила, если быть, то интердевочкой. Мне 17 лет. В этом году я заканчиваю 10-й класс».

Скажите, пожалуйста, вот такой социально-культурный результат, это не то, что называется «гореть тебе в аду», нет?

Кувалдин: Так это социально-культурный результат, результат разложения системы.

Кургинян: Системы?

Кувалдин: Конечно, он шел достаточно долго.

Станкевич: Сергей Ервандович, это письмо не в Вашем творческом центре породили?

Кургинян: Нет. Это письмо породилось не в моем центре. Это архивные данные и я их докажу. Итак, Вы скажите просто. Я понял одно, что с Вашей точки зрения порождение культурной деятельностью такого социального результата это не есть то, за что надо бесконечно каяться, и это не есть то, за что горят в аду. Да?

Млечин: Порождения советской системы. Есть.

Кургинян: Не Тодоровского? А советской системы?

Млечин: Да не фильм, а проститутки валютные.

Кургинян: Говорите больше и краснейте сильнее. И будет хорошо.

Сванидзе: Нет, на самом деле я не могу понять, а что Тодоровский виноват в популярности валютной проституции?

Кургинян: Я считаю…

Сванидзе: Тем, что фильм снял про проституцию?

Кургинян: Сейчас я объясню. Сейчас я объясню. Когда в фильме «Покаяние», который был сделан не после перестройки, господин Кувалдин, а во время перестройки, прямо показывали грузинским крестьянам, как сын выкапывал отца и кидает на свалку, выкидывает его труп, то это нарушало древнейший запрет со времен греческой Антигоны — труп брата должен быть похоронен. Рассуждать против этого …по поводу Павлика Морозова … уже было поздно. Было совершено неслыханное надругательство. Когда сказали, что в мире нет идеалов, а есть интересы, это было сделано с подрывом самой фундаментальной основы человеческого общества.

Сброс, который осуществляла перестройка, это моя гипотеза, задевал не только политическую систему и идеологию, и не только страну, которую развалили, он действительно был сломом хребта, сломом идентичности, сломом идеального основания….

Сванидзе: При чем здесь Тодоровский? При чем здесь Тодоровский?

Кургинян: А вот то, что я привел пример, это один из методов, как обрушили перестроечную пропаганду на достаточно наивное и чистое общество, привыкшее на это откликаться. Для меня это пример этого. Для Вас, другого — пожалуйста. У нас разный взгляд на одни и те же вещи.

Станкевич: На самом деле….

Сванидзе: Секунду. Значит, Сергей Ервандович, во-первых, я не понимаю упрека в отношении нашего замечательного режиссера Тодоровского, который показал правду. Да, действительно, тогда это было популярно. И не Тодаровского вина в этом. Зеркало не виновато в том, что рожа крива. Таким было общество.

Что касается фильма «Покаяние», я не слышал протестов со стороны грузинских крестьян. Так же, как я не слышал протестов со стороны грузинской интеллигенции. Фильм «Покаяние» прошел по советским экранам, был потрясением для всех, по поводу него спорили. Выкапывали там не отца. Выкапывали там дьявола. А это большая разница.

Перестройка была в значительной степени попыткой выкопать дьявола, а удачная или неудачная — это другой вопрос. И на этот счет в обществе до сих пор разные мнения. И разные мнения еще и будут.

Пожалуйста, Сергей Ервандович, Ваше право задать вопрос своим свидетелям и высказать тезис.

Кургинян: Культура, культура не отражает как зеркало, культура моделирует сознание. И это понимают все. То, что происходило в эпоху перестройки, было … называется во всех странах мира социокультурным шоком. Это запрещенная технология. Она была применена в полном объеме против своего народа. Против своего наивного, жаждущего перемен, поверившего этому всему народа. И она добилась своего результата, она сломала это сознание, она нанесла тяжелейшую травму, с которой мы сейчас все разбираемся. Это было преступление уже не геополитическое — разрушенный геополитический баланс, и не историософское — порванная наша история. Это был преступление метафизическое. И результатом всего этого является то, что Россия бьется с этим переломанным хребтом в течение 20 лет и не может выйти ни на какие рубежи. Это предмет нашей с вами национальной судьбы. Нашего с вами сейчас понимания того, что будет с нами и будет ли будущее у наших детей. Мы сейчас для себя должны ответить. Если мы счастливы от того, что тогда произошло, значит, нам нравится валяться с этим переломанным хребтом и дальше. Это вопрос огромного значения. В конечном счете, это вопрос не только ума, это вопрос любви и веры. Вы воспринимаете то, что произошло как экзистенциальную катастрофу, как потерю близкого? Если да, то это катастрофа. Если нет, то и ладно.

Теперь я хотел спросить моего свидетеля, господина Быкова по этому поводу: «Что Вы думаете по этому поводу?»

Быков, публицист, шеф-редактор журнала «Стратегия России».

Быков: Что я думаю по поводу исторических уроков перестройки?

Кургинян: По поводу исторического результата, да.

Быков: В конце 60-х гг., если не ошибаюсь, Шарль де Голль, президент Франции, очень утомился состоянием полиции своей и в течение 2-х лет тайно, пользуясь своими преимуществами боевого генерала, готовил резерв. Резерв на уровне инспекторов, следователей, т. е. вот этого среднего полицейского звена, от которых на самом деле в МВД все зависит. И в один день он полностью поменял несколько …э-э-э, боюсь сейчас соврать, чуть ли не десятков тысяч человек. В один день. Это я к чему пример вспомнил? К тому, что, наверное, надо такие вещи, как перестройка, готовить. Все-таки, готовить.

В 1983 году Андропов, по-моему, в декабре месяце поручил как раз Горбачеву и … сейчас проверю, чтобы не соврать, по-моему, Рыжкову, да? готовить предложения по экономической реформе. В 1983 году. Перестройка кончилась в 1991 г. 8 лет — это много. Почему в 1985 году, когда Горбачев смог уже реализовывать все свои экономические задумки, также политические, он не был к этому готов? Вот для меня это самый главный урок перестройки. В такой огромной, сложной стране как Россия пускаться в такие затеи, не будучи к этому готовым и не подготовив общество к этому, наверное, это самое страшное. Если мы вот такую ошибку повторим, тогда страна точно развалится. Поэтому, апеллируя уже к сегодняшней власти, хотелось бы этого, наверное, пожелать. Давайте готовиться. Потому что кессонная болезнь в масштабах России, она смертельна. А мы как раз пережили в эти 6,5 лет, а не в 4 года классический приступ кессонной болезни. Мы настолько быстро всплыли, что все заболели. И вот эту болезнь переживаем до сих пор, в первую очередь в духовном плане. Вот что бы я хотел сказать.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, вопросы.

Млечин: Михал Юрьевичем можно только согласиться, единственно жалко, что Вас не было в первый день заседаний. Мы как раз говорили о том, что начинали Рыжков и Горбачев как раз с реализации того плана, который они вырабатывали тогда при Андропове. Но ничего не получилось, поэтому пришлось пойти дальше. А так… с Вами можно только согласиться в том, что, конечно, хорошо было бы знать, как это переделать. Да вот беда состоит в том, что, насколько я помню, никто на самом деле и не знал, потому что ведь жили-то как? Маркс написал, что, значит, капитализм готовит своего могильщика — рабочий класс, пролетариат, который его похоронит, а получилось все наоборот. Это социализм вырастил в себе могильщика в лице и пролетариата, и директоров предприятий, которые его взяли и похоронили. Я вот помню, я на похоронах был в августе 1991 года, и ни одного человека не пришло поплакать над трупом покойного, над этим строем. Понимаете, ни один человек не выступил за сохранение этого строя, даже какое-то безумие было. Чекисты даже разбежались. У них Феликса сносили перед зданием под окнами. А ведь это, между прочим, боевые офицеры. Они все исчезли.

Быков: Чекисты не были боевыми офицерами. За редким исключением.

Млечин: Ну, извините, как это не были? Были.

Быков: У них другая работа.

Млечин: Извините. Они на военной службе, они дали присягу, у них военный билет — они серьезные люди, должны были… они за это должны были пролить кровь, если уж они так считали, они обещали это сделать. Ничего никто не сделал. Почему? Потому что радовались все в тот момент.

Вы знаете, я хотел бы сказать такую вещь, э-э-э, опоздали. Ну, конечно, опоздали. Ведь что вернула нам перестройка? Она вернула то, что нам, вообще говоря, должно принадлежать по праву. Вот сидеть так и разговаривать, читать книги, знать свою историю, ходить в церковь, становится священниками, а не идти на кафедру научного коммунизма. Она вернула нам то, что принадлежит, вообще говоря, народу любому по праву. А расплатиться-то за это возвращение пришлось очень дорого, правильно мы тут говорим, — распадом государства, тяжелейшим кризисом, утратой идеалов. Утратили… сначала идеалы … веру в социализм, потом утратили веру в перестройку, потом утратили веру в рыночную экономику, и теперь уже вообще ни во что не верим. Даже не верим в возможность существования идеалов. Это правда, правда — расплатились дорого. Но кто ж в этом виноват-то? Не виноваты ли те, кто свернул нас с нормальной-то дороги в 1917 году? Перестройка ну, что, ну, вернула нас, но за это пришлось расплатиться очень дорого. Если бы не сворачивали тогда…. Стыдно нам за распад Советского Союза, а за вранье не стыдно в советское время? За это стыдно…

Сванидзе: Вопрос, Леонид Михайлович.

Млечин: …было, но разве вина людей…тех, которые это начали, что они, наконец, решили нам что-то вернуть? Но поздно. Это должны были сделать другие — те виноваты. Не согласитесь со мной?

Быков: Я считаю, что виноват тот, кто делает. Если он это делает плохо. И тут никакой лирики уже быть не может. Мы же их не собираемся, ну, я не знаю, привлекать, да? как говорили раньше. Морально виноваты, потому что взялись, но не сделали так, как должны были. Сам смысл слова перестройка — это что-то есть и его перестроили. В нашем случае никакой перестройки нет. В нашем случае уничтожено до основания одно, не будем опять сейчас говорить, хорошее или плохое, а на его месте, к сожалению ….

Сванидзе: Завершайте.

Быков: …это даже не сарай…

Млечин: Извините….

Быков: …это неизвестно что сейчас строится.

Млечин: Я вас не понял. Извините….

Быков: Вот на мой взгляд.

Млечин: Извините, важно что снесли. Снесли то, что нам не нужно.

Быков: Нет, это важно, я говорю то, что мы сейчас не об этом говорим.

Млечин: Давайте скажем об этом. Снесли тот строй, который лишал народ того, что ему принадлежит по праву. И, слава богу, что снесли. И, слава богу, что вернули.

Быков: Ну, в первой половине 80-х годов уж не в такой степени и лишал. Давайте правду говорить людям.

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Извините.

Быков: Все жили в это время.

Млечин: Нет. Извините.

Быков: И Пастернака, кстати, читали, иначе мы бы о нем не знали.

Млечин: Нет, извините, меня, вы…

Быков: И даже печатали

Млечин: …не могли это купить, вы не изучали это в университетских курсах…

Быков: Почему? Покупали же.

Млечин: Покупали из-под полы.

Быков: И в джинсах ходили.

Млечин: Из-под полы покупали, под контролем. И за такую литературу шили дело. Если не в Москве, то в провинции точно. Я как человек, написавший книгу об истории КГБ, Вам скажу, сколько таких процессов было. Извините меня, и в церковь с оглядкой ходили.

Быков: С оглядкой ходили.

Млечин: Все это было.

Быков: Но ходили.

Млечин: Люди, называющие себя…

Быков: Кто хотел.

Млечин: …я говорил это в первый день и повторю,…

Быков: В начале 80-х гг. за это не расстреливали.

Млечин: Не расстреливали, но сажали.

Быков: И не сажали.

Чернышев: Не сажали.

Млечин: Но если это или сажали или увольняли с работы, это что хорошо разве? Разве…

Кургинян: Сажали за поход в церковь?

Млечин: Я говорил это в первый день и говорю сейчас, всякий человек, считающий себя русским патриотом, перестройке, на мой взгляд, должен быть очень благодарен. За возвращение национального самосознания, за возвращение национального самосознания. Не перестройка его лишила — она его вернула людям.

Сванидзе: Мы завершили трехдневное слушание по теме Перестройка. Сейчас предоставляется право произнести заключительное слово обеим сторонам. Прошу Вас, Сергей Ервандович, сторона обвинения, Ваше заключительное слово.

Кургинян: Почему, так сказать, в 1991 году народ казался захваченным врасплох? Но ведь народ сказал, что он хочет сохранения Союза Советских Социалистических Республик, да? Сказал, да? Почему он не вышел на улицы, почему он не начал действовать в активных формах? Потому что перед этим перестройка сломала сознание. Сломала его запрещенными методами. Запрещенными в мировой практике. Она осуществила социокультурный шок. Сшибку, она сломала психику населения. Сделала это изменившая, предавшая партия, ее номенклатурная верхушка, расстрелявшая свое население в условиях монополии из информационных оружий всех калибров — это первое преступление, которое было сделано. Второе — никто не хотел спасать экономическую систему. Экономическую систему спасти было можно, но вместо этого ее добивали — антиалкогольной реформой, соответствующими законами и всем другим. Третье. Страну, так сказать, разрушали по кускам, ….

Сванидзе: Время завершено.

Кургинян: …разжигали и т. д. И вот теперь скажите за все это Горбачеву спасибо. Вот если вы готовы ему сказать, тогда этот процесс будет продолжен. Сейчас сказать этому нет, значит, остановить следующий процесс — распада Российской федерации.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: В принципе, Михаил Сергеевич Горбачев легко мог оставаться Генеральным секретарем, и был бы им сейчас, уже такой весьма в возрасте, здесь бы его портрет висел и говорили бы мы совсем о другом. Перестройка, конечно, была выходом из тупика. Беда только оказалась в том, что в тупик загнали так давно, что выползать из него пришлось уже как из колодца, ободрав колени. Конечно, другие руководители нашего государства обязаны были предпринять это все значительно раньше. В этом был их долг перед государством и перед страной, и перед народом. Но они ничего этого не сделали. И осталась ситуация, из которой было очень трудно выползать.

Мы знаем все неудачи и неуспехи Горбачева и его окружения, мы знаем, что произошло, но мы должны понимать, что это был выход из тупика. Он, по крайней мере, я говорю сейчас о России, о нашей стране, он вернул Россию в нормальную историю, вернул нам национальное самосознание, вернул культуру, религию — вообще все то, что принадлежит и должно принадлежать русскому народу и народам России.

Сванидзе: Время.

Млечин: И все и это шанс. Это дало шанс для новой жизни. Воспользуемся или не воспользуемся — это уже наше, но это был выход из тупика. И, видимо, единственный.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Итак, вопрос:«Перестройка — выход их тупика или катастрофа?»

выход из тупика — 54%

катастрофа — 46%.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Страна в целом мало участвовала в перестройке. За годы Советской власти все привыкли к тому, что и плохого, и хорошего надо ждать сверху. Поэтому все в основном привычно выступали в качестве зрителей. Победителями стали те, кто имел в происходящем свой кровный интерес. Это были жесткие советские люди из партии, из комсомола, из КГБ и из ВПК. Они давно хотели собственности, готовы были ее взять и они ее взяли. В перестройку, еще до развала Союза. Это мое личное мнение.

А сейчас огласите, пожалуйста, результат телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах:

выход из тупика — 7%

катастрофа — 93%

30. Саддам Хусейн: Угроза миру или жертва американской агрессии?

Часть 1

Сванидзе: Тема наших сегодняшних слушаний — Саддам Хусейн: Угроза миру или жертва американской агрессии?

Более 20 лет лидер Ирака Саддам Хусейн был в центре мирового внимания. Он постоянно заваривал кашу в одном из самых значимых регионов мира: в регионе, где водится большая нефть. По экспертным оценкам, именно Саддаму Хусейну принадлежит идея использовать энергоносители в качестве политического оружия в глобальной борьбе.

Итак, вопрос сегодняшних слушаний: Саддам Хусейн — угроза миру или жертва американской агрессии?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории…

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

11 июля 1979 г. Особая закрытая сессия Совета революционного командования решила освободить президента Ирака Ахмеда Хасана аль-Бакра от всех его обязанностей и передать их 42-летнему маршалу Саддаму Хусейну. Без малого четверть века Саддам Хусейн занимал все ведущие посты в государстве. Президент и глава исполнительной власти, председатель Совета революционного командования, верховный главнокомандующий, Генеральный секретарь регионального руководства Партии арабского социалистического возрождения «Баас», для Запада Саддам Хусейн — кровавый диктатор, для стран 3-го мира — защитник обездоленных и угнетенных.

Некоторые биографы утверждают, что кумиром иракского лидера был Сталин, отсюда похожие меры для удержания власти: репрессии, опора на спецслужбы и борьба с инакомыслящими. В дни массовых казней в городах Ирака устраивались праздники в честь очередной расправы над изменниками.

В начале своего правления Саддам Хусейн добился невероятного: из отсталого феодального государства Ирак превратился в одну из процветающих стран Ближнего Востока. Национализация нефтяной отрасли помогла Саддаму провести необходимые реформы.

Вооруженные силы Ирака насчитывали почти миллион человек, это была четвертая по численности армия в мире. По мнению ряда экспертов, именно агрессивная политика погубила Саддама Хусейна. Две войны, развязанные против Ирана и Кувейта, нанесли непоправимый ущерб экономике страны. Возросла напряженность в регионе. С Ираком разорвали отношения практически все его соседи. Однако иракцы, заставшие яркий период экономического бума, признаются, что во времена диктатора они по-настоящему гордились своей страной. А многие до сих пор недоумевают, чем Саддам Хусейн заслужил свой бесславный конец.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну: в чем актуальность темы? Сторона обвинения — Леонид Михайлович, актуализируйте тему, пожалуйста.

Млечин: Саддама Хусейна давно нет, но мы продолжаем о нем помнить, и обсуждать, и дискутировать. И не потому, что нас волнует судьба Ирака и иракского народа — никогда не интересовала на самом деле, а потому, что нас интересует другой вопрос: а можно ли вмешиваться в дела другого государства. Наша страна всегда отвечала: да, можно, и нужно, и вмешивались. И вводили танки в 53-м году в Восточный Берлин, в 56-м году в Венгрии, потом в Чехословакии, потом вводили войска в Афганистан, считая, что можно и нужно вмешиваться в дела другого государства. И сейчас так считаем: во время августовской войны с Грузией не только защитили своих миротворцев и Южную Осетию, но двинули войска дальше, чтобы уничтожить грузинскую армию. То есть исходим из того, что можно и нужно. Но в отношении Ирака и Саддама Хусейна позиция почему-то другая: большинству в нашей стране не нравится, что Соединенные Штаты сделали то же самое и избавили страну Ирак от Саддама Хусейна. Я думаю, что это объясняется просто: в нашей стране долгое время ложным образом считалось, что Саддам Хусейн нам друг, а Соединенные Штаты нам враг. И, исходя из этого, в одних случаях мы считаем, что можно и нужно вмешиваться в дела другого государства, а в других случаях говорим: не, ни коем случае, почему вмешались в судьбу иракского народа, который один только имеет право решать собственную судьбу? Это, конечно, так, но только — КОГДА иракский народ имел возможность решать свою судьбу, если там сразу же установилась диктатура, и была — все десятилетия, недолгие десятилетия существования этого государства. И возможность определять свою судьбу иракский народ получил только после свержения Саддама Хусейна. Как иракцы распорядились этим правом, что они стали делать и как они стали поступать — это другой вопрос. Нас интересует главное: правильно или неправильно поступили Соединенные Штаты, избавив Ирак от Саддама Хусейна? Я думаю, мы будем говорить сегодня в основном об этом.

Сванидзе: Спасибо. Прошу, Вас, Сергей Ервандович, актуализируйте тему, пожалуйста.

Кургинян: Нам говорят об актуальном. Актуальность, конечно, прежде всего состоит в том, можно ли вмешиваться в судьбу других народов. Можно ли с помощью некоторых слов о том, что эти народы несут угрозу миру и т. д., вторгнуться на их территорию, заниматься там соответствующими неправовыми действиями и всем прочим, можно или нет? Нам говорят: но это же Советский Союз так делал, вы же тогда были не против? Извините. На протяжении всей нашей 20-летней последней истории либеральная мысль только и кричала, что это же было чудовищное преступление, что мы и туда вторгались, и туда вторгались. Там была гораздо более логичная игра: это были две сверхдержавы, были зоны: советская и американская, и по каким-то правилам играли между ними, нарушали иногда правила или нет. Теперь сказали, что все, Советский Союз, который так ужасно действовал, больше не существует, надо уничтожить советскую систему, которая так ужасно действовала — и, и что? Ее конкурент действует точно так же. Но он же не говорит, что действует точно так же. Он говорит, что там была угроза миру. Что оттуда идет то ли химическое оружие, то ли атомное. Что дело же не в том, что он там не тот режим установил, это дело народа Ирака. А какой режим установлен, я не знаю, в Египте или Саудовской Аравии? Там везде демократия, что ли? А дело в том, что он нес угрозу миру! Так меня интересует одно: когда-нибудь не выдумают ли эту угрозу миру для того, чтобы наехать на нас? И не надо говорить, что ядерное оружие — гарантия от этого. Давайте лучше учиться тому, как это делают. С тем, чтобы не допустить, чтобы так сделали с нами. А шанс на это есть.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы перейдем к слушанию…

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания Саддам Хусейн.

Первый вопрос сторонам: в чем секрет политического долголетия Саддама Хусейна? Прошу вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Ваш тезис, свидетель.

Млечин: Благодарю Вас. Я думаю, что я сразу же начну с беседы с одним из самых лучших наших специалистов по Ираку. Георгий Ильич Мирский, доктор наук, занимается Ираком всю свою жизнь.

Георгий Ильич, давайте поговорим о судьбе этого человека, который так долго руководил этим государством и заставил весь мир вращаться вокруг себя, а также о том, кем он был и представлял ли он угрозу для собственного народа, для соседей, для всего мира.

Мирский: Саддам Хусейн — это смесь Гитлера и Сталина в миниатюре. Конечно, он — существо другой породы, более мелкой. Но от Сталина у него склонность уничтожать свой народ, от Гитлера у него склонность к внешней агрессии. Почему он так долго был у власти? Это объясняется такими его чертами как, конечно, колоссальная сила воли, энергия, абсолютная беспощадность, хитрость, целеустремленность. Когда я читал книги о нем, я почему-то всегда вспоминал один фильм про Ричарда III, английского короля, который держал на камине фигурки своих соперников, и как только он уничтожал одного — он бросал в огонь. Саддам Хусейн уничтожил всех. Он вступил в союз с коммунистической партией. А что он потом с ней сделал? Ровно 8 лет тому назад в Эрбиле в арабском Курдистане встретил я знакомого человека. Это был бывший первый секретарь ЦК Компартии Ирака Азиз Мухаммед. И он мне рассказал о том, что когда Саддам повернулся против коммунистов, что он сделал с компартией. Вот я запомнил его слова: «Вы знаете, из всего багдадского партийного актива, из коммунистов Багдада, столицы, кто были самые счастливые? Те, кого расстреляли или повесили. Потому, что то, что сделали с остальными, начиная с того, кого там в чане с кислотой растворяли, кому дрелью там и т. д…. не хочу об этом говорить…»

Млечин: Извините, вот я Вас прерву, это реальность или рассказы?

Мирский: Абсолютная реальность. Более того, я был в городе Халабджа, в курдском городе, в 89-м году, во время карательной операции «Анфаль», обрушились саддамовские самолеты. В общей сложности там погибло от газов, от удушливых газов, горчичный газ и нервно-паралитический, 5 тысяч человек.

Млечин: То есть — он применял?

Мирский: Моментально. А потом я встречал уже инвалидов, там десятки тысяч, но не в этом даже — в целом было убито — знаете сколько? 180 тысяч человек. Все это были женщины, дети, подростки и старики. Мужчины воевали в горах.

Млечин: Курдов?

Мирский: Курдов.

Млечин: Только курдов?

Мирский: А шиитов? Если говорить о том, сколько шиитов уничтожено? Так вот, говоря о том, представлял ли он угрозу. Это человек, который хотел стать великим арабским полководцем, героем, объединить арабский мир. Он одно время с американцами пытался установить контакт — и установил. Они ему благоприятствовали в период войны с Ираном, потому что Иран — главная была опасность. Потом он напал на Кувейт — и т. д. Он бомбил Израиль. Я абсолютно убежден: если бы он остался, если бы его не свалили, что бы он делал? Я абсолютно не сомневаюсь, что он взялся бы за старое, в 80-м году он уже построил атомный реактор, израильтяне его уничтожили, он бы взялся за это. Это — человек, который никогда не смирился бы с тем, что ему придется доживать свою жизнь, как побитая собака, дважды выброшенная и из Ирана, и из Кувейта. И он бы все эти усилия приложил для того, чтобы создать оружие массового поражения. То есть у него было химическое…

Млечин: У него было химическое, у него было биологическое…

Мирский: Он травил иранцев, курдов, да, но у него не было атомной бомбы, израильтяне не дали. Он бы именно за это взялся, и вот тогда это было бы, конечно, серьезнейшая угроза.

Млечин: Спасибо. Александр Иванович Шумилин, доктор политических наук. Александр Иванович, всю жизнь Вы проработали на арабском Ближнем Востоке, Вам это близко. Секрет политического долголетия Саддама Хусейна, который проиграл все войны, которые он вел: с Ираном 8 лет воевал — проиграл, Кувейт захватил — его вышвырнули оттуда…и тем не менее…

Шумилин: И тем не менее секрет очень простой, то, о чем говорил Георгий Ильич. А именно: жесткость с элитой, которую он тасовал вокруг себя. Я могу привести невероятные сцены — описать, как это происходило: иногда прямо на заседании кабинета министров человека уничтожали, убивали. Это с одной стороны. С другой стороны — это его способность устанавливать отношения с теми, ну, крупными, прежде всего, державами, которые преобладали в тот или иной момент в регионе.

Млечин: Ловко лавировал?

Шумилин: Абсолютно лавировал как с Соединенными Штатами, так и с Советским Союзом.

Сванидзе: Завершайте, господа.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы своим свидетелям обвинения.

Кургинян: Понимаете, когда мы обсуждаем неприятные черты личности Саддама Хусейна, или неприятные черты его политического почерка, включающего в себя репрессивность и все прочее, то ведь этим одним не может быть объяснено политическое долголетие. Существовали диктаторы, которые очень быстро уходили с политической сцены. Говорят вот, что на штыках не усидишь. Значит, было еще что-то кроме этих штыков. Но мне бы хотелось сейчас узнать о другом: вот, все-таки, какова структура населения Ирака. Сколько там арабов-шиитов, арабов-суннитов, кто там есть еще — проценты населения.

Мирский: 60% населения — это шииты, арабы, примерно 20% — это арабы-сунниты, и еще 20%, это пятая часть населения — это курды, в основном тоже сунниты, хотя и не все. Вот это…

Кургинян: И езиды тоже, да?

Мирский: И езиды тоже там есть, они тоже курды, они курды, но у них особая религия. Я был в храме их, это очень интересно…

Кургинян: Да, я тоже там был…

Мирский: Да, вот это, такой состав….

Кургинян: Теперь понимаем ли мы, в связи с этим, всю историю конфликтов между шиитами и суннитами и между курдами и теми и другими? То есть: являлось ли в этом смысле иракское государство, возникшее, как мы знаем, достаточно недавно, то есть после распада Османской империи, устойчивым само по себе?

Мирский: Нет, никогда не было оно устойчивым, и даже король, король Фейсал, писал, что иракской нации нет, что есть просто конгломерат людей, не объединенных общей идеей и ненавидящих друг друга. Курды никогда не могли смириться с тем, что они должны жить под властью арабов. Под властью турок — это другое дело. Шииты всегда были загнанной, дискриминированной общностью… И сунниты, небольшая верхушка, к которым принадлежал и сам Саддам, они занимали все руководящие посты.

Кургинян: Значит, мы зафиксировали, что это — недавно созданное, крайне неустойчивое государство, в отсутствии общности даже внутренней…

Мирский: Да.

Кургинян: Такие государства, устойчивость их, обычно ведь и обеспечивают, увы, диктаторы? Особенно если они только что созданы. Правда же?

Мирский: Видите ли…

Кургинян: Ну по статистике мировой?

Мирский: Нет, я вам скажу, что Саддам Хусейн был у власти меньше времени, чем до него был король, была монархия до 58-го года.

Кургинян: Не демократическая?

Мирский: Нет, ничего демократического там не было. И следующая была власть Кассема. Тогда считалось, что Ирак — это, конечно, отнюдь не процветающая, не демократическая страна. Но Вы знаете, что иракская интеллигенция считалась лучшей в арабском мире. Все было потом уничтожено, при Саддаме. Кто успел — сбежал, я встречал их, эмигрантов, в Англии и в Америке, они вернулись сейчас. А к власти пришла — шпана.

Кургинян: Ну, это уже оценки. Давайте зафиксируем только одно: государство было страшно неустойчивое. Для того, чтобы обеспечить устойчивость государства минимально в условиях неустойчивости — нужна была диктатура, штука неприятная.

Шумилин: Соседние государства с Ираком, Сирия, Египет и многие другие, тоже весьма разноплановые в этом отношении… но они обходились без столь жесткой диктатуры.

Кургинян: Вам рассказать, что делал Насер или Асад?

Шумилин: Расскажите мне, если это касалось…

Сванидзе: Господа, не сейчас, не сейчас… Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания…

Сванидзе: Продолжаем слушания. Повторяю вопрос: в чем секрет политического долголетия Саддама Хусейна? Прошу Вас, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваши свидетели.

Кургинян: Первая вещь из секретов политического долголетия состоит в том, что государство в условиях гражданского общества, сильно проработанной нации и всего — безумно неустойчиво, и кто-то должен его скреплять, и, к сожалению, его приходится скреплять в таких случаях национальной диктатурой. Это не единичный случай. Диктатуры национальные в странах этого мира все свирепы. Все они там убивают так, что дальше некуда и просто описывать это даже не хочется. Вопрос в том, что это — первый секрет. А вот есть второй. Господин Хусейн был абсолютно не чужд тем западным силам, которые потом так на него обиделись. Здесь, пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из интервью Роджера Морриса: «В 1963 году, по прошествии двух лет после неудавшейся попытки переворота на Кубе, ЦРУ помогло организовать кровавый путч в Ираке, в результате которого было свергнуто просоветское правительство генерала Кассема и к власти … пришла партия „Баас“. После свержения баасистов в ноябре того же года Саддам Хусейн изучал право в Каире, где на него и вышло ЦРУ. 5 лет спустя — в 1968 году — США вновь привели к власти в Ираке партию „Баас“, которую в то время возглавлял наставник Саддама Хусейна Ахмед Хасан Аль-Бакр, передавший в 1979 году власть в Ираке Саддаму Хусейну». Интервью Reuters, 17 апреля 2003 г.

Роджер Моррис — бывший сотрудник Госдепартамента и член Совета национальной безопасности США.

Кургинян: Это Роджер Моррис, член Совета национальной безопасности. То есть это никак не может быть названо теорией заговора, происками американского империализма. Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

«Существуют разные версии о взаимоотношениях Саддама и ЦРУ. Серьезные исследователи не склонны приравнивать Саддама к бен Ладену или панамскому диктатору Норьеге. То были платные агенты… Саддам… сотрудничал только в тех случаях, когда интересы совпадали. За несколько месяцев до свержения генерала Кассема Саддам плотно работал с египетским военным атташе в Багдаде и с местным агентом ЦРУ… Один из руководителей баасистского переворота 1968 г. вспоминал: „Мы прорвались к власти на поезде ЦРУ“». Журнал «Наш современник» 2007 г.

Кургинян: Итак, второй секрет заключался в том, что Саддам Хусейн использовал американскую машину для того, чтобы придти к власти, и очень даже неплохо с ней сосуществовал. А теперь я бы хотел, чтобы это подтвердил или опроверг, потому что у каждого человека своя позиция, Борис Федорович Ключников, доктор экономических наук, профессор института Востоковедения АН. Борис Федорович, что Вы считаете?

Справка на экране: Борис Ключников, профессор, эксперт ООН, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН.

Ключников: Должен сказать, что, конечно, внешние факторы поддержки Саддама Хусейна были с самого начала весьма весомыми и, это действительно, он прорвался к власти, как и баасисты, с помощью американцев, это бесспорно. Другое дело, что он не был таким покорным и послушным с самого начала. Первое, что насторожило очень американцев, это проведение национализации нефтяной промышленности, что дало ему огромные возможности — экономические. Что дало ему возможности проводить успешные социальные реформы. Строительство тысячей школ, госпиталей. Он вырвался в арабском мире на первое место по социальным реформам и очень успешно боролся со взяточничеством и уголовщиной. Практически он задавил уголовщину. И это дало ему огромный авторитет среди иракского народа, очень разного. И очень важно еще, что он имел четкий геополитический план: стать лидером арабской нации, что не нравилось американцам. Но он сумел, сумел найти баланс между шиитами и суннитами. Шииты — вы берите нефть, сунниты берут власть. Вы отдаете часть прибыли от нефти суннитам. Вместе будем давить курдов. Вот была его, так сказать, платформа и устойчивость. И, конечно, потрясающая беспощадность. Кстати говоря, есть сведения, что он уничтожал коммунистов в Ираке, о чем говорил Георгий Ильич Мирский, по спискам, которые получал от ЦРУ.

Кургинян: Много факторов: теория баланса. Он смог балансировать. Жесткость. Национализация. Умелое использование ресурсов американцев. И, так сказать, баланс мировой. Есть реальные крупные основания к тому, что этот мощный и очень проблемный политик так долго существовал в качестве лидера страны.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, Ваши вопросы к стороне защиты.

Млечин: Я всегда восхищаюсь, когда Центральному разведывательному управлению и другим спецслужбам приписывают такие фантастические достижения. Я ужасно сам люблю шпионские романы, но так переоценивать, так восхищаться деятельностью ЦРУ, думать, что оно располагает всеми списками, ну зачем мы с Вами будем…

Ключников: Очень эффективная организация, кстати…

Млечин: Нет, нет, нет. Не переоценивайте, уверяю вас.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Борис Федорович, я не совсем понимаю, какое значение имеет, растворял Саддам Хусейн в кислоте своих коммунистов по спискам ЦРУ или по своим собственным — это не принципиально, я бы сказал.

Млечин: Не, мне просто смешно слушать, что Саддам Хусейн или там бен Ладен — агент ЦРУ. Давайте вот мы с вами поговорим лучше о самóм замечательном Саддаме Хусейне, о его методике и о наших взглядах на Саддама Хусейна и на то, как на него смотрели в других арабских странах. Потому что вот тут прозвучала мысль, что везде такие диктатуры, что иначе многонациональное государство не сдержишь. А мы там смотрим в Англии, смотрим, там шотландцы и британцы, и уэльсцы — и без диктатуры обходились. И в соседних государствах — давайте посмотрим, как замечательно, скажем, друзья сирийцы смотрели на Саддама Хусейна. Если можно, доказательство № 9:

Материалы по делу.

Из книги Олега Гриневского: «Летом 1983 года Ю.В.Андропов поручил предпринять усилия, чтобы помирить Сирию и Ирак. 25 июля в одном из особняков на Ленинских горах встретились министры иностранных дел Сирии и Ирака. Посредником был Е.М. Примаков. Он прямо спросил сирийского министра: — Вы согласны, что необходимо обеспечить взаимодействие Сирии и Ирака? — Нет! — без колебаний ответил министр. — Но почему? — Потому что в Ираке диктатура, фашистский режим». «Сценарий для третьей мировой войны» М., 2002 г.

Олег Гриневский — дипломат, доктор исторических наук

Млечин: Так относились даже соседи-сирийцы. А теперь доказательство № 23:

Материалы по делу.

Из воспоминаний Генерального секретаря ЦК компартии Ирака Хамида Мусы: «В 1980 году наша партия объявила о начале вооруженной борьбы с диктатурой Саддама Хусейна. А Советский Союз считал его другом, борцом против империализма. Это смешно и трагично. И сейчас Москва ошиблась. Ошибкой была поддержка режима Саддама. Россия говорила о демократии, о преступлениях сталинизма и в то же время поддерживала самую жестокую диктатуру. Это темное пятно на внешней политике России. Мы были особенно разочарованы позицией российских коммунистов. Как они могли замалчивать преступления Саддама, совершенные им против коммунистов? Стыдно, товарищи…» Газета «Время новостей», май, 2003 г.

Хамид Муса — генеральный секретарь ЦК компартии Ирака.

Млечин: Мы имеем дело с чудовищным диктатором, угнетавшим, уничтожавшим собственный народ. Неужели мы хотим какие-то найти оправдания ему? Вы всерьез так считаете?

Ключников: Я так не считаю! Я так не считаю, я считаю, что это был диктатор, беспощадный диктатор, что действительно он пролил реки крови, и не только иракского народа, шиитов, суннитов, особенно курдов. Особенно курдов, хочу подчеркнуть. Но и, понимаете, вот в чем дело: что в то же время он оказался очень популярным в среде своего народа. И сейчас — вот эта казнь Саддама Хусейна, которая была, по-моему, 31 декабря шестого года, она была совершенно непродуманной, на мой взгляд, акцией. Потому, что он из тирана, из злого духа Саддама Хусейна, который, кстати говоря, все 20 лет своего правления в кабинете держал портрет другого диктатора — Иосифа Сталина, они духовно были чем-то родственны. Но сделали из Саддама Хусейна на арабском Востоке нового Че Гевару, понимаете? Героя арабской нации. Бойца против американского империализма. Вот в чем дело.

Млечин: Ну, хорошо, но мы-то с вами здесь в состоянии дать ему правильную оценку: что это жестокий, кровавый диктатор, ничего хорошего для своей страны не сделавший.

Ключников: Я согласен. Я против того, чтобы делать только черное и белое, я за то, чтобы давать исторически правильную оценку деятельности.

Млечин: Ну очень трудно палачу что-то хорошее найти… Ну он, конечно, заботился о дочерях, даже зятьев своих не убивал ради дочерей, но что-то хорошее трудно найти.

Ключников: Но Вы же сами сказали, что он сделал из Ирака процветающую в арабском мире страну.

Млечин: Нет, я? Я умоляю вас, ну кто же это мог сказать!

Сванидзе: Вопросы, вопросы, с вашего позволения, обеим сторонам у меня. Скажите, пожалуйста, Георгий Ильич, ну с личностью Саддама Хусейна в общем все понятно, прямо скажем, не гуманист. Но — ведь действительно был чертовски популярен? И как ванька-встанька: проигрывал войну — опять его любят! Опять проходит время — у него опять самая крупная армия в регионе.

Мирский: Ну, во-первых, популярность его не нужно преувеличивать, она была среди суннитов. Вы помните, как памятник ему свалили, когда американцы вошли в Багдад. Народ ликовал, шииты и курды ликовали все. А сунниты — да. Почему, спрашивается? Во-первых, тоталитарный режим. Это же не только подавление, гнет, истребление людей. Но это и воспитание молодежи, воспитание нового человека. Он воспитал людей, которые назывались «федаины Саддама». Вот эти люди, которые ходили и кричали: «Кровь и дух за тебя, Саддам» — это люди, которым промыли мозги и которые отдаленно, в очень слабой мере напоминали Гитлерюгенд, очень слабо. Вот эти люди — конечно, он для них был бог, царь и отец, это во-первых. Во-вторых, конечно, нельзя забывать, что в экономическом отношении он провел ряд реформ. При нем — поскольку получали они огромные доходы от нефти, он сумел направить эти деньги на развитие сельского хозяйства и здравоохранения.

Сванидзе: Так это хорошо? Или плохо?

Мирский: Конечно, хорошо. Но что из этого-то? При Гитлере, например, сколько было построено дорог? Как поднялся уровень экономики? При Муссолини — потом люди говорили: при Муссолини поезда ходили по расписанию, а сейчас нет. То есть экономические успехи никак не могут перечеркнуть вот сущность этого режима. Вы знаете, вот я говорил, когда я был в Курдистане, мне показывали документы, которые захватили там. Это предписания Али Хасан аль Маджи, троюродного брата его, который руководил карательной операцией. Там так: такой-то район, такие-то запретные зоны. Все мужское население в возрасте от 15 до 60 лет ликвидировать после тщательного допроса. Все население. И другие, я не буду говорить, но у меня было впечатление, что я читаю документы немецких айнзацгрупп, вот этих вот, которые на Украине действовали во время ВОВ. Вот такой режим при всех экономических успехах, при том, что поднялась индустрия и так далее. Вот такой режим — заслуживает существования? С точки зрения обыкновенного гуманизма? Нет, это я повторяю еще раз. Кровавый фашистский режим.

Сванидзе: Спасибо. После короткой паузы мы продолжим наши слушания… В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по фигуре Саддама Хусейна. Вопрос сторонам: была ли в Ираке альтернатива Саддаму Хусейну? Прошу, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Давайте одну вещь тут зафиксируем. Пожалуйста, доказательство № 10. Это Тим Рейд, тоже такой довольно известный человек.

Материалы по делу.

Из статьи Тима Рейда: «Рамсфельд встречался с иракским президентом в 1983 г. с тем, чтобы проторить туда дорогу американским компаниям, продающим компоненты биологического и химического оружия, включая культуры сибирской язвы и бубонной чумы… Это известно из недавно рассекреченных документов правительства США… Вашингтон продолжал наращивать поставки оружия… даже после применения Ираком в марте 1988 г. отравляющего газа против курдов…. В ноябре 1983 г. госсекретарю Джорджу Шульцу предоставили отчеты, где говорилось, что Ирак прибегает к применению химического оружия против иранцев „почти ежедневно“. Однако администрация Рейгана, уже настроенная „ухаживать“ за Багдадом, положила эти отчеты под сукно». «Как США помогли Ираку выстроить арсенал», Times, Великобритания, 31.12.2002.

Кургинян: Теперь я объясняю, что меня здесь интересует. Вот есть дядя, который дает это бактериальное оружие, подталкивает, помогает, проводит, да? И осуществляются какие-то чудовищные жестокости. Потом этот же дядя начинает возмущаться чудовищными жестокостями и говорит, что я за это тебя в пух и прах…, ты не демократичный, ты тоталитарный, ты негодяй… Американцы-то шли туда ради того, чтобы угроза миру не была реализована. Потом сказали: извините, мы ошиблись, там нет ничего, представляющего угрозу миру. Вот в чем логика произошедшего, которая и заслуживает, по-моему, внимания. А не то, что Саддам ангел. А теперь я приглашаю президента Института религии и политики Александра Александровича Игнатенко, как я всегда говорю — подтвердить или опровергнуть, дать свое суждение. Вы очень крупный специалист по исламу. Была ли альтернатива Саддаму Хусейну?

Игнатенко: Этот вопрос самым непосредственным образом связан с предыдущим вопросом, потому что секрет политического долголетия Саддама Хусейна как раз в некоторой степени и заключается в том, что реальной альтернативы в тех условиях, что создал в Ираке Саддам Хусейн, не было. И я бы сказал, что секрет политического долголетия Саддама Хусейна находится во внутренней политике, а вот секрет его политической и физической смерти находится во внешней политике. И, реально говоря, если мы посмотрим на то, что происходило во внешней политике, ну, самые известные вещи — это война с Ираком, это вторжение в Кувейт — то мы поймем, что он совершал ошибки. Но кроме этого еще было то, что можно было бы назвать внутриарабской конкуренцией. Здесь давали цитаты о переговорах, которые были при посредстве Евгения Максимовича Примакова с сирийским и иракским министрами иностранных дел. И там сириец горит: это, мол, де, фашистский режим. Дата, если вы заметили, 1983 год. Так вот, по поводу Сирии и Асада, которого здесь уже упоминали. В 1982 году, за год до этого, сирийские войска, спецназ, они окружили город Хама, сирийский же город Хама, и методично его уничтожили, проутюжили артиллерией тяжелой и авиацией. Это было восстание, к слову сказать, исламистское восстание братьев мусульман. И знаете, вот, с одной стороны…

Сванидзе: Завершайте…

Кургинян: Это значит, в регионе нет ангелов, да? Значит, когда Асад говорит про Хусейна, то Хусейн может сказать про Асада, и т. д….

Игнатенко: Вы как всегда афористичны! В этом районе не было ангелов — и не будет! Только не там!

Сванидзе: Спасибо! Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш вопрос оппонентам.

Млечин: Александр Александрович! Я сейчас приведу это в качестве цитаты, ну, не знаю, как вы относитесь к Брутенцу.

Игнатенко: Ну, положительно, Карена Нерсесовича я уважаю и люблю.

Млечин: Тогда давайте доказательство № 19 — это отрывок из его воспоминательной книги. Брутенц отвечал в ЦК КПСС за этот регион, всю жизнь посвятил Ближнему и Среднему Востоку.

Материалы по делу.

Из книги Карена Брутенца: «Арабы — очень разные люди. Иракцы — жесткие и часто брутальные. В 1958 году в Ираке произошло восстание. Привязанное вверх ногами к хвосту осла тело ненавистного премьера Нури Саида целый день таскали по улицам Багдада. Генеральный секретарь сирийской компартии Халед Багдаш, сам человек довольно жесткий, говорил мне не без отвращения: „В Сирии подобное невозможно“». «Тридцать лет на Старой площади» (сохранена орфография текста — авт.),1998. г.

Карен Брутенц — вице-президент Российской внешнеполитической ассоциации.

Млечин: Скажите, Александр Александрович, вот Вы не согласны с мнением Брутенца, что в Ираке господствовали более жестокие нравы, чем в соседних арабских странах?

Игнатенко: Я думаю, что с этим можно согласиться, хотя, честно говоря, вот та ужасная атмосфера, о которой Вы говорите, да, она в некотором смысле была общей для разных стран. Мы говорим о другом. Мы говорим, как мне кажется, об исторической личности, имя которой Саддам Хусейн И само собой разумеется, он там понаделал много чего. История Ирака за те десятилетия, когда правил Саддам Хусейн, она была очень разнообразной. И был определенный период, когда в Ираке был создан патриотический фронт, или национально-патриотический фронт, куда, к слову сказать, входили и коммунисты, которых патронировал тот же Брутенц, который об этом пишет. И они действовали совершенно легально, и участвовали во власти, естественно, на третьих, даже не на вторых ролях, Саддам Хусейн это делал…

Млечин: А потом начал их убивать…

(реплики: да он и до этого их убивал…)

Игнатенко: Это, таки, правда. Он не чудесный человек — он арабский политик. Он восточный политик.

Млечин: А давайте все-таки сформулируем: есть разница все же между очень жестокими диктаторами, которые подписывают, скажем, расстрельные списки, и людьми, которые просто наслаждаются оттого, что они убивают людей и у них на глазах это происходит. Ну, есть разница?

Игнатенко: Ну, я полагаю, что есть разница. Есть, я с вами не стану спорить.

Млечин: Мы имеем дело с таким палачом и садистом, и это его отделяет даже от весьма несимпатичных арабских политиков других, согласитесь, Александр Александрович?

Кургинян: Жертвам это очень важно?

Млечин: Жертвам это важно! В других странах этих жертв меньше.

Кургинян: Сжигают их или сажают на кол?

Млечин: Жертвам это важно: так много, как убил Саддам Хусейн, ни у одной другой арабской — соседей — не убивали.

Кургинян: В том числе в Иране?

Сванидзе: Леонид Михайлович, не уходите. Вам слово.

Млечин: Ну, какая может быть альтернатива при Гитлере? А до Гитлера и после Гитлера бывает альтернатива. Какая могла быть политическая альтернатива при Саддаме Хусейне, если человек, позволивший себе что-нибудь, будет немедленно уничтожен? Я вот сейчас приведу очень забавную цитату из Примакова, я, как официальный биограф Евгения Максимовича… Значит, вот эта история о том, как Примакова президент Путин попросил приехать в Ирак к Саддаму Хусейну, вот перед последней военной операцией, и уговорить его уйти в отставку и дать возможность избавить страну от военной оккупации. Все, что надо было Саддаму Хусейну, — надо было уйти в отставку. Доказательство № 13 — и какая реакция подчиненных Саддама, самое интересное:

Материалы по делу.

«За три недели до американского вторжения, ночью меня вызвал к себе президент Путин, и утром я уже вылетел в Багдад, имея поручение передать его устное послание Саддаму Хусейну. В послании содержалось предложение Хусейну уйти с поста президента и обратиться в парламент с просьбой провести демократические выборы… Саддам сказал несколько несвязных фраз, похлопал меня по плечу и ушел. Тарик Азиз быстро проговорил вслед уходившему Саддаму:

— Пройдет еще десять лет, и вы, Примаков, убедитесь, что мой любимый президент и сейчас прав…»

«Встречи на перекрестках», 2004.

Евгений Примаков, министр иностранных дел 1996–1998 гг., президент ТПП РФ, академик.

Млечин: Из этой истории две вещи. Первая: что в Ираке не было бы военной операции, если бы Саддам Хусейн ушел, и он, возможно, был бы и сейчас жив, это первое. Он сам погубил страну, армию и себя. И второе — это поведение: Тарик Азиз, бывший министр иностранных дел в ту пору, вице-премьер. Это рабское, раболепное поведение — страна на пороге катастрофы. Если можно, я продолжу беседу со своим свидетелем.

Сванидзе: С Вашего позволения, Леонид Михайлович, я напомню вопрос, который в настоящий момент… была ли альтернатива…

Млечин: Да, да, да… Евгений Янович, ну так вопрос, какие могут быть альтернативы при диктатуре?

Евгений Сатановский, президент Института Ближнего Востока.

Сатановский: Альтернатива диктатору — это другой диктатор. И у нас был пример и Кассема, и Арефа. Поэтому, конечно, прав здесь Сергей Ервандович, что, ну, жертва американской агрессии Саддам Хусейн. Любой диктатор, которого свергли или повесили, — он жертва. От этого он не становится ни менее жертвой, ни более диктатором. И, конечно, иракский режим традиционно более жесток, чем режимы в Сирии и режимы в Египте. Есть разница между тысячами, десятками тысяч и сотнями тысяч погибших. Есть разница…

Млечин: Я вас прерву. Вопрос, мне кажется, вот в чем. А могла ли быть альтернатива, могло ли развитие Ирака пойти по иному пути?

Сатановский: В Ираке нет. Не может быть.

Млечин: Если бы Саддам тогда в 2003 году взял бы вот, как его просил наш президент Путин, — ушел бы в отставку, провели бы выборы…

Сатановский: Значит, пришел бы другой диктатор. Это — Ирак. Что было бы, если бы не Сталин, а Киров или Троцкий? Что было бы, если бы не Мао Цзэдун, а кто-то еще? Да, Вы знаете, как ни странно, получается ведь, что человек, роль личности в истории велика. Но есть модель… В Ираке это модель жесточайшей, повторяю, самой жестокой в арабском мире диктатуры. Пришел бы другой диктатор. И кстати, до той поры, пока в Ираке не придет другой Саддам, эта территория, которая сегодня территория, к огромному сожалению, страной не станет. Это будет территория войны всех против всех, как происходит сегодня. Это будет территория гражданской войны, взаимного терроризма. Потому что, освободившись от диктатора, каждый шейх племени, каждый вчера еще угнетенный курдский лидер начал уничтожать тех, кто был его врагом вчера. И поэтому курды начали этноцид туркоманов и арабов, и поэтому шииты начали вырезать суннитов. К сожалению, они тиражировали Саддама, в огромном количестве экземпляров. Благодарю.

Сванидзе: Спасибо. Но, на мой взгляд, Евгений Янович, Вы в данном случае воспроизводите, хотя Вы полемизируете с ним, но Вы воспроизводите то, что говорит Сергей Ервандович. Потому что он говорит: да, жестокий, да, мерзавец, но по-другому-то было невозможно.

Сатановский: А кто сказал, что Кургинян всегда неправ?

Сванидзе (перебивая): Нет, я считал, что он не прав с Вашей точки зрения, потому что Вы сидите здесь.

Кургинян: Ну так бывает…

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваш вопрос, пожалуйста.

Кургинян: Дело том, что альтернатива диктатуре есть. Эта альтернатива — хаос. Резня без всяких правил. Война всех против всех. И когда население сильно накушивается хаоса, оно говорит: любой диктатор лучше, потому что только не это. И есть еще одна альтернатива диктатуре: это исламистский фундаментализм. Это теократический халифат, при котором все национальное, все светское вырезается, территории объединяются — и возникает вместо каких-то там неустойчивых государств что-то другое.

Доказательство № 12, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из заявления Лифти Сабе: «Лучше бы Саддам оставался у власти… Если он принимал решение, оно осуществлялось. Люди знали, что нужно делать. Сейчас страна охвачена хаосом… Я никогда не думал, что буду произносить эти слова, с учетом того, что он приговорил меня к смерти, но я хотел бы видеть Саддама, по-прежнему стоящего во главе государства. Только он знал, как заставить работать эту Богом забытую страну». Цитата из статьи Владимира Иванова «Бессильная сила Америки». «Независимое военное обозрение» 11.04.2008 г.

Лифти Сабе — координатор правительства Ирака по взаимодействию с силами международной коалиции.

Кургинян: Это — жертва Саддама. Это человек, который сидел и ждал казни. Это подтверждает всё то, о чем мы говорим. Единственное спасение в данном регионе — это национальная модернизационная диктатура, которая может куда-то придти. Так это или нет, скажите. Если нет, то назовите мне модель.

Шумилин: Вспомните, что происходило последние годы в Ираке. В связи с выборами, которые были объявлены. Эти выборы проходили под обстрелом террористов, суннитских, Аль-Каиды, но люди шли на выборы, они верили в результаты этих выборов, и они сделали, создали первый парламент. И они полагают, что демократическая система, система согласования интересов между этническими группами — она будет работать. И таких иракцев большинство. Они противоречат Вам!

Кургинян: И курды войдут в иракское государство?

Шумилин: Они против диктатуры.

Кургинян: Курды войдут в иракское государство?

Шумилин: Вполне возможно. Сейчас входят и еще войдут.

Кургинян: Лев ляжет рядом с ягненком! Курды не захотят свое государство! Все понятно!

Шумилин: Они против диктатуры. Они приветствовали свержение Ирака, (поправляясь) они приветствовали свержение Саддама.

Кургинян: Железная оккупационная диктатура, да?

Сатановский: А хотите модель другую?

Кургинян: Да, какую?

Сатановский: Вот Вы хорошо меня знаете, это действительно железная оккупационная диктатура, причем без разрушения государственных механизмов.

Кургинян: О!

Сатановский: Оставить армию, полицию, госаппарат. Контролировать очень жестко верхний слой руководства. И не пытаться бросить все это на произвол судьбы. Значит, мы развивали на Ближнем Востоке социализм. Помнится, Леонид Ильич там рабочий класс Афганистана поднимать собирался. Американцы с тем же успехом в том же регионе, наступая на те же грабли, развивают демократию. Но это означает, что оно не лечится, ну… что поделаешь.

Кургинян: Значит, да здравствует Саддам! А тогда — какого черта нужно менять другого баасиста на Саддама. Они одинаковы.

Сванидзе: Спасибо, господа. У меня вопрос. Александр Александрович (Игнатенко — авт.), Вам. Мне понравилось ваше выражение: ошибся, вторгся в Кувейт, напал на Иран, это были ошибки. Но здесь вот, поскольку мы все время в качестве образов используем параллель с Гитлером, да? Ну, тоже парень ошибся, да? Начал Вторую мировую войну. Устроил холокост некоторым народам. А если бы не ошибся, то был бы просто жесткий такой человек, ну не самый, конечно, приятный, ну, и не Бог весть что. Ошибся пару раз. Вот Вам не кажется, что подобного рода ошибки, они свидетельствуют, если мы даже абстрагируемся от его крайней садистской жестокости — этого человека лично, но вот его эти авантюрные прыжки на своих соседей не свидетельствуют ли о том, что он все-таки погубил в значительной степени Ирак, которым он руководил?

Игнатенко: В некотором смысле он действительно погубил Ирак. Он, я бы даже так сказал, он погубил себя, и он погубил Ирак, вот именно во внешней политике.

Сванидзе: Авантюризмом своим.

Игнатенко: Ну, можно это назвать авантюризмом, да, пожалуй. И единственное, я бы только хотел сказать, что постольку, поскольку мы обсуждаем вопрос, была ли альтернатива Саддаму Хусейну… Вы знаете, вот я упоминал о коммунистической партии. Были там всякие националистические движения, были социалистические, было коммунистическое движение. Кстати сказать, иракская коммунистическая партия была самой сильной компартией в арабском мире.

Сванидзе: То есть, я правильно Вас понимаю, что возможно была какая-то альтернатива такая, близкая к коммунистической?

Игнатенко: Программой. Близкая к социалистической.

Сванидзе: Левая альтернатива.

Игнатенко: Да, дело в том, что партия арабского социалистического возрождения или партия «Баас» — это партия национального социализма. И я хотел бы просто отреагировать на реплику коллеги Александра Шумилина, когда он говорил о том, что, мол, вот-де народ Ирака пошел к избирательным урнам…

Сванидзе: Я очень боюсь, когда идет реакция на реплики в нашей программе, потому что потом ответная реакция…

Игнатенко: С ним можно согласиться. Да. И я бы это прокомментировал следующим образом. Надежда умирает последней. Вот надеждой были они одухотворены, эти иракские граждане, которые устали от всего. Но хотел бы вместе с тем сказать о роли политической элиты. Когда произошли выборы в парламент? Выборы в парламент произошли в марте этого года. До сих пор иракцы не могут скомпоновать действенное правительство. И вот та территория, которая называется Ирак, сейчас держится только за счет двух факторов. Первый фактор — это оккупация иностранная, а второй фактор — это окружающие государства, которые страшно боятся распада Ирака.

Сванидзе: Спасибо. Тема сегодня, очевидно, не исчерпана, тема, связанная с нашей оценкой личности Саддама Хусейна, поэтому слушания будут продолжены завтра…

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. Сегодня — второй день слушаний по теме — Саддам Хусейн. Угроза миру или жертва американской агрессии?

Больше 20 лет лидер Ирака Саддам Хусейн был в центре мирового внимания. Он постоянно заваривал кашу в одном из самых значимых регионов мира: в регионе, где водится очень большая нефть. По экспертным оценкам, именно Саддаму Хусейну принадлежит идея использовать энергоносители в качестве политического давления и оружия в глобальной борьбе.

Итак, вопрос слушаний: Саддам Хусейн — угроза миру или жертва американской агрессии?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян. Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

20 марта 2003 года президент США Джордж Буш объявил о начале войны с Ираком. Решение о применении военной силы поддержали 45 государств мира. Американская администрация многое предприняла для того, чтобы доказать, что режим Саддама Хусейна представляет опасность для международного сообщества. Ирак обвинялся в разработке оружия массового поражения и сотрудничестве с международными террористическими организациями, прежде всего с Аль-Каидой. 5 дивизий США и Великобритании не встретили серьезного сопротивления со стороны Ирака. Военно-воздушные силы бездействовали. После окончания боевых действий многие иракские самолеты были обнаружены закопанными в песке. 9 апреля иракская столица была взята без боя, символом чего стало свержение с постамента одной из многочисленных статуй Саддама Хусейна. Сегодня международный контингент собирается покинуть охваченную гражданской войной страну, куда со всего арабского мира стекаются радикальные исламисты. Эксперты признают: президент Ирака Саддам Хусейн во многом сам дал американцам повод для вторжения. За годы своего правления он спровоцировал в регионе 2 войны, в которых применялось химическое оружие. Финансировал иранских сепаратистов и проводил откровенно антиамериканскую политику. Ошибки, допущенные за 20 лет правления, привели к тому, что к началу 21 века страна оказалась в изоляции. Даже пламенные призывы диктатора к началу антиамериканской борьбы страны арабского мира оставили без ответа. В отчете ФБР за 2006 год признано, что оружие массового поражения в Ираке так и не было найдено, а арабский лидер никогда не поддерживал террористические организации, в частности, Аль-Каиду. Так какие же цели преследовали США на Ближнем Востоке? И можно ли оправдать семилетнюю войну, которая для самого Ирака до сих пор не закончена?

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по фигуре и политике Саддама Хусейна. Вопрос сторонам: операция «шок и трепет» 2003 года — неспровоцированная агрессия или предотвращение катастрофы? Пожалуйста, сторона защиты — Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш свидетель, Ваш тезис.

Кургинян: Доказательство № 22.

Материалы по делу.

Из обращения Президента США Джорджа Буша-младшего: «„МАГАТЭ“ в 1990-х годах подтвердило, что Саддам Хусейн осуществляет программу разработки ядерного оружия, уже сконструировал ядерный боеприпас и работает над пятью различными способами обогащения урана для создания бомбы. Правительству Великобритании стало известно, что недавно Саддам Хусейн пытался приобрести значительное количество обогащенного урана в Африке. Наши разведывательные источники говорят нам, что он пытался закупить высокопрочные алюминиевые трубки, которые нужны для изготовления ядерных боеприпасов. Саддам Хусейн не представил заслуживающего доверия объяснения этих действий. Ему явно есть что скрывать». Обращение к нации Президента США Джорджа Буша-младшего, NYT, 29.01.2003 г.

Джордж Буш-младший, 43-й президент США, 2001–2009 гг.

Кургинян: Это обращение к нации. Это Буш обращается к нации, объясняя нации, почему он вторгается: «Нация, по тебе нанесут удар ядерным оружием. У тебя есть все это». Теперь доказательство № 24.

Материалы по делу.

Из заявления Мохаммеда Эль-Барадеи: «Основываясь на тщательном анализе и на совпадающем мнении независимых экспертов, МАГАТЭ пришло к выводу, что документы, которые легли в основу сообщений о недавних урановых сделках между Ираком и Нигером, на самом деле не аутентичны». 7 марта 2003 г.

Моххамед Эль-Барадеи, генеральный директор Международного агентства по атомной энергии.

Кургинян: Это называется «врет как сивый мерин». Доказательство № 26.

Материалы по делу.

Из интервью Дэвида Кэя: «На мой итоговый взгляд, основанный на том, что я видел, мы вряд ли найдем в Ираке большие запасы оружия [массового уничтожения]. Я не думаю, что они существуют». Интервью Национальному общественному радио, 26.01.2004 г.

Дэвид Кэй, бывший главный инспектор США по иракским вооружениям.

Кургинян: Теперь хотел бы, чтобы оба моих эксперта прокомментировали ситуацию.

Игнатенко: Я хотел бы обратить внимание всех присутствующих на один очень важный момент. То, что называлось «контртеррористической операцией». Она началась осенью 2001 года и выражалась в нанесении ударов по территории Афганистана, где по всем данным, и это действительно так, дислоцировалась Аль-Каида. Какое-то время американцы пытались говорить о том, что Саддам Хусейн поддерживает Аль-Каиду. Но фактов таких просто-напросто не было. Более того, Саддам Хусейн был ожесточенным противником Аль-Каиды. Его доставали, доставали в Ираке люди из группировки Ансар ас-Сунна, то есть сторонники Сунны, — это своего рода подразделение Аль-Каиды. И вот в какой-то момент стали говорить, что да, ну если уж нет Аль-Каиды, давайте мы найдем что-то для вторжения. И вот здесь появляются сведения, в больших кавычках, о всякого рода ядерных разработках, закупках ядерных материалов и, в общем, о том, что там есть оружие массового поражения.

Александр Игнатенко, доктор философских наук, президент Института религии и политики, член Совета по взаимодействию с религиозными объединениями при Президенте РФ.

Ключников: Ну что ж, я добавлю только несколько фактов. Во-первых, Организация Объединенных Наций никогда не принимала решения, одобряющего американскую интервенцию. А какие были громадные усилия предприняты и Великобританией, и Блэром, и Бушем, и далее. И второе: колоссальный просчет был со стороны Соединенных Штатов, потому что Франция, Германия и Россия в открытую выступили против интервенции в Ирак. Никакого оружия массового уничтожения — это знали все правительства — не было у Саддама. Может быть, в начале 80-х годов что-то было, но он замел следы.

Борис Ключников, доктор экономических наук, профессор Института Востоковедения РАН.

Кургинян: Но кто ему дал?

Ключников: Да, кто ему дал? Это ясно, что стратегическое оружие поступило, конечно, извне, и не было произведено в Ираке. Оно поступило извне. И еще. Саддам перед смертью на суде постоянно говорил: «Как вы смеете меня судить? Я вас, арабов, защитил от исламистской волны Хомейни, от распространения иранской революции». Это нельзя сбрасывать. Видите, как противоречива история.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, вопросы.

Млечин: Давайте, мы с вами все-таки восстановим некоторую историческую канву, а то останется непонятным, что мы обсуждаем. Итак, летом 79-го года Саддам Хусейн окончательно возглавляет Ирак. На следующий год, 17-го сентября 80-го он картинно рвет договор с Ираном и нападает на Иран. Почему он нападает на Иран — потому что там только что произошла исламская революция, ему сообщают о том, что армия Ирана не действует, авиация не взлетает, потому что летчиков казнят, и он понимает, что лакомые нефтяные поля, которые находятся рядом, могут стать, конечно же, частью Ирака. И он начинает войну, которая продолжается 8 лет и которая едва не заканчивается для него катастрофой, потому что Хомейни бросает против него исламскую молодежь, которая идет по минам, взрывается и так далее. И так 8 лет. За эти 8 лет Саддам Хусейн превратил свою страну в бедную и нищую. Поэтому в 90-м году, оставшись без денег, что он делает? Он прихватывает соседний Кувейт, чтобы расплатиться за долги. И это вызывает массовое возмущение. Теперь поведение великих держав. Когда Саддам Хусейн воевал с Ираном, что делали две великие державы: Советский Союз и Соединенные Штаты? Обе великие державы снабжали оружием кого? Саддама Хусейна. Почему? Советский Союз потому, что давние договоры с Саддамом Хусейном. Соединенные Штаты потому, что Иран представляет в эту секунду бóльшую опасность: захватил американское посольство, деваться некуда, они поддерживают врага своего врага. Теперь относительно поставок, относительно того, было или не было у Ирака оружие массового поражения. Давайте, я с вашего разрешения сошлюсь на мнение Олега Гриневского, я вчера использовал его воспоминания, он в ту пору возглавлял министерство иностранных дел, отдел, занимавшийся Средним Востоком. Доказательство № 5. Олег Гриневский.

Материалы по делу.

Из книги Олега Гриневского: «Информация, поступавшая из советского посольства в Багдаде, подтверждала: Ирак тайком создает оружие массового поражения — ядерное, химическое, бактериологическое. И все направления секретных работ держит в своих железных руках Саддам Хусейн». «Сценарий для третьей мировой войны», М., 2002 г.

Олег Гриневский, дипломат, доктор исторических наук.

Млечин: Я продолжу то, что сюда не вошло. В Ираке… — Гриневский пишет, я цитирую только — в Ираке производится широкая программа биологических разработок в военно-прикладных целях: тиф, холера, сибирская язва, бубонная чума. Биологическое оружие привлекает Саддама Хусейна своей дешевизной и эффективностью. Ирак уже обладает арсеналом химических боеприпасов, пишет Олег Гриневский. Дальше он сообщает: с помощью реактора Ирак мог бы получать до 10 кг оружейного плутония в год. Это позволило бы ему начать производство трех атомных бомб в 83-м году и до пяти атомных бомб в 85-м году. Но реактор разгромлен, уничтожен, но химическое оружие и биологическое остается, и то, и другое у Ирака в 91-м году нашли и т. д. Вопрос состоит в том, ну разве не было основания у всего мира опасаться человека, который создает ядерное, химическое, биологическое оружие. Ядерное ему в тот момент не дали, он собирался его создать. Не представлял ли он опасности для всего мира? И не надо ли было от него избавиться?

Ключников: Мой ответ очень простой. Ливанская газета в марте 3-го года, когда началась операция «Шок и трепет», написала очень правильно. Заголовок: «Лакей попал в капкан, поставленный хозяином». Американцами. Потому что он всегда был лакеем у них. Видите, в чем дело. Когда судили Саддама Хусейна, то обвинение не взяло вопрос о применении химического оружия против курдов. А почему-то взяли вопрос о расстреле 148 шиитов. Почему? Потому что на суде вскрылись бы источники поставки химического и бактериологического оружия.

Млечин: За химическое оружие казнили химического Али, его замечательного родственника. Просто, что он этим занимался…

Ключников: Но на суде стало бы ясно, откуда поступили эти химикаты.

Млечин: А почему не стало ясно на суде над химическим Али? Чудеснейшим образом разберемся.

Ключников: А вот и разберемся…

Кургинян: Сейчас разберемся, сейчас разберемся…

Ключников: Он не закончен, этот суд.

Млечин: Просто ему предъявили одно обвинение, тому другое. Вот и все.

Ключников: Нет. Нет.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания…

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Продолжаем наши слушания. Повторяю вопрос: операция «Шок и трепет» 2003-го года — неспровоцированная агрессия или предотвращение катастрофы? Пожалуйста, сторона обвинения — Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис и свидетель.

Млечин: Представлял ли Саддам Хусейн все-таки угрозу для собственного народа, для соседних государств и для всего мира? И надо ли было от него избавиться или не надо было его трогать? Георгий Ильич, может быть с Вас, Вы ближе?

Георгий Ильич Мирский, доктор наук.

Мирский: Знаете, я расскажу то, что я не договорил вчера. Дело том, что Саддам Хусейн был очень популярен у нас. Вот в 80-х годах, если б вы пошли в иракское посольство в тот день 17 июля, когда они отмечали годовщину баасистской революции, вы бы увидели массу наших генералов, как отставных, так и действующих, массу партийных чиновников. Я говорю: а чего их туда тянет, как мух на мед? А как же, Саддам, что за человек! Терпеть не может американцев, ненавидит евреев, наш мужик, наш человек. Вот. Значит, теперь перехожу к вашим вопросам. Насчет того, что было…

Млечин: Что-то от этого осталось…

Мирский: Конечно, осталось… Насчет предотвращения катастрофы. Я глубоко убежден, я уже об этом частично говорил, что если бы Саддам остался, то он бы несомненно взялся за старое. Примаков говорил мне между прочим, что Саддам ему однажды сказал: вот я такой человек, вот если я что-то поставил перед собой, как говорится, вот вы ни за что меня не сдвинете. Вот это была его цель: войти в историю, как великий арабский лидер и полководец и для этого, конечно, вернуться к тому, что он делал тогда. Но уже по-другому, он бы стал действовать, как сейчас иранцы действуют. То есть, рассредоточивая свои ядерные объекты везде, и рано или поздно он бы попытался, конечно, создать бомбу. Это не значит, что он на кого-то бы ее сбросил, нет, но что бы это означало? Тут же началась бы гонка атомных вооружений везде вокруг. Так же, как она начнется, если Иран сейчас создаст бомбу. А более того, если бы даже представить себе, что ему это ничего бы не удалось, какова была бы судьба режима? Вот тут Сергей Ервандович говорит, что, как долго существует режим, а я говорю: тоталитарные режимы могут существовать как можно долго. После него пришли бы к власти два его сына, такие же бандиты, если не хуже, чем он, и тоталитарное государство само по себе не разваливается. Оно может впоследствии трансформироваться, может придти Дэн Сяопин, может прийти Хрущев, Брежнев и так далее.

Млечин: Но там не просматривалось… Среди его детей точно не просматривалось Дэн Сяопина…

Мирский: Очень долгое время там бы это сохранялось, именно тоталитарный режим.

Млечин: Георгий Ильич, спасибо большое. Евгений Янович, с Вашей точки зрения — Ирак представлял при Саддаме угрозу?

Сатановский: Конечно, представлял. В первую очередь для своих соседей. И на самом деле в огромной мере кувейтская и саудовская элита втянули американцев при всей ироничности ситуации в эту войну. Потому что, ну, известная история о том, все-таки, какие связи у президента Буша и его семьи с саудовской элитой.

Сванидзе: Заканчивайте.

Сатановский: Это было выгодно Эр-Рияду, это было выгодно Кувейту. Если бы Саддам остался, ну вот на каком-то более или менее низком уровне контроля, наверное, ситуация с Ираном была бы другая. Здесь нет выбора: хорошего и плохого. И уничтожив Саддама, были развязаны руки как раз иранскому режиму в его самом худшем, гипертрофированном сегодня измерении. Безусловно, здесь Америка и проиграла, уничтожив иракскую власть так, как она была уничтожена, и еще больше проиграла, отказавшись установить нормальный режим с тогдашним президентом Ирана Хатами, который так предлагал.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Ваши вопросы, Сергей Ервандович.

Кургинян: Я здесь многое могу поддержать из того, что Вы говорите. Но насчет Саудовской Аравии. Давайте я все просто процитирую. «В марте 2007 года 82-летний саудовский король Абдулла публично назвал американское военное присутствие в Ираке „нелегитимной внешней оккупацией“»… Райс была вынуждена послать в Эр-Риад своего зама Дэвида Саттерфилда. Саудовский король сказал Саттерфилду: «США преподнесли Ирак Ирану на позолоченной тарелке. Вы позволили персам, Сефевидам, правившим в Иране в шестнадцатом и семнадцатом веках, заново получить Ирак… Я предупреждал вас об этом. Я предупреждал президента, вице-президента, но ваши уши не слышали. Далее обсуждать все это у меня нет желания» (А.И. Уткин. Битва за Багдад. М., 2009) Это, так сказать, 82-летний Абдулла.

Шумилин (Александр Иванович Шумилин, доктор политических наук): И предоставил базы на территории Саудовской Аравии для нанесения ударов по Ираку.…

Кургинян: Это другой разговор. Я хочу сказать, что это цитата. И то, что он здесь говорит, имеет как раз тот смысл, о котором сказали Вы, да? «Вы позволили персам, Сефевидам, вы кинули Ирак к ногам Ирана».

Сатановский: Но это ведь когда было… Когда выяснилось, что, оказывается, придет вместо Хатами не демократический президент, с которым президент Буш собрался вести дальше дело, отказав самому либеральному, а придет жесткий режим Ахмадинежада. Ах, какой он оказался.

Кургинян: Ну понятно… А думать мы не умеем вперед, да? Человеку разум дан не для того, чтобы думать?

Сатановский: Сергей Ервандович, ну, Вы никогда не служили, не работали королем Саудовской Аравии. Поэтому Вы на него смотрите со своей точки зрения. Там работают другие механизмы прихода к власти.

Кургинян: Теперь давайте следующее. Самюэль Геджэнсон, председатель подкомитета палаты представителей, занимавшихся расследованием экспорта новейших технологий в Ирак. «В 80-е годы злейшим врагом Америки считался Иран. Неудивительно, что весть о намерении Саддама начать войну с Ираном была встречена в Вашингтоне с восторгом. После начала войны Запад продавал боевую технику Иордании, Египту и Саудовской Аравии, а правительства этих государств тут же перепродавали Ираку. Объявленное ООН эмбарго на поставку оружия обоим вооруженным сторонам превратилось в пустую декларацию. С 85-го по 90-й год правительство США одобрило 771 разрешение на экспорт в Ирак новейших технологий, в том числе компонентов для создания оружия массового уничтожения, с конца 70-х по 90-й годы США оказали Ираку активную помощь в разработках ядерного, химического, биологического оружия, ракетной техники. В работах принимали участие 700 зарубежных фирм, британских, немецких, канадских, французских» и так далее. Мы же все, ну, не специалисты. Но мы это знаем…

Млечин: Это только Вы знаете. Об этом больше никто не знает.

Кургинян: Скажите пожалуйста, вот эти данные, которые опубликованы, и каждый, кто хочет их знать, может ознакомиться, являются не бредом конспиролога, а высказыванием людей, которым было поручено в этом официально разбираться — Вы считаете, что они неправильные?

Сатановский: А я знаю? Может правильные, может, неправильные. Надо разобраться, но…

Кургинян: Но мы должны на них ориентироваться?

Сатановский: Сергей Ервандович, мы говорим с Вами о руководстве страны, которая собственными руками, за собственные деньги сформировала Аль-Каиду, которая 11 сентября с большой благодарностью ко всему, что ей было дано и чему ее научили, так ударила по территории Соединенных Штатов, как это мыслилось возможным только в случае ядерной войны только с Советским Союзом. Кто Вам сказал, что американское руководство, как и руководство Саудовской Аравии, это люди, которые умеют смотреть дальше одного шага, one dimension thinking nation. К сожалению большому, и на эти грабли наступали не раз и не два, и будут наступать, к сожалению, много раз, потому что — да, Америка самая богатая, самая вооруженная и самая серьезная в плане политического влияния страна на планете. Но последние несколько президентов доказывают нам, что ей может управлять человек необразованный, что ей может управлять просто идиот, и, наконец, что ей можно вообще не управлять.

Кургинян: Господин Сатановский, мне не важно, идиоты они или провокаторы. Мне важно, что они агрессоры. Идиоты и агрессоры.

Сатановский: И они агрессоры, и мы агрессоры…

Кургинян: Но, давайте, мы говорим сейчас о Саддаме Хусейне, что это агрессия. Агрессия, как Вы считаете, идиотов, а как я считаю, провокаторов. Но все равно агрессия.

Сатановский: Увы, Сергей Ервандович, вся политика мира — это агрессия. Если у вас есть какие-то силы к чему-то и какая-то потенция в политическом плане, то вы обязательно будете агрессором, ничего здесь сделать нельзя, для Азербайджана — Армения агрессор.

Кургинян: Понял. Но зачем тогда Саддама Хусейна обвинять в агрессии против Кувейта, тем более что все знали, что это поддерживали американцы.

Шумилин: Это только Вы знаете.

Кургинян: Я сейчас Вам это процитирую. Можно еще? Я Вам процитирую. «В Соединенных Штатах нет определенного мнения относительно внутриарабских разногласий, таких, как ваши пограничные разногласия с Кувейтом,

Шумилин (бурчит): А он что, безгранично что ль…

Кургинян: …и государственный секретарь Бейкер дал указание нашему официальному представителю сообщить вам эту точку зрения». Заявление посла США в Ираке Эйприл Глэспи Саддаму Хусейну. Стенограмма беседы посла президента в Ираке 25 июля 1991 г. Отрицаете стенограмму?

Шумилин: Это известный бред, да, была такая беседа. Она в этой беседе, госпожа Эйприл, просто промолчала, а Саддам Хусейн это воспринял как зеленый свет. Потому что Соединенные Штаты действительно поддерживали Ирак на протяжении войны с Ираном и Саддам думал, что его поддержат в агрессии против Ирака (видно, оговорка, наверное, Кувейта — авт.)….

Сванидзе: Так, господа, хорошо…

Кургинян: Это настолько темная история…

Сванидзе: Господа, спасибо…

Кургинян: …и настолько, извините, на деньгах замешана, что…

Шумилин: Давайте вернемся к «шоку и трепету», по-моему…

Сванидзе: Мы ушли… Может, поставить некоторую промежуточную точку, хорошо? Значит, у меня вопрос есть такой. Борис Федорович, вы сказали, что это лакей попал в ловушку своих хозяев. Хорошо. Пусть готовили в свое время, пичкали там оружием, ну, ядерные реакторы французы, а может быть, бог его знает, может в свое время ему там химическое оружие поставляли американцы,

Ключников: Возможно.

Сванидзе: …станется, и с нас станется, и с них станется… Кто только кому чего не поставлял. Но разве он не был угрозой миру?

Ключников: Я думаю, был. Я думаю, был с его миллионной армией, с его, так сказать, железной дисциплиной тоталитарного или очень авторитарного режима он был угрозой мира на Ближнем и Среднем Востоке. Но такой же угрозой на Ближнем Востоке вот сейчас, если Америка уйдет, появится еще несколько таких же стран: и Пакистан, и Афганистан, и Иран, и прочее..

Сванидзе: Это другой вопрос, другой вопрос.

Ключников: Ну, я говорю, что там — это самый взрывоопасный район мира. А он находится у нас в подбрюшье. 12 тысяч км до Америки, а у нас….

Сванидзе: Совершенно согласен…

Кургинян: Но мы говорим, что Саддам Хусейн — угроза миру на Ближнем Востоке. Не угроза миру, а угроза миру на Ближнем Востоке. Это не угроза США или Германии.

Ключников: Нет, нет, нет, нет, это я согласен..

Сванидзе: Нет, но кто может это сказать точно, если у человека несколько видов оружия массового уничтожения. Как далеко это до Америки, а до нас долетело бы… Может начаться цепная реакция.

Млечин: Я буквально одну секундочку по поводу Соединенных Штатов. Что произошло с Бушем, когда он увидел, как самолеты падают в его города, и мысль мелькнула: а если бы в этих самолетах было бы ядерное оружие, и там был бы ядерный заряд — он упал бы. А у кого могут получить террористы ядерное оружие, дальше мысль идет.

Кургинян: А если его завтра посетит другая мысль?

Игнатенко: Очень важный есть нюанс, который мы можем упустить. И это было бы неправильно. Он заключается вот в чем. Несомненно, режим Саддама Хусейна был угрозой миру в двух смыслах этого слова на Ближнем Востоке. Он был угрозой Израилю. Но он вместе с тем, — и это очень важно для понимания того, что произошло и что происходит — он был угрозой арабским странам, в частности и особенно Саудовской Аравии и потом прежде всего Кувейту, вспомним агрессию в Кувейте. Саудовская Аравия до дрожи в ногах, что называется, боялась агрессии Саддама Хусейна, и он мог пройти по всей Саудовской Аравии до юга Аравийского полуострова. И, вы знаете, что бы он сделал потом, да, очень большой вопрос. Я не исключаю, что его следующей целью была бы Сирия, например, с которой он был вот в таких отношениях.

Сванидзе: Потому что очень миролюбивый человек.

Игнатенко: Да, потому что мы все время говорим о том, как вот Соединенные Штаты боялись там Саддама Хусейна или накручивали его. Но его боялись окружающие. Так как сейчас, между прочим, жутко боятся Ирана. Все арабские страны на Ближнем Востоке боятся Ирана, больше, чем Израиля.

Сванидзе: То есть он был угрозой миру.

Игнатенко: Он был…

Кургинян: Давайте все-таки если мы хотим здесь не играть, а всерьез разбираться, то вопрос заключается в том: американцы называют угрозой миру то, что является угрозой их nation, стране. Ядерный удар по Америке.

Сванидзе: Нет, нет, Сергей Ервандович.

Кургинян: Да или нет? Так эта угроза была?

Сванидзе: Сергей Ервандович, я извиняюсь, мы не в Америке, мы не американцы, у нас поставлен вопрос, угроза миру или жертва агрессии.

Кургинян: Хорошо, Николай Карлович, хорошо…

Сванидзе: Я не американец, Вы тоже…

Шумилин (?): О связи с терроризмом…

Сванидзе: Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания…

Кургинян: Я восхищен, я восхищен…

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем наши слушания по политике Саддама Хусейна. Последний вопрос сторонам: чего добились американцы и их союзники в Ираке? Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Если можно, я обращусь к двум своим экспертам, к Георгию Ильичу и к Александру Ивановичу. Вопрос я бы перефразировал таким образом, глядя из сегодняшнего дня: был ли смысл в свержении режима Саддама, в избавлении Ирака от Саддама? Открыло это иракскому народу перспективу или нет, потому что несколько лет там идет междоусобица, потому что люди убивают друг друга, горят, что Ирак рассыплется и так далее… Принесло это что-то иракскому народу? Нужно это иракскому народу? Есть ли у него перспективы или нет? Георгий Ильич, ну, Вы ближе.

Мирский: Сейчас есть перспектива, безусловно. Я всегда спорил с людьми, которые говорили: вот-вот Ирак развалится на три государства: курдское, суннитские и шиитское. Эти люди просто не знали, что, например, в Багдаде живет два с половиной миллиона шиитов. Куда они денутся? Что они, соберут манатки и уедут в Басру, что ли? Смешно говорить. Ирак не распадется. Так вот, будет, я думаю, ясно через какое-то время, что большая кровь, большие испытания, все вспыхнуло, взорвалось — так всегда бывает. Но это на какое-то время. Через какое-то время все пройдет. Потому что иначе мы должны сказать вот что: пусть этот тиран сидит до ста лет и пусть его потомки сидят до ста лет, деды, понимаете, все будут сидеть. Вот тут возникает большой философский вопрос: что лучше, оставить так как есть: насилие, тиранию, полную бесперспективность, уничтожение золотого фонда нации — лишь бы только ничего не трогать. Либо пережить вот такой взрыв, но по крайней мере какую-то перспективу открыть. Сейчас свобода, свобода со всеми негативными последствиями. Вацлав Гавел, чехословацкий первый президент, сказал: свобода принесла с собой всплеск всего зла человеческого. Это он сказал про Чехию, цивилизованную страну. Что же вы хотите от Ирака. Ничего иного там не могло быть. Но какая-то перспектива все-таки просматривается.

Млечин: Можно Александру Ивановичу?

Сванидзе: Полминуты, полминуты, за Ваш счет…

Шумилин: Несомненно, смысл свержения Саддама Хусейна был. Теперь иракцы избавлены от деспотии, избавлены от того черного ящика ядерных и прочих вооружений массового поражения, о которых много говорили и думали. Теперь известно, что этого нет, и само по себе это очень важно и для иракцев, и для соседних стран в первую очередь. Избавлены все жители региона от той поддержки, которую Саддам Хусейн оказывал террористическим группировкам, прежде всего палестинским, выплачивая по 25, это известный факт, не будем это отрицать, по 25 тысяч долларов за каждый взрыв, за каждого шахида семье этого шахида. Избавлены от той связки, угрожавшей миру в регионе, между промышленной базой Ирака, под руководством Саддама Хусейна, и Аль-Каидой, которая могла действительно донести ядерное оружие … а связи с Аль-Каидой у него были, и доказано это.

Кургинян: Кем?

Шумилин: Известно, известные вещи.

Кургинян: Кем доказаны?

Шумилин: Доказаны контакты с ним, и в Праге это были, и в других местах. Естественно, напрямую это не делалось, потому что Ирак находился в условиях санкций. Ирак, Саддам Хусейн нарушил положения резолюций санкционных, и это, факт нарушения им нескольких резолюций…

Сванидзе: Завершайте…

Шумилин: …стал той юридической основой для нанесения ударов по Ираку и свержения режима Саддама Хусейна

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, вопросы.

Кургинян: Тут затрагиваются фактические и мировоззренческие вопросы. Мне кажется, что мировоззренческие гораздо важнее, но с фактическими тоже как-то приходится разбираться. Доказательство № 32:

Материалы по делу.

Из статьи Скотта Маклеода: «Архитекторы войны надеялись, что свержение Саддама даст толчок цепочке событий, которые приведут к торжеству либеральной демократии в арабском мире. На деле… казнь Саддама вогнала последний гвоздь в гроб арабского национализма — светской идеологии панарабского единства и независимости. В Ираке и на всем Ближнем Востоке будущее все больше принадлежит исламским фундаменталистам». «Повешение Саддама отзывается на всем Ближнем Востоке», Times, 03. 01. 2007 г.

Скотт Маклеод, журналист.

Кургинян: Теперь следующий вопрос: какое количество жертв? Вот мы все говорим о жертвах. Жертвы Саддама Хусейна известны. Сколько жертв принесла война в Ираке?

Сатановский: Порядка миллиона по некоторым оценкам. Потому что 100 тысяч — это замечательная оценка, только она очень далека от истины.

Кургинян: 650, мне говорят мои британские друзья.

Сатановский: …плюс 4 миллиона беженцев и перемещенных лиц. Большая часть не зарегистрирована беженцами. Из 700 тысяч, живущих в Иордании, порядка 700 человек получило этот статус, плюс, конечно, я б сказал так: Ирак сегодня лишен практически полностью врачей, ученых, специалистов в сфере образования. Они бежали в Сирию, в Иорданию, поскольку они являются первыми жертвами каидистов и людей из организации типа армии Махди.

Кургинян: Можно, я не хочу прерывать Вас, я просто хочу: давайте зафиксируем, что количество жертв этой войны, если мы скорбим о жертвах, больше, чем количество жертв Саддама Хусейна. Чудовищная цифра жертв Саддама Хусейна меньше — да и или нет?

Сатановский: Маленькую реплику, если позволите, Вам же, собственно… Вообще говоря, вопрос о том: вот диктатор, его надо свергнуть, это вопрос… Количество диктаторов, если мы посмотрим по карте мира, велико. Диктатура в Северной Корее, диктатура Мугабе, ну, не лучше. И вопрос о том, всех свергать или по очереди, где эта очередь. Второй вопрос. Вы когда свергаете, вот вы отрезали голову гидре и дальше бросили всё на произвол судьбы. Но никто ж не ожидал, что после этого всё так будет брошено на произвол судьбы.

Кургинян: Я полностью поддерживаю то, что вы говорите. А теперь, доказательство № 38, пожалуйста. Это слова не очень любимого нами, наверное, Строуба Тэлботта. Но все-таки американец, да? Хоть и демократ, но американец. Пожалуйста.

Материалы по делу.

Из статьи Строуба Тэлботта: «Сегодня в Ираке Соединенные Штаты переживают самый последовательный провал своей внешней политики за всю историю, сравнимый, пожалуй, только с войной во Вьетнаме. Однако Вьетнам все же был унитарным государством, разделительная линия в котором была искусственной, а значит, и временной, в то время как Ирак — это искусственно объединенное государство, которое теперь пересечено разделительными линиями — и, возможно, уже навсегда. Кроме того, в отличие от Вьетнама, Ирак — это не просто плашка домино. Он окружен ими». «Как Буш может исправить провалы своей политики». The Financial Times, 19.12.2006 г.

Строуб Тэлботт, первый заместитель госсекретаря США в администрации Билла Клинтона.

Кургинян: Вот так эта точка зрения. Ну пусть демократ. Но тоже человек, да?

Сатановский: Слушайте, я хорошо знаю Строуба и нежно его люблю. Мне кажется, он не прав. Афганистан, который сейчас проваливается, и тем более Пакистан будут намного хуже. Мы ситуацию в Ираке будем вспоминать как ситуацию мелкую и незначительную по сравнению с тем, что будет там.

Кургинян: Вы хотите сказать, что следующие провалы будут глубже, да?

Сатановский: Я оптимист. Я полагаю, что никогда не бывает так, чтоб не было еще хуже!

Кургинян: Понятно. Теперь давайте зафиксируем, что…

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, спасибо. Время. Прошу Вас, Сергей Ервандович, теперь Вам слово.

Кургинян: Мы приходим к какой-то завершающей точке нашей программы и давайте договоримся о следующем. Первое: когда мы говорим об угрозе миру, то это не угроза Кувейту. Наверное, американцы осуществили свою акцию не потому, что их вдруг обеспокоила угроза Ирану, правильно? И не потому, что их обеспокоила угроза Сирии. Они осуществили эту акцию и объяснили ее своему народу и человечеству потому, что это несет угрозу им. Но никогда не может быть объяснением вторжения только то, что где-то в какой-то точке какой-то режим кого-то не устраивает. Есть право нации на самоопределение. Если эта нация хочет бороться с этим режимом, она восстает. Если она хочет организовывать революцию, она делает с помощью революции. Если нет, она его терпит и медленно меняет менталитет. Это ее вопрос, нации. Мы можем помогать ей, мы можем поддерживать ее. Но мы не вправе осуществлять интервенцию против нее, ибо тогда она восстает против интервента. Вот тогда-то она начинает понимать, что тот самый Саддам Хусейн — это лучшее, что может быть. Это лучше, чем оккупация. Первое. Второе. В странах исламского мира, где все очень проблемно, мы должны мыслить следующей категорией: для нас всегда и во всех случаях союзники: националисты светские и умеренный ислам — против радикального исламского фундаментализма. Это все, что нам остается. Потому что в противном случае мы получим стремительно исламизирующуюся Турцию, распавшийся Ирак, который будет захвачен Ираном, и мы получим такое… у себя на южных границах, перебрасывающееся к нам, что нам ничто мало не покажется. Поэтому философия простая: он националист, он строит нацию — он хорош. Он умеренный исламский деятель — он хорош. Это радикальный исламский, так сказать, экспансионистский халифатизм — он плох. В этом смысле Ирак оказался брошен. Из рук национального очень проблемного, мягко говоря, диктатора — в руки исламского фундаментализма. И это сделали американцы, разбомбив его, разделив его на части. Мы получили страшную картину в регионе. Потому ли, что туда вторглись дураки или потому ли, что туда вторглись люди, которые хотят хаоса? Но не потому, что они пожалели бедных арабских жителей, не потому, что их возмутили тоталитарные свойства Саддама Хусейна, которого они сами построили, и не по другим причинам. Поэтому он является жертвой их преступной агрессии. Преступной во всех смыслах этого слова. И угрозу миру в том смысле, о котором они говорили, ни Сирии и Ирану, которые их мало беспокоят, а им самим. И теперь они это сами признали и оправдали. Вот к какому итогу мы пришли с моей точки зрения. Спасибо.

Сванидзе: Так… значит… поскольку Сергей Ервандович использовал свое время, он вправе сам, не задавая вопрос своим свидетелям, то, Леонид Михайлович, вы можете задать вопрос Сергею Ервандовичу.

Кургинян: А может эксперты зададут мне вопросы?

Сванидзе: А можете его свидетелям, можете предоставить возможность своим экспертам задать вопросы.

Кургинян: Господин Мирский очень хочет задать вопрос.

Мирский: Я бы задал вопрос. Что, если Вы говорите, не надо трогать народ, он сам определит, кто будет им править, не надо его трогать, и Вы тогда должны упрекать и обвинять вьетнамцев, за то, что они вошли в Камбоджу и свергли режим Пол Пота.

Кургинян: Секундочку…

Сванидзе: В порядке очереди.

Мирский: Дальше второй пример. Иди Амин, он не людоед, он просто бросал людей в пруд с крокодилами. Не важно. Вошли. Кто вошел — Танзания вошла, уничтожила этот режим. Вы должны их упрекать. Вы упрекаете их? В конечном счете-то народ оказался освобожденным от гнета кровавых тиранов, Пол Пота и Иди Амина. Здесь народ освобожден от гнета кровавого тирана Саддама Хусейна. И если Вы думаете, что нужно было предоставить иракцам возможность самим решить свою судьбу, не захотят, так восстанут как-нибудь, то Вы очень плохо понимаете, что такое тоталитаризм…

Кургинян: Я отвечу на этот монолог, да? Отвечу?…

Мирский: …плохо читали Оруэлла и совершенно не знаете Ирак.

Кургинян: Все я не знаю. Я ничего не знаю, я только заслужил вашу гневную филиппику. Теперь скажите, пожалуйста, в ответ, было уничтожено сколько-то людей Саддамом Хусейном и люди пришли спасать народ, бедный народ, от уничтожения Саддамом Хусейном. Сколько они уничтожили людей? Первый вопрос.

Мирский: Кто?

Кургинян: Американцы.

Мирский: Если считать, что несколько сот тысяч погибло, то я думаю, что большая часть их погибла от рук своих же соотечественников.

Кургинян: Ну, короче говоря, их уничтожили не американцы.

Мирский: Нет, конечно.

Кургинян: Замечательно, это замечательно. Вот это блестящая научная позиция. Очень глубокая. Теперь скажите, пожалуйста, арабский народ счастлив, что его освободили от чудовища Саддама Хусейна?

Шумилин: Я Вам советую просмотреть видеозаписи демонстрации радости, которая в арабских странах, в Каире, в Дамаске, в Эр-Рияде в связи с свержением Саддама Хусейна.

Кургинян: Давайте через год посмотрим, что будет.

Шумилин: Они доступны.

Кургинян: Все будет хорошо, все будет хорошо.

Сванидзе (Мирскому): У меня вопрос Вам. Был Саддам Хусейн, действительно, кровавый тиран, садист, агрессивный. Оружия было по горло, опасный человек. Значит, тем не менее, он служил противовесом Ирану. Он действительно, как справедливо говорит, на мой взгляд, Кургинян, он служил противовесом росту очень опасного исламского фундаментализма в регионе. Теперь американцы нанесли удар. Но что будет с регионом? И насколько регион после этого удара стал более предсказуемым и более безопасным, на Ваш взгляд?

Мирский: Нет, конечно, ни более предсказуемым, ни более безопасным. Кто же может с этим спорить? И всем совершенно ясно, что американцы наломали дров, блестяще провели военную операцию, но все политическое планирование последующее из рук вон плохо. И больше всего пострадала Америка, между прочим. Если взять тот факт, что она превратила своими руками Ирак в гнездо терроризма интернационального, что она создала возможность для Ирана стать гегемоном. Но что касается перспектив Ближнего Востока, то он избавлен, избавлен от тирана, который не только свой народ угнетал, но который действительно, если бы ему дали возможность дальше возобновить работы по созданию оружия массового поражения, стал бы змеей ядовитой во всем этом регионе. Почему я вас спросил про Камбоджу и Вьетнам: вьетнамцы сбросили этот проклятый режим — Вы их не обвиняете. Но я не уверен в том, что если бы американцы сбросили режим Пол Пота, Вы бы не обвиняли американцев, настолько Вы пронизаны вот этим духом антиамериканизма.

Кургинян: Вы же… Вам виднее, чем я пронизан.

Мирский: Это видно очень.

Сванидзе: Мы завершаем наши слушания двухдневные по Саддаму Хусейну. Я предоставляю заключительное слово обеим сторонам. Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, вам слово.

Млечин: Вмешательство в чужие дела часто оказывается гибельным, это верно. Вмешались в дела Афганистана, и закончилось это плохо для Афганистана. Вмешались в дела Ирака — и пока мы не можем сказать, чем закончилась эта история. Но были истории и успешного вмешательства. Есть вообще удивительные истории вмешательства в судьбы народов, которое исключительно на пользу им пошло: это Германия и Япония. А ведь тоже могли сказать, ну что же мы сейчас свергнем диктатора, там будет такой хаос. И чудовищный был хаос в Германии, когда свергли гитлеровский режим. Ну, чудовищный хаос. Немцы сумели и японцы сумели. Они сумели понять, что у них есть шанс на создание собственной жизни. Они сумели, им помогли понять, что надо посмотреть в зеркало, увидеть свои недостатки и понять, что это они виноваты в том, что происходило, а не чужие. И не надо убивать друг друга, а надо построить новую жизнь. А иракцы так не поступили. Обретя свободу, они стали убивать друг друга. Ну а какой другой вариант, вообще говоря, есть? Ну что, вот, чем дольше диктатура, тем дряблее у человека мускулы политические. Но в какой-то момент нужно же обрести способность создавать собственную жизнь, самоорганизовываться. Конечно, распалась диктатура. А люди не знают, как себя вести в условиях свободы. Нам знакома эта ситуация. Они не способны самоорганизоваться. Но это единственная возможность, перед ними открылся шанс. Это их дело: воспользоваться или нет. От души надеюсь, что воспользуются.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Ну, как бы господин Мирский сказал, что я пропитан антиамериканизмом, в отличие от господина Мирского. Но я хочу сказать, кто еще пропитан антиамериканизмом. Это Роберт Гейтс. «Еще предстоит выяснить, как нас рассудит время. Нужна историческая перспектива, чтобы разобраться в том, что происходило здесь. Эта война навсегда будет омрачена тем, что ее необходимость мотивировалась наличием оружия массового поражения у режима Саддама Хусейна, которого на самом деле не существовало». Роберт Гейтс, еще один антиамериканист. Дополнительное доказательство. Роберт Гейтс подверг резкой критике действия США в Ираке и назвал ошибкой полный роспуск прежней иракской армии и правящей в Ираке при Саддаме Хусейне партии «Баас», указав на то, что это усугубило иракский хаос. Итак, смысл заключается в том, что мы непрерывно идеологизируем полемику, вместо того, чтобы искать путь к решению по-настоящему сложных вопросов. А главный вопрос один: я не хочу, чтобы когда-нибудь русским сказали, чтобы они правильно воспитывались под чьей-то оккупацией, чьей-то пятой, потому что у них не разумная власть. И вот для того, чтобы понять, как это происходит с другими — да, нужно твердо знать, что ты этого не допустишь у себя. И весь смысл в этом, а не в чем-то другом.

Сванидзе: Мы прекращаем телевизионное голосование, и я прошу проголосовать зрителей в зале. Напоминаю вопрос: Саддам Хусейн — угроза миру или жертва американской агрессии? Пожалуйста, возьмите пульты и голосуйте. Угроза миру — кнопка № 1, жертва американской агрессии — кнопка № 2. … (Идет голосование) … Прошу вывести на экран результаты голосования.

Угроза миру — 38%

Жертва американской агрессии — 62% зала.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования…

Сванидзе: Саддам Хусейн был диктатором. Со всеми атрибутами в виде его бесчисленных портретов, спецслужб, пыток, казней, исчезновения людей, массовых убийств по национальному и религиозному признаку. Войны, которые вел Саддам, лишили Ирак всего, что давали ему и могли дать огромные нефтяные деньги. Но теперь без Саддама люди говорят: жизнь при Саддаме была в миллион раз лучше, чем теперь. Порядок был. В Германии в 1944 году было неудачное покушение на Гитлера. Все участники были казнены. Выжил один, он скажет: мы были убеждены, что даже если покушение удастся, нас повесят, поскольку вся нация фанатично предана Гитлеру. Германия уйдет от этого только после экономического подъема. А нам с нашим историческим опытом нечего удивляться ни Германии тогда, ни Ираку сейчас. Это мое личное мнение. Теперь прошу объявить результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах:

6% — угроза миру

94% — жертва американской агрессии

31. Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы и их связь с настоящим. У Вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале. Тема наших сегодняшних слушаний: «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?».

При поздней советской власти никто всерьез не принимал слова о существовании особого советского человека. Советский человек — это было из лозунгов, на которые плевать хотели. Когда советская власть кончилась и после нее прошло приличное время, выяснилось, что все разговоры об особом советском человеке имеют под собой серьезные основания. Напоминаю вопрос слушаний: «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории.

Номера телефонов Вы видите на своих экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В июне 1920 года в системе ЦК РКП(б) создается новое подразделение — агитационно-пропагандистский отдел. Возглавляет его молодой коммунист Иосиф Сталин. В условиях гражданской войны, острого экономического кризиса, угрозы военной интервенции перед большевиками стоит непростая задача: убедить людей, что страна движется в правильном направлении и не за горами светлое будущее. Но как заставить массы отказаться от своего прошлого? Как заставить сплотиться перед лицом врага? Власть нашла нужные слова. В молодой Советской России начинается пропаганда образа нового человека социалистической формации: простой советский человек, скромный, трудолюбивый, бескорыстный, оптимист и патриот. Некоторые историки считают, что именно пропагандисты и агитаторы спасли советский режим. Голодная страна могла взорваться в любой момент. Идеология большевиков носила по-настоящему всеобъемлющий характер. Власть просвещала массы с помощью агитплакатов, литературы, кино и радио. Профессиональные агитаторы шли на заводы, фабрики, в колхозы. Они всегда были рядом с народом. По мнению западных исследователей, коммунистическая идеология формировала единый, а точнее, единственно верный взгляд на мир и обладала несомненной мессианской составляющей. Большевики взяли на вооружение русскую идею и, отбросив православный аспект, смогли убедить народ в его избранности, особой роли и могуществе.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос и к Млечину, и к Кургиняну: в чем актуальность темы? Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: Актуальность этой темы совершенно очевидна, поскольку почти два десятилетия вот мы, советские люди, пытаемся построить новую Россию, и не очень получается. И чем дальше, тем больше мы возвращаемся к историческому опыту, размышляем о том, чем был Советский Союз, что был советский строй и кем были мы, советские люди. Ну, это так полушутка, а если всерьез, то я, даже выходя сюда, еще до конца не знаю, что такое советский человек и очень рассчитываю на наши сегодняшние слушания, на приглашенных сюда специалистов, что мы сумеем разобраться, в том, что такое советский человек? Ну, если только человек, который жил при советской власти, тогда раньше был царский человек, а теперь какой-нибудь антисоветский человек или капиталистический человек. Но ведь не было ни царского человека, нет капиталистического человека. А советский человек в нашем восприятии действительно есть. А что такое советский человек? Вероятно, это все люди без различия этнического происхождения, которые жили на территории Советского Союза в условиях социалистической системы, поскольку это была особая система, впервые в истории осуществлявшая такое целенаправленное воздействие на человека. Это была некая реакция: человек приспосабливался к советскому времени…

Сванидзе: Время истекло!

Млечин: …к советскому образу жизни и вырабатывались черты мировоззрения, взгляды на жизнь, привычки, традиции, которые очень сильно закрепились и существуют и по сей день. К сожалению, на мой взгляд.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович! Прошу Вас, сторона защиты, Сергей Ервандович.

Кургинян: Все дело именно в том, что мы действительно стремимся что-то сделать в современном обществе, и мы хотим что-то сделать так, чтобы жизнь стала лучше, духовно богаче, так сказать, страна мощнее и т. д. Но мы не можем это сделать, не опираясь на свое прошлое. Мы не можем сделать это на основе отрицания своего прошлого. А у нас два периода, а за ними там уже такое далекое прошлое, что непонятно, что с ним делать. У нас есть период советский, длившийся очень долго, невероятно более долго, чем… для меня отвратительно всякое сопоставление советского и фашистского, просто я считаю, что оно глубоко ложно, но если даже сопоставить, то там было 12 лет, а тут 70, а это качественно разные вещи. И если мы не можем опереться на советское, то мы не можем опереться ни на что. Мы можем опереться только на утопию, да, т. е., на то, что бросает вперед. Но утопии тоже нет. Тогда черная дыра, в которую проваливается все современное общество. Но не это все еще. Главное, что в советское время мы жили при какой-то советской идеологии, которая достаточно просто все объясняла. А потом ее место заменила антисоветская идеология, которая также просто все пытается объяснять: два притопа, три прихлопа. И в эту разницу между советской идеологией и антисоветской проваливается вся реальность. У нас нет советской реальности, у нас нет своих Бурдье, своих Питиримов Сорокиных, которые объяснили бы реальность советскую. А только опираясь на нее можно работать. И нам нужна она…

Сванидзе: Время истекло!

Кургинян: …она и только она.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович! После короткой паузы мы приступаем к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы начинаем наши слушания.

В центре слушаний — советский человек. Первый вопрос обеим сторонам: «Какими общемировыми тенденциями порожден феномен советского человека?»

Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Благодарю. Смогу ли я начать беседу сразу же с присутствующим здесь академиком Юрием Сергеевичем Пивоваровым, профессором, доктором наук.

Юрий Сергеевич, а почему мы должны опираться в нашей сегодняшней жизни на семь или восемь десятилетий советской истории, а не на всю историю России? На мой взгляд, замечательную или, во всяком случае, полную замечательных свершений.

Юрий Пивоваров, академик РАН, директор Института научной информации по общественным наукам РАН: Ну, наверное, Вы правы. Мы имеем и, видимо, обязаны строить наши сегодняшние предположения о будущем на всей истории России. Но я бы сразу хотел господину Кургиняну не то, чтобы возразить, но напомнить, что, вообще, вот есть страны, которые говорят: а мы не можем идти дальше и строить сегодняшнее на том, что было раньше. Вы сказали: 12 лет нацизма. Да, 12 лет нацизма и 70 коммунизма несравнимы. Естественно, за 70 лет можно больше сделать. Хотя эти 12 лет были очень такие экспрессивные, очень такие… зрелые, что ли, годы, когда человека переделывали очень быстро. Но есть другой пример из истории Германии. Это 40 лет гэдээровского государства. И сегодняшние немцы, которые тоже воспитали… При Хоннекере его идеологи говорили, что вообще возникает новая немецкая нация, другая чем в Западной Германии. И сегодняшняя Германия совершенно четко и однозначно сказала: нет, на этом мы в будущее не пойдем и строить современность тоже не будем. Т. е. в принципе предположить такое, конечно, можно. И теперь по поводу того, что у нас нет своих Бурдье и Сорокиных. У нас есть свои Бурдье и Сорокины и т. д. Я могу назвать, например, человека мне не близкого политически, но, безусловно, человека очень пронзительного. Скажем, Александр Зиновьев. Но вернемся к человеку. Безусловно, не только в контексте русской и советской истории мы будем говорить о сегодняшнем советском человеке, а мы должны говорить о советском человеке, как о продукте общемировых тенденций, поскольку Россия — это часть общемирового развития. Я могу очень коротко перечислить, что произошло. Во-первых, это двадцатый век, а не восемнадцатый, когда возник советский человек. А что было в мире в двадцатом веке? В общем, в решающих странах — это окончательный переход от того общества, которое называется традиционным, к тому, которое называется современным. Это городское урбанистическое общество, индустриальное общество, общество с системой массовой информации и обработки общественного мнения. Это то, что зафиксировал Ницше: «Бог умер». Это кризис религии, это секуляризация, это технизация военного дела. Что еще? Безусловно, в общемировых тенденциях очень важна российская тенденция и традиция. То, что в 17-м году произошел взрыв двух культур, которые были в рамках одной русской культуры. Вот одна — петровская, дворянская, интеллигентская культура, европеизированная. И другая такая субкультура — крестьянская, старомосковская, традиционалистская. Они столкнулись, и, безусловно, советский человек…

Сванидзе: Завершайте, Юрий Сергеевич.

Пивоваров: …мы будем еще говорить, наверное, об этом, есть следствие всего этого. Итак, советский человек явился не случайно. Он является совершенно закономерным, хотя его могло и не быть. Но с точки зрения мирового развития вполне закономерно появление советского человека в русских условиях.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович, Вы можете задать вопрос свидетелю оппонирующей стороны.

Кургинян: А прежде всего, я никогда не говорил, что мы должны опираться только на советскую историю. Это было бы просто смешно. Конечно, мы должны опираться на все. Но Вы тут сказали более интересную для меня вещь. Вы сказали о Зиновьеве. Да? Как об одном из наших Бурдье, Броделей и прочих. Я поддерживаю Ваше представление о том, что это очень крупный наш социолог. Вот, что он сказал: «Войну вел и одержал победу не просто народ, а народ советский, подчеркиваю, советский. Это исторический факт. Игнорирование этого факта и искажение его означает превращение войны и нашей победы в ней в некое голливудообразное шоу, в грандиозную, бесстыдную идеологическую ложь, в средство оглупления масс российского населения». Вот Вы только что сказали, что это великий наш социолог, наш Бурдье. Поддерживаете ли Вы данную оценку Александра Зиновьева?

Пивоваров: Абсолютно не поддерживаю. Мне нравится в чем-то Зиновьев, в чем-то не нравится. И он не обязан мне нравится во всем. Но то, что он говорит это, мне не по сердцу, не по душе, и думаю, что это ошибочно, и, кстати…

Кургинян: А по уму-то, по уму?

Пивоваров: Ум-то у него хороший.

Кургинян: Нет, Вы говорите: «не по сердцу, не по душе». А по уму?

Пивоваров: И по уму я не согласен с этим.

Кургинян: Вот! Вот теперь…

Пивоваров: Можно я апеллирую к Вашему герою — к товарищу Сталину? 30-го сентября…

Кургинян: А кто Вам сказал, что он — мой герой?

Пивоваров: Мне так кажется.

Кургинян: Он объектив… Это Вам так кажется?

Пивоваров: Возможно.

Кургинян: Я хочу сказать, что я очень внимательно исследую феномен реального Сталина, его роль в советской истории. Это не мой герой…

Пивоваров: Хорошо.

Кургинян: …не мой антигерой. Я из семьи репрессированных.

Пивоваров: Хорошо,

Кургинян: Поэтому говорить, что это мой герой…

Пивоваров: Так вот…

Кургинян: … — это идти на поводу у очень неправильной трактовки моих высказываний.

Пивоваров: Я не пойду.

Кургинян: Ну, пожалуйста, что Вы хотите сказать о Сталине? Да.

Пивоваров: 30-го сентября 1941 года в разговоре с Авереллом Гарриманом в Кремле он сказал: «Народ не хочет сражаться за советскую власть и за социализм. Может, он будет сражаться за Россию». 7 ноября 1941 года, помним сталинскую речь, с чего она началась: апелляцией ко всей русской истории, она должна служить и быть опорой в победе. 30-го декабря 1941 года распоряжением Сталина со всех советских газет убрали «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Кургинян: И что?

Возглас с места: Этого не было!

Пивоваров: Это было! Это, во-первых, было. Во вторых,…

Кургинян: Главный вопрос заключается в том, что мы должны разобрать насколько это реальные факты, первое, и второе, это только значит, что Сталин более глубоко сопрягал советский и досоветский период…

Пивоваров: И пил он в день парада Победы на приеме в Кремле за русский народ, а не за советский народ.

Кургинян: Ну и что?

Пивоваров: Я думаю, что товарищ Сталин, как гениальный злодей, он, в общем-то, понимал, где правда-матка и на что нужно опираться….

Кургинян: Т. е. теперь Вы хотите опереться на товарища Сталина?

Пивоваров: А почему бы и нет?

Кургинян: «А почему бы и нет?». Давайте…

Сванидзе: Спасибо

Кургинян: Я хотел бы сказать, что советский человек и то, что сформировалось в нем из общеисторических тенденций предыдущего времени — это очень серьезный вопрос. Советский поэт Андрей Вознесенский написал: «Все прогрессы реакционны, если рушится человек». Да? Но перед этим есть великие строки Блока:

«Сознанье страшное обмана

Всех прежних малых дум и вер,

И первый взлет аэроплана

В пустыню неизвестных сфер…

Что ж человек? — За ревом стали,

В огне, в пороховом дыму,

Какие огненные дали

Открылись взору твоему?

О чем — машин немолчный скрежет?

Зачем — пропеллер, воя, режет

Туман холодный — и пустой?»

Так что угрожает человеку? Вот этому человеку при советской эпохе, человеку 20-го века, о котором пишет Блок. Отчуждение, гигантское отчуждение от себя. Производительные силы, прогресс, который сам уничтожает и человека. И лучшие умы мира задумались об одном: о том, как продолжить прогресс, но сделать так, чтобы он не уничтожал человека. Не приводил к этому тотальному отчуждению. Но только Маркс сказал: будут новые отношения и будет продолжен прогресс. И тогда русская мысль схватилась за Маркса, как за надежду соединения прогресса со спасением человека от отчуждения. И вот доказательство. Пожалуйста, № 1.

Материалы по делу.

Из статьи Николая Бердяева «Человек и машина»: «Не будет преувеличением сказать, что вопрос о технике стал вопросом о судьбе человека и судьбе культуры. Подмена целей в жизни техническими средствами может означать умаление и угашение духа, и так это и происходит. Одно из определений человека как homo faber уже свидетельствует о подмене целей жизни средствами жизни». Н. Бердяев. Человек и машина // Путь. — 1933. - № 38.

Кургинян: Понятно, что уже стоит огромная проблема.

«Что ж человек? — За ревом стали,

В огне, в пороховом дыму,

Какие огненные дали

Открылись взору твоему?»

№ 2, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из статьи Эриха Фромма «Человек одинок»: «Отчуждение — вот участь отдельного человека при капитализме. Человек становится чужим самому себе. Он как бы „отстраняется“, отделяется от себя. Он перестает быть центром собственного мира, хозяином своих поступков; наоборот — эти поступки и их последствия подчиняют его себе, им он повинуется и порой даже превращает их в некий культ».

Кургинян: Значит, все кричат на Западе: «Отчуждение, отчуждение! Надо что-то сделать!» Это подхватывает русская мысль. Вот еще один пример, № 3.

Материалы по делу.

Из книги Антуана де Сент-Экзюпери «Военный летчик»: «Собор есть нечто иное, нежели просто нагромождение камней. Но, постепенно, забывая о Человеке, мы ограничили нашу мораль проблемами отдельной личности. Мы стали требовать от каждого, чтоб он не ущемлял свободу другого. От каждого камня, чтобы он не ущемлял другой камень. Разумеется, они не наносят друг другу ущерба, когда в беспорядке валяются в поле. Но они наносят ущерб собору, который они могли бы составить и который взамен наделил бы смыслом каждый из них». Антуан де Сент-Экзюпери. Военный летчик. Париж, 1942.

Кургинян: «Взамен наделил бы смыслом каждый из них». Экзюпери — это католическая такая линия, это никак не линия наша, православная. Это, так сказать, Паскаль и дальше со всеми остановками. Но смысл заключается в том, что и тут та же проблема. Так вот какой великий вопрос породил ответ в виде русской революции, восторгавшей мир, и вот какой великий вопрос породил советского человека. А теперь я хотел бы предоставить слово Сергею Борисовичу Чернышеву, директору Русского института. Пожалуйста.

Сергей Чернышев, экономист, директор Русского института: Мне кажется, что, на самом деле, по большому счету, все, что мы могли бы сделать сегодня с советским человеком — это о нем помолчать. Потому что пока мы понятийно немы, у нас нет масштаба, нет слов, чтобы понять, что это такое. Мне кажется, что не только 70 лет, не только русская история, но и вся история человечества нужна нам, для того, чтобы понять простую картинку. Но, поскольку мы на телевидении, я просто приведу картинку из Платона.

Человека окружают, по большому счету, социально три сущности: это вещи, это отношения между людьми и это идеи. И у Платона было, как вы помните, три типа государства и три сословия. Это мир ремесленников, где ремесленники, имеющие дело с вещами, — главные. Это мир стражей государства, где главные — те, кто работает с отношениями. И это, наконец, мир мудрецов. Идеальное государство Платона, где мудрецы созерцают эйдосы, там нарисовано, что нужно делать, они объясняют стражам, какие отношения нужно установить между людьми, которые производят, те идут к ремесленникам — и возникает идеальное государство.

Весь смысл огромного 20-го века, из которого мы не выпутались — это… в этом термине старого Платона: переход из мира ремесленников, из государств ремесленников в государство стражи. Он под государством имел в виду общество. Люди начинают учиться работать с отношениями.

Сванидзе: Завершайте, Сергей Борисович.

Чернышев: Они вышли из предела вещей, они сделали супервещь — такую, как капитал. Капитал породил разрушительные циклы, и теперь первые стражи во всем мире пытаются разобраться, что с ним делать. Управление капитализацией. Россия — одна из стран в этом масштабном движении. Это и Америка Рузвельта …

Кургинян: Сергей Борисович, я так понимаю, что русские искали этот ответ, опираясь на свой досоветский опыт, и они что-то там нашли.

Чернышев: Каждый — на свой.

Кургинян: Спасибо. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Можете задать вопрос стороне защиты.

Млечин: Сергей Борисович, может быть, кто-то и всерьез до революции думал о появлении нового человека. Но давайте посмотрим, что произошло. Сначала четыре года войны, первой мировой. Мы тут говорили, каким страшным бедствием она стала для человека, как легко слетел этот покров цивилизованности, как людей превращали в убийц и в жертв убийств. И с этим страшным тяжелым опытом человек вернулся домой. Что он здесь застает? Послереволюционную гражданскую войну, которая, в какой-то степени, может быть, была самым страшным бедствием, потому что в обычной-то войне есть фронт и тыл, а здесь война рассекает всё: семьи, через дом, через друзей, через близких, рассекает все, уничтожает и разламывает всю жизнь. С этим человек входит в реальную жизнь и что он видит? Двоемыслие, лицемерие, вранье. И что он делает? Он начинает приспосабливаться. Вот так начинает образовываться советский человек. Или Вы не согласитесь со мной, Сергей Борисович?

Чернышев: Я вот и говорю о том, что размер бездны, в которую мы проваливаемся, гораздо больше, чем просто гражданская война. Поэтому, к сожалению, новый человек за одно поколение не возникает. Нам с Вами безумно повезло, что мы живем в обществе, в котором, в общем-то, массовые репрессии все помнят, но их не было. Вот, поэтому ожидать, что после гражданской войны появится сразу же новый человек, было, конечно, наивно.

Млечин: Но, в какой-то степени, он появился. Если можно, я сейчас приведу то, что мы называем доказательство, т. е. цитату из книги полюбившегося здесь нам уже Бердяева. Доказательство № 3, оно так фигурирует. Я думаю, что нам с Вами будет интересно сейчас услышать его наблюдение.

Материалы по делу.

Из книги Николая Бердяева «Размышления о русской революции»: «В русской революции победил новый антропологический тип… Появился молодой человек во френче, гладко выбритый, военного типа, очень энергичный, дельный, одержимый волей к власти и проталкивающийся в первые ряды жизни, в большинстве случаев наглый и беззастенчивый. Его можно повсюду узнать, он повсюду господствует. Это он стремительно мчится в автомобиле, сокрушая все и вся на пути своем, он заседает на ответственных советских местах, он расстреливает и он наживается на революции. В России, в русском народе что-то до неузнаваемости изменилось, изменилось выражение русского лица. Таких лиц прежде не было в России…» Н. А. Бердяев. Размышления о русской революции. М., 2009.

Млечин: Вот, Сергей Борисович, да, вот есть … новый человек появился, но это совсем не тот человек, которого бы хотелось видеть. Да, одно описание чего стоит, но похоже на правду. Т. е. все-таки новый человек появился.

Чернышев: Да. Мне хотелось бы сказать, что Бердяев, наряду с Марксом — один из двух людей, которые дали наиболее ясный срез, чтобы понять, что за человек появился. Книга, которая Бердяева прославила — это вот не эта, а даже брошюрка маленькая, «Новое средневековье» называлась эта книга. Он говорил, что возвращаются корпорации и век корпорации. Но это не те корпорации, это новые, о которых говорил Дюркгейм. И всегда вот это зеркало, наряду с отчуждением — это знак и это трагедия возникновения нового человека. Вы проходите через зеркало и возвращаетесь, казалось бы, в свое прошлое. Мы вернулись в архаику, значит, даже дохристианскую. Значит, немцы вернулись в корпоративизм. Больше всего повезло либеральному способу трансляции в новый мир, который в Соединенных Штатах при Рузвельте возобладал. Но каждое из этих обществ возвращается как бы в свою историю и через зеркало видит то, что поначалу ему кажется архаикой, провалом, развалом. И только позже, гораздо позже, приходит понимание, что это обновление, возобновление, которое приходит как возвращение.

Млечин: Не хотелось бы прерывать…

Сванидзе: Завершайте, господа. Время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: …только хотел уточнить. Из слов … из слов Бердяева этих следует, что это совсем новый тип. Не возвращение к прошлому…

Чернышев: Возобновление.

Млечин: …а это новый… Вы считаете это возвращением?

Чернышев: Это возобновление.

Млечин: Из его слов следует, что это…

Сванидзе: Спасибо.

Чернышев: Это возвращение и обновление в одном пакете.

Млечин: …новый человек, ох, новый!

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы продолжим нашу дискуссию.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания.

В центре слушаний — советский человек. Вопрос сторонам: «Советский человек — отход от досоветской традиции или ее развитие?»

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян:

«Я помню квартиры наши холодные

И запах беды.

И взрослых труды.

Мы все были бедными.

Не то чтоб голодными,

А просто — мало было еды.

Но мы называли грядущим будущее,

Грядущий день — не завтрашний день

И знали дел несделанных груды еще,

Найдется для нас, советских людей.

И мы научились читать газеты,

С двенадцати лет, с девяти, с восьми.

И знали: пять шестых планеты —

Капитализм, а шестая — мы.

Капитализм в нашем детстве выгрыз

Поганую дырку, как мышь в хлеву.

Но наш возраст рос и вырос

И вынес войну на своем горбу».

Это стихи Слуцкого. А вот, пожалуйста, пример… Пожалуйста, доказательство № 4. Я зачитаю это сам, тут будет текст на экране.

Материалы по делу.

Из стихотворения революционера-народовольца, поэта Петра Якубовича, написанного в конце XIX-го века.

Кургинян:

«Я знаю — на костях погибших поколений,

Любви и счастия прекрасный цвет взойдет;

Кровь жаркая бойцов и слезы их мучений

Лишь почву умягчат, чтоб дать роскошный плод.

Из груды их крестов, создастся ряд ступеней,

Ведущих род людской к высоким небесам.

Свершится дивный сон и светлых райских сеней

Достигнет человек и богом станет сам.

О, как горит звезда неведомого счастья,

Как даль грядущего красна и широка,

Что значит перед ней — весь этот мрак ненастья,

Всех этих мук и слез безумные века».

Вот, что такое советский человек. Доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из статьи Александра Богданова «Новый мир»: «Воплощая в себе раздробленный, противоречивый опыт, индивидуалистическое сознание необходимо становится жертвою „проклятых вопросов“. Это те безнадежно-бесплодные вопросы, на которые вот уже столько веков „глупец ожидает ответа“. Что я такое? — спрашивает он, — и что этот мир? Откуда все это? Зачем? Почему столько зла в мире? И т. д., до бесконечности. Присмотритесь к этим вопросам, и вам станет ясно, что это — вопросы раздробленного человека. Именно их должны были задавать себе разъединенные органы одного организма, если бы продолжали жить и могли спрашивать». А. Богданов. Новый мир (1904) // Вопросы социализма. М., 1990.

Кургинян: Скажут Богданов коммунист, что он создатель тектологии. Но вот совсем не коммунист. Пожалуйста, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из пьесы Леонида Андреева «К звездам», написанной в 1905 году: «Надо идти вперед. Земля — это воск в руках человека. Надо мять, давить — творить новые формы… Но надо идти вперед. Если встретится стена — ее надо разрушить. Если встретится гора — ее надо срыть. Если встретится пропасть — ее надо перелететь. Если нет крыльев — их надо сделать! Но надо идти вперед. Если земля будет расступаться под ногами, нужно скрепить ее — железом. Если она начнет распадаться на части, нужно слить ее — огнем. Но надо идти вперед, пока светит солнце… Оно погаснет? Мы зажжем новое. И пока оно будет гореть, всегда и вечно, — надо идти вперед».

Это Леонид Андреев. Это не коммунист.

А вот, пожалуйста, доказательство № 7. Из того самого Бердяева, который много сказал разного. Очень много очень разного. Пожалуйста, № 7.

Материалы по делу.

Из книги Николая Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма»: «В мифе о пролетариате по-новому восстановился миф о русском народе. Произошло как бы отождествление русского народа с пролетариатом, русского мессианизма с пролетарским мессианизмом. Поднялась рабоче-крестьянская, советская Россия». Н. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. Лондон, 1938.

Кургинян: А теперь я хотел бы передать слово Владиславу Васильевичу Чешеву, доктору философских наук, заведующему кафедрой философии Томского архитектурного университета, который написал очень интересные книги по антропологии. Владислав Васильевич, что Вы по этому поводу считаете?

Владислав Чешев, доктор философских наук, заведующий кафедрой философии ТГАСУ: Конечно, я считаю, что есть преемственность исторического развития России и советского человека. Он унаследовал определенные элементы культуры предшествующего периода дореволюционного. Сломана социальная оболочка? Она может быть восстановлена. Но если сломана культура, ее архетипы, ее основания, тогда общество умирает. Когда нацизм готовил план «Ост», он хотел ликвидировать культурные основания. В этом была идея. Только так можно устранить исторический субъект. Другое дело, когда гражданская война. В гражданской войне нет вопросов уничтожения культуры, там воюют два проекта, выросшие в той прошлой культуре. Один проект я бы сказал дворянско-петровской культуры, другой, как культуры народной и я, извините, хочу воспользоваться тоже Бердяевым. Я выписал себе цитатку. Прямо книжка его «Истоки и смысл русского коммунизма» начинается прямо этими словами, очень важными для нас. Он пишет так, что «Русский коммунизм трудно понять вследствие двойственности его характера» — это он говорит, обращаясь к западному читателю, для западного читателя эту книжку писал. «С одной стороны он есть явление мировое интернациональное, а с другой стороны, явление русское и национальное. Особенно важным для западных людей понять — национальные корни русского коммунизма, его детерминированность с русской историей». Знание марксизма этому не учит. Т. е. вот подчеркивает Бердяев, что есть глубинные основания русской культуры, которые здесь и оказались решающими. Я бы добавил к этому: эти глубинные основания лежали в общинной культуре русского мужика, который победил в этой самой революции, в этой самой гражданской войне. Именно на эти основания…

Кургинян: Т. е. община, которую так исследовал Маркс, читая письма Энгельгардта и все прочее, она и сыграла здесь роль.

Чешев: Да, да, именно этот тип сознания.

Кургинян: Сергей Борисович. Я дам Сергею Борисовичу часть своего времени из заключительного слова. Сергей Борисович, Ваше мнение.

Сванидзе: Полминуты, Сергей Борисович.

Чернышев: Мне кажется было бы очень здорово попробовать решить обратную задачку: а на какие корни опирается вот тот человек, который сейчас возникает в России? Я уверен, что тот человек, который возникнет когда-нибудь лет еще через 50, он тоже будет интересным, ярким. А покуда мы видим то же самое, что вот этот человек во френче по Бердяеву — очень странные люди, полубандиты-полужулики, которые наводнили наши улицы. И вот корни этих людей хотелось бы понять, они тоже есть. Когда мы вычтем вот эти корни, мы увидим в остатке советского человека. Когда мы добавим, мы поймем, что может получиться, если мы соединим советского человека, великого, и того, который сейчас вырастает, и тот, который сейчас столь уродлив.

Кургинян: Спасибо, Сергей Борисович.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос стороне защиты.

Млечин: Мы, наверное, с Вами, Сергей Борисович, примерно одного поколения люди. И я уверен, что Вы читали этот чудный труд Георгия Лукича Смирнова под названием «Советский человек».

Чернышев: К сожалению, нет, не читал.

Млечин: Неужели? В советские времена, это было замечательно, поскольку он руководил отделом пропаганды Центрального комитета партии, то это был труд, который просили нас всех читать, и там ясно и хорошо сказано о том, что такое советский человек — это тот, для которого труд стал первейшей просто любовью жизни. А вот еще один труд, с которого началось такое… советология, такая более серьезная, как ни странно. Это книжка большого русофила, немца по происхождению, его предки еще при Екатерине переселились в Россию, Клаус Менерт. И вот Клаус Менерт первым поставил — вот в 1959-м году у нас вышла, в Германии вышла годом раньше — первым поставил вопрос о том, что такое советский человек, и наша пропаганда стала потом откликаться самым разнообразным образом. Так вот я позволю себе, и нам с вами будет, я уверен, любопытно, процитирую одно положение Клауса Менерта, у меня это фигурирует как доказательство № 4.

Материалы по делу.

Из книги Клауса Менерта «Советский человек»: «Большевики неумолимо и последовательно выкорчевывали все то, что мир считал типично русскими чертами характера. Сталин пустил в ход все средства террора, экономической и финансовой политики, пропаганды и воспитания, чтобы силой укротить своенравную русскую натуру.

Изменились как раз те черты в облике русского человека, которые были наиболее импонирующими: бесхитростная простота и откровенность. Режим заставил его быть расчетливым, притворяться и даже предавать ближнего ради собственной безопасности».

К. Менерт. Советский человек. М., 1959.

Млечин: Сергей Борисович, скажите, пожалуйста, конечно это взгляд несколько со стороны, но разве он не точен, разве вот то, что здесь происходило на нашей земле, начиная с 17-го года на протяжении многих лет, не искорежило душу всех народов, которые жили на территории Советского Союза? Все то, что хорошее было в русском народе, в других народах разве не подвергалось советским режимом, особенно, в первые десятилетия, ужасному прессу и уничтожению? Нет? Не согласитесь со мной?

Чернышев: Вы знаете у нас действительно общее поколение, но когда Вы работали в ЦК партии, я работал…

Млечин: Я в ЦК партии не работал.

Чернышев: …ну, где-то в этой сфере, я работал в комитете молодежных организаций СССР, поэтому у Вас было преимущество в доступе к спецлитературе. Мне больше нравится другая книжка. Она называется «Советские народы», это покойная Козлова, которую издало издательство «Европа». Она основана на материалах народного архива, помните, такой был интересный проект в РГГУ тогда, тогдашнем архивном институте, и собирали остатки: воспоминания, письма, архивы. Мне кажется, нужно отойти от идеологического взгляда на русского советского человека и подойти социологически. Посмотреть на реальный материал, причем, и с профессионализмом социолога, и с любовью нормального человека, который сам оттуда вышел. Вы увидите другую картину. Я рекомендую Вам эту книгу с послесловием Глазычева и предисловием Глеба Павловского.

Млечин: Т. е. Вы не согласны с тем, что пресс советского режима по-своему калечил русских людей, украинцев, не важно, всех, кто…

Чернышев: Пресс любого режима калечит.

Млечин: Согласен с Вами. Так. Тогда, если можно, чтобы подтвердить Ваши слова, чтобы подтвердить Ваши слова, это письмо академика, замечательного русского ученого, академика Ивана Павлова Молотову, главе правительства, декабрь 34-го года, это доказательство № 7. Просто чтоб подтвердить Ваши слова.

Материалы по делу.

Из письма академика Ивана Павлова Вячеславу Молотову. «Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было… Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия… Тем, которые злобно приговаривают к смерти массы себе подобных и с удовлетворением приводят это в исполнение, как и тем, насильственно приучаемым участвовать в этом, едва ли возможно остаться существами, чувствующими и думающими человечно. И с другой стороны. Тем, которые превращены в забитых животных, едва ли возможно сделаться существами с чувством собственного человеческого достоинства. Пощадите же родину и нас». Своевременные мысли, или пророки в своем Отечестве. Л., 1989.

Млечин: Эти слова ужасные не находят отклика разве в Вашем сердце?

Сванидзе: Время истекло.

Чернышев: В моем сердце находят отклик и эти слова, и те слова, которые приводились в свидетельствах защиты. Но я хотел бы сказать, что Павлов прав, что не было бы без нашей революции фашизма, но Павлов не сказал о том, что без нашей революции не было бы революции Рузвельта.

Млечин: Ну, вряд ли его интересовала революция Рузвельта на фоне тех бедствий, которые происходили на его Родине.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания.

Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Борис Николаевич Любимов, профессор, ректор Щепкинского училища, заместитель художественного руководителя Малого театра, который продолжает лучшие традиции русской сцены. Скажите, Борис Николаевич, так что ж, советский человек — продолжение того русского человека, жившего в Российской Империи, или это все-таки нечто новое, в значительной степени новое, формировавшееся в тех тяжелых условиях, в которых оказалось общество, народ и страна после революции и гражданской войны? Как Вы думаете?

Борис Любимов, ректор театрального училища им. М.С. Щепкина, профессор, заслуженный деятель искусств: Мне кажется, что вообще первое определение народившегося типа, оно принадлежит отцу Сергию Булгакову. В 18-м году в сборнике «Из глубины» он употребляет выражение «гомо советикус». Значит это уже…

Млечин: Человек советский.

Любимов: Да, советский человек. Естественно, это не инопланетяне, откуда-то сброшенные, это из человека, которого формировала три года чудовищной первой мировой войны и чудовищного террора 17-го — 18-го годов, когда с людьми происходило нечто страшное, калечившее тех, кто совершенно не предполагал, что он станет тем палачом, каким он стал в 18-м, 19-м, 20-м году.

Мне кажется, что если говорить о том, что произошло с Россией…, я, вообще говоря, не люблю, когда все опирается на цитаты, я вспомню, тем не менее, вспомню Владимира Соловьева, который говорил, что устоями России являются монастырь, село и дворец. В широком смысле этого слова. Церковь, крестьянство и дворец, ну, как правящая…, как символ управления. Разрушены дворцы — «мир хижинам — война дворцам». Разрушена церковь — то, что творилось в двадцатые годы, даже и говорить не приходится. И разрушено село — коллективизация. И поэтому о России где-то с начала тридцатых годов уже говорить, по существу, невозможно — это другое. Появляется новый человек — «гомо советикус», советский человек. «Но ты же советский человек!» — помните в «Повести о настоящем человеке» в опере поется? Но, при всем при том, как я глубоко убежден в этом, что подспудно, иногда под маской, иногда циничной и расчетливой, иногда просто маска приросла к лицу, иногда это был способ выжить в лагере, в казарме, в колхозе и т. д., да, рождался вот этот новый тип «гомо советикус». Как только сказали: «Братцы! Можно им не быть» — ну, все же маски сняли.

Сванидзе: Спасибо, Борис Николаевич, время.

Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Вы под «хомо социалистикус», да, имеете в виду Сергия Булгакова?

Любимов: Ну, конечно.

Кургинян: А в каком произведении, не напомните, он это говорил?

Любимов: Это в сборнике «Из глубины».

Кургинян: Нет, это в «Пире богов».

Любимов: В «Пире богов»… «На пиру богов»!

Кургинян: Ах, «На пиру богов»…

Любимов: «На пиру богов».

Кургинян: «На пиру богов». Правильно, спасибо. 18-й год, да?

Любимов: 18-й год.

Кургинян: А что он там конкретно говорил?

Любимов: О рождении нового типа человека.

Кургинян: Нет, нет, сказано было так, одним из персонажей: «Признаюсь вам, что „товарищи“ кажутся мне иногда существами вовсе лишенными духа и обладающими только низшими духовными способностями, особой разновидностью дарвиновских обезьян „хомо социалистикус“», — говорит герой. Ему отвечают: «Ну и что же? Разве совсем недавно не были вы готовы почти молиться на „серую шинель“? Неужели вы не замечаете, какое барское, недостойное здесь отношение к народу у вас? То крестоносцы, то звери?». Вот что такое аутентичный текст Сергия Булгакова. Значит, когда мы берем и говорим, что это сказал Булгаков, а в одном и том же произведении «На пиру богов» два персонажа так спорят, то вопрос заключается в том, на чьей стороне автор. По крайней мере, я на стороне второго персонажа. И я говорю, что для нас самое страшное сегодня — это «то крестоносцы, то звери». А Вы так не считаете?

Любимов: Нет, я считаю, что звери, совсем не страшны, когда они звери. Я очень люблю собак. Я вообще люблю обитателей зоопарка.

Кургинян: Нет, но я же … но мы же говорим с Вами о людях.

Любимов: Стоп, стоп. Когда человека превращают в персонажа ГУЛАГа, когда человека превращают в пещерное животное, когда начинается людоедство, а оно начинается прямо сразу с 17-го, 18-го года, читайте «Окаянные дни» Бунина, вот такого я не люблю. Такого зверства не люблю.

Кургинян: Человека уродует все. Человека уродует царь-голод — Леонид Андреев — его уродуют и превращают во что-то разные системы, разные режимы. Вопрос заключается не в этом. Считаете ли Вы, что выраженная отцом Сергием Булгаковым установка, согласно которой нельзя метаться в образе человека от крестоносца к зверю, что вот это метание, которое он осудил в устах тех людей, которые стали тут же говорить о «хомо социалистикус» — это умная позиция? Что так нельзя? Что так метаться нельзя?

Любимов: Понимаете, Вы так сейчас переворачиваете…

Кургинян: Я же прочитал цитату!

Любимов: Нет, Вы прочитали цитату…

Кургинян: Из Вашего произведения!

Любимов: Не из моего, отца Сергия…

Кургинян: Из того, которое Вы цитируете!

Любимов: Да, конечно!

Кургинян: Вы же процитировали неверно! Я очень тактично Вам указал на то, что Вы элементарно процитировали неверно! Наполовину! Правда же, да?

Любимов: Я не цитировал, я не читал вслух, неправда, я…

Млечин: Ну, послушайте, секундочку.

Кургинян: Да, пожалуйста.

Любимов: Так вот, Вы вырванные две цитаты из контекста…

Кургинян: Как — вырванные? Это потрясно!

Любимов: Очень просто. Это как так можно из Леонида Андреева сделать поборника Октябрьской революции. Просто Вы берете из ранней пьесы персонажа и не цитируете всей его публицистики 17-го, 18-го, 19-го годов. Так можно в этом смысле…

Кургинян: Ну, мы же обсуждали предреволюционную историю, 5-й год!

Любимов: Конечно! Так вот сейчас мы возвращаемся к 18-му году. Если Вы прочитаете «На пиру богов» Булгакова целиком и полностью, то на чьей стороне он, в данном случае, просто не приходится тратить время на это. Правда.

Кургинян: Да?

Любимов: То, что он был через энное количество времени выслан, а сын его остался здесь старший заложником — это тоже правда.

Кургинян: Многие из тех, кто были высланы, боготворили советского человека. У меня к Вам еще один вопрос. Скажите, пожалуйста…

Сванидзе: Спасибо. В принципе, время истекло.

Любимов: Вы хотите сказать, что отец Сергий Булгаков тоже…

Кургинян: Нет, я не говорю, что отец Сергий Булгаков боготворил советского человека. Я говорю, что он был на порядок глубже той прописи, которая осуществляется, когда берут и вырывают из него проклятье в «хомо социалистикус». Он имел способность выслушать две позиции и вобрать их в себя. А одну из них присваивать ему нельзя, так же, как и другую.

Любимов: Разумеется.

Кургинян: Вот, что я хочу сказать.

Любимов: И он сумел ее преодолеть… Он сумел ее преодолеть. И в статье в сборнике «Вехи», и в той статье, которую… и в работе, о которой мы сейчас говорили, и всей своей жизнью 20-х, 30-х годов, и своей трагической смертью. Поэтому, разумеется, он был человеком, как и трое других его сподвижников, тоже участников этого сборника, они были марксистами, преодолевшими, как сказал бы один из них, «изблевавшими» из себя марксизм. И это вот забывать ни в коем случае нельзя. И в такой замечательной компании, которую, так сказать, мы сейчас пытаемся здесь представить, ничего не получится. Они не с Вами.

Сванидзе: Спасибо. У меня вопросы к обеим сторонам. Скажите, пожалуйста, Владислав Васильевич. Много цитировалось, много было разных цитат разных людей. Вот Горький Алексей Максимович, великий пролетарский писатель. Он потом изменил свою точку зрения, когда приехал сюда, вернулся после эмиграции и стал, в общем, во многом другим человеком. И, вероятно, мы сегодня об этом еще поговорим, как он агитировал, так сказать, за советского человека. Но пока, после революции, он за него не агитировал. И ему принадлежит в частности такая фраза, в «Новой жизни», которую он издавал: «Народные комиссары», — писал Горький — «относятся к России как к материалу для опыта. Русский народ для них — та лошадь, которой ученые бактериологи прививают тиф, для того чтобы лошадь выработала в своей крови противотифозную сыворотку». Будьте добры, вот как Вы относитесь к этой фразе Горького?

Чешев: А я не разделяю такого мнения великого писателя. Вот по какой причине. Шел процесс исторического развития, и вот в этом процессе исторического развития была какая-то глубинная внутренняя культурная опора. Вот моя мысль заключается в том, что…

Сванидзе: Он говорит, что народ мучили. Какая культурная опора?

Чешев: Значит… Что значит «народ мучили»? Я мог бы приводить другие примеры, когда народ не мучили. Из, как говорится, личной или другой жизни. Главное — то, что процесс исторический совершался и народ, этот самый, который этот процесс совершал, действительно, проникался идеей. Нельзя одним насилием строить общество. Нельзя одним насилием строить государство.

Сванидзе: Но строили-то насилием!

Чешев: Наполеоновская фраза давно известна, которая была очень популярна лет пятнадцать — двадцать назад, что «штык всем удобен, только сидеть на нем неудобно».

Сванидзе: Это правда.

Чешев: Также и здесь. Одним насилием не построишь то общество, которое построили. Нужно было…

Сванидзе: Здесь я с Вами абсолютно согласен.

Чешев: Нужно было опереться на что-то. Опора шла на внутренние глубинные мотивации к труду, к созидательному труду, к творчеству, которые были в глубинной народной среде. При всех сопутствующих негативных обстоятельствах политического процесса…

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Сергей Борисович. Я сейчас Вам хочу задать вопрос. Речь идет ведь у нас о том, советский человек отход от досоветской традиции или ее развитие. Ну, смотрите, я Вам два примера приведу. Один — более идеологический, а второй — более практический. Идеологический. Пожалуйста: «Москва — Третий Рим». Теория, теория исключительности российской идеологии, российской культуры. Русь — это единственное православное государство, православная империя, опора православия. С одной стороны — католики, с другой стороны — мусульмане. Исключительность Руси. И эта тема прививалась в течение столетий: идеологическая, религиозная исключительность Руси. И вот, пожалуйста, что сказали большевики: первая страна социализма. Да это — то же самое. Абсолютно то же самое. Разве не так? Тоже исключительность. И тоже эта исключительность прививалась на протяжении всех лет советского режима. И второе. Крепостное право. Закрепощена была значительная часть населения страны в течение долгих столетий. Рабами были. Что сделала советская власть? После недолгих десятилетий свободы снова закрепостила крестьянина, направив его в колхозы. Чем это не продолжение многолетней, многовековой традиции, скажите мне? И то, и другое. Значит, все-таки, это в традиции? Советская власть была в традиции нашей? Вот что я хочу спросить.

Пивоваров: Николай Карлович, а можно ответить так. Вот мое отношение к советскому человеку. Это антропологическая катастрофа. Это антропная катастрофа. Это тупик. Это ужас. Вот я из этой позиции исхожу. Да, конечно, советский человек не мог возникнуть на пустом месте. Россия, в известном смысле, была беременна революцией, Россия была беременна советским человеком, в определенном смысле слова. Но если спросить напрямую: отход это от русских традиций? Конечно, отход, безусловно. Потому что были совершенно другие русские традиции. И Россия перед революцией, мэйнстрим, главное направление — это движение к свободе, к демократии, к либерализации, к выбору, к плюрализации и т. д. Советский человек, советское общество — полный откат. А вообще, люди, которые заигрывают вот с этим советским и говорят: «Нет, вот советское такое» — я помню, как меня поразили слова Солженицына, когда он имел в виду всяких западных либералов и социалистов, которые заигрывали с советской властью, он говорит: «Заигрывайте, пока вам конвоир не скажет: „Руки за спину“». И вот когда я слышу то, что говорит господин Кургинян, и Сергей Борисович, мой тоже давнишний приятель и так далее, я так прикидываю, как конвой к вам сейчас подойдет и скажет: «Вы чего здесь умствуете, ребята? А ну-ка, пошли!». Вот, что такое советская реальность. А не Ваши выдумки.

Сванидзе: Накликаете, Юрий Сергеевич!

Двадцать секунд буквально. Прошу Вас. Вы хотите добавить?

Любимов: Я бы просто добавил к этому. Вы знаете, мы все время говорим о советском человеке, делая вид, как будто это вот один и тот же человек, что в 30-м, что в 80-м.

Сванидзе: Менялась страна — и менялся человек, Вы хотите сказать?

Любимов: Да.

Сванидзе: Несомненно, кто ж с этим спорит.

Любимов: Конечно. 31-й год — это совсем не 41-й год. Когда мы говорим о…

Сванидзе: И 37-й — не 87-й.

Любимов: Конечно. Нет. И 50-й — не 60-й. И 60-й — не 80-й.

Сванидзе: Спасибо.

Любимов: А в 80-м году — это уже электрички полные…

Сванидзе: Спасибо.

Любимов: …поездки за колбасой. Вот главная цель советского человека…

Сванидзе: Спасибо, Борис Николаевич. Ну, очевидно, что тема, тема вообще необъятная. Большая, интереснейшая, серьезнейшая. Конечно, в течение одного дня слушаний ее не обсудить. Поэтому прекращаем сейчас наше телевизионное голосование. Я объявляю, что завтра слушания по теме «Советский человек — идеологический миф или историческое достижение» будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний по теме «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?».

При поздней Советской власти никто всерьез не принимал слова о существовании особого советского человека. «Советский человек» — это было из лозунгов, на которые плевать хотели. Когда Советская власть кончилась, после нее прошло приличное время, выяснилось, что все разговоры об «особом советском человеке» имеют под собой серьезное основание.

Напоминаю тему слушаний: «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?». Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Советская пропаганда уже с двадцатых годов была ориентирована на создание правильной картины мира. Власть доступно и последовательно рассказывала о плюсах социализма и настойчиво прививала гражданам общечеловеческие ценности. Испытав голодное и холодное детство, люди тридцатых-сороковых годов привыкли довольствоваться малым и покорно мирились с тем, что им постоянно чего-то не хватает. Советский человек был чужд мещанской корысти и эгоистической расчетливости. Общественный долг заслонял личные интересы. Но был ли советский человек на самом деле таким?

По мнению ряда исследователей, страх заставил народ безмолвно принимать власть такой, какая она есть. Цензура атрофировала способность анализировать. Человек перестал сам принимать решения, так как за него это делало государство. В 1993 году известный социолог Юрий Левада опубликовал свое исследование «Человек советский». Задача ученых состояла в том, чтобы проследить, каким образом изменился «homo soveticus» с распадом СССР. Оказалось, что никак.

Сванидзе: Итак, начинаем второй день слушаний по теме «Советский человек». Первый вопрос сторонам: «О каких качествах советского человека свидетельствует исторический опыт?»

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Чего мне в высшей степени не хотелось — это переходить на ценности. Реальность имеет право быть постигнутой в ее объективных характеристиках. Вот это — советский человек. Вот советский двор пятидесятых годов, в котором играют в футбол, в котором стоит патефон на окне — вот это — реальная структура повседневности. Не декларация, а факт. Вот это — реальное письмо. Вот это — реальное высказывание. Это — реальный поступок. Это — то общее, во что они собираются. Вот так хотелось разговаривать.

Но если говорить о ценностях — о ценностях — то я скажу, что каждый человек, который называет советского человека (то есть, моего отца, мою мать, моих близких) «homo soveticus» и «антропологической катастрофой» — это мой культурный враг. Мой враг. Я не хочу с этим человеком обсуждать ценности. Потому что у нас с ним ценности разные. Зачем их обсуждать?

Но я всегда считаю, что с учеными, с мыслящими открытыми людьми можно обсуждать реальность.

Реальность находится где-то там, где нам всем хочется понять: что же в ней все-таки на самом деле происходило. Мы никогда не будем знать достаточно. Я мечтал и мечтаю изучить советское наследство в полной мере. И мы изучаем его. Советское наследство как фактор будущего. И теперь я хотел бы здесь приводить некоторые факты.

Пожалуйста, Доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из статьи Йозефа Лайкерта «Советские военнопленные в концлагере Заксенхаузен:  Беседа с доктором Кунешом Соннтагом»: «Мы поняли главное, что речь идет о политруках, которые, несмотря на предупреждение, распространяли запрещенную большевистскую пропаганду. И за это будут висеть! Нам приказали стоять смирно и глядеть вправо. Мы увидели ужасающее действие. (…) Вдруг один из приговоренных сорвал с головы шапку, бросил ее на пол и изо всех сил закричал: „Да здравствует Сталин, смерть фашизму!“. Не дождавшись палача, он надел на себя петлю и повесился. Его примеру последовали и остальные… Эсесовцы намеревались запугать нас, а добились обратной реакции, в наших глазах эти советские парни стали настоящими героями…». Й. Лайкерт. Советские военнопленные в концлагере Заксенхаузен // Восточноевропейские исследования, 2006

Кургинян: Нас все время спрашивают, почему мы приводим то Экзюпери, то каких-то несоветских писателей, то вообще какие-то мнения американских или других авторитетов, то вот немцев. Потому что если мы будем приводить ортодоксальные советские высказывания, то это ясно, что мы попадаем в соответствующую ловушку. А мы говорим о том, как к этому относился мир. И не только мир. Следующее доказательство из аналитической записки гестапо. Пожалуйста, Доказательство № 10.

Материалы по делу.

Из аналитической записки гестапо, составленной по результатам донесений о событиях на фронтах: «Под Владимиром-Волынским к расстрелу приговорили семерых высших офицеров РККА. Они не шли на сотрудничество и даже пытались бежать: их участь была ясна… Раненые, жутко избитые, они стояли, поддерживая друг друга… Унтер пытался завязать им глаза, но они срывали черные повязки. Тогда им было приказано повернуться лицом к стене, но опять ничего не вышло. Офицер крикнул солдатам: „На колени их!“. Но, цепляясь за стену, они поднимались опять и опять. И тогда присутствовавший генерал почти крикнул в лицо унтеру: „Я хотел бы, чтобы так встречали смерть наши солдаты“».

«По меньшей мере, большевизм, безразлично какими средствами, вселил в большую часть русского населения непреклонное упорство. Именно нашими солдатами установлено, что такого организованного проявления упорства никогда не встречалось в Первую мировую войну».

Берлин 17 августа 1942 г. Из аналитической записки гестапо, представленной в каталоге документальной экспозиции «Война против Советского Союза 1941–1945»:

Кургинян: Это гестапо. «Тебе, милая доченька», — это тоже факт, это архив, — «надо знать, за что пошла на смерть твоя мама, за что шли на смерть бесчисленные тысячи борцов. Мы защищали Советскую власть и идеалы Коммунистической партии. Это означает, что я отдаю свою жизнь за тебя, за твое будущее. И так все. Мы идем на смерть за светлое будущее и счастье молодого поколения».

Я должен сказать, что эта Геринберг — погибшая подпольщица, в 44-м году писавшая письмо своей дочери — это «антропологическая катастрофа»? У меня другой взгляд на антропологическую катастрофу. Антропологическая катастрофа — это член КПСС, желательно ЦК КПСС, который сытно ел, пользовался всеми благами, а когда почувствовал, что ветер дует в другую сторону, он побежал в антисоветизм и стал первым в этом антисоветизме, чего не позволяли себе делать нацисты.

У нас разные взгляды на антропологическую катастрофу. Но чем смотреть на эту катастрофу, я бы просто попросил и дал бы опять свое время, которое у меня есть, Бушину…

Сванидзе: Тридцать секунд.

Кургинян: …человеку, который, так сказать, пережил войну и который провел ее — фронтовику, публицисту, писателю — сказать, что он думает о реальном советском человеке. Он, как фронтовик, человек поколения и судьбы, которую я бесконечно уважаю.

Сванидзе: Тридцать секунд.

Кургинян: Пожалуйста, говорите.

Владимир Бушин, писатель, публицист: Я хочу вам рассказать об одном советском человеке. Это мой родной отец. Он был царским офицером. Он кончил Алексеевское Юнкерское Училище, которое было в Лефортове, вместе с будущим маршалом Василевским. В 1917 году вместе с сотнями тысяч русских офицеров он перешел на сторону народа. Со временем он стал членом партии Коммунистической. И вот позвольте, я прочитаю 16 строк моего стихотворения, посвященных ему.

Воспоминания в Крыму об отце

Он умер от чахотки в сорок.

Его в Крыму бы полечить,

Но нелегко сюда в ту пору

Путевку было получить.

Да впрочем, и не в этом дело,

А в складе том умов, сердец,

При коем дух превыше тела.

Таким и был он, мой отец.

То парт ячейка, то субботник

И всюду первым, не вторым.

То мореплаватель, то плотник.

И где там Крым? Какой там Крым?

А я, продукт эпохи новой,

Дитя литфондовских щедрот,

Благополучный и здоровый,

В Крыму почти что каждый год.

Сванидзе: Спасибо. Я, поскольку речь зашла о войне, прежде, чем предоставить возможность Леониду Михайловичу задавать вопросы оппонирующей стороне… Поскольку речь зашла о войне (тема святая), я должен в порядке реплики сказать две вещи.

Первая. Сергей Ервандович, Вы приводили страшные совершенно, очень драматичные, трагические примеры из жизни — и, действительно, геройство наших людей, наших солдат, оказавшихся в германском плену… Но мы с вами знаем прекрасно, что эти герои не были оценены на Родине. Что существовал сталинский приказ, согласно которому каждый человек, каждый советский солдат и офицер, оказавшийся в германском плену, был врагом народа, изменником Родины. Не надо спорить.

Бушин: Не было этого приказа.

Сванидзе: Не спорьте со мной. Вы спорите с тем, что Дантес убил Пушкина. Не нужно. Это факты. Известен этот приказ.

Кургинян: Мои друзья пришли из плена и сделали тут карьеру! И что?

Сванидзе: Мало того… Мало того, Сергей Ервандович, и члены семей наших пленных, миллионов пленных, жены, братья, родители, дети были приравнены к изменникам Родины.

Бушин: Неправда!

Сванидзе: Все эти люди…

Бушин: Это ложь!

Сванидзе: …которые геройствовали в германском плену, потом…

Бушин: Это вранье! Это постыдное вранье!

Сванидзе: Это — первое.

Кургинян: Николай Карлович, спасибо Вам, что вы так «объективно» судите!

Сванидзе: Да, я объективно…

Кургинян: Спасибо Вам! Спасибо!

Сванидзе: Да, Сергей Ервандович, я сужу объективно…

Кургинян: Объективность рвется из каждой клетки Вашего тела!

Сванидзе: Сергей Ервандович, я сужу объективно. Потому что я не хочу, чтобы было вранье про великую войну. Я не хочу, чтобы было вранье про нашу историю.

И второе, что я хочу сказать. Вы говорите, что советские солдаты защищали Советскую власть и Сталина. Я Вам напомню. Вы сегодня много стихов цитировали. Я Вам напомню самое знаменитое стихотворение Константина Симонова, одно из самых знаменитых, у него было несколько, которое начинается со слов: «Если дорог тебе твой дом». Заметьте, не Сталин, не Советская власть…

Бушин: Конечно.

Сванидзе: Дом. Дом призывал защищать. И эти стихи перепечатывали солдаты и с ними они шли вперед. «За Родину, за Сталина», — кричали политруки и командиры. Потому что им было это приказано. И когда они поднимали пехоту в атаку, они кричали: «За Родину, за Сталина». Ни один солдат, который шел на немецкие пулеметы, не кричал: «За Сталина!». Он маму родную вспоминал.

Кургинян: Вам прочитать строки Симонова про Сталина?

Сванидзе: Я читал строки Симонова…

Кургинян: Это первое. Второе. Я говорю Вам…

Сванидзе: Я читал и Ахматову про Сталина.

Кургинян: Я Вам говорю…

Сванидзе: Я читал и Мандельштама про Сталина. Но это ни о чем не говорит.

Кургинян: Я Вам говорю о подвигах политруков!

Бушин: Вы не всё читали Мандельштама.

Кургинян: Я говорю Вам о подвигах политруков! Политруков!

Сванидзе: Ну, так и что?

Кургинян: Я говорю о подвигах коммунистов, которые говорили, писали перед прощанием дочери, что они идут как советские люди за Коммунистическую партию.

Сванидзе: Правильно. Но они политруки. Они члены партии.

Кургинян: Они были? Они были или не были?

Сванидзе: А большая часть русских людей и представителей других национальностей…

Кургинян: Большую или меньшую — Вы будете делить?

Сванидзе: Но не Вы!

Кургинян: И не Вы!

Сванидзе: Большая часть…

Кургинян: Ученые… Ученые сказали…

Сванидзе: Вы хотите сказать, что большая часть погибших на фронте были политруки и члены партии?

Кургинян: Я не сказал, что большая часть. Я сказал, что большая часть этих политруков была искренней.

Сванидзе: Большая часть был советский народ, о котором мы сегодня говорим. Советский человек.

Кургинян: Николай Карлович, откуда такая страсть? Вы считаете советского человека «homo soveticus»?

Сванидзе: Нет.

Кургинян: Нет? А, ну, все.

Сванидзе: Я считаю советского человека трагически уничтоженным в значительной степени за годы советской власти и, в частности, в годы Великой Отечественной Войны.

Кургинян: Я считаю, что этот советский человек спас мир.

Сванидзе: Да, совершенно верно, спас мир…

Кургинян: И за ним будущее. И за ним будущее.

Сванидзе: Правильно, спас мир. Он спас мир. Не Советская власть, не Сталин. Ваши родители, мои родители — вот кто спас мир, а не Сталин и не Советская власть.

Кургинян: Под чьим руководством?

Бушин: Деды… Деды здесь… Кто здесь сидит.

Кургинян: Под чьим руководством? Кто организовывал все это?

Сванидзе: Под руководством собственной совести, под руководством военачальников великих, которые вспоминали эту войну по-разному.

Кургинян: А партия разбежалась?

Сванидзе: В значительной степени.

Кургинян: Николай Карлович, это не честно! Это партия расстрелянных.

Сванидзе: Мы когда с Вами будем… Мы, когда с вами будем говорить про войну, мы с Вами вспомним, как вела себя партия, когда немец подошел к Москве.

Кургинян: Мой отец вступил в партию под Ельней. Понятно?

Сванидзе: Замечательно. Он герой.

Кургинян: И таких были миллионы.

Сванидзе: Он герой.

Кургинян: Миллионы. Миллионы. Миллионы.

Сванидзе: Мой отец тоже прошел всю войну. Ну, и что?

Кургинян: И об этом говорят документы.

Сванидзе: Какие документы? О чем говорят?

Кургинян: О том, сколько именно коммунистов вступило в партию в годы войны.

Сванидзе: Ну, и что? Естественно…

Кургинян: Ну, так значит, партию поддерживали?

Сванидзе: А другой-то не было.

Кургинян: В каком смысле «другой»? Ну, и что… Николай Карлович, это блестящее высказывание.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Ервандович.

Кургинян: Когда другой нет, то надо эту поддерживать. Я все понял…

Сванидзе: Когда другой нет, и наступает враг, естественно, поддерживают ту, которая есть.

Кургинян: За неимением другой.

Сванидзе: Потому что она ассоциируется с властью.

Кургинян: Вы запутались, Николай Карлович.

Сванидзе: Да нет, я не запутался.

Кургинян: Запутались.

Сванидзе: Нет.

Кургинян: Очень сильно.

Сванидзе: Спасибо. Прошу вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос.

Млечин: Если позволите, одну мелочь… Сергей Ервандович, если Вас интересует судьба вернувшихся, попавших в плен и вернувшихся офицеров, то обратитесь к первоисточнику. Это выступление министра обороны, маршала Жукова, написанное им после XX Съезда, практически полностью посвященное судьбе его боевых товарищей — офицеров, вернувшихся из плена. И он первым заговорил о том, каким преступлением (я цитирую) было отношение к попавшим в плен офицерам и солдатам. И он первый добился того, что с них было снято это клеймо. Это первое.

Кургинян: Во-первых, если Вы адресуетесь, то я должен Вам ответить.

Млечин: Нет, я просто… Я просто Вам рекомендую почитать…

Кургинян: Это норма… Норма…

Млечин: Хотите, я принесу? У меня есть.

Кургинян: Норма интеллигентного человека, правда? Когда он к кому-то адресуется, он не учит…

Млечин: Я Вас не учу, я Вам рекомендую. Вас учить уже поздно, к сожалению.

Кургинян: А, Вы просто помогаете Николаю Карловичу, да?

Млечин: Нет, я Вам рекомендую почитать.

Кургинян: Так вот, я Вам отвечаю. Были трагические ситуации. Трагические. И люди оставались верны своей советской сути. В самых трагических страшных ситуациях. И именно верность человека всему вопреки тому, что с ним происходит. Потому что это высшее и общее он ставит выше своей участи. Именно этим я восхищаюсь.

Сванидзе: Сергей Ервандович, я тоже этим восхищаюсь. Но в ГУЛАГ шли после немецкого лагеря?

Кургинян: Что?

Сванидзе: Конкретно: в ГУЛАГ после немецкого лагеря шли?

Кургинян: Шли. Кто-то шел, а кто-то нет.

Сванидзе: Кто-то, правда?

Кургинян: Я только хочу подчеркивать, что не все пленные шли в ГУЛАГ. Что просто мои знакомые были, которые вышли из плена, бежали и блестящую потом делали, так сказать, карьеру. Я имею в виду в лучшем смысле слова. Шли наверх.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Не все… Моя мать была членом семьи изменника Родины, но это не мешало ей учиться. И не мешало, между прочим, ходить на демонстрацию, петь советские песни. Жизнь была гораздо сложнее. Вот всё, что я говорю.

Бушин: Правильно, правильно.

Млечин: Вы, Сергей Ервандович, даже не слышите то, что Вам говорят. То, что маршал Жуков счел своим долгом позаботиться о том, чтобы судьба попавших в плен, а потом несправедливо обвиненных офицеров и солдат Красной Армии была восстановлена, это же замечательная вещь. А Вы мне рассказываете Бог знает что. Ну, прислушайтесь хоть к авторитету маршала Жукова, который…

Кургинян: А что Вы говорите? Ну и что? Ну, молодец.

Млечин: Это он молодец, а Вы не молодец, к сожалению.

Кургинян: А я, конечно, не молодец. И Вы молодец, Вы умница, Вы интеллигентный человек…

Млечин: Спасибо большое за комплимент.

Кургинян: Спасибо, спасибо.

Млечин: К сожалению, свидетель Бушин известен своими отвратительными высказываниями в отношении очень уважаемых людей, начиная с поэта-фронтовика Булата Окуджавы…

Кургинян: И кончая Млечиным.

Млечин: …и я не опущусь до разговора с ним. У меня вопросов к свидетелю Бушину нет и быть не может.

Кургинян: Я заявляю, что если есть свидетели, то либо имеет право теперь говорить господин Бушин, либо я вношу протест о том, что этот метод может быть применен симметрично. Я буду внимательно читать все высказывания всех свидетелей господина Млечина. И если они меня не будут устраивать, особенно, если они касаются меня, разумеется, как интеллигентного человека, то я буду давать им отвод. Это будет замечательный сбор людей, которых мы вместе, таким образом, изберем.

Млечин: Если Вы их почитаете, то это будет для Вас полезно невероятно.

Кургинян: Я хочу Вам сказать, что этот метод и то, что Вы сейчас сделали, разрушает все.

Млечин: Да Вы не зовите таких свидетелей — ничего не будет разрушать.

Кургинян: А Вы не зовите людей, которые называют советского человека «антропологической катастрофой», будучи сами не только советскими людьми, но и советскими людьми другого вида… Они сами катастрофа.

Сванидзе: Так, секундочку, секундочку. Можно я выскажу свое мнение? Значит, все-таки… Значит. На самом деле, действительно, правила нарушены, и это меня очень угнетает. Потому что правила нашей программы состоят в данном случае в перекрестных вопросах и ответах. И здесь я согласен с Сергеем Ервандовичем. Но у меня нет ресурса, и Вы здесь со мной, Сергей Ервандович, я думаю, согласитесь, что у меня нет ресурса, чтобы заставить по-человечески Леонида Михайловича Млечина задавать вопрос Владимиру Сергеевичу Бушину.

Кургинян: Дайте мне задать вопрос Бушину.

Сванидзе: Секундочку. Значит, что касается Владимира Сергеевича, то, я думаю, что Сергей Ервандович задаст вопрос Владимиру Сергеевичу, на который Владимир Сергеевич ответит, когда будет слово стороны защиты. То, что…

Кургинян: Я просто хотел…

Сванидзе: То, что Леонид Михайлович отказался от своего слова — в данном случае от вопроса он отказался, и это право никому не передается.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания. Леонид Михайлович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Вчера весь день мы выясняли вопрос, откуда и каким образом произошел советский человек, и не договорились. Но давайте сегодня попытаемся выяснить, какими качествами обладал и обладает советский человек. Разумеется, в разные периоды истории это, вероятно, были разные качества: в двадцатые годы, в сороковые, в шестидесятые, в момент распада Советского Союза.

У меня столько свидетелей, что глаза разбегаются. Академик Юрий Пивоваров, народный артист России Иосиф Райхельгауз, профессор Александр Асмолов, известнейший психолог.

Я хочу, чтобы все вы высказались относительно того, какими качествами обладал советский человек. Но, может быть, поскольку слово «академик» звучит для меня так заманчиво, Юрий Сергеевич, Вы — первый.

Пивоваров: Спасибо. Для меня советский человек — это антропологическая катастрофа. Но советский человек потерпел историческую неудачу вместе со своей системой. Он жив, советский человек. Но система погибла, и советский человек, безусловно, потерпел неудачу. И партия, которую так любит господин Кургинян, разбежалась.

Советский народ — новая историческая общность. Я согласен с этим советским лозунгом. Эта новая историческая общность не на основе религии, не на основе какой-то национальной или классовой идеи. Это фундаментальный отказ от фундаментальных ценностей мировой цивилизации.

Какие? Частная собственность. Государство — государство должно отмереть. Право — право не существует. История. Свобода. Свобода выбора. И даже поначалу семья — потом к семье все-таки вернулись. Этот человек изолирован от мира. Внешний мир — это враждебное окружение. Я уже говорил — отсутствие выбора, безальтернативность социальной жизни, безусловно, страх. Причем, страх не только из-за террора.

Говоря все это, я говорю не только как ученый, но и как советский человек. Но именно это и есть катастрофа. Именно это и есть тупик — и дальше мы никуда не поедем, если не будем это перерабатывать в себе.

Млечин: Спасибо. Иосиф Леонидович, будьте любезны, Ваше мнение.

Иосиф Райхельгауз, режиссер, художественный руководитель театра «Школа современной пьесы», народный артист России: Я здесь слышал вот выступление, к сожалению, очень среднего стихотворения поэта Бушина и должен напомнить, что антропологическая катастрофа — это вообще определение другого поэта — поэта Иосифа Бродского, который при молчаливом согласии большинства, и меня в том числе, и вас в том числе… А мы остались, к сожалению, советскими людьми, и я это вижу по нашей реакции, по нашему восприятию того, о чем нам говорят.

Мало того, скажу вам, что мой отец тоже… Мы сегодня тут отцами кичимся. Мой отец — водитель-танкист Райхельгауз Леонид Миронович — мой отец, дошел до Берлина. Но должен вам сказать, что как раз мой папа, дошедший до Берлина и расписавшийся на Рейхстаге … У меня с собой телефон, где я его подпись, эту длинную фамилию, сфотографировал там…

Кстати, удивительный момент. В момент, когда я фотографировал в десяти метрах от Бундестага, где заседает сегодня вот этот немецкий народ, которого тоже долго формировали в фашистской идеологии… Так вот, сегодня туда водят экскурсии детей — при мне, я видел детей 6–7 лет — для того, чтобы вытравить из них то, чем они жили на протяжении долгого идеологического формирования.

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: В условиях, когда впервые за долгое время оказалось, что прямо здесь, в зале, было сказано, что по причинам некого, неважно, какого, характера нельзя, так сказать, опрашивать господина Бушина, я отказываюсь опрашивать людей, которые будут говорить, что советский человек — это антропологическая катастрофа. По одной простой причине: мне не о чем разговаривать с антропологической катастрофой. Человек говорит, что он — антропологическая катастрофа. И дальше с ним надо разговаривать! Вот я не считаю себя антропологической катастрофой! Готов разговаривать с каждым, кто не считает себя антропологической катастрофой. Это причины, по которым я отказываюсь опрашивать свидетелей господина Млечина.

Райхельгауз: Мы говорим об идеологии…

Кургинян: Я изложил свои причины? Изложил. Спасибо.

Райхельгауз: Мы говорим… Буквально одну реплику.

Сванидзе: Секундочку, я не давал возможности для реплики господину Бушину, не дам и Вам. Сергей Ервандович, я хочу пояснить вашу позицию. Значит, когда Леонид Михайлович отказался задавать вопрос Владимиру Сергеевичу Бушину, он отказался задавать вопрос только ему. Вы отказываетесь вообще задавать вопросы свидетелям господина Млечина?

Кургинян: Я отказываюсь задавать…

Сванидзе: В принципе?

Кургинян: Нет, почему? Я отказываюсь задавать вопросы свидетелям, которые…

Сванидзе: Нет, Вы назовите. Нет, вот сидят свидетели господина Млечина. Вы кому из них конкретно отказываетесь задавать вопросы?

Кургинян: Если человек считает себя антропологической катастрофой, я отказываюсь.

Сванидзе: Нет, нет, Сергей Ервандович, я извиняюсь. Никто не будет брать свои слова обратно. Мы здесь не в застенках.

Кургинян: Все. Понял.

Сванидзе: Значит, если человек так…

Кургинян: А у меня нет пыточных аппаратов.

Сванидзе: Слава Богу.

Кургинян: Ну, всё.

Сванидзе: Значит, если человек так считает, так он так считает. Поэтому, по причинам, о которых сказал господин Млечин, он отказывается задавать вопрос господину Бушину. Вы больше не будете вообще опрашивать свидетелей господина Млечина?

Кургинян: Я буду опрашивать свидетелей господина Млечина, как и господин Млечин, тогда, когда сочту это нужным.

Сванидзе: Нет…

Кургинян: Я воспользуюсь правами господина Млечина. Ни большими, ни меньшими — теми же, которые у него.

Сванидзе: Все, хорошо. После короткого перерыва мы возвращаемся к нашим слушаниям и продолжим их.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания. В центре нашего внимания — советский человек. Вопрос обеим сторонам: «Является ли советский человек порождением тоталитарной системы?»

Пожалуйста, сторона обвинения. Прошу вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Александр Григорьевич — я обращаюсь к профессору Асмолову, к которому не успел обратиться в предыдущем раунде. Ну, что мы так узко понимаем советского человека, как только лишь порождение тоталитарной системы, существовавшей в советское время? Что-то сопротивляется этому? Не только воспоминание о светлой юности, но и вообще как-то представления о жизни. Ну, что же? Наша жизнь не состояла только из тоталитарного чего-то. Как вы полагаете?

Александр Асмолов, доктор психологических наук, историк, профессор: Я всегда вспоминаю замечательное произведение «Маугли». И там есть такая фраза в конце: «Теряю след». Когда я сегодня слушаю наши обсуждения, у меня, действительно, плывет реальность и «я теряю след». Потому что смешиваются карты.

Одно дело, если, действительно, мы вспомним Школу анналов, мы сталкиваемся с идеальным типом. И не только в Школе анналов, и характеристика Вебера… Советский человек как идеальный тип — это одна реальность. У него четкие характеристики. И по сути дела, мы рождены для того, чтоб «сказку сделать былью». Мы сделали миф о советском человеке былью. Он стал реальностью. Стал реальностью с тремя ключевыми чертами.

Первая черта. Первая черта — не российской души, а советской души. Она состоит в следующем. Это вера в Центр, который все знает, все понимает, за все решит.

Вторая черта — это вера в существование Врага и в перманентный конфликт, который идет через всю нашу историю. Всегда есть враг. Он находится… Им могут быть кто угодно: враги народа и могут быть другие этнические группы. Но Враг всегда должен быть. Без Врага как-то неуютно. И мы — единственная страна поэтому, которая до сих пор влюблена в свой кризис.

И наконец, третий момент. Бегство от принятия решения как типологическая черта. Все примеры, которые приводились, они реальны. Но мы же говорим об идеальном веберовском типе. И в этом смысле слова это гениально описано в романе Бека «Новое назначение», где показывается, как уникальная личность приобрела советский характер и избегала тех или иных принятий решений.

Всегда есть уникальный страх — страх войти в открытую дверь. Но не надо путать эту мифологию, ставшую психологией больших социальных групп, с реальными, уникальными людьми в любое время, которые прорываются сквозь эпоху, которые всегда были, есть и будут. Какая бы ни была тоталитарная, авторитарная, нацистская система, эти люди были и двигают историю, и будут всегда. Среди нас те, кто нам близок. И поэтому, когда мы прямо говорим: «Это антропологическая катастрофа», — мне не по себе. Поэтому я прошу, я умоляю: будьте милосердны и психотерапевтичны друг к другу. Вот это моя просьба.

Млечин: Спасибо. Спасибо большое.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваше право задать вопрос оппонирующей стороне.

Кургинян: Спасибо. Мне очень интересно все, что Вы сказали. Вы говорите об идеальном типе Вебера. Вот если человек, не советский, считает, что Папа Римский непогрешим, то это же определенный тип человека, да? Это западный человек, это догматы. Имеет ли он право считать, что Папа Римский непогрешим? Казалось бы странно, да? А ведь есть такой человек.

Теперь, я спрашиваю дальше. Вы просто назвали их черты. Вы назвали осевые черты идеального типа. Я Вам показываю по контрпримерам, что, как мне кажется, это не может быть осевыми чертами. Потому что это присуще многим.

«Всегда есть Враг». Вы знаете, Враг… Например, я Вам процитирую странную фразу Поппера, но клянусь Вам, что она абсолютно достоверная, что открытое общество, поскольку у него внутри скрепов нет — идеально открытое общество — имеет одну скрепу — внешнего врага. Это Поппер так отрытое общество обсуждает.

Ну, до XX века у всех обществ были враги. А когда-нибудь человек жил при Филиппе II, при Инквизиции. И была Инквизиция, репрессии… Он каким-то образом… Это тоже… Это же не идеальный тип советского человека. Это некие универсальные характеристики определенных обществ. Так что же мы считаем, тем не менее, типом советского человека?

Я с помощью контрпримеров, как мне кажется, убедительно, а, возможно, Вам покажется, что нет, и это опять Ваше полное право, показываю, что это, по Айзенштадту, не социокультурные коды советского человека. Это не осевые характеристики по Веберу. Мы должны искать другие. Может быть, Вы сейчас прямо согласитесь с тем и назовете другие?

Асмолов: Вы хорошо знаете, что есть реальности и реальности. Сегодня прозвучал очень четкий вопрос — о характеристиках типа, порожденного тоталитарной или авторитарной системой. И я, продолжая Вашу логику, хочу сказать: когда мы говорим, что во всем виновен культ личности Сталина, мы не правы. Потому что у меня другая позиция. Культ Центра рождает культ личности.

Я отвечу Вам по поводу первой особенности. Она есть в Китае, она есть в Северной Корее, она была в Венгрии.

У государственного пульта

Всех поражает вирус культа.

Идет зараза от пультА —

Видать конструкция не та.

Кургинян: Ну, Вы тогда говорите… Вы сами сказали…

Асмолов: В этой ситуации…

Кургинян: Ну, и что?

Асмолов: Нет, секунду. И это…

Кургинян: Вы полностью опровергли этим то, что Вы сказали.

Асмолов: Я не опроверг.

Кургинян: Ну, как?

Асмолов: Я сказал очень четко, что советская система как тоталитарная система… В ней не было чего-то исконно-посконного. И советский человек имел черты, рожденные системой.

Кургинян: Вы считаете…

Асмолов: И Ваша… Можно?

Кургинян: Пожалуйста, пожалуйста… Извините, ради Бога.

Асмолов: Извините. Договорю.

Кургинян: Да, да.

Асмолов: Поэтому в ответ на Ваш очень четкий вопрос…

Сванидзе: Завершайте.

Асмолов: …и совершенно правильный, я отвечаю: это черты человека тоталитарной системы. Но советская мифология рождала эти черты в своих потрясающих уникальных вариациях. Я завершаю, как меня просят. Потому что уже чувствую, что…

Кургинян: Хорошо, хорошо, понятно.

Асмолов: Как Золушка потеряю башмачок, и все кончится.

Кургинян: Понятно, понятно.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Итак, как только начался научный спор, мы убедились, что это черты тоталитарного человека, что тоталитарный этот человек, он, как бы, существует в разных обществах, что это уже черты и китайца, и там, не знаю, северокорейца, но и человека инквизиции Филиппа II. И еще какого-то другого человека. Поскольку пока что «без пульта» не обходились нигде, то любого.

Теперь возникает вопрос только об одном. Насколько корректно само это определение тоталитарной личности. И здесь я бы попросил схему № 1.

Fig.1

Вот смотрите, есть система № 1. Господин Асмолов, я особенно хотел бы… Можно. Есть система № 1 — «Коммунизм». В ней есть элементы А, В, С — те, которые вы назвали. Есть система № 2 — «Фашизм». В ней есть элементы А1, В1, С1. Но есть масса других элементов.

Утверждается, что если А = А_1, В = В_1 и С = С_1, то системы эквивалентны. Но это же не научное утверждение. Согласны? Значит, либо Вы должны показать, что речь идет об осевых чертах, о совокупности социокультурных кодов, как говорил Айзенштадт, либо… Что значит сопоставление случайных характеристик? И у Гитлера, и у Сталина — они аплодируют. Давайте я Вам покажу, как у Буша аплодируют, когда он речь произносит…

Асмолов: Лучше не надо.

Кургинян: Обратите внимание на другое. Сталин и Гитлер читают речи абсолютно разными образами. Сталин их читает как ортодокс: «Во-первых, во-вторых». Спокойным голосом. Гитлер камлает: «Ав-ва-ва-ва-ва-ва-ва!». Вот это, да? Это абсолютно разные типы лидеров.

Я имею в виду, что в этих системах есть очень много схожего и разного. И как же мы можем на основе неких признаков вводить вообще слово «тоталитаризм», когда знаем, что все кто его вводил — Ханна Арендт, Хайек и другие — все говорили о разном. Кое-кто считает, что тоталитарен Де Голль, и что вообще вопрос возникает о том, в какой мере это научный термин. А теперь я хотел бы привести несколько цитат.

Пожалуйста, доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из книги Карла Зелига «Альберт Эйнштейн»: «Эйнштейн говорил: „Я уважаю в Ленине человека, который всю свою силу с полным самопожертвованием своей личности использовал для осуществления социальной справедливости. Одно несомненно: люди, подобные ему, являются хранителями и обновителями совести человечества“». Карл Зелинг. Альберт Эйнштейн. Цюрих — Штутгарт — Вена, 1954.

Кургинян: Теперь № 13.

Материалы по делу.

Из выступления Бернарда Шоу в Москве в июле 1931 года: «Мы должны думать о будущем, о значении Ленина для будущего, а значение его для будущего таково, что если опыт, который Ленин предпринял, — опыт социализма — не удастся, то современная цивилизация погибнет, как уже много цивилизаций погибло в прошлом». Выступление Б. Шоу в Москве в июле 1931 // Глазами иностранцев. М., 1932

Кургинян: Доказательство № 14.

Материалы по делу.

Из выступления Томаса Манна в библиотеке Конгресса США 13 октября 1943 года: «Я думаю, что никто не заподозрит во мне поборника коммунизма. Однако я не могу не видеть в ужасе буржуазии перед словом „коммунизм“ — ужасе, которым так долго питался фашизм, — нечто суеверное и ребяческое, главную глупость нашей эпохи». Т. Манн. Судьба и задачи // Художник и общество. Статьи и письма, М., 1986.

Кургинян: Томас Манн очень осуждал коммунизм. Доказательство № 15.

Материалы по делу.

Из доклада Томаса Манна «О грядущей победе демократии»: «Национализм и социализм — противоположности. Склеивать из них партийную программу — духовное хулиганство. Социализм — в высшей степени нравственный, то есть, направленный вовнутрь импульс, импульс совести… Прямо противоположен социализму национализм… Псевдосоциализм фашистской диктатуры — ложь… Господствующее значение дух времени отводит социальной идее… Необходимо, чтобы либеральная демократия превратилась в социальную демократию. Мы не обязаны сохранять бесчеловечный буржуазный строй. Наоборот, все мы должны работать в том направлении, чтобы его заменил более гуманный строй, который создаст правильную иерархию ценностей, поставит деньги на службу производству, производство на службу человеку, а самого человека — на службу идеалу, который придаст жизни смысл». Т. Манн. О грядущей победе демократии. Цюрих. 1938.

Кургинян:«А самого человека — на службу идеалу, который придаст жизни смысл».

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушание.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем наши слушания. У меня есть вопросы и к вам, и к стороне вам оппонирующей. Тема настолько глубокая и долгая насчет сопоставления двух систем — советской и нацистской. Сегодня об этом уже говорили много раз. Наверное, еще будем говорить чуть не в каждой передаче. Вы сегодня… Гестапо… Там была цитата. Я вам Гитлера процитирую. «Национал-социализм — это и есть…», — это Гитлер Адольф — «национал-социализм — это и есть большевизм, очищенный от абсолютно чуждого большевизму», — что правда — «псевдогуманизма и интернационалистской болтовни». Значит… Но сегодня это не входит… Сегодня это не является…

Кургинян: Вот это блестящее определение.

Сванидзе: …столбовой темой.

Кургинян: Поскольку осью является интернационализм и гуманистическая болтовня, то освободить большевизм от гуманистической болтовни и интернационализма — значит, его убить и потом превратить в фашизм.

Сванидзе: Но он же говорит именно… Правильно — о болтовне идет речь! Вы абсолютно правы. Так же, как и Гитлер, впрочем.

Кургинян: Нет, Вы имеете в виду, то, что Гитлер назвал болтовней, а мы называем политической лингвистикой и культурой. А он говорил: «Когда я слышу слово „культура“…

Сванидзе: О культуре.

Кургинян: Это не он, это его подельники.

Сванидзе: Это не он сказал.

Кургинян: …Я хватаюсь за пистолет».

Сванидзе: Кстати. Кстати об этой фразе, Сергей Ервандович.

Кургинян: Да.

Сванидзе: Значит, скажу вам. Это фраза из одной из нацистских пьес…

Кургинян: Да.

Сванидзе: Где, где… Сейчас забыл фамилию автора… Где персонаж говорит…

Млечин: Ганс Йост, председатель Имперской палаты печати.

Сванидзе: Да. Где персонаж говорит: «Когда я слышу слово „культура“, моя рука тянется к пистолету».

Кургинян: Да.

Сванидзе: Имеется в виду, что он не готов стрелять по носителям культуры (из контекста это следует). Он готов защищать нацистскую культуру от всех остальных поползновений. Он хочет стрелять во все культуры, которые противостоят нацистским. Это такой патриотический идеологический порыв.

Кургинян: Написано сотни работ об антикультурной сущности фашизма.

Сванидзе: Нет, я просто отвечаю на Вашу реплику.

Кургинян: А я Вам отвечаю на Вашу.

Сванидзе: Так вот, о культуре. Мы вчера во время программы упоминали Алексея Максимовича Горького. Значит, вот Алексей Максимович Горький. Это если возвращаться к тому, что реально было. Вот, это наша культура была. Это был человек, именем которого была названа главная улица в нашей столице, которому стоял памятник в центре этой столицы. Он был олицетворением советской культуры. Он сказал: «Если кровный родственник является врагом народа, то он уже не родственник, а просто враг. И нет больше никаких причин щадить его».

Значит, на I Съезде Союза советских писателей, организованном Горьким, вышли пионеры и сказали… К тому времени… Ведь подвиг Павлика Морозова состоялся в 1932-м году. Так вот, к тому времени был культ Павлика Морозова, который, как известно, сдал своего отца органам. И вышли пионеры…

Бушин: Это неправда.

Сванидзе: Вышли пионеры… Я, с Вашего позволения, продолжу. Вышли пионеры и сказали: «У нас сейчас тысячи Павликов Морозовых». Вскоре после этого в газетах пошли другие цифры: «У нас миллионы Павликов Морозовых». Я прошу Вашего ответа, комментария на эти проявления советской культуры.

Кургинян: Я бы хотел, чтобы у нас состоялась отдельная передача: «Павлик Морозов», так сказать, да, понимаете…

Сванидзе: Не исключено, что она состоится. Это важно.

Кургинян: Мы тогда ответим по деталям.

Сванидзе: Но это суть советского человека, не так ли?

Кургинян: Я хочу сказать, что в любом случае мальчик был убит.

Сванидзе: Правильно.

Кургинян: Ну, вот просто так, для начала. Мальчик был убит.

Сванидзе: Мальчик был убит, да. Но при чем здесь «мальчик был убит»?

Кургинян: Теперь вопрос о том, как вели себя советские…

Сванидзе: И Гитлер погиб. Ну и что? И Сталин погиб. Все умерли.

Кургинян: Вы хотите провести параллель между Павликом Морозовым и Гитлером?

Сванидзе: Я просто хочу сказать, что убиты были не только хорошие люди.

Кургинян: Мальчик погиб от рук…

Сванидзе: Мальчик, который предал своего отца.

Бушин: Да не предал он его.

Кургинян: Да неважно. Он погиб. Мальчик. Вы хотите оправдать убийцу?

Бушин: Вы говорите о вещах, о которых ничего не знаете.

Кургинян: Вы оправдываете убийцу мальчика?

Сванидзе: Речь идет не об убийце мальчика. Не нужно заниматься демагогией. Речь идет о мальчике, о Павлике Морозове.

Кургинян: Как легко из ваших уст слова «демагогия», «чушь»…

Сванидзе: О его подвиге, о его… Ну, потому что.

Кургинян: Это весьма либеральная лексика, да? Это мое мнение, а не демагогия.

Сванидзе: Так вот, о мальчике.

Кургинян: Ну, хорошо.

Сванидзе: Да.

Кургинян: Так вот, о мальчике. Смысл заключается в том, что я знаю огромное количество людей, в том числе, сидящих в этом зале…

Сванидзе: Которые предали бы своего отца.

Кургинян: Которые не предавали своих отцов, отказывались…

Сванидзе: Я думаю, что все сидящие в этом зале этого не делали.

Кургинян: Я имею в виду людей той эпохи.

Сванидзе: Да.

Кургинян: Отказывались, когда им говорили: «Твой отец или член семьи — изменник Родины. Отрекись». Они говорили: «Не буду отрекаться». Продолжал учиться и так далее.

Сванидзе: Но это проповедовалось. Это проповедовалось.

Кургинян: Значит, мысль заключалась в следующем…

Сванидзе: Предательство отца, предательство матери, предательство мужа и жены, предательство родителей.

Кургинян: Дело заключается в том, что подобного рода проявления…

Сванидзе: Так воспитывали детей.

Кургинян: Да. Такого рода проявления существовали в пределах идеологии наряду с другими проявлениями.

Сванидзе: Какими другими?

Кургинян: Другими проявлениями?

Сванидзе: Любовь к Родине…

Кургинян: Любовь к Родине, высокие идеалы и т. д.

Сванидзе: Да, согласен.

Кургинян: Все это вместе, как гигантский поток очень разных месседжей, попадало в общественную среду. И в этой общественной среде рождало реальный сплав советского человека.

Сванидзе: Становилось частью ментальности советского человека.

Кургинян: Иногда становилось, а иногда не становилось. Советский человек обладает огромным внутренним нонконформизмом, чувством чести и прочего. А вот те, те, кто готовы были в определенный момент побежать в сторону коммунизма, потому что сытно кормили, а потом побежали в обратную, потому что опять сытно кормили, это есть мутация советского человека.

Сванидзе: Вы так считаете?

Кургинян: Да. Вот это есть мутация. Советский идеальный тип, если использовать слова, был очень честен и очень порядочен внутренне и очень не принимал эти…

Сванидзе: Несмотря на то, что его учили предавать своих родителей.

Кургинян: Его учили этому и другому. Одни — одному, другому — другие. Но сформировался реальный советский тип.

Сванидзе: А чему же другому? Этому учили, этому.

Кургинян: Нет.

Сванидзе: Значит, теперь у меня вопрос к вам, господа. Значит, не знаю, к Вам, Леонид Михайлович, или Вы предоставите право кому-то из своих экспертов.

Вот советский человек. Но ведь… Вы знаете, у меня был один приятель, товарищ, ныне покойный, рано ушедший из жизни, очень интеллигентный человек, и сын академика известного. И вот он мне как-то сказал… Очень приличный и порядочный парень. Вот он мне как-то сказал. Мы с ним обсуждали как раз сталинскую эпоху. Он не был сталинистом. Но он сказал: «Слушай, — говорит, — но ведь смотри, ведь верили? Ведь сейчас же, — говорит…» Разговор был где-то в начале 1980-х годов. «Ведь сейчас же, — говорит, — ну, ни в Бога, ни в черта не верят. Цинизм такой. А ведь смотри, ну, там сажа… Но ведь верили же, искренне верили. Хорошо или плохо».

Да. Вам вопрос.

Млечин: Можно я очень коротко скажу?

Сванидзе: Ведь это цементировало, и в этом было что-то несомненно здоровое.

Млечин: Он какого возраста? Ваш товарищ какого был возраста?

Сванидзе: Ему было 26 лет.

Млечин: Откуда он знал, кто во что верил в сталинские годы?

Сванидзе: Ну, книжки читал, отец рассказывал.

Млечин: О! Совершенно верно — книжки читал, фильмы смотрел, и кто-то рассказывал. Извините, пожалуйста, кто верил, а кто не верил. Вот мой дедушка как увидел, как повезли крестьянских детей раскулаченных, так сразу и перестал верить. А нормальные, многие другие люди не верили с самого начала и видели. Я вообще не понимаю разговоров: «Советский человек был честен»…

Сванидзе: А почему они не выходили из партии?

Млечин: А что, извините, русский человек до революции не был честен? Это что, вообще качеств не существовало в русском народе, в украинском народе, в татарском народе? Что, качеств не было? Они возникли только с советской властью, с появлением Ленина или Сталина? Вы меня извините, конечно. Есть же нормальные человеческие качества. Они были всегда, слава Богу, у нашего народа или у всех народов, населяющих Россию. И советский строй только разрушал эти качества. И ничего, к сожалению, не добавил, кроме мифов.

Райхельгауз: Я прошу прощения. Очень коротко, очень коротко. К сожалению, человек, его природа, его физиология предрасположены к самым разным проявлениям. Я в своей профессии ежедневно с этим сталкиваюсь. Из любого артиста можно извлечь святого и можно извлечь мерзавца. Извлечь качества. Вы, как профессионал, это хорошо знаете.

И, к сожалению, тоталитарная советская система создала те самые решающие предлагаемые обстоятельства, которые проявили, извините, в советском человеке — и во мне, поскольку я прожил большую часть жизни там, и во многих из нас, сидящих здесь — именно вот эти чудовищные качества.

Они заставили меня быть «Павликом Морозовым». Я не был им. Но сейчас каждый рассказывает: «Я не был им». Но в каком-то качестве, в какой-то степени я вынужден был быть, потому что жил в условиях, в обстоятельствах вот этой чудовищной тоталитарной системы, которая создала…

Кургинян: Николай Карлович, я могу не отвечать. Но если мне это адресовано, я могу для живости ответить, но готов…

Млечин: Никто Вам не адресовался.

Кургинян: Как? Вы сейчас не ко мне адресовали: «вы знаете, вы понимаете»?..

Млечин: …Назвал Вас профессионалом…

Кургинян: …Я просто неверно понял. Пожалуйста. Я не готов. Не обязательно. Можно не отвечать.

Сванидзе: Спасибо.

Пивоваров: Можно два слова сказать?

Сванидзе: Да, в продолжение темы.

Пивоваров: В продолжение темы. Верили, конечно. Я вот бывший германист по специальности. Конечно, немецкий народ верил в Гитлера и любил его, и привел его к власти. Естественно, это был фаворит немецкого народа — его «бог», и за это он несет ответ… И советский народ верил в Сталина, разумеется. Тоталитарная система и там, и там. Эти режимы — братья. Конечно. Безусловно. Они поссорились между собой, но это режимы родственные, безусловно.

Так вот, и здесь сумели воспитать веру в человеке, к тому же запретив нормальную веру, религиозную веру. А у человека есть потребность. Перенесли на это вот… Профессор Асмолов говорил про веру в центр. Вот эта вера была.

Ну, и что из этого. Разве это вообще главное? Тоталитарный режим, человек… Был советский человек, и результаты есть. Чего мы закрываем глаза. Вы рассказываете какие-то сказки про страну, в которой 70 лет шли какие-то убийства, лагеря, ужасы. Ведь было…

Потом она развалилась. Надо проанализировать нам, российским людям, что же произошло — почему это возникло и почему это стало возможным. А вы рассказываете всякие сказки: Альберт Эйнштейн, то да се. Да вы посмотрите, что с Россией за эти 70 лет сделано было.

Сванидзе: Ну, двух дней нам тоже недостаточно. Тема очень серьезная. Завтра мы продолжим слушания на тему «Советский человек». Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование.

Итак, завтра наши слушания по фигуре советского человека будут продолжены в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте. У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, т. е. проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?».

При поздней советской власти никто всерьез не принимал слова о существовании особого советского человека. «Советский человек» — это было из лозунгов, а на них плевать хотели. Когда советская власть кончилась, и после нее прошло приличное время, выяснилось, что все разговоры об особом советском человеке имеют под собой серьезные основания.

Повторяю вопрос наших слушаний: «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов — на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

С момента распада СССР прошло 19 лет. Но прятать свое советское наследие в бабушкины сундуки россияне не торопятся. На телевидении вновь и вновь появляются программы о том, как это было. На пике популярности — советские эстрадные исполнители. Агитплакаты советских времен украшают современные офисы.

Социологи выяснили, что даже спустя годы бывшие советские граждане не хотят избавляться от привычных советских стереотипов, не стремятся отбросить прошлое и начать все заново в новой стране. Россиянин хочет туда, где, по его воспоминаниям, не было преступности, задержек зарплат, терроризма, где была понятная цель, и был смысл жизни.

Сванидзе: Мы начинаем третий день слушаний. Первый вопрос сторонам: «Какова роль советского в постсоветской России?»

Пожалуйста, сторона обвинения. Леонид Михайлович, Вам слово. Тезис, свидетель.

Млечин: Позавчера мы пытались выяснить, откуда произошел советский человек и каким образом. Вчера мы выясняли, каковы черты советского человека. И мне кажется, что мы большого успеха, на самом деле, не достигли, потому что мы увидели его достаточно узко. Мы видели советского человека таким, каким мы себе его представляем, а он явно значительно шире, разнообразнее и сложнее.

Вот я хотел бы… Я в первый день наших слушаний ссылался на одного специалиста по России из Германии, Клауса Менерта, первым написавшим книгу о советском человеке. У него есть два очень любопытных наблюдения, и они будут, я думаю, почвой, пищей для наших размышлений.

Значит, у меня они значатся как доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из книги Клауса Менерта «Советский человек»: «Советский народ — это вовсе не бескорыстные аскеты, лишенные личных потребностей и живущие только радостью победы большевизма. Выяснилось, что большинство населения не желает трудиться без материального стимула. Пламя революции угасло. Бедность стала пороком. Наряду с коррупцией в Советском Союзе жива и жажда наживы». К. Менерт. Советский человек. М., 1959.

Млечин: И вторая цитата из него же. У меня она значится как доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из книги Клауса Менерта «Советский человек»: «Русский народ вступил в фазу буржуазного развития. Его новый верхний слой — это государственная буржуазия. В Советском Союзе можно обнаружить все черты буржуазного миропонимания… Если начальник может иметь автомобиль, загородный дом с садом, то почему крестьянин должен отчаянно бороться за свою корову и клочок огорода? Почти не чувствуется того глубокого уважения к слову „государственный“, которое Кремль охотно привил бы своим подданным. Постоянно слышишь и читаешь о том, что какие-то люди организуют в свою пользу государственное имущество».

Млечин: Мы в 1990-е годы сильно удивлялись: «Откуда взялись эти люди, которые вдруг стали так успешно заниматься бизнесом?». А ведь это были самые, что ни на есть, советские люди, которые были советской жизнью, советским опытом замечательно подготовлены к той уродливой экономике, которая у нас поначалу начала создаваться.

Давайте вот обсудим, каково реальное наследие исторического прошлого, психологическое, даже в большей степени, в нашей сегодняшней жизни? Александр Григорьевич, может быть, с Вас как с психолога? Вам это все близко. Вы нас насквозь видите всех.

Асмолов: Ну, замечательный метод психологического рентгена — один из методов, предложенный Фроммом. Я воспользуюсь им. По большому счету, говорить о советском, как о прошлом, для меня достаточно трудно. Я приведу некоторые примеры.

Если я в любой аудитории, даже в которой сидят люди лет 17-ти, 20-ти, вдруг начинаю, следующее высказывание прошу продолжить, почти все продолжают. В этой аудитории произойдет то же самое.

«Наш адрес — не дом и не улица, наш адрес…».

Зрители (хором): «Советский Союз».

Асмолов: Абсолютно точно. Вот это — сверхдиагностичная вещь. Поэтому для нас, в наших жизнях, в наших сознаниях советское — это не прошлое. Поэтому, в буквальном смысле, культура этого времени — в нас.

И, наконец. Одновременно, когда я вижу боли, идущие от этого времени, когда я вижу, что мы вдруг говорим: «Тогда все было краше, была наикрашайшая колбаса, наикрашайшая правда». Когда человек писал, путал фамилию в газете «Правда», на завтрашний день он менял свою фамилию. Все это было. Поэтому самое опасное для нас — и сегодня, и при суде времени оказаться самим рабами черно-белого видения: либо так, либо так. Тогда мы действительно окажемся в самом тоталитарном смысле детьми матрицы.

Млечин: Спасибо.

Млечин: Юрий Сергеевич…

Сванидзе: Полминуты могу добавить. Не больше.

Млечин: Полминуты. Юрий Сергеевич, что из советского присутствует в нашем сегодняшнем бытии и сознании?

Пивоваров: Ну, я думаю, что все присутствует. Советский человек сохранился. Для меня советский человек — это псевдоним той катастрофы и той трагедии, которая произошла с моей страной. Советский человек — это главное достижение Советской власти. Хотя советский человек ее потом и угробил, отказался от нее.

Речь идет о том, что мы по-прежнему советские. И реакция зала, и реакция голосования на эту передачу, и выборы, которые проходят — и всё, что есть у нас в стране, говорит о том, что мы советские. И где же мы находимся? В тупике, в кризисе, из которого страна не может выйти. И проблема лежит именно в советском.

Сванидзе: Завершайте.

Пивоваров: Мы сделали неправильный выбор. Наши предки. Мы должны переиграть нашу историю, иначе мы… Ничего не будет. Так сделали немцы и многие другие народы.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Можете задать вопросы стороне обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, эти люди, советские (вот я пытаюсь [опереться] на что-то несомненное), они построили все? Вот эти «Норникели», ДнепроГЭСы? Вот все, что построено, что в 20 лет дает всю эту чудовищную сверхприбыль и распределяется уже иначе.

Это построено нашими отцами и дедами? Вот они это создали? От космоса до всего. Если эти люди — антропологическая катастрофа, как они могли это создать? Столько всего. Как мог быть Шолохов?

Асмолов: Вы говорите, стоя — я тоже стою. Не могу по-другому.

Кургинян: Да.

Асмолов: Вы… Я цепляюсь за Ваши слова.

Кургинян: Да.

Асмолов: Я считаю в данном случае, что «Норникель», как и другие лагерные формы строительства, как и другие формы, где Беломоро-Балтийский канал, как другие строительства, в которых происходило тоталитарное обезличивание человека, это было антропологической катастрофой. Я не говорю о людях. Я говорю о ГУЛАГе, я говорю о «Норникеле». «Норникель» я особо изучал как явление очень тяжелое. Они чувствуют себя, чтоб вы знали, островом. А нас с вами называют до сих пор «материком». Это, на самом деле, люди, у которых украден смысл жизни. Советский период…

Сванидзе: Завершаем, господа.

Асмолов: Я завершаю. Создал уникальную религию — религию советской системы. Мы имели дело с религиозной системой. Только в религиозной системе было перемещение душ. Ленин, Сталин — близнецы. Говорим одно… Перемещение душ.

Где была такая мифологическая система, где, глядя на значок, где был четырехлетний ребенок изображен, все спрашивали у ребенка: «А кто у тебя на значке?». И он говорил: «Дедушка Ленин» — на четырехлетнего ребенка.

Мы создали мифологию, которая проросла через сознание. И наш сопромат сознания сегодня бьется и пытается ее, так или иначе, трансформировать.

Отвечу только Вам лично, простите, словами Аркадия и Бориса Стругацких: «Ты немножко мутант, но ты хороший парень». Спасибо.

Сванидзе: Спасибо, господа. Так, Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я хотел бы ответить одним словом. Вы меня назвали мутантом…

Асмолов: Не вас!

Кургинян: Но я Вас не назову.

Асмолов: Нет, секундочку…

Кургинян: Вот я твердо говорю. Ну, просто.

Асмолов: Для меня это позитивные слова. Я всегда за неадаптантов. Я хочу сказать, что Вы реальны, как я. Мы делаем что-то свое, и для меня это позитивно. Я столько люблю Стругацких, что эта мутация… Тогда назову другим словом: «вы немножко прогрессор, но Вы хороший парень».

Кургинян: Я не прогрессор и не мутант. Я советский человек. Ну, неважно. Я… И это, так сказать, совершенно другой вопрос.

Мы имеем право ужасаться всем негативным вещам, которые происходили. Но это не значит, что мы можем назвать своего человека «homosoveticus», антропологическая катастрофа, мутант, совок и так далее.

Это значит, что мы подписываем себе смертный приговор. И то, что нация это не хочет делать, означает, что она не хочет умирать. Она не хочет умирать. Она уже поняла, что ее ведут. Как знаете, помните, у «Холстомера»: «Наверное, лечиться ведут». Да? Вот так вот, на бойню. И она не хочет умирать.

А теперь я хочу спросить. По этому поводу спросить советского человека, Сэду Константиновну Вермишеву, поэта и публициста. Сэда Константиновна, я бы хотел просто, чтобы Вы сказали что-то как советский человек, если я правильно Вас понимаю…

Сэда Вермишева, поэт, публицист, Член Союза писателей СССР, Москвы и Союза писателей Армении: Да, Вы меня совершенно правильно понимаете. И вот у меня… Я, вот, сижу, наблюдаю, и у меня такое возникает чувство. Сторона обвинения — они мне очень импонируют своей образованностью, начитанностью, способностью вести острую полемику.

И в то же самое время, они из того времени. Или, может быть, они спустились с Луны откуда-то? Ведь они продукт этого времени в той ипостаси, как я их сегодня вижу. Ну, тогда откуда это все взялось? Эта образованность, эта начитанность, поставленная речь. Откуда тогда вы взялись, если не из советского времени?

Вот у меня такой вопрос возникает все время по ходу нашей дискуссии.

Кургинян: Сэда, какие черты советского человека Вы бы выделили? Вы человек, который знает.

Вермишева: Да. Я бы выделила в советском человеке, прежде всего, способность… Мотивация не была материальной заинтересованностью. Мотивация была духовная. Идеальная мотивация. Советский строй считается материалистическим и так далее, и так далее. Но мотивация была идеальная. Отсутствие…

Кургинян: Вот это «не хлебом единым» реально было.

Вермишева: Да, да. Это «не хлебом единым» — это было. Посмотрите, что мы имеем сейчас. И все познается в сравнении. И потому бросать камень в прошлое… Сегодня только советский человек является уздой нашей власти, только советский человек.

Кургинян: Владислав Васильевич, вы что считаете?

Чешев: Вот когда я цитировал Бердяева на первом дне. Он сказал, что вот советская реальность — это синтез интернационального коммунизма и русской истории.

Кургинян: Да.

Чешев: Вот когда мы начинаем расчленять, одно отделяя от другого, отсекаем национальное от этого интернационального, вот тогда и оказывается — у нас нет человека, есть мифический образ «совка». Фактически же был человек, который вышел снизу.

Произошла вот такая ситуация, на мой взгляд. Революция взметнула, переворошила общество. На авансцену вышел человек снизу. И тогда дворянско-барская культура ужаснулась: «Откуда он?». Инопланетянин упал здесь на Землю. Антропологическая катастрофа.

Да никакая не катастрофа. Этот человек стал овладевать научно-техническим прогрессом. Он к знанию, он к искусству потянулся. И он стал мотором, приводом всего того, что происходило…

Кургинян: Скажите, его тянули наверх или толкали вниз? Его тянули наверх?

Сванидзе: Сергей Ервандович, время давно истекло.

Кургинян: Да. Все.

Чешев: А его тянуть не нужно было. Это был человек крестьянской общины, с солидарным сознанием.

И вот этот тезис Маяковского: «Чтоб вся на первый крик: Товарищ! — оборачивалась земля» — это выраженная солидарность, общинное сознание, поставленное в форме идеальной цели.

Кургинян: Спасибо Вам!

Сванидзе: Пожалуйста, прошу Вас. Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: Сэда Константиновна, можно мне с вами побеседовать. Мне всегда нравится беседовать с дамами. Скажите мне, пожалуйста, вот это очень интересный вопрос о тех качествах, которые были у советского человека. То, что вы говорите.

Ну, а разве все эти чудесные качества — начитанность, грамотность, способность говорить или самопожертвенность, способность думать не только о материальном — разве это до 1917-го года отсутствовало у народов, населявших нашу страну? Разве ничего этого не было у русских, у армян, у евреев, у татар, у украинцев? Разве этого ничего не было? И разве все это исчезло с распадом Советского Союза в 1991-м году?

Вермишева: Вот, волею судьбы, значит, получается, у меня дворянское происхождение. Русское дворянское, княжеское по бабушке и бабушкиной линии. И много, конечно, было и репрессий среди, так сказать, ближайшего окружения. Тем не менее, все-таки, возвращаясь из лагерей, возвращаясь из ссылок, люди имели возможность реально участвовать в реальной жизни и вести какую-то созидательную, позитивную, творческую жизнь.

Сегодня оценивать Советский Союз очень, так сказать, необходимо именно с позиции сегодняшнего дня. Вот только теперь стало ясно, сколько потеряно.

Вы говорите: «Не было ли хороших этих качеств в прежнем, особенно в дворянском обществе?» Культивировалось это, но наибольшим способом эти качества — самопожертвование и так далее — культивировались именно советской системой.

И вот я вам сейчас скажу, что сегодня, когда распался Советский Союз, я не узнаю нации. Нации изменились. Я вижу мелких жуликов, больших бандитов. Тот же Норильск, когда хозяин — Потанин. Почему Потанин — хозяин? Простите меня, ответьте мне.

Млечин: Извините, ради Бога, я не перебиваю. А не кажется ли вам, что те черты — все ужасные и неприятные, — которые проявились в последние годы на наших с вами глазах, и есть тот багаж, который… мы, к сожалению, и вышли из позднесоветского периода. Что, эти все люди с Луны, что ли, на нас свалились? Посмотрите — это всё комсомольцы, это всё люди со значками, с партбилетами, которые только что рассказывали, что они советские люди.

Они и есть советские люди. Вот они и есть настоящие советские люди. И всё это — советский багаж. Они настоящие. Не тот показной, который они на партсобрании голосовали, а реальный. Вот они с ним пришли в нашу жизнь, и они расцвели. Вот это советские люди. Нет?

Вермишева: Любой человек — это падший ангел, как по определению. Поэтому, значит, чему-то дается дорога, а чему-то нет. Вот в советское время этим негативным качествам падшего ангела не давалась дорога. Сегодня… За любое, так сказать… Ну, эти цеховики и так далее, они арестовывались. Сегодня этому дана широкая дорога, и никто об этом не говорит почему-то. Что значит приватизация 80%?

Млечин: А почему нам не сравнить… Что мы все с советским периодом? А почему бы нам не подумать о том…

Сванидзе: Завершайте понемножку.

Млечин: …что было до 1917-го года, когда развивалась Россия, когда никого в лагерь не отправляли? Не надо было созидательные силы, которые потом приедут после лагеря, кто выжил… Давайте с этим сравним. Давайте туда смотреть. Вот чем прошлое России замечательно. Вот чем надо гордиться, а не советским человеком.

Кургинян: А там Иван Грозный, а там…

Вермишева: Ну, так сказать, понимаете, вот разбирается конфликт внутриэлитный часто Сергеем Ервандовичем. Это не большевики свергали царя. Это его ближайшее окружение, это его генералитет. Это его временное правительство его свергало. Не большевики. Это внутриэлитный конфликт.

Млечин: Нет, мы с вами правы, конечно. Мы же говорили об этом, третий день говорим. Первая мировая, две революции, Гражданская война. Мы просто пытаемся сказать о том…

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Млечин: …что все это исказило то хорошее, что было в наших людях, помешало этому. И вовсе гордиться-то надо вот тем хорошим, что было до того.

Вермишева: Я не могу сказать. Вот я говорю, что моя семья — одни были монархистами и вышли…, вот у Блока в записках это есть… братья Аргусинские, князья, вышли на защиту после, так сказать, отречения, когда заставляли отречься Николая. Вывели два своих гвардейских полка.

Другой мой дядя, он был красным комиссаром, Александр Вермишев. Если посмотрите литературу, как его уничтожили белые. Другой был — Левон Вермишев. Его забил в своем кабинете Берия. Так что было все. Но.

Млечин: Это советские люди.

Вермишева: Стоп, стоп, стоп. Не так, не совсем так. Но почему…

Млечин: До 1917-го года министр внутренних дел никого в своем кабинете не забивал.

Вермишева: Не забивал. Правильно. Но я же и говорю, что у него…

Млечин: Сэда Константиновна, ну, о каком советском человеке мы можем говорить? Чем тут мы можем восхвалять и радоваться?

Вермишева: Мы сегодня живем наследством советского человека.

Млечин: Вот этим наследством и живем, Сэда Константиновна.

Вермишева: Нет, нет. Вот в том, что вы сейчас хорошо так говорите, что вы полемизируете, что вы живете в хорошем доме, что у нас сегодня есть что-то, потому что нас кормит только трубопровод, который проводил Черномырдин, и та Тюмень, которую развивали советские геологи. Мы живем.

Млечин: Это потому что мы советские люди…

Вермишева: Мы этим живем.

Млечин: …и не желаем себя менять. А то ведь, помимо трубопровода, еще что-то создали.

Вермишева: А как поменять? Какая теория лежит в основе?

Млечин: Россия жила и до трубопровода.

Сванидзе: Спасибо, господа. Спасибо.

Млечин: Спасибо за беседу, Сэда Константиновна.

Вермишева: Спасибо.

Сванидзе: Небольшой перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем наши слушания по теме «Советский человек». Последний вопрос сторонам: «Советский человек: пройденный этап или исторический шанс?»

Пожалуйста, сторона защиты. Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 19.

Fig.2

Вот это опросы с 1990-го года по 2009-й. По поводу советского: это открыло новую эру в истории народов и дало толчок их социальному и экономическому развитию (после Октябрьской революции сказано) или это затормозило их развитие и стало для них катастрофой?

Посмотрите, что происходит. Во-первых, падения нет. Во-вторых, есть поднятие на 10 почти процентов того, что это новая эра. Во-вторых, то, что это затормозило их развитие, становится все меньше и меньше.

Теперь что меня страшно беспокоит. Это, знаете, известный анекдот, как человек в карманах ищет все время, потерял деньги, хлопает сюда-сюда, сюда-сюда. «А здесь-то, здесь?». Он говорит: «Боюсь» — «А чего ты боишься?» — «А вдруг и там нет?».

Так вот, может быть, единственное, где что-то есть, и через пять лет это поймут уже все, включая власть, это вот этот карман. Может быть, именно на лучшее в этом советском и надо опереться? Может, наше советское наследство и есть наш шанс в будущее? Вот о чем первый вопрос.

Второе. Наверное, так говорят только мутанты и все прочие. Но вот есть такой Джон Мейнард Кейнс.

Более великого экономиста вряд ли… Ну, Гэлбрейт, да? Что он говорит в книге «Беглый взгляд на Россию»: «Коммунисты осуществили реальные изменения в доминирующем отношении к деньгам. Общество, в котором это даже частично возможно, является гигантской новацией, потрясающим интересным явлением».

Нельзя оплевывать свой опыт. Его нужно бережно, внимательно, беспощадно анализировать и, видя в нем лучшее, брать его, брать его и двигаться дальше. Вот о чем это говорит.

И теперь, пожалуйста, Хейфица цитату.

Материалы по делу.

Из интервью с Иосифом Хейфицем:

«— Время „Большой жизни“ большого рабочего класса, кажется, ушло безвозвратно?

— Когда перед твоими глазами прошла жизнь огромной страны, невольно чувствуешь себя Голиафом или, скорее, этаким Гулливером в стране великанов. А теперь я ощущаю себя в стране лилипутов. Была великая национальная идея. Неважно, кто ее сформулировал и осуществил. Важно, что она была. Теперь ее нет. Великаны вымерли, остались лилипуты…»

Российская газета, 16 декабря

Кургинян: Теперь я хотел бы спросить Сергея Борисовича Чернышева. Что Вы по этому поводу думаете?

Чернышев: Ко мне однажды попали бумаги человека, который был расстрелял в 1937-м году. Это был Устрялов. Вы знаете, что было такое движение — только сейчас мы его вспоминаем — возвращенчество, когда в совершенно безнадежной ситуации на Родину двинулись из-за рубежа в мрачные годы сталинизма миллионы простых людей и сотни тысяч представителей образованного класса.

Кургинян: Загадочное явление, да?

Чернышев: Один из идеологов этого движения в своей статье «Смена вех» (Устрялов, который жил в эти годы в городе Харбине — русский город в Китае) писал: «Мы должны вернуться на Родину, постараться там выжить и самим фактом своего пребывания — пусть в роли дворников, сельских учителей, почтальонов — постараться впрыснуть, вложить в нее часть того, той идентичности российской, старой русской, которая повлияла бы и слилась бы вместе со сталинской и помогла бы продолжить преемственность».

Этот проект в целом не удался. Большинство людей из образованного класса были расстреляны. Тем не менее, этот подвиг был совершен. И я думаю, что миссия советских людей в гораздо более благоприятных условиях, в которых мы живем, примерно та же.

Мы должны вернуться, возвратиться вот в эту торгашескую, странную, разодранную Россию, где возник на пустом месте непостижимый национализм, и постараться самим фактом своего присутствия здесь, с полным осознанием, что мы не умеем торговать, мы должны учиться.

Мы должны слиться вместе с новым навыком людей, которые овладевают искусством частной собственности. Принести им тот вариант общественной собственности, которая была построена в нашей стране и которая, будучи лишенной фундамента, провалилась, просела. Нам очень важно…

Кургинян: «Порвалась дней связующая нить…».

Сванидзе: Спасибо.

Чернышев: Нам очень важно…

Кургинян: «И должен я ее соединить». Мы должны соединять цепь времен, а не разрывать ее дальше.

Чернышев: Новое возвращенчество, новое возвращение. Возвращение как возобновление.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Сергей Борисович.

Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: Сергей Борисович, мне близка ваша мысль о возвращении. Но почему бы нам не вернуться в до 1917-й год-то? Почему же нам не вернуться-то к тому, что было однозначно хорошо?

Ведь мы почему обращаемся к советскому периоду — тут мы с вами наверняка согласны? От разочарования в сегодняшнем дне. Конечно, мы все разочарованы сегодняшним днем. Мы все недовольны тем, что происходит. Мы ищем опору в прошлом. Это правильно.

Но почему бы нам не поискать опору в надежном прошлом, в настоящем прошлом, реальном прошлом России, а не в том, которое было неудачным экспериментом? Что он неудачный, мы теперь-то знаем.

Чернышев: Вы не можете вернуться к выдуманной жене. Вы можете вернуться только к той, которая была. В этом смысле вы можете вернуться на подлинную Родину. К сожалению, возвращение в абстракцию или возвращение как акт выбора — «давайте выберем вот эту историю, давайте выберем эту эпоху» — для нас, простых смертных людей, недоступно.

Поэтому нам, советским людям, остается вернуться только в ту единственную Родину, в которой мы родились и выросли, какой бы она ни была. В Советский Союз.

Млечин: Его нет. Сергей Борисович, ну, разумеется, мы не обладаем машиной времени и не можем куда-нибудь перенестись. Вопрос-то в другом.

Вопрос в выборе принципов, на которых мы хотим устраивать свою жизнь.

Почему бы нам не выбрать принципы нормальные, естественные, без двоемыслия, без лицемерия, в котором люди нашего с вами поколения воспитывались. Почему бы не вернуться к таким принципам и на них строить новую Россию?

Чернышев: Вы знаете, принципы не выбирают, но вот…

Млечин: Извините, вот принципы точно выбирают. Мы с вами можем выбрать те принципы, которые считаем правильными для себя и для народа.

Асмолов: «Мы не можем поступиться принципами».

Чернышев: Одну секундочку.

Кургинян: Это Нина Андреева?

Асмолов: Да.

Чернышев: Да, да… Возвратиться, еще раз я говорю, можно только в ту Родину, которая есть. Теперь наша Родина — это Россия. Она такая же для нас, между прочим, странная, местами чуждая, враждебная, как для Устрялова был Советский Союз.

Он вернулся в 1935-м году. Все говорили: «Ты безумец». Он из Харбина должен был ехать в Европу, его приглашали все. Он собрал все свои материалы, сложил в архив, переслал их на Запад, и действительно я потом получил их из Станфорда, а потом он вернулся в Советский Союз.

И самим этим актом и фактом он приблизил Советский Союз к тем принципам, носителем которого он был. И мы получили советский народ не такой, каким он мог бы получиться, если бы эти миллионы людей не вернулись, а такой, каким он выжил из-за сложения принципов, культурных слоев, исторической памяти и любви двух поколений, которые были разрезаны или рассечены вот этой вот, значит, трещиной революции и мира.

Млечин: Какое сложение принципов? Принципов его любви к России и принципов тех, кто его расстрелял ни за что? Как же это сложить преступника с жертвой?

Чернышев: Но те дети, которые выросли, они любят его. Они знают его, читают. Я рад и горд тем, что мне удалось тоже внести свой скромный вклад в то, чтобы Устрялов был издан у нас здесь.

Млечин: Замечательно. Я тоже читал Устрялова. Это чудесно. Но давайте тогда мы ориентироваться все-таки на принципы Устрялова, а не на принципы тех, кто его расстреливал.

Чернышев: Знаете, Вы все время пытаетесь подменить такими вот бытовыми суждениями насчет того, какие злодеи были в каждом лагере, ответ на вопрос о том, что такое советский человек как часть, исторический отрезок и наше наследие, вот русского человека.

Млечин: Вы согласны, в Гражданскую войну…

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: …по части жестокости обе стороны были хороши. Но война закончилась. С ней должна была закончиться жестокость. А она не закончилась в советское время.

Кургинян: Она никогда не заканчивается.

Чернышев: Война не закончилась.

Млечин: Гражданская война? Вы все еще ведете ее? Я понял.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Это, конечно, бесконечно интересно, и бесконечный спор сам по себе. Давайте я продолжу еще с одним нашим свидетелем. Олег Шишкин, публицист и прозаик.

Вы можете сидя, если Вам удобно. Ну, так, Вы какой придерживаетесь точки зрения?

Олег Шишкин, писатель, драматург, сценарист: Вы знаете, когда сегодня возникают ассоциации вот такого рода: «А когда появился термин „советский человек“?», то я вспоминаю, конечно, не 60-е года. Я вспоминаю 20 декабря 1927-го года. В Колонном зале Дома Союзов выступает Николай Иванович Бухарин. И он говорит, что за 10 лет советской власти создан новый тип человека — человека яркого, обстоятельного, инициативного, способного идти на дерзкие эксперименты. Наиболее ярким типом такого человека является советский чекист. Это было в 1927-м году.

Когда задается вопрос: «Что для меня вообще советский человек? Что это, как бы, внутренне?», — у меня очень противоречивые чувства возникают.

С одной стороны, я, конечно, вспоминаю близкие мне более-менее и понятные 70-е и начало 80-х годов, когда был культ, все-таки, образования, да, все-таки, какого-то определенного приоритета вот этих очень важных ценностей.

С другой стороны, я не могу сказать, что я ощущаю эту свободу. Я не могу выехать за рамки моей страны. Я не могу посмотреть, а каков он, другой мир. Это для меня очень важное ограничение.

Поэтому, знаете, так, я, с одной стороны, рад, что эта эпоха закончилась. И рад, что вообще она не вернется и, надеюсь, что она не вернется никогда. Но, с другой стороны, мне кажется, что приоритеты каких-то важных, фундаментальных ценностей должны быть возвращены в наше общество.

Млечин: Спасибо большое. Юрий Сергеевич. Фактически у вас есть возможность спросить для заключительного слова. Я думаю, что мы приближаемся к окончанию наших слушаний. Подвести черту под дискуссией о советском человеке.

Пивоваров: Я думаю, что советский человек, как и советская система — это тупик русской истории. Устрялов, о котором здесь говорили, вообще-то, на самом деле, не пример. Весьма сомнительный мыслитель, который пошел — не знаю, по каким причинам, для меня неясным, я читал его много — на внутренний какой-то союз с советской властью. Не знаю, как смог этот человек это сделать.

Но он был расстрелян, а это самое главное. Сергей Борисович предлагает вернуться в Советский Союз, где Устрялова бы расстреляли. И вас бы, Сергей Борисович, тоже, как публикатора. И Вы его опубликовали после падения советской власти. Никакие дети не знали фамилию «Устрялов», его цитировать было нельзя.

Я еще раз скажу, хотя покажусь узким. Все, что сегодня пышное и правильное говорилось о советском периоде — там было, конечно, хорошее, как в любой исторической эпохе — не должно заслонять от нас одно.

Наш народ в XX столетии пережил страшную катастрофу — и антропологическую, и экономическую, и моральную, и какую угодно. Если мы хотим выбраться, давайте посмотрим на немцев. Невозможно среди немецких интеллектуалов говорить: «А давайте вернемся в Германию, там было хорошо, Гитлер сделал это, это, это, и там были честные люди». Это не-воз-мож-но.

У нас всегда будут «Норильские никели», у нас будет всегда одна партия, у нас всегда будет — там, я не знаю — криминал на улице, если мы будем оставаться советскими людьми. Вернуться никуда нельзя. Дореволюционная Россия была лучше советской России. Но и туда вернуться нельзя.

Мы можем пойти только вперед, если мы будем постепенно прекращать быть советскими людьми, просто становиться людьми…

Сванидзе: Завершайте.

Пивоваров: …людьми мира, русскими людьми, татарами, кем угодно. В целом, советский опыт оказался неудачным, и каждый это знает. Фильмы, спорт — все прекрасно. Но хорошо вспомните свою жизнь. Эти жертвы — миллионы, десятки миллионов людей, которые погибли. Если мы скажем, что советский — это хорошо, это значит, мы плюнем в их могилы. Я этого делать не собираюсь.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Вопросы оппонентам.

Кургинян: Вот это позиция. Вот это позиция. Отлично. Вы хотите с помощью этой позиции, так сказать, вести диалог с нацией. Нация примет его, хорошо. Хорошо, я погибну, но я эту позицию не разделю.

Мне уже приходилось быть в меньшинстве. Когда я убеждал людей не разваливать Советский Союз и всё прочее, поддерживали эту позицию 5%, но это не мешало мне ее поддержать, как не мешает поддерживать и сейчас. Потому что я знаю, что Ваша позиция ведет к геноциду народа, к его реальному подавлению, к тому, что народ рано или поздно превратит этот процесс не в организованное изменение своей жизни, а во что-нибудь еще худшее. И это мое мнение. Но спорить тут не о чем. Это водораздел, который разделяет людей.

А вот насчет, так сказать… Я бы хотел спросить. Господин Шишкин, скажите, пожалуйста… Я правильно говорю, да?

Шишкин: Да, да.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, Вы говорите, надо вернуться к фундаментальным ценностям. К каким?

Шишкин: Ну, прежде всего к приоритетам культуры, образования. К тому, чтобы вновь вернуть эти ценности на место, для того, чтобы сделать культуру… Я считаю, что культура — это форма позитивного насилия. И это позитивное насилие в форме культуры, оно должно вернуться.

Кургинян: Я с Вами полностью согласен.

Шишкин: Да.

Кургинян: Я даже удивляюсь, как я согласен. Но, понимаете, я был режиссером в советское время, да? Я, так сказать, видел вокруг себя Стуруа, Товстоногова, Любимова.

Я восхищался театром. Я восхищался публикой, которая была лучшей публикой мира, потому что она рвалась к высокому, к духовному, к новому и так далее.

Вот Вы не разделяете это чувство? Может быть, Вы тогда не жили, я просто…

Шишкин: Нет, я тогда жил. Более того, я помню Вас в Театральном училище имени Щукина, где я вот был ассистентом педагога. Поэтому я Вас, так сказать, прекрасно помню. Что касается театральных…

Кургинян: Ну, неважно. Я не о театральных. Я о культуре. Великая культура была?

Шишкин: Ну, собственно, была, конечно.

Кургинян: Так, значит, к ней надо возвращаться?

Шишкин: Но великая культура была, потому что эта культура была наследием вообще той культуры, которую мы наследуем так и так.

Кургинян: Так это и есть единство. А кто разрывает? Кто говорит, что надо, так сказать, российскую историю до 1917-го года отбросить? Мы вот как раз и говорим: «Давайте соединим Александра Невского, Петра Великого — всех». Соединим их всех, соединим все лучшее, что у нас есть, и рванемся в будущее, отбросим недостатки.

Нам говорят: «Нет, там были одни недостатки. Это антропологическая катастрофа». А как осуществляется прыжок из антропологической катастрофы? С помощью прогрессоров, которые прилетят сюда из других стран? Как она осуществляется практически?

Шишкин: Ну, я думаю, что все-таки (смеясь) должна существовать своеобразная агитация за счастье, за культуру, за приоритет культурных ценностей. И в том числе — ценностей гуманитарных, прежде всего ценностей человеческого разумного общества, построенного на правах человека, конечно же.

Но что касается в целом истории, да, я, конечно, за то, чтобы рассматривать ее целиком, а не дискретно. Что касается того, хочу ли я вернуть того советского человека или вернуться в то самое общество, конечно же, нет. Для меня это было все-таки каким-то…

Кургинян: Хотите ли Вы взять из него лучшее и видите ли Вы лучшее?

Шишкин: Лучшее — да.

Кургинян: Ну, и прекрасно. А о чем еще нам спорить?

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания.

У меня есть вопросы. Сначала вопрос стороне обвинения. Юрий Сергеевич, при Иване Калите, который сделал Москву в будущем столицей нашей Родины. Вот был страшный человек. Бегал в Орду, «стучал» на тверского князя, получал там всадников и бежал кровь проливать в Тверь, давить Тверь. На этом Москва выросла.

А Петр I сколько людей раздавил? А хорош ли был Николай Павлович, который создал вот эту страшную морозную Петербургскую империю, закостенелую, которая и рухнула потом?

Все хороши. А история-то одна. Те же немцы, которые… Да, они освободились от нацизма, но они же не отрицают, что он у них был. Вот говорить, что просто советский период — это тупик… Забыть просто, так сказать, в мозгах поставить, шторочку опустить: «все, не было»? Разве так?

Пивоваров: Во-первых, я этого никогда не говорил.

Сванидзе: Это образ, конечно.

Пивоваров: Я еще не сумасшедший, чтобы это утверждать. К тому же я профессиональный историк и могу вам сказать: «Да, конечно, в любой стране было много и плохого, и хорошего». И когда я говорю про катастрофу и тупик, я говорю о том, что в XX столетии моя страна прожила вот такую жизнь. И мне кажется сегодня, что это открыто всем, что эта жизнь в целом была страшной.

Для меня все великие стройки коммунизма, все замечательное советское кино — ничто по сравнению с тем, что сделано с дворянством, с мещанством, крестьянством, рабочим классом, русским языком, русской культурой, русской церковью и так далее. Ничто все эти великие победы коммунизма, потому что человека убивали в человеке.

Я сам советский человек. Я не только историк, который это изучает, а я сам подопытный, да. Я вот тот, который и «кошка сама и изучаю кошку». Я это говорю и о себе. Мы не будем двигаться дальше, если мы не скажем: «Мы были преступными по отношению к самим себе, к собственному народу».

У нас было много хорошего, да. Но вот сейчас мы говорим о том, что нас это не пускает дальше двигаться. Сегодня мы остались советскими людьми? Я еще раз скажу…

Сванидзе: Завершайте.

Пивоваров: …пока мы не перестанем быть советскими людьми, мы по-прежнему будем находиться вот в этой ситуации.

То, что господин Кургинян говорит о каком-то геноциде, о какой-то оккупации — это все абсолютно какие-то пышные и пустые слова. Речь идет о совершенно конкретном. Было много десятилетий, в которых было много всякого. Но было то ложь и насилие, от которых мы должны отказаться, иначе никуда не пойдем дальше. Только об этом я говорю.

Да, я подвожу итог и собственной жизни и жизни моего народа. К концу XX столетия я вижу, что она разорена. И я говорю: «Я не хочу, чтобы мои внуки жили так. Я хочу, чтобы они жили по-другому». А то, что мы найдем зло и в других эпохах, и в других историях — конечно. Но Сталин, о котором здесь кто-то говорил, что это красавец, — людоед, а мы опять голосуем за Сталина. Нет ни одного больше политика в мире, который бы так уничтожал собственный народ.

Кургинян: Он был людоед, по вашему мнению.

Пивоваров: Разумеется. Сожрать несколько десятков миллионов людей…

Сванидзе: Спасибо. Вопрос Вам, Сергей Борисович, знаете, мне очень интересно вас слушать. Вы говорили очень интересные вещи, глубокие вещи, на мой взгляд.

Я вспомнил одну ситуацию. Я был на «Эхе Москвы». Был звонок. В прямой эфир звонила женщина из Сибири. Речь шла о раскулачивании. Она говорит: «Николай Карлович, вот у меня деда раскулачили — и правильно сделали. И всех кулаков надо было так».

Просто вот я слушаю уважаемых экспертов. В том числе и вы, Сэда Константиновна, очаровательная совершенно, и Сергей Ервандович сказал, что он из семьи репрессированных. И каждый из вас говорит, что у него кто-то был репрессирован, кого-то расстреляли. Вы вспоминаете Устрялова, который приехал на Родину и был расстрелян.

Есть и другие периоды возвращенцев. После войны приехали. Мой уважаемый друг Кривошеин Никита Игоревич, внук правой руки Столыпина, министра сельского хозяйства при Столыпине, который жил в Париже. Его отец был в движении сопротивления антигитлеровском, сидел в Дахау. Потом после войны, соблазненные победой Советского Союза над Германией, вернулись на Родину. И человек, который сидел в Дахау, сел в ГУЛАГ, а потом и сам Никита, его сын, сел.

Вы защищаете этот строй. Здесь нет элемента, вот это вот… как называется? Шведский… Стокгольмский синдром. Стокгольмский синдром. Все родители, все деды сидели, расстреляны. Все выходили из ГУЛАГа. Все… И нет, замечательно. Как хорошо было. Объясните, в чем посыл? Я не понимаю психологически.

Чернышев: Никакой строй мы с Вами здесь не защищаем. К тем фактам, о которых Вы говорите, мы относимся с Вами, видимо, совершенно одинаково.

Сванидзе: У меня тоже такое ощущение.

Чернышев: Да. Просто факты по-разному используем мы и по-разному с ними оперируем. И когда я говорил об Устрялове, я говорил не о «взвешивании» строев и о выборе того или иного строя. Как будто из этого строя можно шагнуть вперед, как в армии. Ничего подобного.

Я говорил еще об опыте не социологии, а любви. Нужно просто к своей стране относиться так, что она может как страна вам сделать очень больно. Но это еще не повод на основании вашего личного конкретного опыта — (Пивоварову) это я Вам отвечаю — делать далеко идущие выводы, что, подводя итоги своей жизни, вы подводите итоги жизни страны.

Я думаю, что не нужно придавать вот такого смысла даже своей судьбе, даже судьбе своих близких, потому что у меня были счастливые люди, наряду с репрессированными, и удачные люди. Я никогда не собирался и не мог бы отказаться, хотя я счастлив жить в такое время, где передо мной не было такого выбора. Но если бы был выбор, я бы не отказался от репрессированных предков.

Я при советской власти, уверяю вас, говорил то, что хотел, и думал. Из-за этого тоже у меня были довольно крупные проблемы.

Сванидзе: Я не сомневаюсь в Вашей личной смелости. Речь идет не об этом.

Чернышев: Нет, дело не в смелости, это естественное состояние. Когда вы говорите то, что вы считаете должным, вы не в силах от этого отказаться.

Поэтому я призывал не к возвращению в смысле «повторить опять». К возвращению в новую страну, к возобновлению и попытке соединить ту старую идентичность, которой сейчас нет, с теми новыми компетенциями и институтами, которых не было и не хватило. Советский Союз рухнул не только и не столько из-за того, что кто-то там совершал ошибки.

Сванидзе: Нет, ну, будем двигаться дальше, конечно. Жизнь-то продолжается.

Чернышев: Он рухнул из-за того, что мы не смогли в своем конструктивном усилии создать основы современной частной собственности, перенести эти основы оттуда и сконструировать здесь.

Сванидзе: Из досоветского периода.

Чернышев: Мы строили здание сверху вниз. Теперь мы строим снизу вверх.

Сванидзе: Потому что при советской власти частной собственности не было.

Чернышев: Мы жили в здании, где не было пола. Сейчас мы пытаемся жить в здании, где нет потолка, и оттуда падает все это. Давайте соединим тот потолок, который был, пока другого нет, и будем строить его теперь снизу вверх.

Сванидзе: Спасибо.

Чернышев: От частной собственности к общественной.

Сванидзе: Спасибо, Сергей Борисович.

Сванидзе: Наши слушания завершаются, и я предоставляю каждой стороне право на заключительное слово. Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович.

Млечин: Без сомнения, были три очень интересных дня. И мы должны всех поблагодарить экспертов, которые в этом участвовали.

Мы, разумеется, не можем ни в прошлое вернуться, ни в будущее перелететь. Естественно, вся история, которая была, такая и есть. Вопрос только состоит в том, какие уроки мы из нее извлекаем.

В жизни бывает не очень хорошее. Ну, и не надо этим гордиться. Совершил что-то не так. Осознал, исправился — и дальше пошел, и не совершаешь больше ошибок.

Перенестись никуда не можем, но вот цифра меня потрясла. По одному опросу общественного мнения 73% молодых людей в нашей стране хотят уехать из России. Страшная цифра. За этим стоит что? Разочарование.

И разговор сегодня о советском человеке у нас происходил на фоне разочарования в сегодняшнем дне. Мы ищем опору в прошлом, просто не знаем, где ее найти.

А разочарованию-то мы в сегодняшнем дне… частично обязаны сегодняшнему дню, а в большей степени, я думаю, прошлому. Почему? Совершив небольшой поворот, вернулись к тому же, что было.

К неравенству советской системы, когда человеку при должности — все, а без должности — ничего. Поразительному неравенству, которое существовало в советское время, только было меньше, не так заметно. Оно скрывалось. Оно существовало, мы это осознавали, мы понимали.

Вернулись к трудности самореализации.

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Советское время отбило у людей способность к самоорганизации, способности самим организовывать жизнь. Привило привычку во всем полагаться на кого-то — на хозяина, на начальника, президента, не знаю на кого. И отбило способность самим определять свою жизнь. Это рождает чувство дикого разочарования. Я думаю, что никто, конечно, никуда не уедет у нас. Все останутся здесь. Но, не имея этой способности к самоорганизации, не имея этого необходимого исторического опыта, и здесь ничего создать не сможем.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, Леонид Михайлович. Прошу вас, Сергей Ервандович. Ваше заключительное слово.

Кургинян: Когда мы говорим о сегодняшнем дне, что бывает редко, согласен с предыдущим выступающим. Да, разочарование в сегодняшнем дне. Но сегодняшний день-то что породило?

Сегодняшний день породило, с моей точки зрения, грубое, хулиганское, бессмысленное растаптывание советского прошлого, сламывание его, надругательство над отцами и дедами, над их подвигами, над всем прочим, после которого нельзя было двигаться дальше.

Вот это и породило сегодняшний день — перевертышей, которые вчера клялись этими коммунистическими ценностями, а после этого, так сказать, их прокляли и начали тут же, на глазах у всех обогащаться. Не они есть советский человек. Они есть мутация.

Эта мутация и породила сегодняшний день. И выбираться из этого без нового глубокого осмысления советского прошлого, без любви к нему, без понимания всей глубины его, его обращенности в будущее мы не сможем. И в этом есть смысл того, что мы обсуждали. Давайте вернемся к этому, пока не поздно.

И второе. Всякое приравнивание нацизма и социализма, нацизма и коммунизма — это культурно враждебная вещь. Это то, что допустить нельзя. Поверьте мне, антропологическая катастрофа — это приравнивание,…

Сванидзе: Завершайте.

Кургинян: …это путь к новому чудовищному эксперименту над нашим народом. Это путь к его ликвидации, к его растаптыванию, к тому, чтобы страна перестала быть вообще, а не к новой жизни для страны. Этот путь должен быть запрещен.

Сванидзе: Мы прекращаем сейчас наше телевизионное голосование. Я прошу проголосовать зрителей в нашем зале. Итак, вопрос: «Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?». Прошу вас.

Пожалуйста, выведите на экран результаты голосования в зале.

Идеологический миф — 47%

Историческое достижение — 53%

Сванидзе: Идеологический миф — 47%. Историческое достижение — 53%. Борьба была серьезная.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: Научный руководитель Института мозга, ныне покойный академик, Наталья Бехтерева как специалист-физиолог сказала: «Несколько лет голода в сочетании с террором меняют сущность человека, и эти изменения будут иметь отдаленные последствия последующих поколений». Последствия появились уже после советской власти, когда они были совсем некстати.

Выяснилось, что люди несамостоятельны, не ценят себя, не умеют отстаивать свои права, не знают этих прав, не умеют самоорганизовываться. Советский человек инфантилен. Он терпит все от государства и надеется во всем на государство, как на барина. Оборотная сторона этой картины — агрессивность, нетерпимость, желание получить как можно больше и сразу.

Это всё — мы с вами, советские люди. Это мое личное мнение.

Объявите, пожалуйста, результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах.

Идеологический миф — 6%

Историческое достижение — 94%

32. Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире — «Суд времени». В центре нашего внимания — исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У Вас — нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: «Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?»

Индустриализация проводилась у нас не один раз, а, по крайней мере, три, на протяжении трех веков. Всякий раз индустриализация имела задачу догнать Запад. В связи с тем, что задача сохраняется, споры о методах индустриализации по-прежнему носят острый характер.

Повторяю вопрос слушания: «Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?»

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов Вы видите на экранах.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В конце 1920 года Владимир Ленин утверждает план электрификации страны, с нее и берет отсчет ускоренное превращение СССР из аграрного государства в ведущую индустриальную державу.

Сущность индустриализации, в понимании руководства Партии и Правительства — максимально сократить отставание экономики СССР от развитых капиталистических стран. Превратить СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, в страну, производящую их. Если верить официальной статистике, за первые 2 пятилетки по объему промышленной продукции страна вышла на 2-е место в мире после США. Результаты были внешне впечатляющи.

Тем не менее, необоснованное взвинчивание темпов индустриализации негативно сказалось на экономическом развитии. Транспорт перестал справляться с объемом перевозок, сельское хозяйство не обеспечивало возросших потребностей в сырье и продовольствии. Уравниловка зарплат привела к падению производительности труда. Долгие годы в СССР считалось, что именно ускоренная индустриализация помогла подготовиться и победить в войне с Германией. Говорят, скачок в развитии был куплен ценой отставания в легкой промышленности, стагнацией аграрного сектора и предельного ограничения сферы рыночных механизмов.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос и к Млечину, и к Кургиняну: В чем актуальность темы индустриализации? Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, актуализируйте тему.

Млечин: Мы обсуждаем сейчас, мы — я имею ввиду Россию, по какому идти пути. Точно также это обсуждалось тогда. И позволю себе сказать, что именно из-за того, что тогда, в конце 20-х годов, был выбран неправильный курс, мы все столетие кого-то догоняем. Только сначала догоняли Соединенные Штаты, потом стали догонять Португалию, теперь уже, по-моему, никого не беремся догонять. В этом рассказе об ускоренной индустриализации, кажется, что вся история нашей страны началась с 1917 года. Как будто бы России не было до 1917 года, как будто бы она не развивалась до 1917 года. Как будто бы она не имела собственной промышленности. Как будто бы Российская промышленность не была восстановлена в годы НЭПА после Гражданской войны и самым успешным образом.

Если бы не было принято ошибочное решение об ускоренной индустриализации, наша страна сегодня была бы процветающим государством. Потому что индустриализация, во-первых, была на крови построена, на крови русского крестьянина, в первую очередь. Она была построена на уничтожении русской деревни и вообще советской деревни. Это первое. На крови ничего хорошего не создашь.

Во-вторых, она была сделана так, как специалисты не советовали. А почему была сделана так, потому что у власти к концу 20-х годов находилась кучка абсолютно неграмотных в экономическом смысле авантюристов. Человек, который отвечал за промышленность, закончил фельдшерскую школу. Это еще было хорошее образование. Другие вовсе ничему не учились.

Это самая страшная ошибка конца 20-х годов, вместе с коллективизацией. Промышленность, которая тогда была создана, не помогла нам готовиться к войне.

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Напротив, это была промышленность, которая, частично, — ее неуспехи, ее неповоротливость, ее непригодность, ее неэффективность — была одной из причин катастрофы лета 1941 года. И если бы в конце 20-х годов пошли по тому пути, о котором говорили замечательные русские, российские экономисты, профессионалы своего дела, Россия встретила бы, Советский Союз встретил бы 1941 год во всеоружии.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, сторона защиты, актуализируйте тему.

Кургинян: Самое актуальное, с моей точки зрения, состоит в том, что у нас на сегодняшний момент нет той истории, которая должна бы была ответить на самые острые вопросы, которые волнуют наших людей. А людей сейчас история волнует очень сильно, потому что это история их страны. Это та история, которая в значительной степени у них отнята. Это то, к чему они прорываются снова, чтобы обрести нечто, что ученым языком называется идентичностью. А что на самом деле, означает самоуважение, чувство причастности к какому- то большому историческому движению?

Вдруг обнаруживается, что здесь было ужасно и здесь было ужасно, и здесь чудовищно, и так далее. И тогда это уважение теряется.

Это не значит, что надо лгать. Это не значит, что ужасное надо называть прекрасным. Это не значит, что надо закрывать глаза на произошедшие ужасы. Надо точно знать, что именно произошло.

Индустриализацию при Сталине не изучали по очень многим причинам. В том числе и потому, что даже материалы многие были закрытыми. С 1953 по 1958 год что-то сделали, чтобы это изучать. Потом пришла хрущевская эпоха, и там начали все выстраивать под хрущевские схемы. Потом под другие, потом… Даже Советская власть боялась говорить об индустриализации, потому, что — а как у нас? Там такие темпы, а у нас они гаснут.

В итоге, мы оказались без истории и нам сейчас надо за нее сражаться. Мы оказались в плену у сказок, стереотипов, неточных цифр и всего остального. Давайте, не закрывая глаза на ужас и радуясь величию, одновременно искать точные ответы на наши больные вопросы. Это очень важно для нас.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы приступим к слушанию.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания индустриализация. Имеется в виду социалистическая, Сталинская индустриализация.

Первый вопрос обеим сторонам: Что представляла собой страна накануне индустриализации?

Прошу Вас, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я бы хотел побеседовать с Ниной Львовной Рогалиной — профессором, доктором исторических наук, известным специалистом по экономике этого периода.

Нина Львовна, Россия не начала свою жизнь в 1917 году. Она существовала до 1917 года. Она располагала промышленностью, которая позволяла ей вести Первую мировую войну. Она очень успешно восстановилась в результате НЭПа. Это так?

Нина Рогалина — доктор исторических наук, профессор кафедры Отечественной истории 20 века исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

Рогалина: Да. Мы можем сказать так, что была успешной индустриализация Витте. Было 2 рывка промышленных на рубеже восьмидесятых-девяностых годов 19-го века. Железнодорожное строительство, бум, создавший по 3 тысячи километров новой железной сети в год. Это… Рубль — золотой стандарт и самый большой мировой запас золота к 1913 году.

Второй рывок был связан уже с частным капиталом, октябристским. Это подъем последнего пятилетия накануне мировой войны. И Россия занимала 5-е призовое место в мире, и темпы ее развития были феноменальны. Равные и кое-где опережали США.

Что касается политики индустриализации, то она была принята на XIV съезде в декабре 1925 года и означала две вещи. Первое — преимущественное развитие промышленности по сравнению с сельским хозяйством (всегда, и в 20-е годы тоже). И нажим на группу А, то есть тяжелую промышленность, в ущерб группе Б. Вот эта политика проводилась и в 20-е годы, а рывок был связан с 1-й пятилеткой. Тогда началась 1-я пятилетка, когда не завершено было восстановление народного хозяйства, Леонид Михайлович. Нельзя было делать этот рывок, потому что, как говорили специалисты — мы вчерне восстановили хозяйство. НЭП надо было продолжать.

Млечин: Вот, давайте, сейчас с Вами это уточним. Была ли потребность в таком большом скачке, в рывке, или, как говорили тогда все крупные специалисты — надо спокойно продолжать развивать экономику так, как она развивалась?

Рогалина: Конечно, надо было продолжать до-восстанавливать ее до уровня в количественном, а главное, в качественном отношении, когда была многоукладность дореволюционная, и на рыночной основе, при индивидуальной инициативе. Вот это нужно было делать и иметь здоровые источники для этого — накопление крестьянское, так? Ну, а что мы узнали, что? Как мы перешли к этому рывку? Водочный бюджет. От щадящей «Рыковки» перешли к горячительным дорогим водочным напиткам…

Млечин: К массовой продажи спиртных напитков, получением денег, таким образом.

Рогалина: Ну, это главный источник был, да. Налоги новые и так далее. Разорение деревни, мы это знаем. Займы принудительно-добровольные — 20 процентов во все Сталинские пятилетки они составляли. Это что значит? Из скудного потребления, жалкого, жалкой зарплаты у тебя еще изымают и вот это. Ну и очень важно, мы знаем, продали всего 100 миллионов, получили на один хороший завод, так сказать, первоклассный не годится, от продажи шедевров. Мы уже не будем, наверное, про это говорить. Разорили…

Млечин: Шедевров мирового искусства?

Рогалина: Ну конечно. Эрмитаж был на 3-м месте по богатству, а скатился на 17-е. И ничего нам не вернули из этого. И еще я хочу сказать, помимо того, что 10 миллионов, не меньше, крестьянских жизней было в голоде 1932 года положено, потому что экс был безудержный…

Млечин: Это было результатом раскулачивания и коллективизации, просто уточнить….

Рогалина: Ну да, ну конечно. Да, да, да. И через Торгсин, вот это очень интересный момент…

Сванидзе. Время!

Рогалина: Через Торгсин, то есть — торговля с иностранцами, деревня несла чекан. Так этот чекан — золотой, царский еще — дал средства, для десяти первоклассных, самых главных заводов.

Млечин: Один, один вопрос, просто, короткий. Можете одним словом ответить.

Рогалина: Хорошо.

Млечин: Другие источники финансирования были для экономики?

Рогалина: Могли бы продолжать НЭП и, так сказать, на рыночной основе. Вот.

Млечин: Спасибо, спасибо.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Ваши вопросы стороне обвинения.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, так что же, все-таки, представляла собой страна накануне индустриализации?

Если говорить не о цифрах погибших крестьян, о которых мы скорбим и которые надо уточнять, да? Не о цифрах, вообще, погибших. Если бы даже их погибло там 100 человек, все равно о них надо скорбеть. Но все равно эти цифры надо уточнять.

А о состоянии страны накануне индустриализации, то, каково было это состояние? Вы, как профессионал?

Рогалина: С удовольствием скажу. Она была земледельческой. Это значит, 80% проживало в деревне. И она была сельскохозяйственной. Значит, 65% давало сельское хозяйство, а не промышленность. И специалисты считали, что надо… что естественные преимущества у России в низкозатратном крестьянском сельском хозяйстве. Надо усиливать экспорт. Это говорил и Кондратьев, и Чаянов. И даже приехавший к нам Кейнс, которого мы знаем только по курсу Рузвельта, но он имел к России прямое отношение. Если хотите, скажу какое.

Кургинян: Можете сказать это или нет, но нам надо понять. Вот ее стартовые условия перед началом индустриализации. Предполагалось, что она будет развиваться, начиная с сельского хозяйства и так далее — какими темпами?

Рогалина: Долго и тщательно разрабатывалась 1-я пятилетка. Она, в общем, сбалансированный вариант представляла. Когда будет высокие капиталовложения и в город, и в деревню. При наличии роста покупательной способности и производительности труда примерно одинаковой в городе, в деревне. И, все варианты, так сказать, на 20 процентов, оптимальные и максимальные…

Кургинян: То есть, если бы мы приняли этот замечательный сбалансированный вариант, то к 1941 году у нас была бы индустриально состоятельная страна?

Рогалина: Если бы не подхлестывали, не уничтожали лучшие и молодые силы страны. Не создавали, вот эту вот «барачную» культуру — то, что представляла наша ущербная урбанизация, так сказать, то мы бы достигли большего…

Кургинян: Могу я в этой связи спросить Вас? Вот, что Вы думаете о такой вот позиции экономиста, выдающегося нашего современного, очень хорошего экономиста, которого мы все очень уважаем: «Мог ли Советский Союз выиграть Вторую мировую войну, если бы не было индустриализации? Я отвечаю совершенно определенно: „Не мог!“ С учетом этого, притом, что я откровенный антисталинист. Просто меня долг совести и порядочности заставляет эти вещи отметить»?

Рогалина: Ну, почему бы мы не продолжали индустриализацию? Мы бы всё-равно индустриализировались.

Кургинян: Нет. Вот я говорю, это высказывание Вам кажется релевантным или нет?

Рогалина: Нет, не кажется. Потому что это — во славу Сталина.

Кургинян: Я просто хочу сказать, что эта замечательная передача «Тектонический сдвиг» по «Эху Москвы», в которой все время выступает Евгений Ясин, так, сказать, здесь сидящий.

Рогалина: Да?!?

Кургинян: Я просто говорю, что вот эта позиция экономиста, как он сам сказал — антисталиниста и либерала, мне кажется релевантной. Вот Вам нет — да?

Рогалина: Ну, тут нужно контекст понимать и так далее.

Кургинян: Нет, как контекст? Тут и текста достаточно!

Рогалина: Нет, я еще раз повторяю, что рывок дорого обошелся. Сначала рванули со скоростью «С», а потом перегрев, и на нос!

Кургинян: Понятно. Вопрос заключается в том, о чем я здесь сказал: «Мог ли Советский Союз выиграть Вторую мировую войну, если бы не было индустриализации? Я отвечаю совершенно определенно: „Не мог!“»?

Сванидзе. Ваше время истекло.

Рогалина: Ну почему? Ну кто говорит, что не надо было его проводить? Нормально надо было проводить.

Кургинян: Нормально — это как?

Рогалина: Это значит: при большой роли государства, как всегда это в России, на рыночной основе, при индивидуальной инициативе и смешанной экономике, многоукладной экономике. Вот.

Кургинян: Вот эту индустриализацию можно было провести и получить к 1941 году — какие параметры?

Сванидзе. Время истекло. Спасибо.

Рогалина: Не меньше того, что мы имели, по крайней мере. А может и больше.

Кургинян: Докажите!

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Напоминаю вопрос: Что представляла собой страна накануне индустриализации?

Прошу Вас, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Итак, пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Выпуск промышленной продукции по отношению к Англии.

Кургинян: Вот это сравнительный график выпуска промышленной продукции в России по отношению к Англии: в 1913 году, по электроэнергии — 49%, по добыче топлива — 19%, по чугуну — 44%, по стали — 63% и так далее.

Вот потом цифры падения всего этого к моменту, когда мы осуществили восстановление после разрухи Гражданской войны. Эти цифры, как Вы видите, еще меньше. Ну вот, кроме чугуна, например, все остальные цифры меньше.

А вот, что мы получили по отношению к Англии в результате индустриализации: 121%, 105%, 179% 139% и так далее. Цифры понятны?

А теперь, пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из доклада Климента Ворошилова на XV съезде ВКП(б): «70,5 процентов чугуна, 81 процент стали и 76 процентов проката, по сравнению с довоенным уровнем — это, конечно, недостаточно для нужд широко развивающегося хозяйства и обороны… Алюминия, этого необходимого металла для военного дела, мы у себя совсем не производим… Цинка и свинца, весьма ценных и необходимых металлов для военного дела, мы вывозим из-за границы в 7 раз больше, чем производим у себя в стране. Даже меди, которой у нас бесконечное множество в недрах, мы ввозим 50%, по сравнению с тем, что производим в стране». Декабрь, 1927 г. Стенографический отчет. Том 2, М., 1964.

Климент Ворошилов — нарком обороны СССР.

Кургинян: Итак, смысл заключается всего этого в том, что никакой возможности за 10 лет осуществить рывок из сельскохозяйственного отсталого качества, да еще усугубленного Гражданской войной и разрухой, в то качество, при котором можно выиграть войну с такой страной, как фашистская Германии, не было.

И когда мы каждый раз говорим — оправдывает ли цель средства? Никогда! Цель никогда не оправдывает средства. Вот, если средства это убитые люди, то цель — их не оправдывает!

Вопрос заключается в том, что, если мы приходим в 1941 год, в войну, мы к ней абсолютно не готовы, и нас уничтожают полностью? Вот это — единственный случай, когда можно сказать — да, ужасно, люди погибли. Давайте точно понимать сколько их. Но ведь их погибло бы еще больше. Вот ведь в чем дело…

Млечин: Да куда уж еще больше, господи, почти 30 миллионов.

Кургинян: Вы заметьте, что никогда в ходе своих выслушиваний господина Млечина, я этот прием риторический не применяю. А теперь мне хотелось бы спросить Юрия Васильевича Емельянова, кандидата исторических наук, известного писателя.

Юрий Васильевич, скажите, пожалуйста, что представляла собой страна накануне индустриализации? Какой мы имели старт? И в какой степени мы могли действовать теми или иными методами? Вы в курсе партийной дискуссии, альтернативных сценариев. У Вас десятки книг по этому вопросу. Пожалуйста.

Юрий Емельянов — кандидат исторических наук, писатель.

Емельянов: Прежде всего, надо учитывать, что страна была на низком уровне развития еще до начала революционных преобразований. На долю России приходилось 4% мирового производства. После Гражданской войны мы откатились назад. Промышленное производство составляло только 10% от довоенного уровня, до 13-го года.

Кургинян: Здесь есть цифры, которые мы показывали.

Емельянов: Да. Промышленность производила так всего мало. Она производила по 64 грамма гвоздей на крестьянское хозяйство. Вот с этого дна поднималась советская промышленность. Но она не дошла до нужного уровня. А 1927 год — год угрозы войны. Когда вдруг выяснилось, что…

Рогалина: Не было этого, это ложь. Не было угрозы.

Кургинян: Ну вот — смотрите?

Сванидзе: Секундочку, секундочку. Будет потом возможность задать вопрос у Леонида Михайловича.

Емельянов: Когда выяснилось, что у Советского Союза меньше танков, чем у Польши!? Причем 200 танков вместе с броневиками. Когда выяснилось, что у Советского Союза самолетов всего 2 тысячи!? причем, в основном, разведывательных. Когда разнокалиберных орудий 7 тысяч всего, для того, чтобы защищать одну шестую часть земного шара!? Автомобили — у нас было 22 тысячи автомобилей импортных, в основном, сломанных, причем, учитывая сломанные, а в Америке в это время их было 23 миллиона!?

Сванидзе. Время истекло.

Кургинян: Так могли ли мы без форсирования, так сказать, дойти к 1941 году до такого варианта, когда мы могли выстоять?

Емельянов: Никоим образом не могли!

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваши вопросы стороне защиты.

Млечин: Юрий Васильевич, поскольку Пол Грегори очень известный экономист, я позволю себе сослаться на его серьезную научную работу. Она вся заполнена графиками и цифрами. Воспроизвести это невозможно, но процитировать его выводы я рискну. Доказательство № 19, будьте добры.

Материалы по делу.

Из книги Пола Грегори: «Россия накануне Первой мировой войны была одной из основных экономических держав. Она стояла на 4 месте среди пяти крупнейших промышленно развитых стран. Российская империя выпускала почти такой же объем промышленной продукции, как и Австро-Венгрия, и была крупнейшим производителем сельскохозяйственных товаров в Европе». Экономический рост Российской империи (конец XIX — начало XX века). Новые подсчеты и оценки. М. 2003

Пол Грегори — экономист.

Млечин: Теперь относительно того, на чем могла основываться реальная индустриализация в нашей стране. Это тот же самый Грегори, доказательство № 21, будьте добры.

Материалы по делу.

Из книги Пола Грегори: «Россия достигла одного из самых высоких уровней накопления капитала, образовавшегося в результате сочетания высокого уровня чистых национальных сбережений и относительно большого притока иностранного капитала. Россия начала индустриализациюс удивительно высоким уровнем внутренних сбережений. Дореволюционная Россия в отличие от советского руководства в тридцатые годы не была вынуждена принимать радикальную программу формирования капитала с целью за несколько лет „догнать“ Запад. Царской России это не было необходимо». Экономический рост Российской империи (конец XIX–XX начало века). Новые подсчеты и оценки. М. 2003.

Млечин: Спор ведь не идет о том — нужна или не нужна была индустриализация? Конечно, нужна была. Просто, мне кажется, две вещи очевидны. Первое — Россия и до большевиков начала индустриализацию и шла достаточно успешно. Что позволяло ей, между прочим, воевать в Первую мировую. Это… Для этого надо было обладать военным производством, и военное производство существовало. Второе — военное производство помогло Красной Армии, кстати говоря, выиграть и Гражданскую войну. Третье — после Гражданской войны началось восстановление экономики. Хотя, ну к 1926 году официально она восстановилась, в реальности — нет. Но процесс, как говорил Михаил Сергеич, пошел. И точка зрения тех экономистов, которая, мне кажется, справедлива, состоит в том, что, если бы этот нормальный и спокойный путь продолжался бы, то достигли бы огромных успехов без подрыва и жизненных сил народа, без уничтожения крестьянства и без омертвения капитала. Ведь построили то, что потом оказалось совершенно не выгодным, не эффективным, плохо работающим.

Не согласитесь с этим, Юрий Васильевич?

Емельянов: Леонид Михайлович, никоим образом не соглашусь! Во-первых, потому что Вы говорите, что Россия накопила такой военный потенциал, что могла участвовать в Первой мировой войне. Обратимся к Ллойд Джорджу /премьер-министр Великобритании в 1916–1922 гг/. Он писал, что по храбрости русский солдат не имел равных. Но их безоружных гнали под крупповские пушки, а французы сидели на снарядах и не посылали в Россию снарядов. Российская, Русская Армия была практически безоружна против мощной Кайзеровской армии.

Млечин: Невозможно три с половиной года воевать без оружия, Вы меня простите, конечно. Это месяца на два — без оружия.

Рогалина: В 1917 году всё остановилось.

Млечин: То есть, даже какое-то оружие было — три с половиной года-то воевали. И за счет запасов, накопленного за те годы, потом еще и Гражданскую вели! Ну?

Емельянов: Гражданская война, да Вы знаете — Вы, конечно, знаете это, — за один день боев в Первую мировую войну тратилось столько, сколько было вообще на вооружении и у белых, и у красных армии. Они практически были невооруженные.

Млечин: Ну, это преувеличение. Ну, это… Гражданская война шла 3 года. Там были достаточно серьезные боевые действия. И хватило. И с польской армией еще воевали. Ну, мы, давайте не будем…

Емельянов: Чуть не проиграли Польскую войну. И потом потерпели поражение…

Млечин: Ну, проиграли не из-за недостатка боеприпасов…

Емельянов: Из-за Тухачевского и Троцкого!

Млечин: Из-за Сталина и Первой Конной, если уж точнее говорить.

Емельянов: Нет! Нет!

Млечин: Это историей установлено.

Емельянов: Нет, нет, нет!

Млечин: Но это не имеет отношения к снабжению боеприпасами. Ни к снабжение боеприпасами, ни тот, ни другой…

Емельянов: Польская Армия была прекрасно вооружена Западом!

Млечин: Красная Армия не жаловалась в 1920 году на недостаток боеприпасов и оружия.

Емельянов: Конечно, жаловалась!

Млечин: Не жаловалась.

Емельянов: Да, что Вы!? Не хватало отчаянно!..

Млечин: Достаточно было.

Сванидзе. Время истекло.

Млечин: А уж, когда дошло дело до Врангеля, так задавили его оружием уже. Ну, это все мы уходим в тонкости. Главный вопрос, с моей точки зрения, состоит в том, что нормальная работа всегда эффективнее, полезнее ненормальной работы. Ведь, ну, это же просто были авантюристы! Ну, Вы же знаете!

Сванидзе. Завершайте!

Млечин: В момент принятия решения об ускоренной индустриализации в Политбюро было ни одного человека, хоть сколько-нибудь разбиравшегося в экономике. А людей, которые разбирались — они только что посадили.

Емельянов: Леонид Михайлович, но дело совсем не в этом. Но ведь авантюризм был нам навязан тем, что к власти в Западной Европе пришли авантюристы, которые рвались захватить жизненное пространство России. И вот эта угроза перед нами стояла.

Млечин: После Первой мировой войны великие державы представляли из себя ничто! Потому что Германия была разгромлена и уничтожена практически. Франция обескровлена. Англия обескровлена. Ужас!

Емельянов: Ну, Вы несколько преувеличиваете…

Млечин: И опасность могли представлять Польша и Румыния. Могли не бояться их, ей-богу! Ну, смешно нам бояться Польши и Румынии!

Сванидзе. Спасибо, спасибо!

Емельянов: Не смешно!

Сванидзе: У меня вопрос, Юрий Васильевич, к Вам. Скажите, пожалуйста, на самом деле, с чем было связано желание Сталина провести индустриализацию именно в таком виде? И две вводных даю, чтобы был понятен смысл моего вопроса.

Первая вводная. Значит, Вы знаете историю партийных дискуссий того времени. Значит, 1926–1927 год, Сталин вместе с Бухариным, Рыковым и Томским сражается против объединенной оппозиции — Троцкий, Каменев, Зиновьев. И Троцкий, прежде всего, это его позиция — форсированная индустриализация.

Значит, 1928–1929 год. В конце 1927 Сталин перешел на эту позицию, и Троцкий был, в конце концов, изгнан из ЦК. Сталин сражается против правой оппозиции в лице Бухарина, Томского и Рыкова, уже встав на позицию Троцкого. И говорит о том, что нужна форсированная индустриализация за счет выкачивания денег из деревни. Это первая вводная.

И вторая вводная, которую я Вам хочу дать. Гитлер, у нас, в каком году пришел к власти?

Емельянов: В 1933 году.

Сванидзе: Когда было принято решение об индустриализации?

Емельянов: Раньше.

Сванидзе: Раньше — 1928–1929 годы. Значит, ставилась тогда задача противостояния фашистской Германии? Которой, тогда еще не было, еще было 4–5 лет до прихода Гитлера к власти. И никто тогда еще реально не мог знать — придет ли Гитлер к власти? Тем более, когда он придет. Прошу Вас.

Емельянов: Пришли к более форсированным методам, потому что с 1927 года, я подчеркиваю — 1927 год был угрозой, когда возникла угроза военного нападения. Страна была окружена…

Сванидзе: Кем она была? Кем страна была окружена?

Емельянов: В это время — Англия рвет отношения с нами…

Сванидзе: Англия собиралась нападать на Советский Союз?

Емельянов: Была такая угроза, через Прибалтику…

Сванидзе: Я Вас умоляю.

Емельянов: Ну, почему, почему? Дальше — угроза была 1927 год. Потом — рост фашизации начался не с Гитлера. Первая фашистская держава была в Италии…

Сванидзе: Мы собирались воевать с Италией? Опасались нападения Муссолини?

Емельянов: Ну в это время фашистские движения…

Сванидзе: История не зафиксировала войны между Россией и Италией. Далековато друг от друга находятся.

Емельянов: Гитлер уже написал свой «Майн Кампф» и уже было известно. И популярность национал-социалистической партии Германии росла…

Сванидзе: То есть Вы хотите сказать, что, когда принималось Сталиным решение об индустриализации, он собирался противостоять гитлеровской Германии, которой не было?

Емельянов: Не только Гитлеру, а всем тем силам…

Сванидзе: Каким силам?

Емельянов: А Запад был готов пойти вместе с ними…

Сванидзе: Какой Запад? Франция и Англия?

Емельянов: Без сомнения, они были готовы!

Сванидзе: Спасибо.

Емельянов: Погодите, погодите! Вот Вы говорите, почему Сталин решил? Да, вот почему. Он ясно сказал «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в 10 лет…»

Сванидзе: Правильно, он это сказал, да, он это сказал.

Емельянов: «…Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Сванидзе: Сомнут.

Емельянов: Через 10 лет сомнут, он сказал…

Сванидзе: Да, да, да, да, да. Речь идет о другом. Что имелось в виду реально: противостояние гитлеровской Германии или желание сохранить власть, закрутить гайки?

Емельянов: Нет!

Сванидзе: Желание сделать деревню нищей, потому что ненависть была к крестьянину, как к частному собственнику, еще у Ленина и у Сталина тоже. Классовая, политическая ненависть.

Емельянов: В 1930 году Папа Римский провозглашает крестовый поход против России…

Сванидзе: Вы помните слова Сталина — деньги из деревни, это нечто, вроде дани, которые нужны нам для ускоренной индустриализации. Вы помните эти слова?

Емельянов: Ну, были такие…

Сванидзе: Ну, были? Ну, были? Спасибо. Объявляем короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по проблеме индустриализации.

Второй вопрос сторонам: Насколько велика была необходимость ускоренной индустриализации?

Прошу Вас, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я хочу ссылаться на Роберта Лансинга, государственного секретаря при президенте США Вильсоне: «19 мая 1919 года. По общему мнению, нынешний договор неразумен и бесплоден. Он замешан на интригах и наглости. Породит новые войны, вместо того, чтобы предотвратить их».

То есть, сразу же по окончании Первой мировой, уже говорили о том — вот, вот, через небольшую паузу, будут войны.

А вот Керенский замечает: «Гитлер был порождением Версальского мирного договора. То был и впрямь мир, который продолжил войну. Двадцать лет, прошедшие после 1919 года, были не столько периодом прочного мира, сколько просто передышкой, перемирием».

Итак, речь идет о том, что большевики прекрасно понимали, что война идет, что мир нестабилен. И они сделали правильный прогноз. Ибо сказать, что, либо за 10 лет мы добежим, либо нас сомнут и угадать год в год невозможно — это нужно что-то понимать в происходящем.

Но помимо того, что они что-то конкретно понимали в реальности, был еще и марксистский подход, гласивший следующее. Начался кризис 1929 года. Мировой кризис — это либо мировая революция, либо мировая война. А скорее всего, и то и другое.

И они исходили еще и из этого. Поэтому их ставка на то, что война будет, была оправдана, как их теоретическими представлениями, так и их аналитикой. Ибо они угадали год в год в этом смысле. Но одновременно с этим, она исходила из их теории. Теперь, что же было в реальности?

Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из книги экономиста Николая Симонова: «Восстановление мощностей военно-промышленных производств по состоянию на начало 1927 г. в СССР, в лучшем случае, было завершено наполовину, что, на фоне прогресса военной техники и индустрии крупнейших европейских государств, США и Японии за 10 лет после окончания 1-й Мировой войны выглядит довольно удручающе. Например, по сравнению с Францией, военная промышленность СССР имела мощности по производству боевых самолетов в 7 раз ниже, по танкам — в 20 раз, по дивизионной и корпусной артиллерии — в 3 раза, по пулеметам — в 2 раза, по винтовочным патронам — в 7 раз, по артиллерийскому выстрелу — в 5 раз ниже и так далее». Военно-промышленный комплекс СССР в 1920-1950- е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М. РОССПЭН, 1996.

Кургинян: И теперь, после того, как эти реальные цифры приведены, и становится абсолютно ясно, что это состояние — военной беспомощности, в условиях ожидания войн, которое, как мы видели, оправдалось. Война-то была или нет?!? Была, да? Хотя бы это есть несомненность.

Теперь я хочу у Михаила Горинова спросить. Михаил, что Вы думаете об этой ситуации? Кандидата исторических наук, много работавшего в архивах.

Михаил Горинов — кандидат исторических наук.

Горинов: Дорогие друзья, у меня было такое ощущение, когда я слушал наших уважаемых оппонентов, что мы вернулись к концу 80-х годов. Когда нам доказывали, что была такая замечательная бухаринская альтернатива, что был такой великолепный НЭП, и что НЭП не нужно было сворачивать, а вот его отбросили к черту и в результате имели кучу неоправданных жертв.

А между тем, что такое был НЭП, два слова. В результате Гражданской войны и Мировой, промышленное производство сократилось в 7 раз. Когда война закончилась, то у нас было куча заводов, оснащенных оборудованием, которое простаивало. Нужно было просто набрать рабочих, купить сырье, и эти заводы начинали работать. И, поэтому, у нас дикий процент роста при НЭПе — 44% в 1921 году, 66% там с копейками в 1925 году.

Потом вся эта благостная картина начинает испаряться. То есть, в 1927 году уже у нас прирост 13 с небольшим процента, а к концу 20-х годов прогнозировался вообще нулевой рост. Почему? Потому, что все оборудование, которое было, было уже задействовано, заводы уже работали. А нам необходимо тоже было создавать новые заводы. Почему?

По прогнозу, по подсчетам нашего выдающегося статистика, экономиста Григория Ханина, в 1989 году он подсчитал, что ежели бы ничего не меняли, продолжали модель 20-х годов, то прирост был бы 2% в год, около 2%. А 2% в год росло население. Это стагнация. Тут ни о каком ВПК нельзя было и мечтать. Причем сравнивают эту замечательную индустриализацию со столыпинской, николаевской.

И между прочим, Пол Грегори, он не дурак. И он здесь сказал, что Россия усиленно импортировала капитал. То есть, смотрите, у нас перед мировой войной из 14 миллиардов инвестиций, 7,5 миллиардов принадлежало иностранцам.

Причем инвестиции, займы направлялись в новые передовые отрасли. В электротехнике — 90% на западные деньги строили, нефть — на 60%, Южный металлургический район, самый развитый, на 70% за счет аккумулирования иностранного капитала.

Сванидзе: Время истекло.

Горинов: Теперь смотрите. Конец 20-х годов, необходимо создавать новые отрасли со сроком оборота капитала 5–7 лет, а мировой кризис на Западе, банки лопаются, инвестиций нет, займов не дают. Не дали любому режиму, не только Сталинскому. Мы готовы были долги признать. Вот.

И в результате вот этот важнейший источник накопления у нас исчез. И откуда было брать деньги на дальнейшее развитие, на накопление? Разумеется, из деревни. Также как из деревни брали и в Англии, в свое время, мы знаем это — об огораживании. Как делалось это во всей Латинской Америке. Мы можем пересчитать по пальцам те страны, где делалось без этого.

Сванидзе: Завершайте, Михаил Михайлович.

Горинов: Поэтому НЭПовская экономика зашла в тупик. Поэтому, в середине 20-х годов троцкисты-экономисты, не были они такими примитивными дураками, как их представляют. Они предсказывали исчерпание резервов, загрузку капитала; источников накопления нет. Ели не будет мировой революции — стагнация, взрыв. И страна была в тупике.

Сванидзе: Завершайте.

Горинов: И, когда, Сталин нашел выход из этого тупика, то никто иной, как Карл Радек, читал я его показания, да, сказал…

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, пожалуйста, прошу Вас, пожалуйста.

Горинов: …что Сталин единственный человек, которому можно подчиняться в Политбюро.

Сванидзе: Спасибо Вам.

Млечин: Вы цитировали книжку Симонова, да? Замечательная работа по военно-промышленному комплексу. Вот смотрите, что там происходило. По его же книжке и цитирую. Значит, только началась ускоренная индустриализация 25 февраля 1930 года, Политбюро принимает постановление «О ходе ликвидации вредительства на предприятиях военной промышленности». Причем вредительство — слово, которое нам знакомо, обозначает понятие, которое не существовало. Никакого вредительства просто не было. Вообще, вот ну никогда — такого не было в нашей стране, чтобы какие-то люди организованно, специально что-то уничтожали и подрывали. Это целиком и полностью придуманный чекистами…э-э-э, ну, несуществующий феномен. Итак, 3 года продолжается кампания по борьбе с вредителями в военной промышленности. Результат: «На 45 заводах Главка военной промышленности нужно было 10 тысяч инженеров и 16,5 тысяч техников». А имелось 1 800 инженеров, в 5 раз меньше того, что нужно было и 4300 техников — в 4 раза меньше. То есть, нам, с одной стороны, говорят, что военная опасность, значит, если мы не предпримем отчаянные усилия, останемся безоружными, нас сомнут и т. д. В реальности происходит уничтожение потенциала военной промышленности, потому что без специалистов работать ничего не может. Потом так. Если говорить о военной промышленности, то большая часть кап. вложений была в старые кадровые военные заводы. Не в новые заводы, которые вроде бы, как, то есть, а в старые кадровые. Если бы в реальной степени люди, находившиеся тогда у руководства страной, думали о благе страны, они, во-первых, не стали бы уничтожать специалистов, как сознать… это просто, как сознательная политика — уничтожение спецов. Один процесс, другой процесс, вылавливание — три года кампания по уничтожению спецов, фактически, в военной промышленности. Они не стали бы ускоренно это все делать, потому что, когда ты торопишься, у тебя ничего не получается — в спешке все делается плохо. И потом мы получаем заводы, которые дают некачественное производство. Мы о военных делах говорили, так я вот скажу, вот Ворошилова цитировали. Я процитирую Ворошилова. Качество продукции на XVII съезде, в 34-м году, через 5 лет после начала вот этого большого скачка, он говорит: «Качество продукции оставляет желать много лучшего. На многих заводах — грубая работа, снижающая боевую ценность наших заказов..». И все прочее. Давайте, по технике. «Танкетка Т-27, запущенная в массовое производство, перетяжелена из-за брони, имеет плохую регулировку ходовой части, мотор работает на пределе возможностей. Танк Т-26 —перегревается мотор, ломаются рессоры, обрываются клапана… все плохо оснащены броней» И вот, самое главное, к вопросу о том, какая тяжелая промышленность, создавалась…

Сванидзе: Вопрос, Леонид Михайлович!

Млечин: Из 10–12 т отлитого металла, в лучшем случае выходила 1 т брони. То есть, построенные заводы, из-за того, что их построили быстро, без специалистов, неэффективно — пропадает все впустую. Понимаете, цифры огромные, а брони нет.

Горинов: Так Ваш вопрос в том?..

Млечин: Мой вопрос. Не согласитесь ли Вы со мной, что эта поспешная индустриализация, на самом деле, стране ничего не дала? Нормальная индустриализация дала бы все.

Сванидзе: Полминуты.

Горинов: Нормальная индустриализация, как Вы ее называете, была невозможна. Только приняли план 1-й пятилетки — хлебозаготовительный кризис, крестьяне не дают зерна. Потом пошли на уступки…

Млечин: Кризиса никакого не было.

Горинов: Не надо, не надо, не надо!

Млечин: Нет, извините. Если ты хочешь пудовик хлеба купить за 10 копеек, а ему стоимость рубль — я Вам не продам! Вот что это такое было.

Горинов: Не надо! Если бы покупали за рубли, то тогда бы вообще ни на один станок и денег не осталось!

Млечин. Вы меня извините…

Горинов: Давайте я Вам отвечу дальше! Давайте … Давайте дальше…

Млечин. Стоит столько… Сколько труда я затратил, столько я могу и получить денег…

Горинов: Давайте, так! На мой взгляд, нормальная, в Вашем понимании, индустриализация была невозможна. И я уже приводил соответствующие цифры, расчеты.

Второе. Вы привели данные, я не помню, на какой год… Вот Вы сейчас цитировали Николая Симонова. Но Вы понимаете, как реально развертывается промышленность? Даже вот в тех условиях? Сначала роют котлован. Потом в этот котлован — возводят цеха. Потом оснащают оборудованием. Одновременно нужно готовить кадры. Одновременно для этих заводов готовить инженеров. А инженер — за 1 год он не станет, также как и рабочая сила…

Млечин: Особенно, если ты их расстреливаешь…

Горинов: Параллельно 1-я пятилетка, вторая и заводы…

Млечин: Согласен. Особенно, если хороших инженеров расстреливаешь, то их точно не подготовишь.

Горинов: Их не расстреливали! Вот Вы опять же — репрессировали, это не значит, что их расстреливали. Они работали…

Млечин: Посадили это тоже хорошо…

Горинов: Посадили — хорошо. И работали — тоже хорошо. И потом, в «шарашках» хорошо работали…

Млечин: В тюрьме чудесно работа идет…

Горинов: Да. Также как американцы первый двигатель — в «шарашке» изобрели, в 1917 году! Нужно им было авиационный /двигатель/ — раз, заперли инженеров и изобрели двигатель. И назвали его «Либерти» в 1917 году.

Млечин: Ну, не придумывайте! Не надо слово «шарашка» переносить. Это наше «ноу-хау», не надо другим отдавать.

Горинов: Значит так! Нет, это «ноу-хау» — также как концлагеря буры, или американцы там, я не знаю — в Америке изобрели. Также «ноу-хау» «шарашка» — это Америка, 1917 год.

Сванидзе: Спасибо. Время завершилось. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель, прошу Вас.

Млечин: Давайте мы вернемся-то к вопросу, который обсуждали, относительно того, была необходимость или нет. Владимир Алексеевич Шестаков, доктор исторических наук, ученый секретарь Института российской истории РАН.

Скажите, Владимир Алексеевич, давайте мы вернемся. Значит, ну, 1927 год, 1928. Есть военная, была военная угроза для Советского Союза?

Владимир Шестаков — доктор исторических наук, ученый секретарь Института российской истории РАН.

Шестаков: На мой взгляд, не было. И не только, на мой взгляд, потому что все серьезные историки, которые этим занимаются, говорят, что такой угрозы не было. Даже в планах Генштаба советского, этих лет, в лучшем случае рассматривались или польские, или румынские войска, это раз. Потом, а вот…

Млечин: Я прошу прощения. Давайте перечислим с Вами, кто мог представлять военную угрозу для Советского Союза в те годы?

Шестаков: Вот, по порядку.

Млечин: Англия могла представлять угрозу, не располагавшая значительной сухопутной армией?

Шестаков: Однозначно, нет.

Млечин: Франция, пережившая Первую мировую, потерявшая там массу…

Шестаков: Столько же однозначно, нет.

Млечин: Да, и как она собственно могла бы на нас наступать через территорию Германии, Польши, да?

Шестаков: Совершенно верно.

Млечин: Германия могла?

Шестаков: Вот, Германия, два слова о Германии. Я думаю, наши оппоненты знают, что в 20-е годы приезжает очень представительная немецкая делегация, которая предлагает нам военное сотрудничество, которое наша страна принимает. И Вы знаете, что концерн Юнкерс начинает в Филях строить громадный завод, который сейчас завод Хруничева. И в течение полутора лет его, в принципе, построили. Это 1300 рабочих, это 300 самолетов цельнометаллических. Дальше, концерн АЕG строит заводы по производству отравляющих веществ, то есть, что я хочу сказать, с одной стороны, очевидно, германская сторона нас в противники, уж точно не рассматривала, и коль мы на это пошли, это очевидно. И, второе, самое интересное. Если бы наше правительство столь было озабочено военной угрозой, то зачем они, грубо говоря, их кинули, немцев? То есть, когда завод был построен, советская сторона под предлогом формальным отказывает немцам, и их высылают, понимаете?

Млечин: Германия по условиям Версальского договора имела 100-тысячную добровольческую армию и никак не могла представлять военную угрозу. Польша с Румынией, может быть, представляли угрозу для Советского Союза, 2 крупных государства, таких, великих державы? С мощной армией.

Шестаков: Это великие державы, которые явно таких амбиций не имели относительно Советского Союза. Соединенные Штаты, как я понимаю, совершенно были заняты в это время собой.

Млечин: И не располагали вооруженными силами в 20-е годы Соединенные Штаты, как не смешно это звучит. Я прошу прощения, давайте еще к чисто экономическим вещам вернемся.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Млечин: Не была ли эта ускоренная индустриализация, с уничтожением частного сельского хозяйства и остатков смешанной экономики, еще реализацией представлений его и остальных членов Политбюро о том, что так экономика и должна быть устроена? Она должна быть административно-командной? Мы будем решать, что кому производить, давать под это ресурсы, получать от Вас продукцию. Это просто укладывалось в рамки их экономического мышления? Если можно так выразиться, красиво.

Шестаков: Я думаю… Поскольку его не было…

Млечин: Ну, да! Это — я так.

Шестаков: Для семинаристов… Я думаю, это люди были талантливые, но все-таки недостаток образования был присущ не только Хрущеву. Тем более экономического образования.

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: В Политбюро на 1930 и 1931 год не было ни одного человека с высшим образованием.

Шестаков: Ни одного.

Млечин: И ни одного человека с экономическим образованием.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы стороне обвинения.

Кургинян: Вопрос — не кто кем был? А вот вопрос — кто что мог, да? Ну, вот все-таки, Вы знакомы с материалами комиссии Ковалевского по подготовке 1-го пятилетнего плана? Что Вы думаете по поводу этих материалов? Как Вы их оцениваете?

Рогалина: До революции, еще до революции.

Кургинян: Как Вы понимаете, там работали не семинаристы, да?

Шестаков: Да, там работали не семинаристы, но Вы понимаете, пятилетний план опирался и в том числе на разработки дореволюционных специалистов, и на план ГОЭЛРО, который тоже 200 человек разрабатывали буржуазных специалистов. Но этот план-то был дестабилизирован, сколько раз менялся, пропорции изменились.

Кургинян: Прежде всего, мы зафиксируем, что план этот разрабатывали профессиональные экономисты — орговики и все прочие. И что в результате этого были рассмотрены 50 вариантов, да? Скажите, пожалуйста, в пределах этих 50-ти вариантов был какой-нибудь, кроме того, который был применен, который позволял добиться темпа 15–20% роста и осуществить сдвиг структурного контура? Вам известен этот план такой? Назовите его!

Шестаков: Подождите, я Вам скажу проще!

Млечин: Зачем нам план такой? А зачем такой план?

Шестаков: Вы помните, Сталин, когда шли разговоры о том, чтобы пятилетку выполнить в четыре года, он сказал — в три? Чье последнее слово оказалось? Экономистов или Иосифа Виссарионовича?

Кургинян: Это другой разговор!

Шестаков: Нет, это не другой разговор!

Кургинян: Всегда последнее слово за политиками! Не бывает иначе. В любой стране мира!

Млечин: Не в любой, не в любой!

Кургинян: За Рейганом, который принимает решение о СОИ, и неизвестно что строит. За всеми. Вопрос не в этом. Вопрос в том, что интеллектуальными кадрами все это было обеспечено.

Теперь, скажите, пожалуйста, второй вопрос. А в каком году Япония начала воевать?

Рогалина: В 1931.

Кургинян: В 1931.

Млечин: С кем? С кем?

Кургинян: С Китаем.

Шестаков: Подождите…

Кургинян: После того, как начались войны на Востоке, у нас не было никаких оснований считать, что дальше начнут воевать с нами? Каков был сценарий переброса войск?

Рогалина: Зачем с нами-то ей воевать?

Шестаков: Вы отлично знаете, что возможность всегда шире действительности. Как трактовало советское руководство — мы могли ведь на Востоке вести и другую политику, правильно?

Кургинян: Нет, ну война была на Востоке? Война была? Хасан и Халхин-Гол мне не приснились?

Рогалина: Зачем?

Шестаков: Вы можете назвать это войной — это конфликт.

Млечин: Через 10 лет!

Шестаков: Это другой масштаб действий.

Кургинян: Через — какие 10?

Млечин: В 1937 году — «какие 10»!

Кургинян: Да, в 1937, а не в 1941! Причем тут 10?

Млечин: Через 10 лет, в 1937 году — милый мой, ну!

Кургинян: Не 10, извините, а 6 лет!

Шестаков: Хорошо.

Рогалина: Ну куда он?

Кургинян: С того момента, как там начала агрессивная империалистическая держава действовать, проигрыш, который у нас был на памяти, мы что, не могли представлять себе, что рано или поздно, она будет, так сказать, составлять нам угрозу?

Рогалина:«Замечательный» аргумент…

Млечин: Нет, рано или поздно все может представить угрозу!

Рогалина: Сейчас там возник…

Кургинян: Нет! Возник дестабилизированный участок мира, возникла угроза войны!

Млечин: Там еще в Абиссинии воевали, да?

Кургинян: Угроза войны реальная! Да, или нет?

Рогалина: Она не была реальная…

Томчин: Там не было армии.

Кургинян: Армии не было?!

Млечин: Конечно.

Кургинян: У Японии не было армии?!

Томчин: Там не было такой армии, которая могла воевать с нами…

Кургинян: Да ладно! Ладно! В 1905 она могла воевать, а в 1937 году не могла воевать?!

Томчин: Не ладно, а именно так!

Шестаков: Вы никогда не докажете…

Кургинян: Ну, зачем же мы объективное обсуждение истории превращаем в это?!

Сванидзе: Спасибо Вам. Ну, совершенно очевидно, что тема требует не одного дня слушаний. Мы продолжим наше заседание, наше слушание на тему индустриализации завтра в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Сегодня второй день слушаний по теме: «Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?»

Индустриализация проводилась у нас не один раз, а, раза три, на протяжении трех веков. Всякий раз индустриализация имела задачу догнать Запад. В связи с тем, что задача сохраняется, споры о методах индустриализации по-прежнему носят острый характер.

Итак, напоминаю тему сегодняшних слушаний: «Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов — на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» — Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«Великий перелом» — так Иосиф Сталин назвал форсированную индустриализацию в Советской России в конце 20-х — начале 30-х годов. Новая экономическая политика, которая проводилась после Гражданской войны, не могла обеспечить выход страны из глубокого кризиса. Тогда и было принято судьбоносное решение о создании мобилизационной плановой экономики, задача которой — в короткие сроки ликвидировать отставание СССР от западных держав.

Историки отмечают, что Сталину, во многом, удалось добиться намеченной цели, но какой ценой? Западные исследователи заявляют о том, что Советский Союз в 20-е — 30-е годы был построен на костях. Их российские коллеги склонны считать, что миллионы людей шли на Всесоюзную стройку добровольно. Ударный труд поощрялся материально, но чаще, просто, лучше кормили. В условиях крайнего дефицита и голода, даже этого было достаточно.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по теме социалистическая индустриализация.

Вопрос обеим сторонам: Была ли индустриализация должным образом обеспечена политически, идеологически, экономически?

Пожалуйста, сторона защиты, Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Вопросы, которые мы здесь хотим обсуждать, носят очень принципиальный характер. Именно в том смысле, что нам хотелось бы их обсуждать с цифрами, с фактами, реально анализируя то, что произошло.

Если были альтернативные сценарии индустриализации, которые без этих жертв, приводили к таким же результатам, то, безусловно, это заслуживает всяческого уважительного внимания, но тогда назовите эти сценарии — были ли они? Да? Если можно было избежать этого «надрыва», например, избежать войны или избежать уничтожения своего населения в ходе этой войны и сопоставимо больших жертв, тогда опять это надо уважительно рассмотреть. И тогда опять надо назвать — за счет чего, как?

Но у нас нет окончательного массива фактов и моделей. Мы продираемся сейчас сквозь мифы перестроечного периода, сквозь мифы хрущевского периода, сквозь мифы, Бог знает, еще каких периодов. И мы хотим добраться до истины, поскольку это безумно важно.

И тут я хотел бы обратиться с тем, чтобы это было сделано, во-первых, к доказательству. Пожалуйста, доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из выступления Наркома Внешней Торговли СССР Анастаса Микояна на XV съезде ВКП(б): «Мы можем поднимать наше хозяйство на индустриальной основе и строить социализм лишь при условии, если мы — в особенности на первых порах — будем ввозить достаточное количество машин и сырья для того, чтобы поставить собственное производство средств производства. Но ввозить можно только на деньги, вырученные от экспорта, ибо у нас нет, ни больших запасов золота, ни заграничных займов». 1927 г.

Кургинян: Вот это очень сухая конкретная формулировка. Первый вопрос — нам это надо делать? Да или нет? Если — да, то за счет чего мы это будем делать? Нам нужно ввести откуда-то не просто отдельные машины, нам нужно осуществить структурную модернизацию, создать новые отрасли. Ведь война-то предстоит не шашек и не коней, так сказать. Война предстоит новой техники, война моторов, война самолетов и танков. Мы должны создать в кратчайшие сроки десятки, если не сотни новых отраслей! За счет чего мы можем это создать? Только, ввезя машины. Машины эти надо покупать. За что? За экспорт. Где взять этот экспорт? Там-то. Какие жертвы были принесены на это алтарь? Где блеф, а где, действительно, чудовищные издержки этого дела? Но мы знаем точно одно, что, если бы эти издержки не были осуществлены, то издержки были бы еще больше и очень скоро!

А теперь я хотел бы обратиться к Борису Михайловичу Шпотову, доктору исторических наук, профессору, ведущему сотруднику Института всеобщей истории РАН.

Борис Михайлович, я читал Ваши исследования по поводу того, как именно мы заимствовали американскую технику и экономику. Мне бы хотелось, чтобы Вы это прокомментировали — как Вы считаете?

Борис Шпотов — доктор исторических наук, профессор, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

Шпотов: Да. Спасибо большое. Когда мы говорим об экономической подготовке индустриализации, мы как-то упускаем из виду, что СССР был встроен в систему мировых хозяйственных связей, буквально уже в первые годы существования советской власти. Это концессии, о которых пока здесь не говорили. Это, второе, это не только импорт готовых изделий из-за океана — машин, станков, механизмов, но это импорт западных технологий. Технологий массового производства. Технологий нефтяного крекинга, то есть переработки нефти, в том числе в высокооктановые сорта бензина, необходимые для авиации. Ввоз, наконец, конвейерных технологий. Сборочный конвейер, появившийся в Америке на заводах Форда еще в 1913 году — первые шаги этого. Вот об этом забывать не следует.

Кургинян: И это было сделано разумно и в огромных количествах, да?

Шпотов: Разумно и в огромных количествах.

Сванидзе: Спасибо! Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Млечин: Конечно, импортные технологии сыграли большую роль. Конечно, даже в танке Т-34 еще была подвеска Кристи, еще даже уже в такие приближенные к войне времена использовалась, это правда.

Шпотов: Потом на торсионную перешли подвеску. Потом.

Млечин: Да! Но, и это совсем не об этом. Я очень рад, что Вы это сказали, это справедливо. Вопрос ведь в чем ставится, что, где брать деньги на покупку импортных технологий и вообще всего? Ну, обычным образом, за счет экспорта — Микоян правильно говорил. Экспорт шел за счет продажи сельскохозяйственной продукции, зерна, в первую очередь. Россия была крупнейшим экспортером зерна. И, если бы не была проведена… ну, не знаю, как назвать это… Коллективизация и раскулачивание, то есть уничтожение деревни, Россия и дальше продавала бы зерно и имела бы возможность закупать все необходимое. Вместо этого один раз отобрали, продали и один раз купили, а дальше стало значительно сложнее. После этого, Россия, Советский Союз до конца своего существования не смог себя кормить. До конца своего существования. Вы согласны с этим?

Шпотов: С этим я согласен, но Сталин, на том же съезде Партии, сказал, что нам надо раздуть вовсю экспорт, это буквальная цитата из Сталина, но имелось в виду что? Не только зерно, но и самые разнообразные сельскохозяйственные продукты. Если взять статистику внешней торговли СССР, издание 1960 года, книга, вот такой толщины (показывает большую толщину книги). Где видно десятки наименований и номенклатур всевозможной продукции, сырьевой, а также отчасти и готовой, которую СССР вывозил на Запад. В частности, это хлеб, конечно. Лес, меха, полезные ископаемые, марганцевая руда…

Млечин: Все правильно. Ну, какое ж, зерно, если уже себе-то не хватало? Уже зерном-то торговать не могли. Справочник 1964 года замечательная вещь, как раз на следующий год после того, как стали уже и завозить зерно к себе в страну. А урожайность, Вы же знаете, урожайность 1925–1926 годов восстановилась в стране в 1955–1956 годах. 30 лет не могли даже урожайность восстановить. Такого в истории вообще не было. Падение урожайности, которое не восстанавливается 30 лет, такого никогда не было. Это ж кошмар!

Шпотов: Понимаете, индустриализация в этом не повинна. В этом повинна общая структура…

Млечин: Нет, конечно, индустриализация в этом не повинна. Это политическое решение, конечно. Разумеется.

Шпотов: Это политическое решение, да, правильно. Нехватку валюты Советский Союз очень скоро стал испытывать. При всем притом, что на Западе кризис, при всем притом, что у нас был голод. Но как выходили из положения? Разрывали договоры технической помощи с иностранными компаниями. Досрочно.

Сванидзе: Время.

Шпотов: Досрочно. Нарушали договорные обязательства, как только удавалось поставить коробки цехов и запустить производство. Вот так реально обстояли дела.

Млечин: Мысль простая, если бы не разрушили сельское хозяйство, были бы деньги, и не надо было бы этого ничего делать. Спасибо.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания.

Напоминаю вопрос: Была ли индустриализация должным образом обеспечена политически, идеологически, экономически?

Сторона обвинения, прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Мы второй день спорим, ведь вот о чем. Что нужна была индустриализация — ни у кого нет сомнений. Мы спорим, первое, нужен ли был, то, что можно назвать «большим скачком», то есть, когда ты отправляешь в духовку пирог, который надо печь 2 часа, а через полчаса уже вытаскиваешь и предлагаешь его съесть, это первое.

И второе, разве можно было пытаться строить это на разовом ограблении деревни, потому что ограбить ее можно было только один раз. Все — больше из нее выкачать было ничего нельзя. И третье. Ведь строились не только заводы, строилась новая экономика. Новая экономическая система — командно-административная.

Вот скажите, пожалуйста, вот все это принесло успех нашей стране? Вот мы теперь-то ведь можем, мы же не в 1927 году находимся. Теперь мы отсюда можем посмотреть. Это был успех, это была удача, это нам дало то, что мы хотели? Да? Евгений Григорьевич, ну, может быть, Вы. Вы ближе.

Евгений Ясин — научный руководитель Высшей школы экономики.

Ясин: Во-первых, я хочу сказать о том, что были разработаны несколько вариантов пятилетки, начала индустриализации, которые были альтернативными и которые отличались одним свойством — они были сбалансированы. Можно назвать фамилии людей, которые делали все эти вещи, кроме Ковалевского там еще был Богданов, Кондратьев, Чаянов, Юровский и довольно большая плеяда блестящих ученых, которых, я думаю, и сейчас в России нет. Увидев разработанный план, товарищ Сталин сказал, что вот этих всех убрать и, значит, отменить теорию равновесия, потому что мы, таким образом, нужных темпов не получим. Их убрали. Они все погибли в застенках. Теперь мы вспоминаем об этом и говорим: «Да, вот длинные волны Чаянова теперь позволяют предсказывать…» А их взяли и расстреляли.

И еще один момент. Как-то Вы очень безразлично говорите про эти самые закупки зерна и что мы за эти деньги могли покупать оборудование и так далее. Это правильно. Но заплачено было не только валютой. Это 8–9 миллионов человеческих жизней. Это гибель, потому что людям просто не оставляли ничего. Это что, новость? Или мы сделаем вид, что этого ничего не было? Значит, у нас действительно главным экспортом было зерно. Цена — это то, что нам платили на Западе и то, что мы здесь губили людей. Теперь, что касается…

Млечин: Создания новой экономики…

Ясин: Экономики. Сравнительно недавно появилось такое название — модели догоняющего развития. Я должен сказать, что первая модель догоняющего развития была создана в СССР. Значит, мы как бы делали ставку на то, чтобы не считаться ни с какой ценой, ни с какими потерями, но добиться цели. В то время была создана каноническая модель плановой системы. Значит, она обладала таким свойством, что пока можно было опираться на старые ресурсы, прежде всего на хозяйственные мотивации крестьян, которые были основной рабочей силой и потоками уходили в города. Значит, они работали не хуже, чем китайцы. И, значит, у них была мотивация достаточно сильная, привычка к хозяйствованию на земле, к тому, чтобы ко всему бережливо относиться и так далее.

Сванидзе: Понемногу завершайте.

Ясин: Это использовалось. Но, значит, после этого, после того, как эта мобилизационная экономика прошла свой пик — это было в годы войны, а после этого, значит, ее предлагали всем развивающимся странам, где можно было где-то ее, так сказать, навязали и так далее. Она привела нашу страну к катастрофе.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы оппонентам.

Кургинян: Если умер один лишний человек в результате того, что была проведена вот эта индустриализация. Вот можно было сделать то же самое, или вообще что-то, что спасло бы страну, меньшей ценой. Да? Если бы это можно было сделать, и это не было сделано, это преступление. Это преступление. Один человек! Да? Десять, сто, тысяча и так далее. Но когда мы начинаем…

Ясин: Но 10 миллионов — это уже не так важно?

Кургинян: Нет, нет. Это не к этому. Нет, Вы, Вы неправильно говорите.

А вот, когда мы начинаем говорить о цифрах подряд, то это не значит, что мы хотим сказать: «А вот Вы там называете какую-то большую цифру, а мы, на самом деле, говорим меньше. И поэтому, это оправданно». Нет! Просто мы хотим до конца, твердо, точно, насколько это можно, знать несколько вещей.

Первое. Какова же все-таки, была реальная цифра? Где кончаются мифы, и начинается история, где начинается статистика? «И тут кончается искусство и дышит почва и судьба». Где кончается миф? Вот, сколько реально все-таки было? Первое.

Второе, что такое, в принципе, этот голод? Когда в истории России? Как голодали? И является ли этот голод чем-то беспрецедентным? Хотя каждый голод ужасен. Каждый голод ужасен, да? Но только, что реально было? Как голодала Россия? При Столыпине — как она голодала? Как она голодала по годам? Вот по годам реально. В какие годы и что было в смысле голода в России…?

Млечин: Никогда у людей не отбирали последний хлеб, чтобы они умирали. Вот этого никогда не было в истории России…

Кургинян: Простите! Что? Как это не отбирали?! Что, не шел экспорт хлеба в тот момент, когда голодали при Столыпине?!

Млечин: Покупали хлеб, но никогда не отбирали у людей последнее, обрекая детей на смерть. Такого не было никогда!

Кургинян: Да, ладно Вам! Да, ладно Вам — у меня на руках цифры!

Ясин: Ну-ка, давайте, давайте цифры!

Млечин: Какие у Вас цифры?

Кургинян: Я хочу сказать о том, что в данном случае никак не говорит господин Ясин…

Ясин: Давайте.

Томчин: Цифры давайте. Давайте столыпинские цифры!

Кургинян: Цифры? Пожалуйста! Их очень много! При Столыпине миллион шестьсот! В Ирландии в 1875 году под 2 миллиона! Но я не буду Индонезию, Индию. Все подряд будем перебирать?

Томчин: В какой год при Столыпине миллион шестьсот?

Млечин: Вот Нина Львовна — крупнейший специалист по сельскому хозяйству России начала века — скажите, пожалуйста!

Рогалина: Я таких цифр не знаю — речь не идет о миллионах. Где Вы их взяли? Я не знаю. Никогда не встречала.

Кургинян: Ну почему! Статистические справочники…

Рогалина: Не встречала!

Сванидзе: Цифра голода 1891 года — 977 тысяч, по-моему…

Кургинян: Год 1901, из доклада генерал-адъютанта Куропаткина Николаю Второму в 1901 году: «Голодало 42 миллиона, умерли же из них 2 миллиона 813 тысяч православных душ».

Генерал Куропаткин — это советский статистик?!

Рогалина: Но у него ни как не при Столыпине…

Кургинян: «…Для подавления крестьянских восстаний в связи с этим голодом в Полтавской и Харьковской губерниях использовано 200 тысяч регулярных войск, одна пятая всей Русской Армии».

Из доклада Столыпина в 1911 году. «Голодало 32 миллиона, потери 1 миллион 613 тысяч».

Это все цифры советской статистики?!

Рогалина: Нет, не знаю. Нет.

Кургинян: Давайте, каждую цифру…

Сванидзе: Дайте возможность ответить!

Рогалина: 1921 год — 5 миллионов…

Кургинян: Давайте, каждую цифру анализировать не потому, что нам нужно что-то оправдать. А потому, что мы хотим знать правду! Правду!

Рогалина: Это был единственный рукотворный голод -1932 год. Единственный рукотворный голод. Не по природе, а потому что вывезли…

Кургинян: Докажите! А те, были какими?

Рогалина: А те были по неурожайности…

Млечин: Природными….

Кургинян: Природными, да?! А потом, видимо, природного уже не было?

Ясин: Дорогой мой! И Вам хлопают из-за того, что Вы передергиваете факты…

Рогалина: Да! Даже слушать не хочется.

Ясин: Тогда был обыкновенный голод, с которым люди не могли справиться, потому что была плохая погода…

Рогалина: Общинность была, и отставали в агротехнике…

Кургинян: Я понял…

Ясин: А это был голод специально организованный…

Кургинян: Я понял! А, голод был в Соединенных Штатах?

Рогалина: Оставьте Вы Соединенный Штаты!

Кургинян: А почему я должен их оставлять? Это американская статистика! Давайте, я Вам начну ее приводить?!

Рогалина: А потому, что их не служит нам оправданием! Недостатки Соединенных Штатов нам оправданием не служат.

Ясин: Аргументы, которые Вы выбрали, несостоятельны!

Кургинян: Нет! Подождите! Одно дело — чудовищный режим соорудил нечто беспрецедентное и кошмарное! А другое дело, есть компаративистика — есть случаи…

Ясин: Аргументы несостоятельны!

Сванидзе: Так, Сергей Ервандович! Вот Евгений Григорьевич, по-моему, и говорит про режим.

Ясин: Одно дело…

Томчин: Режим соорудил голод 1932 года! Это Вы сказали, а не я! Это Вы сказали, это не я сказал!

Кургинян: Я понял… Одно дело, я сказал, ваша версия, что чудовищный режим соорудил нечто беспрецедентное, а, другое дело — наша версия, мы Вам предъявляем цифры! И, мы не понимаем одного…

Ясин: Вы знаете, что такое продразверстка?

Кургинян: Можно, Евгений Григорьевич, я сначала скажу, а потом — Вы? Я Вам хочу сказать только одно — мы не понимаем одного! Мы не понимаем ситуации, при которой про один голод Вы говорите, что это ГОЛОД!!! А про все остальные — да, это голод… Ну, также нельзя!

Рогалина: У них разные /?причины/…

Млечин: Я прошу прошения. Я прошу прошения…

Кургинян: И то, и другое — голод! И то, и другое — умершие люди!

Сванидзе: Сергей Ервандович! Вы не даете возможности Ясину ответить на вопрос.

Ясин: Это Вы /?к чему/ приводите такие доказательства?

Кургинян: Замолкаю полностью. Замолкаю полностью.

Сванидзе: Прошу Вас, Евгений Григорьевич, пожалуйста.

Млечин: Вы знаете, здесь происходит нечто совершенно аморальное…

Сванидзе: Да.

Млечин: Потому что…

Кургинян: Вот этого, я не потерплю! У нас единственный моральный судья — это Млечин?!

Сванидзе: Так, секундочку!

Млечин: В нашей стране это был голод, устроенный властью сознательно, потому что им было плевать на людей, и это прекрасно известно, и подвергать это сомнению, на мой взгляд, чудовищно аморально!

Кургинян: Я считаю, что, то, что Вы говорите, это — агитка! И то единственное, что аморально — это использовать агитки по отношению к трагическим этапам нашей истории!

Млечин: Это реальная история, известная каждому!

Кургинян: Это — ложь!

Рогалина: Нет! Откройте пятитомник «Трагедия советской деревни», там 6 федеральных архивов, и все доказано. «Трагедия советской деревни», пятитомник.

Томчин: Давайте про индустриализацию, а?

Сванидзе: Евгений Григорьевич, Евгений Григорьевич, Вы что-нибудь будете говорить?

Кургинян: Сейчас будем говорить.

Сванидзе: Да, прошу Вас.

Ясин: В 30-х годах была проведена коллективизация, прежде всего, для того, чтобы создать возможности для откачки ресурсов из сельского хозяйства на тех началах, которые были приемлемы для правящей верхушки. При этом, вопрос о том, чтобы закупать оборудование, поставлен совершенно правильно. Но только нужно было собрать определенное количество зерна, продать его для того, чтобы получить соответствующую выручку. И уже на то, что это можно было добиться только ценой голода и смерти миллионов людей, никто на это не обращал внимания. А механизм был. Я не случайно Вам говорю про продразверстку. И Вы хорошо знаете, что тогда отправлялись вооруженные отряды, ЧК, а тогда уже не ЧК было, а ОГПУ и следили за тем, что убрали, забрали бы все зерно и ничего не оставили.

Кургинян: Я подозреваю, что там была страшная трагедия, но я хочу знать масштабы этой трагедии, а агитки про «10 миллионов» в архив страна сдала давно…

Сванидзе: Да. Спасибо.

Ясин: Нет, извините. На Украине, на Украине, этот самый, президент Ющенко подсчитал — 6 миллионов. Я считаю…

Кургинян: Это — абсолютно ложная цифра! Это наглая ложь!

Ясин: Значит, Вы…

Кургинян: Но то, что эта цифра втрое меньше не значит, что она не трагична!

Млечин: А, 2 миллиона, это что — ничто? Вот в этом и все есть. Для Вас 2 миллиона — ничто! Да, что же это такое?

Сванидзе: Секундочку! Секундочку!

Кургинян: Я за то, чтобы не было лжи! Не было лжи! Скажите, тогда, и, сколько было в других странах! Все-таки, скажите нам, сколько было в Америке в годы Великой депрессии?! Назовите нам это, назовите!

Ясин: На каком основании говорите Вы, что это ложь? Вы что, изучали документы?

Кургинян: На каком основании? На основании сведений ЗАГСов…

Ясин: Что?

Кургинян: Сведений ЗАГСов, по демографической динамике, графики…

Рогалина: Да ЗАГСы не фиксировали…

Млечин: Какие ЗАГСы? В деревне не существовали в ту пору…

Кургинян: Хотите, я Вам покажу! У меня есть данные Шубина, у меня есть данные других людей! Люди эти абсолютно либеральные! Они никогда не были заподозрены в том, что они агитки создают!

Ясин: Ну, давайте. Мы посмотрим. Но я Вам могу сказать, что итоги…

Кургинян: Зачем мы все время приводим «дутые» цифры? «Дутые» цифры и «дутые» цифры — и уже 20 лет?

Ясин: А! Только двадцать!?

Сванидзе: Так, секундочку!

Ясин: Только двадцать. А за что расстреляли Осинского — Вы знаете или нет? Осинского за что расстреляли в 1937 году? За перепись, которая была не угодна Сталину! Это — что? А чего Вы не хлопаете?

Кургинян: Нет, я хочу Вам сказать одну вещь! У нас есть математические модели! Есть данные, которым можно верить.

Ясин: У кого «у Вас» есть математические модели? У меня есть они!

Кургинян: Есть гигантские провалы в этих данных. Мы изучаем эти вещи, и не мы одни! За эти 20 лет создана новая история!

Сванидзе: Так, спасибо. Всё!

Кургинян: Эта история вполне готова к тому, чтобы дать отпор антисоветским мифам! И она этим занимается!

Сванидзе: Спасибо! Спасибо! Спасибо! Значит, у меня вопросы обеим сторонам. Сейчас обсуждается, на самом деле, самая главная часть наших слушаний. А именно — цена. Цена индустриализации. Вот я постараюсь…

Я не экономист, действительно, я историк, но здесь выступают квалифицированные экономисты, они меня поправят. Но речь идет здесь не только об экономике, я бы даже сказал, не столько об экономике. Значит, я постараюсь суммировать.

Значит, начну с не самого главного, на самом деле. Я делал фильм «Эрмитаж» в свое время, ходил с путеводителем по Эрмитажу 1906 года издания. Ходил по залам Эрмитажа. Три четверти картин отсутствуют. И все проданы тогда, в 30-е годы. Вот прям, по залам ходишь, здесь было то-то, то-то, то-то. Голландцы, Итальянцы, то-то, то-то — нет, продано по дешевке! За золото. Хорошо, Бог с ним, не это самое главное.

Вся 1-я пятилетка прошла под знаком огромной эмиссии, которая более чем вдвое — рост денежной массы — более чем вдвое превышал рост производства предметов потребления. Что это значит, к чему это привело? Сокольников — автор советского червонца, знаменитый финансист, министр финансов говорил, что эмиссия — это опиум для народного хозяйства. По-моему, в Минфине до сих пор висит этот лозунг. Это привело к росту цен и дефициту потребительских товаров. И это не самое главное.

Лагерное производство. Значит, все великие стройки индустриализации начались с того, что возводилась «зона». Огораживалась «зона», привозились заключенные, они втыкали штыки в землю и начинали строить, строили.

Кургинян: Это неправда.

Сванидзе: Это правда!

Кургинян: Это неправда!

Сванидзе: Это правда!

Кургинян: Назовите процент тогда!

Сванидзе: Я Вам не буду сейчас ничего называть! Это правда!

Кургинян: Значит, это пустая вещь!

Сванидзе: Так! Сергей Ервандович! Послушайте дальше! Но и это, может быть, даже, хотя ГУЛАГ, есть ГУЛАГ и лагерное производство, и лагерная основа индустриализации — это страшно.

Но самое страшное, все-таки, на мой взгляд, хотя это сопоставимо. Здесь, как Сталин говорил — оба хуже. Трудно спорить, что хуже. Но самое страшное это, действительно, то, что досталось русской деревне, советской деревне.

А ей досталось следующее. По последствиям, сначала рухнуло производство сельскохозяйственных товаров — это краткосрочное последствие. А долгосрочное последствие — рухнула деревня. Рухнуло сельское хозяйство. И так до конца советской власти, до сих пор, не оправилось, не оправилось сельское хозяйство, как оно лежало, так оно и лежит. Но и это не самое главное.

А самое главное то, против чего, Сергей Ервандович, Вы, с таким энтузиазмом сейчас спорили. Говоря, что для Вас не важно, один человек — это уже трагедия. Согласен, если это не демагогия. Один человек — это уже трагедия. А какая тогда разница, что мы будем выяснять? Вы будете говорить 4 миллиона, или 6 миллионов, а Ясин или Млечин будут говорить 10 миллионов.

Хорошо, если даже, предположим, они не правы, а правы Вы. 6 — это мало, 4 — это мало? Миллиона русских крестьян. Это мало? Вот это цена индустриализации.

Кургинян: 400 тысяч немного не то, что 4 миллиона. 400 тысяч!

Сванидзе: Правильно! Так зачем же Вы после этого говорите, что не хотите оправдывать преступления. Вот это и есть преступление. И когда Вы пытаетесь считать — 6 миллионов или 8 логарифмической линейкой, Вы, таким образом, объективно оправдываете преступления.

Кургинян: Нет, нет! Я говорю только об одном…

Сванидзе: Да, да, да. Именно так.

Кургинян: Давайте посчитаем, сколько в Америке погибло! И, давайте осудим одинаково — американцев и нас!

Сванидзе: Да, Бог с ней, с Америкой! Мы сейчас не Америку обсуждаем. Если бы мы были с Вами американцами, мы бы говорили про Америку! Мы с Вами в России, россияне и мы говорим о России, о российской истории! И меня Россия интересует, а не Америка!

Кургинян: Но Америка гордится своей историей! А Вы внушаете комплекс неполноценности людям! Вот и всё!

Сванидзе: Пусть гордится! Пусть гордится! Нельзя гордиться всем!

Ясин: Вы думаете, что помогаете восстановить …?

Сванидзе: Нельзя гордиться, нельзя гордиться, извините, самодержавием и рабством! Нельзя гордиться!

Кургинян: А Гражданской войной можно?

Сванидзе: Нет, нельзя!

Кургинян: Ага! Ну, хорошо,

Сванидзе: Александр Зиновьев, известный Вам философ, он в «Зияющих высотах» сказал: «я кучею горжусь, в которой я сижу»…

Кургинян: Вы знаете, что потом сказал Зиновьев?!

Сванидзе: Да? Нельзя…

Кургинян: …Что он готов повеситься за эти свои фразы!

Сванидзе: Ну, тем не менее…

Кургинян: Он на коленях за них каялся перед всеми!

Сванидзе: Я не знаю, где он за них каялся — а в книге написал.

Кургинян: Вы не знаете, а я знаю! Это при мне происходило!

Сванидзе: Нельзя гордиться рабством и самодержавием. Это боль наша и гордиться ей нельзя. Нельзя гордиться преступлениями и жертвами. Нельзя. Это аморально. И позиция оправдания преступлений против людей, преступлений, положивших в могилу миллионы русских крестьян из-за того, что тогда, может быть, Сталин угадал, что через 10 лет будет война! Ни хрена он не знал про войну!

Кургинян: Во-первых, насчет «ни хрена» — это отдельный вопрос!

Сванидзе: Да!

Кургинян: А второй вопрос заключается в следующем… В следующем, Николай Карлович. Все, что здесь сейчас сказано, является абсолютным извращением нашей позиции!

Сванидзе: Правда? Так вопрос у меня был… Сергей Ервандович!

Кургинян: Так вот, мы сказали, что мы не призываем гордиться трагедией! Мы призываем только одно! Сравнивать свою историю с мировой. Видеть, что в ней происходит. Гордиться величием и скорбеть по поводу трагедий! Точка! Все!

Сванидзе: Сергей Ервандович! Сергей Ервандович! Секунду!

Ясин: Нет, не точка! Вы только что тут говорили другое. Вы только что сказали. Что … за комплекс неполноценности…

Сванидзе: Так Вы скорбите, так Вы скорбите, а не оправдываете? А Вы оправдываете, а не скорбите! Так у меня вопрос был, на самом деле, как я и говорил, к Борису Михайловичу Шпотову. Борис Михайлович?

Шпотов: Вопрос задайте, пожалуйста.

Кургинян: А вот можно, господин Моруков?

Сванидзе: Можно, я к Борису Михайловичу обращусь?

Кургинян: А вот можно, господин Моруков, у него прекрасные данные?..

Сванидзе: Сергей Ервандович! Говорил Борис Михайлович — и я обращаюсь к нему, с Вашего позволения. Итак, Борис Михайлович, значит, у меня к Вам вопрос.

Вот все, что я привел, на самом деле, по большому счету, на Ваш взгляд, это факт? И, если это факты — они оправданы? Они… Индустриализация оправдывает эти преступления или нет?

Шпотов: Вы знаете, я с моральной точки зрения затрудняюсь оценить…

Сванидзе: Почему же?

Шпотов: Как Вам сказать? Я занимаюсь экономической историей и, конечно, этика и мораль имеют отношение к экономическому результату.

Сванидзе: Как человек? Как человек — можете?

Шпотов: И человеческий фактор имеет. Но я склоняюсь на ту чашу весов, когда было сказано, что при всех страшнейших жертвах, при всех недостатках… Я бы мог массу фактов…

Сванидзе: Это не недостатки. Это не недостатки — когда убивают людей. Это не недостатки.

Шпотов: Подождите…

Сванидзе: Недостатки — это когда галстук неправильно завязан…

Шпотов: Я мог бы массу фактов…Подождите! Я мог бы массу фактов привести о том, какое головотяпство чудовищное допускалось в ходе индустриализации. Как не выполнялись планы на местах.

Сванидзе: Я не о головотяпствах, я о преступлениях.

Шпотов: Как не хватало того и другого…Вы знаете, тут юрист, может быть, мог лучше сказать…

Сванидзе: Да нет, ну человек, ну почему!!! Ну какой юрист! Убивают людей! Вы — не юрист, Вы можете дать оценку, нет? Как гражданин страны?

Шпотов: Плохо.

Сванидзе: Как человек, Вы можете дать оценку?

Шпотов: Плохо.

Сванидзе: Зачем для этого быть юристом?

Шпотов: Плохо. Плохо — дальше что?

Сванидзе: Ничего…

Шпотов: Плохо. Что дальше?

Сванидзе: Плохо? Плохо! Спасибо, спасибо!..

Шпотов: Пожалуйста.

Сванидзе: Я тоже считаю, что очень плохо.

Кургинян: А кто-то считает, что хорошо!?

Сванидзе: По-моему — Вы!

Кургинян: Вы лжете, Николай Карлович!

Сванидзе: Я не лгу! Я просто слышал то, что Вы говорите…

Кургинян: Вы очень сильно лжете! А главное, что Вы абсолютно справедливы и объективны, как судья. Я восхищаюсь Вашей объективностью!

Сванидзе: Несомненно. Несомненно, я справедлив, да!

Кургинян: Пожалуйста.

Сванидзе: Так, после небольшого перерыва мы вернемся к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени», идет 2-й день слушаний по теме социалистической индустриализации.

Вопрос сторонам: Темпы индустриализации: авантюра или необходимость?

Сторона обвинения, прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель. На самом деле, эту тему мы уже достаточно активно начали обсуждать.

Млечин: Да. Я думаю, что мы, фактически, продолжаем это обсуждение. Сейчас я обращусь к своим свидетелям Евгению Григорьевичу Ясину и Григорию Алексеевичу Томчину. О темпах и, вот, мне кажется, даже это еще интересней — вот о той системе экономической, которая создалась. Все-таки я хотел бы вот об этом поговорить. Потому что это важно. То, с чем мы потом жили, существовали и то, что нам так трудно сейчас преобразовывается. Почему у нас так… сложности, то такие, да? Григорий Алексеевич, давайте, вот с Вас начнем.

Томчин: Вот, по-моему, мы перешли к тому, о чем надо говорить — об оценке самой индустриализации…

Григорий Томчин — президент «Фонда законодательных инициатив», экономист.

Сванидзе: Прошу прощения, уважаемые коллеги, у нас вопрос — темпы индустриализации?

Млечин: О темпах!

Томчин: …И что из этого вышло. Когда, как говорили, составлено оно великими учеными, сделано и других сценариев не было, то составлено-то было, действительно профессионалами, первые планы, но эти профессионалы писали, что в эти сроки нельзя. Эти все, вот, те все варианты нельзя сделать. И почему нельзя? Потому, что после НЭПа, после НЭПа, можно было развернуть все в стимулирование, экономическое стимулирование, в рынок. Но это не соответствовало власти. И тогда был заменен производство товара. И производство товара и деньги — товар, заказчик-товар, на план-факт. Но план-факт никогда не удерживается. Это все знают, все, кто работает на государство, не на государство и по старым советским временам. Вместо того, чтобы был факт — делается отчет. И главным становится не сам факт, а отчет. И вот этот отчет заставил нас изгнать, сначала в «Шахтинском деле» изгнать всех инженеров, потом изгнать их в делах Промпартии. Потому что эти инженеры не хотели говорить, писать отчеты. Первые статистики, первые статистики, мы смотрели, приписки сначала в первых статистиках были не на предприятиях, а в Наркоматах. Потом, когда была разница между Наркоматом и предприятием, приписки перешли туда, появились вредители. Что из этого получилось? Из этого получилось, что а) к 1941 году мы не понимали и, верней, понимали, что это количество танков в 3 раза превосходящих. Это, вот есть в докладах Жукова, что ему нужно еще в 2 раза больше. Что они с места могут не двинуться, что запчастей нет, и все это перешло дальше. Я был в «оборонке», работал 20 лет, в очень серьезной оборонке. Мы сдавали и во многом сдавали подводные лодки при советском варианте, сдавали их к 1-му января одного года, а флоту передавали через 1,5 года. Тактико-технические данные были не те, которые были в заказе, а те, которые получились на самом деле, гораздо хуже. Так вот, это отставание в технологии мы кушаем до сих пор. Потому, что в заказе… Государственный заказ, подразумевается, ты даешь больше отчет и меньше факт. Тебе важно отчитаться, а твой смежник всегда тебе скажет, что он также отчитывается, потому что, если в 1937 году Вам обоим «снимут голову», если Вы отчитаетесь фактом. Вам «снимут голову», расстреляют, и это было. Поэтому был ликвидирован весь инженерный корпус в Промпартии…

Сванидзе: Спасибо.

Томчин: А что было в НЭПе, последний вопрос, что было в НЭПе? Вы вспомните в «Двенадцати стульях». Кого самого уважаемого? К кому отец Федор пошел? Инженер Брунс. Он мог и покупать, у него была и квартира, у него была и дача на Юге. Инженер — уважаемый человек. Через 5 лет после начала индустриализации инженер, старый специалист был никто, в лучшем случае, и в худшем случае — вредитель.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович! Ваши вопросы оппонентам.

Кургинян: Я мог бы просто привести опять цифры и факты, кем был инженер через 5 лет, сколько получали эти инженеры и как росли их зарплаты. А главное, как росло их количество и подготовка, какую переподготовку они получали на Западе, в том числе, какие именно специалисты приезжали сюда их учить…

Томчин: Ой-ёй-ёй! На Запад?

Кургинян: Но я бы сейчас хотел просто, пользуясь тем же приемом, которым господин Млечин пользуется. Я просто хотел бы с некоторыми…

Млечин: Не надо плагиата, придумайте что-нибудь свое…

Кургинян: Я всегда ведь ухудшено копирую эти «гениальные» образцы. Я хотел бы просто процитировать то, что говорили на Западе по этому поводу.

Французская газета «Тан», январь 1932 года: «СССР выиграл первый тур, индустриализируясь без помощи иностранного капитала».

Та же «Тан» лето 1932 года: «Коммунизм гигантскими темпами завершает реконструкцию, в то время, как капиталистический строй позволяет двигаться только медленными шагами».

«Раунд Тейбл» — один из самых консервативных британских источников: «Достижения пятилетнего плана представляют собой изумительное явление. Тракторные заводы Харькова и Сталинграда, автомобильный завод АМО в Москве, автомобильный завод в Нижнем Новгороде. Днепропетровская гидроэлектрическая станция. Грандиозные сталелитейные заводы в Магнитогорске и Кузнецке. Целая сеть машиностроительных и химических заводов на Урале, которые превращаются в советский Рур. Все эти и другие промышленные достижения во всей стране свидетельствуют, что каковы бы ни были трудности, советская промышленность, как хорошо орошаемое растение, растет и крепнет. Мы должны отнестись к этому, как можно более внимательно».

«Нейе Фрейе Прессе», 1932 г.: «Большевизм можно проклинать, но его нужно знать. Пятилетка — это новый колосс, который необходимо принимать во внимание. И, во всяком случае, принимать его в хозяйственный расчет».

Английский капиталист Гиббсон Джарви, председатель банка «Юнайтед доминион», 1932 год: «Я хочу разъяснить, что я не коммунист и не большевик. Я определенный капиталист и индивидуалист. Россия движется вперед, в то время, как слишком много наших заводов бездействует и примерно 3 миллиона нашего народа ищет в отчаянии работы. Сегодняшняя Россия страна с душой и идеалом. Россия — страна изумительной активности. Я верю, что стремления России являются здоровыми».

Газета «Форвард»… Это бесконечные оценки этого типа.

Голос со скамейки свидетелей Млечина. Ну, хватит, уже…

Кургинян: Теперь скажите, пожалуйста, все эти люди, включая экономистов, бизнесменов, которые там работали и так далее. Им всем «втирали очки»? Они все находились в состоянии, так сказать, абсолютной невменяемости, или, может быть, они были советскими агентами? Может быть, мы все газеты скупили?

Томчин: Вы задаете вопрос?

Кургинян: Да! Скажите, пожалуйста!

Томчин: Вот у меня есть несколько цифр. На человека приходилось в 1913 году — 5,7 квадратных метров жилья, в 1928 — 4, а в 1940 — 2,5.

Кургинян: Это, как это может быть? Скажите? Не расскажите, откуда эти цифры?

Томчин: Потому что… Это?

Кургинян: Откуда они?

Томчин: Это из архивов.

Кургинян: Каких?

Томчин: Это не из Файненшл… Из наших статистических архивов.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, как это может быть?

Томчин: Как это может?.. Скажу, скажу Вам… Потому что…

Кургинян: Скажите… Бомбардировки уничтожили города?

Млечин: Нет! Крестьян выгнали из дома, они приехали в город, и живут в общежитии. В бараке, на самом деле, вот, что это такое…

Томчин: В период первых трех пятилеток в города пришло 30 миллионов человек.

Млечин: Конечно…

Кургинян: И что?

Млечин: Изгнанных из деревни в бараки…

Томчин: А строительства практически не было вообще…

Кургинян: А они не должны были прийти?

Млечин: Конечно, нет!

Кургинян: Почему?

Ясин: Строительства не было, Вы понимаете…

Томчин: За 12 лет — 30 миллионов человек…

Кургинян: А как мы должны были рабочий класс-то создавать?

Томчин: При отсутствии жилищного строительства вообще…

Млечин: Да после жилья, нормальным образом…

Кургинян: То есть, этот рабочий класс создавать не надо было?

Млечин: Да постепенно надо было, рабочий класс существовал…

Кургинян: К 1945 году?! По плану «Ост»?!

Томчин: Нет! К 1941 году, если бы мы продолжали ту самую индустриализацию, которая закончилась в 1914 году, вернее продолжалась до 1915 года, вот в таком виде эту индустриализацию продолжали, то нужно было против… Вот тогда бы против 4 тысяч немецких танков нужно было бы 4 тысячи наших. И хватило бы…

Кургинян: Я не знаю, что было бы, если бы было в 1914 году… Но в 1917 произошла революция. Апропо, справка.

И потом Гражданская война, да? Поэтому, если бы у моей тети были колеса, то была бы не тетя, дилижанс…

Томчин: А потом произошел военный коммунизм. А до этого … На какой территории Первая мировая война велась? Там где соблюдался закон или где?

Кургинян: Ди-ли-жанс!

Млечин: Если бы Ваша тетя сидела на колесах, она была бы наркоманкой, да! Но к счастью, это не так!

Сванидзе: Так, спасибо! После небольшого перерыва мы вернемся к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Идет второй день слушаний на тему социалистической индустриализации.

Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваш тезис, Ваш свидетель!

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 20.

Материалы по делу.

Важнейшие промышленные стройки.

Первая пятилетка (1927/28 — 1932/33)

ДнепроГЭС

Магнитогорский металлургический комбинат

Кузнецкий металлургический комбинат

Уральский медный завод

Риддерский полиметаллический комбинат

Волховский алюминиевый завод

Сталинградский тракторный завод

Харьковский тракторный завод

Московский автомобильный завод

Горьковский автомобильный завод

Минский станкостроительный завод

Туркестано-Сибирская железная дорога (Турксиб)

Новые угольные шахты Донбасса

Новые угольные шахты Кузбасса

Новые нефтепромыслы Баку

Первая очередь Московского метрополитена

ВСЕГО: около 1500 промышленных объектов

Кургинян: Дальше! Важнейшие промышленные стройки 2-й пятилетки!

Вторая пятилетка (1933–1937)

Уральский завод тяжелого машиностроения

Краматорский машиностроительный завод

Уральский вагоностроительный завод

Челябинский тракторный завод

Новотульский металлургический завод

Воскресенский химический комбинат

Невский химический комбинат

Актюбинский химический комбинат

Горловский химический комбинат

Бобриковский химический комбинат

Вторая очередь Московского метрополитена

ВСЕГО: около 4500 промышленных объектов

Третья пятилетка (1938–1942 — незаконченная)

Завод «Запорожсталь»

Ново-Тагильский металлургический комбинат

Криворожский металлургический комбинат

Амурский машиностроительный завод

Петрово-Забайкальский металлургический завод

Освоение второй нефтяной базы между Волгой и Уралом

Строительство предприятий-дублеров на Востоке:

Машиностроения

Нефтепереработки

Химической промышленности

Оружейной промышленности

ВСЕГО: около 2900 промышленных объектов

Кургинян: И хватит! Потому что, если такой хороший рынок и уже 20 лет все так хорошо — где объекты? Где объекты? И это первое.

А теперь я хотел передать слово Морукову Юрию Николаевичу, специалисту по ГУЛАГу, редактору Объединенной редакции МВД, члену общества изучения истории отечественных спецслужб. Который, может быть, какими-то интересными цифрами с нами поделиться, поскольку он — специалист. И это все знают.

Пожалуйста, как Вы ответите на вопрос, который поставлен?

Юрий Моруков — специалист по ГУЛАГу, редактор Объединенной редакции МВД, член общества изучения истории отечественных спецслужб.

Моруков: Ну, я бы хотел, прежде всего, прежде всего, сказать, что наши уважаемые оппоненты лукавят. Может быть, специально, может быть, не специально. Нам заявляют, что один раз мы хлеб вывезли и потом больше не вывозили. Хлеб мы вывозили и в 1932 году, и в 1935 и в 1936 годах, и в 1937 году и так далее. До самой войны мы хлеб вывозили. И это был один из основных источников валютных поступлений. Это первое.

Второе. Из-за чего же мы так гнали? Ну, не мы, а страна. Я себя не разделяю со страной. Я человек русский, сын крестьянина и правнук крепостного крестьянина тамбовского и имею право на это. Не разделять себя со страной.

Сванидзе: Я думаю, что мы все здесь граждане России имеем право, не разделять себя со страной.

Моруков: Тут, опять же лукавили по поводу НЭПа и больших урожаев. Да, были урожаи, а куда они девались? Кто-нибудь мне может ответить? Могу Вам ответить, что в 1926–1927 году украинский крестьянин израсходовал на самогоноварение 60 миллионов пудов зерна. Это только украинские крестьяне…

Млечин: Это они до сих пор бы пили, если бы столько они согнали…

Моруков: Это я, так сказать, не хочу ничего… Я не оцениваю. Мы приводим цифры. Самое-то главное, я отвечу вот на вопрос нашего так сказать судьи, который заявил, что все стройки 1-й, 2-й и 3-й пятилетки начинались с ограничения колючей проволокой…

Кургинян: Вот, вот, вот!

Моруков: Могу Вам сказать за 1-ю и 2-ю пятилетку, что ни одно крупное промышленное предприятие силами заключенных ГУЛАГа не было построено…

Сванидзе: Правда?

Кургинян: Да, Николай Карлович!

Моруков: И не строилось…

Сванидзе: А может быть, их вообще не было?

Кургинян: Николай Карлович, Николай Карлович: «Количество заключенных в 1930 году — 450 тысяч человек. Массовый труд использован на Беломорско-Балтийском канале. От 1-го до 3-х процентов трудовых ресурсов…»

Сванидзе: Беломорканал?..

Моруков: Я, наверное, русским языком говорю: «Крупные промышленные объекты»! Мы не берем стратегический объект Беломорканал. Это стратегический объект!

Млечин: Какая разница для заключенного, на каком — на крупном промышленном, как Вы говорите или на стратегическом объекте?

Моруков: Нет! Мы сейчас говорили… Я отвечал на вопрос, на заявление Николая Карловича…

Млечин: Вы сказали, что это крупный стратегический… Ну так и что? Какая разница-то какая?

Моруков: У нас строилась силами заключенных Беломорско-Балтийский канал, обеспечивались дровами Москва и Ленинград. Это Свирский лагерь и Темлагерь.

Сванидзе: А Норильск?

Моруков: А Норильск — с 1935 года.

Сванидзе: Ну и что?

Моруков: Секунду, секунду!

Сванидзе: Ну и что, что с 1935?

Моруков: Ну и что дальше? И кроме этого, я Вам могу сразу сказать, что число заключенных в Норильске до 1937 года было меньше 4 тысяч человек.

Сванидзе: Спасибо.

Моруков: Пожалуйста.

Сванидзе: Вот о великом прогнозировании, значит, статья Иосифа Виссарионовича Сталина, в 1929 году написанная, «Год великого перелома». Он говорит о форсированном колхозном строительстве, которое уже через 3 года сделает страну, цитата: «…одной из самых хлебных, если не самой хлебной страной в мире». Через 3 года после 1929 был 1932 год — это был разгар великого голода. Вот это о том, что там кто предугадывал.

У меня, на самом деле, вопрос Вашей стороне. Вот, Сергей Ервандович Кургинян, он здесь не один, кстати, это действительно, главный довод представителей той идеологической позиции, которая защищает индустриализацию и коллективизацию, оправдывая ее войной. А война — это, действительно событие, которое нет здесь даже смысла комментировать в нашей истории его масштаб и значение. И эта карта, в общем, она, очень сильная карта. Вот Вы готовы эту карту каким-то образом покрыть или нет? Вот как Вы считаете? Вот, да, жертвы, жертвы, жертвы, жертвы, миллионы, миллионы, миллионы, хотя и с этим спорят. Но! А если б войну проиграли? Прошу Вас.

Ясин: Я лично убежден в том, что Великая Отечественная война не обязательно должна была быть. В существенной мере это зависело от той политики, которую проводило Советское государство. Значит, дело в том, дело в том, что эти люди обладали определенным образом мышления. И они, так сказать, мы со всех сторон окружены врагами. Почему мы окружены врагами? Мы — единственная страна социализма, мы — будущее человечества, поэтому нас боятся, и нас могут уничтожить. Я не знаю, если бы мы проводили другую политику, какие были бы результаты, это раз. Я вынужден говорить в сослагательном наклонении, потому что война потом была.

Второе, мы могли не заключать пакт с Гитлером. Мы могли продолжать переговоры с французами, американцами, англичанами и так далее. И Гитлер бы никогда бы не напал бы на нас. Если бы мы, так сказать, ну, демонстрировали, что мы не находимся во враждебных отношениях с другими. На Западе у этих людей могла быть мысль о том, что, давайте натравим немцев на Советский Союз…

Сванидзе: Завершайте, Евгений Григорьевич!

Ясин: Но это одно дело. Если так Вы думаете, а какую Вы проводите политику, это второй вопрос. Я сам говорил, что войну бы мы не выиграли, если бы не было индустриализации, Вы меня процитировали, поэтому я не отказываюсь от этих слов. Но, значит, возможны были другие варианты, если б была другая политика. Ее не было, потому что это была политика, основанная на том — обязательно, несмотря ни на какую цену, любой жестокостью добиться своего. А вот эта жестокость нам обошлась очень дорого, мы вот теперь вот все голосуем за Сталина.

Сванидзе: Спасибо. Мы завершаем второй день слушаний по теме индустриализации. И нам предстоит 3-й день слушаний на это тему. Он будет завтра, в 21 час.

Часть 3

Сванидзе. Сегодня третий день слушаний по теме: «Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?»

Индустриализация проводилась у нас не один раз, а, по крайней мере, три, на протяжении трех веков. Всякий раз индустриализация имела задачу догнать Запад. В связи с тем, что задача сохраняется, споры о методах индустриализации по-прежнему носят острый характер.

Повторяю вопрос сегодняшних слушаний: «Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?»

Мы запускаем голосование для телевизионной аудитории. Номера телефонов на экране.

Обвинитель на процессе — писатель Леонид Млечин.

Защитник на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«Летом 1928 года завершился один из самых громких судебных процессов времен советской индустриализации — по Шахтинскому делу. После нескольких аварий на шахтах Донбасса 49 человек были признаны виновными во вредительстве и контрреволюционной деятельности. 11 подсудимых получили высшую меру наказания — расстрел. История имела большой резонанс не только в Советском Союзе, но и во всем мире, так как среди обвиняемых было несколько иностранцев. Шахтинское дело стало одним их многих на пути к светлому будущему, поделенному на изнурительные сталинские пятилетки. Советский народ получил недвусмысленный сигнал о том, что работать надо с особым усердием. А Запад осознал, какими методами Советы пытаются догнать и перегнать остальной мир. Ликвидация частной собственности, принудительный труд, репрессии — все это вызвало резкую критику демократических стран. Западные эксперты подвергли сомнению даже экономические достижения СССР. По их данным высокие показатели обусловлены не подъемом производства, а резким снижением потребления и обесцениванием человеческого труда. По мнению многих российских исследователей, страна добилась главного. За 13 лет практически удалось ликвидировать отставание в машиностроении. Была обеспечена политическая и экономическая независимость государства. На созданной индустриальной базе стало возможным проведение масштабного перевооружения армии. Но, за ширмой впечатляющих цифр скрывалась история простого советского человека, который все годы индустриализации работал впроголодь, на износ, на пределе физических возможностей».

Сванидзе: Итак, третий день слушаний по теме «Индустриализация».

Первый вопрос сторонам: Как повлияла индустриализация на дальнейшее развитие СССР?

Пожалуйста, сторона обвинения, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Ну, можно посмотреть, действительно, что дала индустриализация в таком, на отдалении, в историческом пространстве, как она влияла на нашу жизнь уже и после окончания вот этого большого прыжка и даже после войны, поскольку Советская система была построена на том, что было создано тогда. Я бы хотел обратиться, вот, к своим свидетелям и начать с Нины Львовны Рогалиной, доктора исторических наук и профессора.

Вот с Вашей точки зрения, как индустриализация потом проявилась вот в нашей экономической жизни, в нашем народном хозяйстве, какое влияние она оказала?

Рогалина: Я хочу сказать, что модель — то была задана 1-й пятилеткой, про которую было сказано — родилась в муках, жила не по средствам, кончилась досрочно. То есть, она провалилась уже к 1932 году. Массовый голод и даже официальная статистика — ЦСУ закрыли, ЦУНХУ придумали — говорила о том, что прибавка идет только на 5%.

Сергей Ервандович приводил пример о 1-й пятилетке, где было построено 1500 предприятий. Этого не было. Не могло быть. Дело было так. Ударный труд — у нас 1500 предприятий — не хватает ни цемента, ни кирпича, ни квалифицированной рабсилы. Тогда выделяют 50–60 ответственных и туда. Тоже не хватает. И, в конце концов, только 14 предприятий ведущих, куда все было брошено: иностранные рабочие, хорошие деньги и так далее, и так далее.

Конечно, это были достижения. Но модель, которую заложила 1-я пятилетка — текучесть рабочей силы, долгострой, незавершенки. Фундамент прорыт, а предприятие не дает денег. Рабочим надо платить, но продукции нет. И, тоже самое, значит, кончается эта пятилетка тем, что Сталин объявляет ее за 4 года и 3 месяца. Тоже самое, и 2-я пятилетка — за 4 года и 3 месяца. Ни одна пятилетка не была выполнена по своим планам. Ни разу.

Из наших 13-ти пятилеток ни одна не выполнена. И вот эта модель заложенная, когда проект делается, Днепрогэс делается, Магнитка — нет проекта, нет сметы. И влупливают и влупливают, также БАМ строили, в конце концов, — да сколько уже денег вложили, давайте дальше! Вот, эту модель мы закрепили на всю оставшуюся жизнь.

Млечин: Спасибо большое. Теперь, Евгений Григорьевич Ясин, доктор экономических наук. Скажите, пожалуйста, Евгений Григорьевич, как отразилась индустриализация на нашей экономике в дальнейшем?

Ясин: Ну, я должен сказать, что все-таки эти заводы были построены, в конечном счете. Не в срок, но они были построены. Я сказал, что советская индустриализация была первая модель догоняющего развития. Если возьмете другие страны, там тоже были такие периоды. Скажем, Германия догоняла Англию. И до этого Франция и так далее. Но все-таки, это не были специально выстроенные мобилизационные модели.

Значит, мы взяли опыт воюющих стран 1-й мировой войны, и этот опыт пробовали сначала воплотить во время Гражданской войны — вот, военный коммунизм. После этого в несколько смягченном виде мы выстроили эту систему плановую, административно-командную систему построили именно для того, чтобы решать задачи, 1-й, вот, индустриализации.

Понимаете, ситуация точно воспроизводит известное высказывание Петра Чаадаева относительно того, что мы созданы для того, чтобы создавать модели, или создавать какие-то вещи, чтобы потом все знали, что этого делать не надо. Вот это была наша модель догоняющего развития. Хотя, система, в которой все было нацелено, чтобы сделать меньше — получить больше. Вот эта система, в конце концов, развалилась. Когда мы оцениваем итоги индустриализации нашей, мы должны это тоже включать в счет, потому что есть, как-бы, конечные результаты, которые, к сожалению, отрицательные.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы стороне обвинения.

Кургинян: Было бы крайне наивно отрицать, что 1-я пятилетка не была выполнена. Конечно, она не была выполнена и известны цифры этого невыполнения. По какому, именно, /показателю/? По прокату — на 55%, по чугуну — на 62%. Она была не выполнена, никакая статистика этого никогда не отрицала.

Но со 2-й пятилеткой-то, было уже не так. В целом она была выполнена, если мне не изменяет память, на 92, или на 94%…

Млечин: На 60%…

Кургинян: Нет, по чугуну…

Млечин: …в отличие от 1-й, та — на 40%…

Кургинян: Нет, нет! Это не цифры. Это не цифры, не цифры. Потому что главный — то вопрос только и заключается в том, чтобы не осуждать и не прославлять, а просто точно знать, что происходит. Вот, к сожалению, таких людей не очень много, которые это по-настоящему знают. Есть такой выдающийся специалист — Лельчук.

Сванидзе: Виталий Семенович. Был.

Кургинян: Да, был, был. К сожалению, был. Он приводит очень интересные данные, которые заслуживают всячески уважения: «Факт остается фактом. Социалистическая индустриализация была осуществлена в нашей стране, находившейся в капиталистическом окружении, с использованием только внутренних источников в немыслимо короткие сроки. Да, поступились многим. Но продолжительность периода, когда мы этим поступились, оказалась в нашей стране в несколько раз меньше, чем в США, Англии, Японии, Германии, Франции. Более того, чтобы обеспечить один процент прироста национального дохода, СССР отвлекал из сферы потребления в годы довоенных пятилеток 1,1–1,6% национального дохода. В США в 1840 — 1890-м, когда они делали то же самое, что и мы в 1-е пятилетки, в период их промышленного рывка, от 4% до 5, 5%. Англия, когда она делала промышленный рывок — от 4,5 до 5%».

Это, безусловно, безусловно, строгие цифры.

Ясин: Какие? О чем мы говорите, какие строгие цифры? Советская статистика?

Кургинян: Нет, почему? Это Лельчук. Лельчук — это человек, который изучал нашу индустриализацию. Вы ему не верите?

Ясин: Нет, ну, который не имел возможности пользоваться серьезными данными…

Рогалина: Нет, конечно, потому что он в перестройку говорил и писал другое. Вот сейчас я говорила Вам данные, которые из последнего, позднего Лельчука. Он, все, он нам это рассказывал уже в 90-е годы, то, что он не мог раньше…

Кургинян: Ну, это тоже поздний Лельчук.

Рогалина: Нет, ну это 1987 года книга, наверное…

Томчин: У него открытых данных архивных не было…

Сванидзе: По одному, по одному, уважаемые коллеги.

Кургинян: Нет, ну, вопрос заключается в том, какие цифры мы обсуждаем?

Ясин: Нет, а Вы приведите…

Кургинян: Если у нас есть 5–7 специалистов, которые называют совершенно разные цифры, то, что мы обсуждаем? Вот мы говорим о трагическом событии, которое состоялось в нашей истории, связанном с тем, что у нас использовали трудармии…

Сванидзе: Вопрос, Сергей Ервандович! Сергей Ервандович, вопрос!

Кургинян: Вы считаете, кто-нибудь тут считает, что трудовые армии, то есть, армии зеков, ГУЛАГ, задействовался для какого процента индустрии? Для 100%, для 30%, для 10%?..

Рогалина: Ну, а спецпереселенцы, крестьяне ссыльные, ну? Они же все…

Кургинян: Крестьяне-ссыльные — это не ГУЛАГ…

Рогалина: Они же все … Они — ГУЛАГ! А что же они строили?

Млечин: Они входили в систему ГУЛАГа, Вы просто не знаете об этом…

Кургинян: Я спрашиваю у Вас: «Трудом заключенных»? Вас, как специалистов? Я же не говорю, что я хочу Вас учить. Я спрашиваю Вас, как специалистов, у меня право задавать вопросы! Вы говорите на всю страну.

Рогалина: Дайте, я скажу!

Кургинян: Какой процент экономики был создан заключенными?

Рогалина: Ну, в конце концов, 12 почти, уже после войны это был…

Кургинян: Нет, ну, вот первые пятилетки? Какой процент?

Рогалина: Ну, тут 10 говорят…

Кургинян: Кто-то говорит 10%, кто-то 3%, но никто не говорит — 100%. Да?

Рогалина: Ну, хорошо…

Моруков: В первые пятилетки трудом заключенных не было сделано даже 1%…

Кургинян: Понятно.

Рогалина: Это что доказывает?

Кургинян: Это доказывает, что когда нам вдруг начинают говорить, что все построено заключенными, то это не история, это — пропаганда!

Ясин: Вы правы!

Кургинян: Прав?

Рогалина: Ну, хорошо…

Ясин: Правы!

Кургинян: Вот, и все!

Ясин: Но только в этом! А в том, что, как нам говорят, что это 1%. А как считали, мы не знаем? Я не верю!

Кургинян: Давайте узнаем! Я совершенно не хочу вылупить глаза и любой ценой это прославлять. Я хочу знать свою историю!

Ясин: Вы только хотите узнать в одну сторону…

Кургинян: Я точно знаю, что то, что у нас было сделано в последние годы — это антисоветский пропагандистский миф! Его надо убрать!

Ясин: Нет, неправда! А до этого Вам коммунистического было мало?

Кургинян: Что? И до этого было очень плохо, к сожалению…

Ясин: Что — хватало? Ну, слава Богу…

Кургинян: Вот теперь вопрос заключается в том, что нас тошнит и от советского мифа — ура-пропагандистского, и от антисоветского, который мы слушаем 20 лет. И мы хотим выйти на горизонты настоящего понимания. Вот и все!

Сванидзе: Сергей Ервандович! Сергей Ервандович! Секундочку, извините. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Напоминаю вопрос: Как повлияла индустриализация на дальнейшее развитие СССР?

Пожалуйста, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Я, просто, очень хорошо понимаю, что, если бы, все было так плохо, то уж «закручивание гаек» ничего бы не удержало. А уж в войну-то все бы это послали к чертовой матери и все! Но было все и хорошо, и плохо, и по-разному.

Пожалуйста, доказательство № 24.

Материалы по делу.

График № 3. Рост потребления продуктов питания, товаров легкой промышленности и жилья рабочими Донбасса в 1936 г. (сравнительно с 1932 г.)

Кургинян: Рост потребления продуктов питания, товаров легкой промышленности и жилья рабочими Донбасса в 1936 году в сравнении с 1932…

Млечин: Ну да, с уровнем голода, конечно. Это понятно, да…

Кургинян: Подождите! С 1932…

Млечин: 1932 — это голод в стране, люди умирают от голода…

Кургинян: Пожалуйста, следующее…

Сванидзе: Сергей Ервандович, действительно, в 1932 году был разгар голода, когда миллионы людей умерли в стране.

Кургинян: Но не на заводах!..

Сванидзе: Поэтому повысить потребление — это не сложно…

Млечин: Нет! На шахтах спецснабжение, конечно…

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 26.

Материалы по делу.

Из книги французского историка Пьера Тибо: «Единство нации укреплялось перед войной всеми возможными (и невозможными) средствами и было сильно, как никогда, в то время как весь мир, введенный в заблуждение чистками и репрессиями 1936–1938 гг., полагал, что СССР стоит на пороге краха. Только 22 июня 1941 г., когда Гитлер напал на Россию, миру открылась подлинная мощь этой страны». П. Тибо. Эпоха диктатур. 1918–1947 гг. М. КРОН-ПРЕСС 1998.

Кургинян: Леонид Михайлович! Можно Вас спросить?

Сванидзе: Я прошу прощения, Сергей Ервандович, Вы сейчас задаете вопросы своим коллегам!

Кургинян: А! Вы к свидетельствам Бережкова нормально относитесь? Если нет, я их приводить не буду.

Млечин: Нет, к Валентину Михайловичу хорошо отношусь, да.

Бережков Валентин Михайлович, (1916, Петербург — 1998, Калифорния, США) (псевдоним Богданов). Дипломат, журналист, писатель. Переводчик Сталина и Молотова. Член Союза советских писателей, доктор исторических наук. Похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.

Кургинян: Нормально, да? Доказательство № 28, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из книги Валентина Бережкова «Рядом со Сталиным»: «Если перечислить продукты, напитки и товары, которые в 1935… появились в магазинах, то мой советский современник, пожалуй, не поверит. В деревянных кадках стояла черная и красная икра по вполне доступной цене. На прилавках лежали огромные туши лососины и семги, мясо самых различных сортов, окорока, поросята, колбасы, названия которых теперь никто не знает, сыры, фрукты, ягоды — все это можно было купить без всякой очереди и в любом количестве. Даже на станциях метро стояли ларьки с колбасами, ветчиной, сырами, готовыми бутербродами и различной кулинарией. На больших противнях были разложены отбивные и антрекоты. А в деревнях в любом дворе в жаркий день… вам выносили кружку молока или холодной ряженки и не хотели брать деньги». В.Бережков. Рядом со Сталиным, Москва, 1998 г.

Кургинян: Я специально спросил, как Леонид Михайлович относится к Бережкову. Пожалуйста! Если Вы не принимаете Бережкова — не принимайте! Но Леонид Михайлович принимает!

Ясин: Я не принимаю…

Рогалина: Отмена карточной системы…

Кургинян: Я обращаю Ваше внимание, что только первый раз за все время наших передач, непрерывно свидетели той стороны кричат, когда я привожу доказательства.

Ясин: Бочки красной икры…

Кургинян: Этого не было никогда!

Сванидзе: Справедливо, справедливо! Прошу Вас /продолжайте/!

Кургинян: А теперь, я хотел бы, чтобы ситуацию прокомментировали… Можете, так — вместе? Давайте начнем с Вас.

Емельянов. Вы процитировали Чаадаева, что вот не надо делать так, как мы делали…

Ясин: Да! Не надо делать плановую систему.

Емельянов. А вот, между прочим, Гейнц Гудериан был другого мнения. Он говорил, когда встретились с танками (танки Т-34 были и Гейнц Гудериан с ними столкнулся) — пытались немцы сделать такой танк, но не получилось! А почему? Вот алюминия, которого у нас не было, по словам Ворошилова, в 1927 году — мы из этого алюминия сделали такой дизельный мотор, который немцы не смогли сделать всю войну. Легированная сталь! Не было у нас легированной стали. У меня отец на заводах Круппа работал, чтобы привести знания о ферросплавах в нашу страну. И вот легированную сталь научились делать так, как немцы не могли делать! И это, я думаю, главный урок пятилеток. Мы научились делать так, как они не могут делать! Вот поэтому мы первыми создали водородную бомбу. Поэтому мы первого послали человека в космос. Вот главный посыл этих пятилеток!

Кургинян: Михаил Горинов.

Горинов: Я добавлю пару фраз. Когда мы оцениваем ту, или иную стратегию, в данном случае индустриализацию, нужно понять, какая была ее реальная цель. Не пропагандистская, а реальная.

Действительно создать конкурентно способный ВПК в относительно короткие сроки. Это было сделано. Войну мы выиграли. После войны народное хозяйство восстановили, там, в течение нескольких лет. Действительно, система сыграла свою роль, выполнила свои задачи и, на мой взгляд, к концу 50-х ее необходимо было реформировать на рыночных, так сказать, основах.

Кургинян: /Обращается к Шпотову/ Вы!

Шпотов: Индустриализация была реальной модернизацией не только промышленности, но и всего общества…

Ясин: Это точно…

Злобин: Превратили в рабов…

Ясин: /Млечину/ Давай это потом…

Шпотов: Советское общество было приведено в соответствие со структурой индустриально развитых стран. Это урбанизация, прежде всего, рост числа занятых в промышленности. Ну, то, что в городах были трущобы, простите, где их не было? В Лондоне — были, в Нью-Йорке — пожалуйста, полно трущоб было в те времена.

И в тоже время, в тоже время, не могу не заметить, что росла, несмотря на эту Сталинскую индустриализацию, росла зависимость советской промышленности от зарубежных технологий. И вот технологиям Партия и Правительство уделяли первостепенное внимание. Сельское хозяйство — меньше на него обращали внимание. Вот это индустриальное мышление, индустриальные концепции и задержали переход СССР в постиндустриальное общество.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Спасибо.

Ясин: Правильно!

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваш вопрос. Леонид Михайлович, Ваши вопросы.

Млечин: Борис Михайлович, да верно Вы, конечно, говорите, совершенно верно! Только я немножко смутился при Ваших словах о модернизации, которая тогда происходила. Можно ли называть модернизацией, когда происходит фактически насильственный сгон людей, когда люди бегут вынужденно из деревни и в тяжелейших условиях работают в городе? Разве это модернизация? Модернизация — это, все-таки, что-то, что дает возможность людям двигаться дальше, а не когда они, знаете, из деревни попадают в такие, почти рабские условия. Разве это модернизация? Не была ли, все-таки, создана система, которая, к сожалению, реформированию и модернизации не поддавалась? Вспомните, сколько было попыток ее модернизировать, и ведь ни одна не удалась.

Шпотов: Леонид Михайлович! Модернизация не была плавным эволюционным процессом, именно в нашей стране. Я имею в виду вот эту, последнюю индустриализацию. На Западе развитие шло органически, без перерывов, когда все сектора экономики дополнялись социальными изменениями, все шло более или менее сгармонировано. У нас был перерыв. Теперешний капитализм никоим образом не продолжение дореволюционного…

Млечин: Конечно.

Шпотов: А советская индустриализация и советская модернизация была своеобразной. Вот мы застряли на стадии массового производства, но — какого? Негибкого, монотонного. Одни и те же марки автомобилей долгие годы. «Дженерал Моторс» каждый год меняла модели. Мы не могли.

Млечин: Борис Михайлович, я нисколько Вас не перебиваю. Более того, создавались в мире новые отрасли, открывались новые направления, а эта экономика не могла за этим поспеть, потому что это были её органические пороки. То есть, мы с Вами…

Шпотов: Верно. Но индустриализация была триумфом для конца 30-х годов, когда мы создали потенциал промышленный для войны с Германией и могли усваивать технику американскую, посылаемую по ленд-лизу. Усваивать и обслуживать. То есть, у нас была уже какая-то площадка для того, чтобы их истребители, там прочая военная техника. Кстати, Покрышкин летал на Аэрокобре, предпочитал ее.…

Млечин: Да! На импортных, да.

Шпотов: А главное, мы приобщались к современным технологиям, не ломая особенно голову, получая готовые образцы. Это дало огромный момент, позитивный. А отрицательный — то, что мы на этом застряли.

Сванидзе: Спасибо! После короткого перерыва мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы завершаем третий день слушаний по теме «Индустриализации».

Последний вопрос сторонам: Сохранил ли значение опыт советской индустриализации?

Сторона защиты, пожалуйста, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Мне-то кажется, что, оплакивая все трагедии, все издержки, все ошибки, которых было достаточно, восхищаясь тем, что весь мир назвал потом «русским чудом» — а именно так была названа эта индустриализация- мы должны одновременно относиться к этому, как к своему советскому наследству, как к нашему опыту, опыту наших достижений. И сейчас, как никогда внимательно, всматриваться в него. Потому что, на самом деле, для меня, это есть опыт развития без разрушения коллективистского общества. Советское предприятие — это не вполне индустриальное предприятие западной экономики. Это то, что потом, в постиндустриальную эру начали снова искать. Что начали искать японцы, что начали искать в других странах мира. Когда вдруг оказалось, что, вот, ты в этой модернизации «бросаешь в топку» традиционное общество — вот крестьян этих. Да во всех странах мира! А что, в Англии не шло это раскрестьянивание, сгон с земель и все остальное? Вот ты их «бросаешь», и пока ты их «бросаешь» — «паровоз едет», развитие есть. А потом некого «бросать в эти топки». Понимаете, что я образ говорю, да? Вот это так во всех странах мира. И тогда все это останавливается. И то, что мы видим сейчас в Китае, или в Индии — это еще есть традиционное население, которое можно запустить в модернизацию. А, если его нет?

И вот тогда возникает вопрос — можно ли развиваться немодернизационным путем? Есть ли альтернативы модернизации? И вдруг оказывается, что советский опыт ускоренного развития есть, в каком-то смысле, бесценный для человечества опыт альтернативной модернизации. Не той, которой шли другие, а другой! Он дал результаты? Это возникло. И тогда к каждому элементу этого опыта надо внимательно присматриваться.

Пожалуйста, доказательство № 34.

Материалы по делу.

Из статьи японского профессора Аихиро Ишикавы: «После окончания второй мировой войны при анализе довоенной модели модернизации были подвергнуты критике корни авторитарного этатизма и милитаризма, указывалось на незрелость и невосприимчивость концепций индивидуализма и рационализма в японском обществе и менталитете. Внимание сосредоточивалось на традиционных ценностях и общественных отношениях, которые все еще сохранялись в повседневной жизни… Коллективистские ценности и поведение, отношения сотрудничества подверглись положительной переоценке и были определены, как человеческий фактор экономического успеха… Претензия на японский путь модернизации была в значительной мере связана с уравнительными и коллективистскими тенденциями в общественной трансформации». Эволюция концепций и практики модернизации в Японии. Журнал «Проблемы теории и практики управления», № 1/2003 г.

Кургинян: Может быть, все это означает, что глубокий опыт изучения советской индустриализации и советского общества в целом, может быть этот опыт даст надежду западному человечеству и нашей стране. Может быть, суть его в этом. Я бы хотел спросить Емельянова, как Вы считаете, Юрий Васильевич?

Емельянов: Да, я совершенно с Вами согласен. И ведь не случайно, когда наши люди прибыли на одно японское предприятие, они увидели там плакат — «Кадры решают все».

Кургинян: А знаете, как полностью? «Кадры, овладевшие техникой, решают все!»

Емельянов: И, мне кажется, что конечно, советский опыт индустриализации повлиял в значительной степени позитивно на дальнейшие судьбы мира.

Да, Китай сейчас идет совсем другим путем. Но ведь не было бы основы для нынешнего скачка Китая, если бы он не следовал индустриализации по советской модели.

Кургинян: Значит, что-то в этом опыте не в прошлом, а в будущем!

Емельянов: Конечно! Да!

Кургинян: Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: На самом деле, формула звучит иначе — «В период реконструкции кадры решают все». Если так, точно по первоисточнику.

Юрий Васильевич, разве вот этот вот большой скачок не является, как раз, образцом, от которого все отказались. Только в Китае попробовали повторить, у них это тоже называлось «большим скачком» и, поскольку, они все доводят до некоторого абсурда — это выглядело вообще чудовищно. Они тоже попытались за несколько лет провести настоящую индустриализацию. Это привело к огромным, там идет речь о десятках — это большая страна — десятках миллионов жертв. Полном разрушении экономики. И полному отказу от всего этого.

Я не знаю, кто Вам рассказывал про лозунг «Кадры решают все» в Японии. Я могу поручиться, его там никогда не было. Это я просто, как японист по образованию, по первому, по специальности своей основной, могу Вам сказать это точно. Вот уж на какой опыт они стопроцентно не опирались, так это на советский. Они при создании послевоенной индустрии, конечно, использовали опыт американский и с помощью американцев, на американские деньги, поскольку исполняли их заказы, строили индустрию. А что касается системы отношений, взаимоотношений, то это их собственная, они совершенно не подозревают о том, о чем здесь Сергей Ервандович рассказывал. Вот просто не подозревают об этом — у них есть свои традиции.

И если говорить еще, не знаю, даже, кто еще мог воспользоваться этим опытом? Кто еще? Скажите, пожалуйста. Ну, какой же это опыт, ну, какие же это коллективистские отношения, когда революционный порыв в 28–29–30-м годах, если мы говорим о вчерашних крестьянах, которые, убегая от голода, бросают все, начинают работать? Это не революционный энтузиазм первых послевоенных лет — это отчаяние, это горечь, это страдание. Какой тут коллективизм? На что здесь можно опираться, понимаете?

Вот тут так получается, что какие-то мифы заслоняют реальность, и мы гордимся совсем не тем, чем надо гордиться.

Вот вопрос мой такой. Не согласитесь ли Вы, что, на самом деле, это опыт, от которого надо отказываться? Как говорил товарищ Ленин, наследство, от которого мы отказываемся.

Емельянов: Нет. Я думаю, ни от какого опыта не надо отказываться. Надо принимать его во внимание, делать из него соответствующие выводы. В том числе и к Сталинскому опыту. И Вы не правы! Существовал социалистический блок, существовали страны, которые следовали советской модели, которые создали целый ряд потом…

Млечин: И что с ними?..

Емельянов: Но не произошло полного развала китайской экономики…

Млечин: Нет — полного, к счастью, не произошло. Но, что с ними было?

Емельянов: У Вас так получалось.

Млечин: Под 50 — цена большого скачка оценивается китайцами, примерно в 50 миллионов человек.

Сванидзе: Время.

Емельянов: Дальше. Японцы учились и у американцев — согласен. Но ведь в конце 80-х годов Америка стала учиться у Японии. Потому что качество продукции упало у американцев, качество обслуги упало. И они, вдруг обратились к японскому опыту. А почему? И вдруг выяснили — патриархальные отношения, матриархальные, даже.

Млечин: Нет…

Емельянов: Мама, которая играет огромную роль в воспитании ребенка. И ребенок, который ответственно относится к своим делам и выходит из школы образованным, а не неучем, как в американской и, к сожалению, в нашей современной школе.

Млечин: Это все очень просто. Это конфуцианская модель. Посмотрите на все государства, входящие в систему конфуцианской этики. Они все фантастически преуспели. Малайзия и африканские государства в начале 60-х годов были примерно равны.

Сванидзе: Завершайте.

Млечин: Южная Корея отставала в это время от Папуа-Новой Гвинеи. Но, благодаря конфуцианским ценностям они все фантастически преуспели. Но, больше ни у кого нет. Японский опыт перенести на американскую почву не удалось.

Емельянов: Не удалось.

Млечин: Нет там конфуцианцев в Америке, ну, совсем нету. И у нас, к сожалению, нет, вот, в чем беда-то какая.

Емельянов: Но, все-таки, коллективистские основы тут играли большую роль.

Сванидзе: Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель-эксперт.

Млечин: Давайте, все-таки, мы тоже продолжим этот разговор о том, каким образом этот опыт «большого скачка», ускоренной индустриализации, может быть востребован? Как в России, что для нас особенно важно сегодня, так и в мире. Николай Васильевич Злобин, доктор исторических наук.

Николай Злобин — директор российских и азиатских программ Института Мировой Безопасности в Вашингтоне, США.

Злобин: Мне немножко кажется этот разговор абсурдным, потому что мы говорим об опыте страны, которая потерпела экономический крах. Этим опытом воспользоваться нельзя, потому что он негативный. Вот здесь очень много вспоминали Америку. Я хочу просто, у меня такая аналогия пришла — поскольку все уже Америка, Америка, Америка — в Америке (я живу в Америке), там есть, очень такие вот, когда ты заболел, есть очень сильные таблетки, которые тебя не лечат, но тебе помогают сбить температуру и чувствовать «здорово». Вот. Причем, там написано — они, там, огромный удар по печени, они, там, потенциально тебя убьют, если будешь их пить постоянно. Но в данный конкретный момент ты будешь чувствовать себя здоровым человеком. Вот все, что, так сказать, история российской экономики — это постоянный прием каких-то таблеток. Советская экономика была нездоровым явлением — это была неудачная экономическая модель. И постоянно требовались какие-то таблетки. Индустриализация, там, кукуруза, коллективизация, что-то надо было все время с ней делать, потому что сама она развиваться не могла.

И вот, что поразительно, тоже здесь приводят в пример. Да, в разных странах были разные периоды, я согласен, были периоды, когда менялась политика. Но здесь поразительно что? К власти в 1917 году пришла партия, которая все эти модели постоянно проводила, как правильные. Военный коммунизм был правильной моделью — он рухнул, он не оправдался. НЭП — оказывается, тоже не оправдался, тоже провалился. Перейдем, так сказать, к индустриализации. Индустриализация — а, какая? Это же страна не стала современной. Да, войну выиграли. Хотя, это еще большой вопрос, как выиграли войну, потому что в первый год 60% того, что было построено, было оккупировано. Войну выиграли не за счет того, что было построено в 1-ю пятилетку. Это все было под немцами, практически все.

Вот принципиальная вещь, мне кажется, что из экономики с самого начала был изъят человек. Вот не было! Вот это всё вот разговоры, что коллективный — не было! Кадры ничего не решали! Ничего не решали! Экономика была административной. Сидел человек, сидел министр, сидел комиссар — они решали, сколько чего должно быть. Кадры сидели, или в лагерях, или под паспортами, без права выезжать куда-нибудь. Крестьяне были лишены паспортов. Какая разница, были они заключенными, или нет? Они всё равно никуда выехать из своей деревни не могли. Были прописки придуманы. Ленин критиковал царскую Россию за паспорта. В 30-е годы были введены паспорта, были введены прописки, люди не могли выезжать с места, там, где они работали — приписаны к предприятию. В стране стояли по 20 лет в очереди за квартирой и по 10 лет за машинами. Машины, которые на Западе продавались за 15 минут, стояли десятилетиями люди! Да, в космос полетели первыми. Да, была самая сильная армия мира. Да, была идеология — и я готов жить вот в этой самой куче, о которой говорил наш судья, но у меня будет самая сильная армия в мире.

Сванидзе: Зиновьев, Зиновьев о ней говорил.

Злобин: Понимаете, это была совсем другая система координат. Не люди были целью экономической модели, а государство. Ну, ведь позорно, ведь жалко народ, русский народ, который сначала гнобили в период коллективизации, индустриализации. Потом он доживал в этой экономической модели, получая, там, муку по талонам.

Я помню в 80-е годы, я сам работал в МГУ, мы получали там по талонам, ходили в профком, ботинки югославские. Понимаете, это все та же самая модель. Я живу в Москве, у меня квартира в высотном здании МГУ, мой подъезд называется «зона» — «зона Л». Потому что ее строили зэки. Он до сих пор называется «зона Б», кто знает МГУ, и А, Б, В, там зоны и так далее, потому что их строили зэки. Это остатки вот этой самой экономики. Она еще долго будет жить в нас.

Сванидзе: Завершайте.

Злобин: Поэтому, говорить о том, что этот опыт надо использовать — безусловно. Но его надо использовать, в том смысле, чтобы изучать и говорить: «Ни в коем случае! Никому нельзя идти этим путем!».

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы.

Кургинян: А в каком смысле человек ничего не решал? Вот — в каком смысле?

Злобин: Вы же жили, Вы же жили в Советском Союзе!? Не надо этой демагогии.

Кургинян: Я жил в Советском Союзе. Я твердо знаю, что человек очень многое решал. Пожалуйста, доказательство № 16.

Материалы по делу.

Из письма Алексея Исаева, в 22 года ушедшего добровольцем строить Магнитогорск: «Недавно нам, в силу образовавшегося прорыва, хотели поднести рогожное знамя. Так знайте, что многие горняки плакали на собрании и поклялись не допустить позора! Я никогда не думал, что рабочий (конечно, настоящий, а не сезонник) выглядит так, как он на самом деле выглядит. Если нужно, рабочий работает не 9, а 12–16 часов, а иногда 36 часов подряд — только бы, не пострадало производство! По всему строительству ежедневно совершаются тысячи случаев подлинного героизма. Это факт. Газеты ничего не выдумывают. Я сам такие случаи наблюдаю все время. Рабочий — это все. Это центр, хозяин». Цитата из книги. Лельчук В. С. Индустриализация СССР: история, опыт, проблемы. М., 1989

Алексей Исаев — генеральный конструктор, создатель ракетных двигателей.

Кургинян: Это человек, ушедший туда работать, потом ставший генеральным конструктором, создателем ракетных двигателей. Почему, он ничего не решал?

Он свою судьбу ковал своими руками. И мы знаем тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч таких писем. Мы видим, что там происходило. Как же так можно говорить? Если есть факты, говорящие о другом!

Тогда возникает вопрос, а зачем нам нужно снять и это все — существующее, объективное, несомненное — отбросить и сказать: «Запомните: все гады! Никогда больше к этому опыту не прикасайтесь! Не сметь!».

Может быть, какой-то в этом есть страх? А вдруг, прикоснуться? Опять соберется Советский Союз. Опять возникнут какие-то новые Гагарины, Королевы. Николай, а вдруг, так? А?

Видите, Вы улыбаетесь! И как-то мне даже кажется, что это…

Злобин: Понимаете… Понимаете — ну, сколько этому народу можно мучиться? Ведь понимаете, по сравнению с вот этим человеком, который всю жизнь по 36 часов, как он признается, работал. Ну, во-первых, это ненормально, когда экономика требует героизма. Это ненормальная экономика. Значит кто-то, где-то, что-то сделал не так, если ему надо работать 36 часов.

Это не плановая экономика, это уже ее извращение, на самом деле. В Америке я не представляю, чтоб рабочий гордился, что он работает 36 часов на свою страну. Это — позор! Потому что — это ненормально. Это — не экономика. Это армия, там — что угодно, там, называйте. Можно выиграть битву, но проиграть всю войну. Вот это все, что мне Советский Союз напоминал — это выигрыш конкретной битвы, но, в конечном счете, это полный проигрыш всего, что можно. Понимаете?

Кургинян: Вы говорите, что это ненормально, да?

Злобин: Для меня — нет!

Кургинян: Может быть, мы считаем… Вот, Вы говорите, а я же не хочу переходить на этот язык. Вот сейчас огромное количество блестящих ученых мира называют американскую экономику смертельно больной. Говорят, что она находиться на соответствующих допингах, так сказать. Принимает таблетки в виде печатаемых бесконечных триллионов долларов. Что она мертва. Что этот человек мертв. Что он в этом своем желании, о котором когда-то говорил Гамлет: «Что значит человек,/ Когда его заветные желанья/ Еда да сон?/Животное и все». Понимаете, что он в этом вот качестве — этот человек — он как бы уже находиться аут оф, да? За чертой, за рамкой.

Зачем мы сейчас, когда так трудно всем. Когда такой всемирно-исторический тупик. Когда есть проблема, вообще, будущего истории и, безусловно, завтрашнего дня Запада. Зачем мы сейчас берем и это — зачеркиваем!? Это — зачеркиваем! Это — …! Что, у нас так много альтернатив стратегического развития в мире?!

Ясин: В этом плане есть альтернатива. Как раз.

Злобин: Можно я?

Кургинян: Какая?

Ясин: Я Вам скажу. Первые годы пятилеток в России был подъем энтузиазма, было стремление, была уверенность в том, что революция несет с собой что-то такое, что открывает для людей труда широкие возможности. И многие люди верили в это, и большие были достижения. Я, например, считаю, что все крупные достижения советской науки созданы людьми, которые выросли в 20-е годы. И было это настроение — я не отрицаю этого. Но, после этого, мы обнаруживали, что те условия жизни, те возможности, которые мы имеем для развития и так далее, гораздо меньше и хуже, чем у наших идеологических противников за рубежом.

Про Америку — это говорят американцы. Они очень самокритичные люди. И у них нет такой проблемы, чтобы беспокоиться, что у них будет комплекс неполноценности.

Кургинян: Два слова! Мы тоже самокритичны! Тоже самокритичны. Но, суть заключается для нас в следующем. Мы считаем, что великие достижения той эпохи, сопряженные с трагическими жертвами, оказались задушены и раздавлены преступной гнилой номенклатурой, которая в итоге разворовала страну! И сейчас сидит, катается на яхтах, строит себе дворцы на Западе и ничего не создала за 20 лет!

Ясин: Вот это, вот это, вот это — ложь!

Кургинян: Слушайте, 2 слова!

Ясин: Вот это — ложь!

Кургинян: Два! Ничего не создала!

Ясин: Я прошу прощения…

Кургинян: Что такое, что такое 1929 год? Добавьте к нему 20 лет. Это 49-й год! За это время была создана новая страна! Сейчас ничего не создано, кроме дворцов на Западе и яхт.

Злобин: Ну, мы же не это обсуждаем сейчас…

Кургинян: И мы считаем, что в этом виновата преступная номенклатура, которая подавила великий порыв своей эпохи!

Злобин: Ну, всё уже ясно…

Сванидзе: Спасибо, спасибо! На самом деле, я напоминаю, что мы обсуждали 3 дня подряд индустриализацию. Поэтому, я, на самом деле, тоже не люблю людей, которые воруют деньги, в больших количествах переводят их на западные счета, покупают себе яхты. На мой взгляд, это не корректно. Но, лауреат Нобелевской премии по литературе, поэт Иосиф Бродский сказал устами одного из своих поэтических персонажей: «Воры мне милей, чем кровопийцы».

Кургинян: Ворюга!

Сванидзе: Кто ворюга?

Кургинян: Ворюга мне милей, чем кровопийца…

Сванидзе: «Только воры, мне милей, чем кровопийцы» — он сказал!

Кургинян: Ну, простите, может быть, я не точен.

Сванидзе: Да! Так вот. У меня иногда ощущение, что советский народ, несчастный, его советская власть, Партия и Правительство, как тут было сказано, как лошадку погоняло, погоняло, погоняло и загнало!

Вот, гнать начали после 1917 года. Особенно сильно гнали в период коллективизации и индустриализации, до кровавого пота.

Война — это особый период, потому что война помогает собраться. Иноземный враг. Вы спрашивали, почему же тогда не свернули, там, шею, не восстали? Нет, иноземный враг — он объединяет. И при Наполеоне так было, и при Гитлере. Всегда так.

Потом хватило сил навалиться, потому что хватило сил наваливаться на что-то одно. Хватило сил навалиться на атомный, водородный проект. Всей страной навалились.

Потом навалились на космос всей страной. Гагарин полетел.

На этом силы иссякли. Уже, когда речь дошла до полета на Луну американцы нас опередили. И мы уже не могли с ними соперничать. У нас для этого не хватало экономических ресурсов — лошадка несчастная выдохлась.

Вы вспоминали англичан, американцев. Ну, в Англии, Америке никогда не было проблем ни с жильем, я имею в виду последние десятилетия. У нас только Хрущев, что ему, кстати, забыли, решил так или иначе проблему бараков и коммуналок, переселив людей в свои «хрущебы», которые сейчас ломают и правильно делают, они уже отжили свое. Но проблему бараков и коммуналок он решил, в 60-е годы. В Америке и Англии таких проблем не было.

Там не было проблем легкой промышленности. Там не надо было, как говорит Злобин, стоять, там, в очереди за ботинками. И, когда люди, я помню, попадали в 80-е, 70-е, 60-е годы за границу, они с ума сходили, иногда в прямом смысле слова — человек из глубинки — когда он заходил в обычный промтоварный магазин. Он не мог поверить, что такое бывает.

И у американцев и англичан не было проблем с сельским хозяйством, которое было у нас. Вот это все-последствия, в значительной степени, нашей индустриализации, построенной на рабском труде для достижения точечных результатов. Да, точечных!

Я не буду сейчас вспоминать снова войну. Действительно, индустриализация имела отношение к войне, но после этого «лошадка» выдохлась. И страна рухнула!

Кургинян: Последние 20 лет — что с «лошадкой-то»!?

Сванидзе: Страна рухнула — под названием Советский Союз!

Кургинян: А 20 лет последних — что с «лошадкой»?

Сванидзе: Мы последние 20 лет живем в другой стране, Сергей Ервандович, в другой экономической системе!

Кургинян: Что там с «лошадкой» происходит? Расскажите — про «лошадку»!?

Ясин: Она встала с колен!

Кургинян: Про «лошадку» расскажите мне, пожалуйста!

Сванидзе: Лошадка встает с колен, как известно, Сергей Ервандович!

Кургинян: Понятно!

Сванидзе: Да.

Кургинян: Понятно, Николай Карлович!

Сванидзе: Спасибо!

Кургинян: Все ясно! Спасибо!

Сванидзе: Мы завершаем нашу программу. И предоставляется возможность сказать заключительное слово обеим сторонам. Пожалуйста, Сергей Ервандович, прошу Вас.

Кургинян: Бродский замечательный поэт, прекрасный, но вопрос о том, что лучше — вор или кровопийца — сложный вопрос. Прежде всего, потому, что иногда, как мы знаем, вор бывает еще и кровопийцей!

Сванидзе: Это правда!

Кургинян: И тогда и происходит — НЕЧТО! Поэтому, индустриализация наша показала следующее. Тяжелой ценой, с большими жертвами были построены не дворцы — там! И не куплены яхты — там! А заводы и фабрики — здесь! Эти фабрики и заводы получило население, которое превратили из полунищего, неграмотного и сельского — в индустриальное. Был создан индустриальный рабочий класс. Была создана научно-техническая интеллигенция. Было создано общество, которое выдержало войну. Это общество создало потом очень много.

А потом это общество прельстили дешевыми антисоветскими мифами. И на какое-то время оно в них поверило. Это только сейчас оно прозревает! И когда оно прозреет окончательно, и мифы эти рухнут, может быть, мы и найдем путь, который не повторит прошлый советский путь, но который будет учитывать его, уважать его!

И мы двинемся вперед! Может быть, не только себя и детей спасем, но и весь мир еще раз!

Ясин: Ой-ой-ой-ой…!

Кургинян: Весь мир — который отбросил наш советский опыт, а мы знаем ему цену! И будем помнить подвиг наших отцов и дедов!

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас.

Млечин: Я хочу, напоследок, сослаться на мнение Алексея Николаевича Косыгина. Для молодых зрителей напомню, что Алексей Николаевича Косыгин всю жизнь работал в советской экономике: нарком, министр, заместитель главы правительства. А потом с 1964 года и до самой смерти, полтора десятка лет возглавлял Советское Правительство. Он перед смертью стал болеть тяжело. И вот лежа в больнице, он стал вспоминать свою юность, а начинал он в годы НЭПа агентом кооперации в Сибири — где и женился. И вот он перед смертью — глава советского правительства — вспоминал об успехах потребительской кооперации в годы НЭПа: «Вы представляете, как были обустроены сибирские тракты? На постоялых дворах чисто и уютно. В придорожных трактирах хорошо, сытно кормили. Человек должен иметь возможность каждый день попить пивка, чайку в недорогом кафе. А мы после НЭПа лишились мастеров, портных, сапожников. Где сегодня хороший костюм сшить? Мне, — говорит глава правительства, — сошьют в кремлевской мастерской, а другим? Раньше в Москве, — говорил Косыгин, — на каждом шагу сидел сапожник в будке. Мелкий ремонт, почистить обувь за копейки, пожалуйста, пирожки горячие на каждом углу предлагали».

Глава советского правительства, который всю жизнь сдавал эту экономику, вдруг на склоне лет, перед смертью понял, что, фактически, все им сделанное пошло прахом. А раньше, в годы НЭПа, до сталинской индустриализации, было лучше.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас будет короткий перерыв, после которого мы начнем голосование в зале.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование, и я прошу проголосовать зрителей в зале.

Напоминаю вопрос: «Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?». «Неоправданный надрыв» — кнопка № 1, «Спасительный прыжок в будущее» — кнопка № 2.

Прошу вывести на экран результаты голосования в зале.

Результаты голосования в зале:

«Неоправданный надрыв» — 58%,

«Спасительный прыжок в будущее» — 42%.

Сванидзе: Сейчас огласите, пожалуйста, результаты телевизионного голосования.

Результаты телевизионного голосования страны:

«Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?»

«Неоправданный надрыв» — 8%

«Спасительный прыжок в будущее» — 92%

Результаты Интернет-голосования на сайте 5 канала:

Неоправданный надрыв (9%)

Спасительный прыжок в будущее (91%)

33. Григорий Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

Часть 1

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет и у сидящих в зале.

Тема наших сегодняшних слушаний: Григорий Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

В том, что при императорском дворе появился Распутин, нет ничего удивительного. И до него при дворе было много шарлатанов: француз Филипп, Митька Козельский, кликуша Агинушка, гадалка Гриппа пророчили, поили голубиной водой, гипнотизировали. Нечего удивляться на царскую семью с больным наследником: в 17-м году целую страну соблазнят абсолютным шарлатанством.

Напоминаю вопрос слушаний: Григорий Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент Международного Общественного Фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Григорий Распутин появился при дворе в самые трагические годы русской монархии. 1 ноября 1905 года император Николай II записал в дневнике: «Познакомились с человеком божьим Григорием из Тобольской губернии». В российской историографии считается, что «человек божий» Григорий Распутин изначально был призван ко двору как целитель. Образования сибирский мужик никакого не имел, но, по слухам, обладал даром врачевателя: лечил цесаревича Алексея от гемофилии, нарушения свертываемости крови. Благодарная мать, императрица Александра Федоровна, в долгу не осталась: целителя поселили в центре столицы. Его бурная личная жизнь, оргии, пьянство приводили столицу в ужас. Царь в народном сознании оказался во власти колдуна. Сам император писал, что видел этого сибирского мужичка всего два раза в жизни. Якобы во дворец тот приходил редко. Но народную молву было уже не остановить. Во время Первой мировой войны негативный образ Распутина начал активно использовать Запад. Позже — русские революционеры.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос к Млечину и Кургиняну: в чем актуальность темы?

Прошу, сторона обвинения. Сергей Ервандович, актуализируйте тему, пожалуйста.

Кургинян: Мне кажется, что очень важно понять состояние системы, которая вдруг делает фактором такого человека, которого вы сейчас видели на экране. В принципе, ведь он и появиться-то особенно при дворе по-настоящему не мог, и развернуться ему было трудно, потому что любая система как-то себя защищает. В каком же состоянии находилась политическая система царизма и почему она находилась в этом состоянии, если этот вирус проник в нее и начал там активно работать? Это первое.

Второе. Знаете, есть, не только в математике — вообще в теории хаоса, такой «эффект бабочки». Вот бабочка села на огромное сооружение в каком-то слабом месте, помахала крылышками, и вдруг сооружение рухнуло. Всегда возникает вопрос: бабочка случайно села в это место? Ее, эту бабочку, в это место кто-то посадил? И что же это за система, если могла так несколько раз сделать крылышками эта бабочка, и система вдруг рухнула?

Почему мне кажется, что нам очень важно это понять? Потому что система, находящаяся в определенном состоянии, всегда рушится таким способом. И далеко не факт, что это важно только для нашего понимания нашего прошлого. Может быть, исследование этого феномена нами сейчас может что-то нам раскрыть и в будущем. По крайней мере, может научить нас, как избегать «эффекта бабочки». Потому что если этого эффекта не избегнуть и не понять его закономерности, он может сработать снова, и мы можем оказаться совсем уже без страны. Тем более что опыт того, как мы вдруг ее лишаемся, у нас есть!

Сванидзе: Спасибо. Сторона защиты. Прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: В те годы по Петрограду ходила страшная история о таинственном автомобиле, который мчался через Марсово поле, потом по Дворцовому мосту, и исчезал где-то. И из этого автомобиля стреляли, и были даже раненые, которые говорили, что в них стреляли. И все говорили: «Это Распутин!» А почему, говорят, Распутин? «Потому что все плохое от него!» Был реальный человек, Григорий Распутин, и был образ. Или, точнее, миф созданный. И этот миф скрыл от нас реального человека и реальную историю, а она необыкновенно интересна.

4 ноября 1916 года императрица писала императору: «Если бы не было Его, — писала она о Распутине, — Все давно было бы кончено!» И абсолютно в этом уверена!

Через полтора месяца Распутина убили, а еще через два с половиной месяца начала рушиться старая Россия. Вот и думай: провидица ли была императрица или это так сложилось?

Я думаю, что нам предстоят очень интересные слушания, и мы постараемся выяснить, в какой степени наши мифы и представления о Григории Распутине соответствуют реальности. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. После короткого перерыва мы приступим к слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания фигура Григория Распутина. Мы начинаем наши слушания.

Первый вопрос сторонам: почему Распутин смог появиться в окружении Николая II?

Пожалуйста, сторона обвинения. Сергей Ервандович. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Мне кажется, что не идеологическая концепция Ленина, не его теоретические работы, а политическая аналитика Ленина, аналитика царизма, — говорю как специалист по политологии — она блестящая. Он удивительно точно анализировал явление царизма и то, что с ним происходило. И кое-что, в этом смысле, нам о Распутине сказал. Пожалуйста, доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из собрания сочинений Владимира Ленина (том 17): «Русское самодержавие XVII века с боярской думой и боярской аристократией не похоже на самодержавие XVIII века с его бюрократией, служилыми сословиями, с отдельными периодами „просвещенного абсолютизма“. И от обоих резко отличается самодержавие XIX века, вынужденное „сверху“ освобождать крестьян, разоряя их, открывая дорогу капитализму, вводя начало местных представительных учреждений буржуазии. К XX веку и эта последняя фаза полуфеодального, полупатриархального самодержавия изжила себя».

Кургинян: В этой связи описана некая эволюция, эволюция абсолютистской монархии От классической абсолютистской монархии: ее первый шаг — освобождение крестьян (между прочим, тоже под давлением), второй — столыпинские реформы. И дальше эта абсолютистская феодальная монархия с ее простой базой, такой патриархальной, феодальной базой, должна была трансформироваться в буржуазную монархию. Говорилось о том, что это может быть сделано русским путем. Может, говорил Ленин, но если это будет сделано — нам хана! Не будет никаких революций, вообще ничего не будет. Весь вопрос только в том, сумеет ли «третьеиюньская» Дума осуществить реформы, сумеет ли эта монархия доэволюционировать до буржуазной монархии бисмаркского типа, такой как в Германии. Оказалось, что она не сумела. И тогда он с ликованием говорит: ага! Все, она остановилась на полпути, началось загнивание. Началось загнивание, реформ не будет.

А что такое загнивание системы? Система — это элементы с некоторыми связями и целью. Когда система загнивает, элементы деформируются, связи рушатся, а цель исчезает. И вот в такую загнивающую политическую систему царизма может как нож в масло войти любой вирус, система теряет политическую адекватность. Она превращается из системы, которая себя защищает, в систему, которая сама себя уничтожает. В каком-то коллективном смысле она сходит с ума. И вот мне кажется, что именно эта коллизия системы, которая вдруг вошла в это состояние, в значительной степени породила феномен Распутина. Распутин смог что-то сделать, в частности, поэтому.

Можно доказательство № 2?

Материалы по делу.

Из книги историка Арона Авреха (Арон Аврех (1954–1988), доктор исторических наук, сотрудник института истории СССР АН СССР; цитируется книга «Царизм накануне свержения», 1989): «Первопричина этой болезни [распутинщины] состояла в том, что в описываемое время полностью завершился процесс отчуждения господствующего класса и самого политического режима от страны и народа. /…/ При таком положении дел государственный подход полностью вытесняется личным, служение — карьеризмом, честность — подлостью, достоинство — угодничеством, ум — хитростью, единая согласованная политика — враждой и конкуренцией отдельных группировок и клик. Господствует всеобщий цинизм и безразличие, оправдываемые невозможностью что-либо изменить. Конечным итогом этого процесса является самоизоляция верховной власти от своей же собственной среды, достаточно узкой и, в свою очередь, полностью отчужденной от общества».

Кургинян: Так гибнут политические системы! Урок в этом! Огромная актуальность темы в этом. Пожалуйста, доказательство № 3.

Материалы по делу.

Из книги историка Арона Авреха (из книги «Царизм накануне свержения», 1989): «Помимо традиционного воспитания в духе уваровской формулы [„православие, самодержавие, народность“] „народной“ ориентации царя способствовало унаследованное им от своего предка Александра I „византийство“, связанное с недоверием к ближайшему окружению — великокняжеской и правительственно-бюрократической среде. Отсюда — обусловленный этим недоверием курс на самоизоляцию. На замыкание в узком кругу пользующихся доверием лиц. Следствием этого явилось стремление найти опору в „преданных“ народных массах».

Кургинян: Значит, системе нужно олицетворение народности какой-то. Она отчуждена от народа, реальный выход народным нуждам отсутствует, а нужен кто-то, кто это символизирует. Бюрократии не верю, княжеству не верю! Нужен кто-то, кто это символизирует. И тогда нужен народный, народный человек! Пожалуйста, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из воспоминаний генерала Александра Мосолова (Александр Мосолов (1854–1939), начальник Канцелярии Министерства Императорского Двора и уделов): «Государь не пропускал ни одной волости, чтобы не поговорить хотя бы с двумя-тремя крестьянами… Главную надежду на сближение с массами государь, безусловно, возлагал на непосредственную встречу с ними, будь то в войсках или среди крестьянства».

Кургинян: Система теряет адекватность, ей нужна связь с народом, она не имеет исторической связи со своим обществом. Она ищет эту связь, и она находит что-то для нее соответствующее: и это вдруг оказывается вот этот мистификатор, вот эта странная фигура. Она втаскивает его в себя и не чувствует, что он ее разрушает. Вот в чем урок!

А теперь я хотел бы предоставить слово моему свидетелю, Кирьянову Игорю Константиновичу, доктору исторических наук, декану историко-политологического факультета Пермского государственного университета. Скажите, пожалуйста: как вы видите исторические причины?

Кирьянов: Я бы продолжил линию Сергея Ервандовича по поводу кризиса системы, но может несколько в иных терминах. Реформа 1905–1906 года государственного строя России привела к тому, что в основании политической системы сохранились элементы неограниченной монархии, но появились элементы конституционной монархии. Николай II пошел на это вынужденно. Но при этом, как он сам говорил, он хотел дать Думу для того, чтобы уничтожить средостение бюрократии, и для контакта…

Сванидзе: Полминуты добавляю.

Кирьянов: Для Николая II действительно был важен контакт с народом и далеко не случайно с 1898 года аж по 1917, появляется такая фигура — Анатолий Клопов, статистик, служащий в министерстве путей сообщения, который получил право лично писать императору письма и выражать взгляд народа на то, что происходит в стране. И, как мне представляется, Григорий Ефимович Распутин тоже сыграл на первых порах такую роль.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Вопрос стороне обвинения.

Млечин: А что, Игорь Константинович, мне нравится, когда глава государства, хозяин земли русской, беседует с крестьянами. От природного ума русского крестьянина вреда не было. И безумно мне нравится всякое его стремление уничтожить это бюрократическое средостение. Замечательно, если бы все властители в нашей стране только об этом и думали. Но мы должны ведь, на самом деле, разбирать вопрос о появлении Григория Распутина у двора императора. Давайте мы вернемся к реальности. Я попрошу доказательство № 3, это воспоминания великого князя Александра Михайловича Романова. И станет ясно, откуда вообще взялся Распутин и что он делал при дворе.

Материалы по делу.

Из воспоминаний Великого князя Александра Михайловича (1866–1933): «Трех лет от роду, играя в парке, цесаревич Алексей упал и получил ранение, вызвавшее кровотечение. Вызвали придворного хирурга, который применил все известные медицине средства для того, чтобы остановить кровотечение, но они не дали результата. Царица упала в обморок. Ей не нужно было слышать мнение специалистов, чтобы знать, что означало это кровотечение: это была ужасная гемофилия — наследственная болезнь мужского поколения ее рода в течение трех столетий. Здоровая кровь Романовых не могла победить больной крови Гессен-Дармштадских, и невинный ребенок должен был страдать от той небрежности, которую проявил русский двор в выборе невесты Николая II».

Млечин: А теперь, если можно, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского государственного деятеля Владимира Коковцова (1853–1943, председатель Совета министров России; цитируется «Из моего прошлого. Воспоминания», т. II): «И тут до слуха императрицы доходит весть о „старце“, который умеет молиться, как никто, который говорит не так, как все, у которого своя вера, не такая, как у всех нас… Говорили даже, что знают случаи, когда его молитва останавливала болезнь, казавшуюся смертельной».

Млечин: Игорь Константинович, все просто! Это горе несчастной матери, у которой на руках неизлечимо больной ребенок. А он точно неизлечим! Это сейчас есть специальные препараты, которые помогают продлить жизнь тем, кто страдает гемофилией. А тогда никаких шансов! И несчастная мать согласна на все и хватается на все, за соломинку. Ей говорят, что вот этот человек молитвой может остановить, а она очень набожная женщина. И она делает. Ну и что? Что в этом дурного? Вот так он и появился во дворце. Что в этом дурного? Скажите, Игорь Константинович. За что Вы Распутина-то?

Кирьянов: В этом дурного ничего нет. Не было бы Распутина, появился бы, может быть, и другой врачеватель. Но я-то говорил немного о другом. Я отнюдь не преуменьшаю элемент конституционности в устройстве Российской Империи после событий революции 1905–1906 годов, но в то же время началась конкуренция двух систем: неограниченной монархии с ее неформальными институтами и конституционной монархии, где была Дума и другие формальные институты. И, естественно, началась борьба между ними. И впоследствии… Может быть, я забегаю вперед, но именно Распутин и использовался в качестве, в определенной степени, вот этого неформального института давления на институты формальные. Ну, а что касается непосредственно появления Распутина — да, безусловно, это горе матери, стечение обстоятельств.

Млечин: Мы с Вами единомышленники: я тоже считаю, что, конечно же, конституционная монархия была бы разумнее. И если бы тогда это произошло, мы бы сейчас, я думаю, жили бы при монархии. Здесь висел бы портрет императора или императрицы. Это было бы совсем даже не дурно. Но мы все-таки разбираем жизнь Распутина. Я согласен — мне очень понравились ваши слова — он был использован. Конечно, давайте мы признаем, что этот человек туда, чтобы помочь, и его попросили помочь. И было ощущение, что он помогает. Я прошу прощения, но давайте мы сейчас… Вот есть свидетельство уже цитировавшегося здесь генерала Мосолова. Это доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из воспоминаний генерала Александра Мосолова (1854–1939, начальник Канцелярии Министерства императорского двора и уделов): «В 1912 году цесаревич, причаливая лодку, сделал усилие ногой, и у него открылось кровотечение в паху. Несчастный ребенок страшно страдал. Императрица проводила все ночи у его кровати. Кровотечение не останавливалось, врачи единогласно признавали положение бедного маленького мученика угрожающим. Вдруг государыня получила телеграмму от Распутина, обещавшего, что здоровье цесаревича поправится и что он вскоре освободится от страданий. Днем кровотечение остановилось…».

Млечин: Это же безумная история! Это их личная несчастная жизнь. Человек, который им помогает, — неважно как — психологически. Почему все вмешались в эту историю? Почему все стали ее использовать? Почему пошли разговоры о том, что предательство и потом императрицу обвинят, что она предательница, что чуть ли не император — предатель? Что Распутин немецкий шпион? Это же все безумие, согласитесь.

Сванидзе: Время, Леонид Михайлович.

Кирьянов: Потому что на этом не остановилось.

Млечин: Хорошо, мы продолжим, надеюсь, нашу беседу.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Напоминаю вопрос: почему Распутин смог появиться в окружении Николая II?

Сторона защиты. Прошу вас, Леонид Михайлович. Ваш тезис, ваш свидетель.

Млечин: Могу ли я, в свою очередь, предложить двум моим свидетелям — Владимир Михайлович Лавров, доктор исторических наук и заместитель директора Института российской истории, и Алексей Николаевич Варламов, писатель и автор книги о Распутине. По-моему, это самая полная биография Распутина, которую — во всяком случае я — читал. Владимир Михайлович, так как попал Распутин ко двору?

Лавров: Почему Николай II и Распутин нашли друг друга? Да потому что Николай — это был глубоко верующий, искренне верующий человек. В то же время, интереснейшие моменты в биографии Распутина: это был болезненный человек, это был никакой не богатырь, у него было две очень тяжелых болезни, он каждую весну по сорок дней не спал — бессонница, причем у него было ночное недержание мочи. И в двадцать восемь лет он оказывается в Верхотурском Никольском монастыре — молится, и приходит исцеление. Это перелом. Он становится глубоко верующим человеком, человеком, который лично столкнулся с чудом, и начинаются его паломничества и по России, и на Святую землю, в Иерусалим, и в Афон. И он оказывается в столице, в Петербурге, уже как человек глубоко верующий, истовый и вот так вот происходит сближение. И именно потому, что ему удавалось молитвой, гипнозом исцелять наследника, он приобрел такую известность. Он помогал семье. А какая бы мама на месте императрицы бы поступила иначе? Конечно, он мог входить в царскую семью, когда наследнику было плохо. Это нормально.

Млечин: Владимир Михайлович, спасибо большое. Алексей Николаевич, Вы скажите, как знаток биографии Распутина, что он приехал в Петербург, в Петроград? Что, он хотел сделать карьеру, что-то получить, вытребовать? Зачем он приехал: за орденом, за должностью, за деньгами? Какие цели преследовал Распутин?

Варламов: Во-первых, мне совершенно непонятно, на каком основании Распутина называют шарлатаном. Он не был шарлатаном. Это был действительно глубоко верующий человек. И если уж говорить о тех воспоминаниях, которые используются экспертами, то, на мой взгляд, самые лучшие воспоминания о Распутине были написаны митрополитом Вениамином Федченковым, который в ту пору был молодым аспирантом, говоря современным языком, в Петербургской духовной академии. И он написал о Распутине, что это был очень верующий человек, он истово молился, он стоял в храме, как натянутая струна. И поскольку духовный, религиозный уровень в тогдашнем Петербурге падал, а духовная жажда была, то он обратил на себя внимание. И он обратил на себя внимание царя, царицы.

И, кстати, нельзя все сводить только к проблеме гемофилии. Распутин появился не по этому поводу в царском дворце. Интерес царя и царицы к этому человеку объяснялся в первую очередь тем, что они увидели в нем истинно религиозного русского человека, которому они доверились и потянулись сердцем. Никаких оснований подозревать Распутина в том, что он был злодеем, интриганом, лицемером, который как вирус проник в царскую семью, у нас нет. Это абсолютно нарушает понятие презумпции невиновности. Это юридически совершенно безграмотно. Это был человек с чистым благородным порывом. Другое дело, что он не удержался на той высоте, которая была ему задана. И фигура Распутина — это прежде всего фигура глубоко трагическая. И вообще весь этот сюжет в русской истории, на мой взгляд, распутинский сюжет, это не игра, это не какие-то политические интриги.

Сванидзе: Завершайте.

Варламов: Это наша русская национальная трагедия.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Спасибо.

Сванидзе: Прошу вас, Сергей Ервандович. Ваш вопрос оппонирующей стороне.

Кургинян: Меня лично вообще не интересует, какой он был человек. Вот такой он был или другой. Есть его биографы, они говорят разное. Но вот фотография его говорит о многом, как мне кажется. Опять-таки, на первый взгляд. Я хотел бы уточнить у Вас, как у специалиста, совсем другое, именно для серьезного разговора. Вы скажите, пожалуйста. Есть царская семья, очень охраняемая. Доступ к телу царя, царицы, каналы коммуникаций и все прочее контролирует двор, контролирует полиция, контролирует очень много кто. Вся система элиты охраняет этого царя и царицу от «лишних», от доступа к «лишним». Как Вы видите историю вхождения в этот контакт, механизмы? Если у Вас есть на это взгляд, мне бы очень хотелось, чтобы Вы его развернули.

Варламов: Дело не в моем взгляде, а тех документах которые нам известны.

Кургинян: Ну да, я знаю, что есть исследования. Вот как Вы это видите? Есть споры.

Варламов: Да никаких споров тут нет!

Кургинян: Ну как нет?

Варламов: Распутин появился сначала в Казани, где архиепископ Хрисанф дал ему рекомендательное письмо для Сергия, будущего нашего патриарха, который в то время был ректором Санкт-Петербургской духовной академии. И Распутин с этим письмом явился к Сергию, но Сергий отнесся к Распутину довольно прохладно. Это был человек трезвого ума, и он в общем понял, что в этом явлении есть определенные соблазны, но Распутиным очень заинтересовался будущий епископ Феофан. И хотя потом Феофана все обвиняли в том, что именно через него Распутин попал в царский дворец, Феофан это отрицал. Судя по всему, Распутин попал в царский дворец благодаря двум великим княжнам. Это были Милица и Анастасия.

Сванидзе: Княгиням.

Варламов: Княгиням, прошу прощения.

Кургинян: А через кого они?

Варламов: Они проявили большой интерес к этому человеку и, поскольку они были…

Сванидзе: Черногорские княгини?

Варламов: Черногорские княгини.

Кургинян: Стана и Милица.

Варламов: Стана и Милица, совершенно справедливо. И, судя по всему, именно они сделали возможным, чтобы Григорий появился во дворце у царя. Сначала у царя. Это был один из многих божьих людей, которые туда приходили.

Кургинян: Сколь многих?

Варламов: Ну, мы знаем… Действительно, тут уже назывались Климентий (???), потом был месье Филипп.

Кургинян: Да, да, да.

Варламов: Вообще если говорить о подоплеке этого события, то есть такая версия — но это именно версия, гипотеза — что появление Распутина во дворце, это был результат такого, знаете, антимасонского заговора, заговора православных. То есть были русские архиереи, которые были озабочены духовным состоянием молодой царской четы, которая принимала у себя вот этого месье Филиппа и других, судя по всему, шарлатанов и людей, связанных с оккультными науками…

Кургинян: Мартинизм? Если месье Филипп, то мартинизм? Он ученик Папюса, да?

Варламов: Совершенно справедливо. Они хотели как бы вместо него поставить своего православного народного человека, действительно у которого были вот эти вот задатки старца.

Кургинян: Смотрите, вот Вы очень интересно рассказываете. Значит, была целая партия.

Варламов: Это версия.

Кургинян: Партия прорыла ходы, защищала.

Варламов: Здесь давайте сразу оговоримся, что это версия, которая мне кажется крайне любопытной, но точных доказательств, что это было именно стопроцентно так, у нас нет.

Кургинян: Значит, Распутин являлся, тем не менее, ставкой, как Вы сами говорите, в какой-то игре довольно крупной. Этого человека могли не только ввести. Мы же все понимаем: человека подвели к царю, он даже понравился. Начинаются интриги, его оттуда выгнали. Была борьба.

Варламов: В Ваших версиях, извините, царь получается какой-то пешкой, которой все двигают, как хотят. Царь был независимой, самостоятельной и сильной фигурой.

Кургинян: Понимаете, он не пешка. Это фигура все время охраняемая.

Сванидзе: Завершайте, время.

Варламов: Все сказки о том, что это пешка — это, по-моему, несправедливо.

Кургинян: Нет, ну почему пешка? Он фигура охраняемая.

Варламов: Он сам выбрал Распутина, понимаете.

Кургинян: Борьба была?

Варламов: Это вторично. Первично было то, что это выбор царя.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а Стана и Милица потом разочаровались в Распутине?

Варламов: Разочаровались.

Кургинян: Вот, видите какая сложная история элитная.

Варламов: Сложная, а кто спорит.

Кургинян: Согласен. Вот я только это и хотел сказать.

Сванидзе: Вопрос сторонам: Распутин — один из многих или ключевая фигура в большой игре?

Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Не знаю, честно говоря, о каких играх идет речь. Понимаю, что императрица воспринимала Распутина, как божьего посланца, призванного помочь ей. И она была действительно очень набожным человеком, и об этом есть свидетельства очень серьезные. Если можно, доказательство № 7. Воспоминания Владимира Гурко, будьте любезны.

Материалы по делу.

Из воспоминаний государственного деятеля Владимира Гурко (1862–1927, действительный статский советник, член Русского Собрания; цитируется «Царь и царица. Воспоминания», 1939): «Она долгие часы простаивала на коленях в молитве, прониклась глубокой верой в почитаемых православной церковью святых. Она усердно ставит свечи перед их изображениями и, наконец, это самое главное, — проникается верой в „божьих людей“ — отшельников, схимников, юродивых и прорицателей».

Млечин: Мне кажется, мы здесь должны внести ясность в вопрос со старчеством. Елена Борисовна Емченко, если можно, известный историк. Я знаю, что история православия Вас интересует. Воспринимался как старец Григорий, хотя старцем как таковым не был?

Емченко: Да, он позиционировал себя, как святой старец. И надо сказать, что старчество — это такое яркое явление в истории русской православной церкви, вообще в истории православия. То есть старчество имеет древние корни, но расцвет русского старчества — это XIX век. Ну, конец XVIII–XIX — начало XX веков. Это Паисий Величковский, это Оптинские старцы, Макарий, Леонид, Амвросий. К ним стекалось огромное количество народа, который приходил со своими трагедиями, с болезнями, переживаниями. Старцы им помогали, потому что для них душа человека была как открытая книга.

И надо сказать, что и Николай II, и императрица, они, конечно же, находились под большим влиянием старчества в принципе. То есть достаточно сказать, что в 1903 году происходит канонизация преподобного Серафима Саровского, который, кстати, почитался в основном в народной среде. И торжества, которые происходили в Сарове и в Дивееве, собрали огромное количество людей и практически все члены императорского дома там присутствовали. Они все оставили воспоминания. Николай II писал великой княгине Елизавете Федоровне: «Мы все должны находиться под руководством старцев». Это буквально я цитирую его слова. И самое главное: находясь в Дивееве, императорская чета молилась о даровании им наследника, и ровно через год это произошло. Поэтому позже Николай писал: «Что касается святости, в этом я так уверен, что никто никогда не поколеблет мое убеждение. Я имею к этому неоспоримые доказательства».

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Благодарю вас.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваш вопрос.

Кургинян: Скажите, пожалуйста. Вы занимаетесь церковью русской и всем прочим. И вот Вы, зная все это и понимая, считаете, что Распутин — это канонический старец, это старец Зосима, это Серафим Саровский?

Емченко: Вы знаете…

Кургинян: Вы посмотрите: это старец Зосима?

Емченко: Вы знаете, я думаю, что…

Кургинян: Ведь мы же все-таки серьезно обсуждаем, да?

Емченко: Да, мы обсуждаем-то серьезно. Я думаю, что он позиционировал себя старцем. Но здесь мы говорим немножко о другом…

Кургинян: Нет. Я могу позиционировать себя балериной, но надо же еще делать…

Емченко: Да, но дело в том, что глубока была вера самой императрицы, императора.

Кургинян: Как странно…

Емченко: Ведь я же не говорю о Елизавете Федоровне, например, которая критически относилась к Распутину. Но я говорю именно об императорской чете.

Кургинян: Вы, как специалист, считаете, что он канонический старец, или нет?

Емченко: Для императорской четы важно было разглядеть старца. Дело в том, что вообще вокруг старцев…

Кургинян: Вы считаете, что он не старец? Простите, ради бога!

Емченко: Лично я считаю, наверное, да.

Кургинян: Вот это Зосима?

Емченко: Дело в том, что в документах очень часто его называют святым старцем. В письмах, в переписке. То есть святой старец.

Кургинян: Кто?

Емченко: Это не значит, что он был. Ну, божий человек, то есть человек религиозный, православный, обладающий определенным даром.

Кургинян: Хорошо. Понятно, понятно. Теперь договорились. Вот я хочу спросить: Вы готовы утверждать, что Распутин вообще не играл роли в политической жизни? Что он не был decisionmaker’ом? Что он делал решения.

Сванидзе: Мы об этом более плотно поговорим позже.

Кургинян: Понятно.

Емченко: Старцы вообще политики особенно не касались, это были духовные руководители, то есть они осуществляли духовное руководство. Вот это самое главное.

Кургинян: Ну так зачем же мы, обсуждая самое главное, — так сказать, очень очевидный феномен…

Сванидзе: Завершайте, завершайте.

Кургинян: …начинаем его вводить в другой контекст?

Сванидзе: После короткого перерыва мы вернемся к нашим слушаниям.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по фигуре Григория Распутина. Напоминаю вопрос: Распутин — один из многих или ключевая фигура в большой игре?

Пожалуйста, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из воспоминаний следователя по делу гибели Григория Распутина Владимира Руднева (цитируется «Правда о царской семье и „темных силах“», 1920): «Исследуя нравственный облик Распутина, я, естественно, обратил внимание на историческую последовательность тех событий и фактов, которые в конце концов открыли ему доступ ко Двору, и выяснил, что первым этапом в этом постепенном продвижении вперед было его знакомство с известными глубоко религиозно настроенными и несомненно умными архиепископами Феофаном и Гермогеном. /…/ Опираясь на содействие и авторитетность указанных архиепископов, Григорий Распутин был принят во дворцах великих княгинь Анастасии и Милицы Николаевны, а затем, чрез посредство последних, знакомится с г-жой Вырубовой, тогда еще фрейлиной, и производит на нее, женщину истинно религиозно настроенную, огромнейшее впечатление; наконец, он попадает и в Царский Двор».

Кургинян: Значит, образуется схема! С помощью которой он может делать решения. Пожалуйста, доказательство № 7.

Материалы по делу.

Из воспоминаний русского военачальника Владимира Воейкова (1868–1947, генерал-майор, дворцовый комендант Императора Николая II): «Когда некоторые высшие православные духовные лица узнали о существовании крестьянина села Покровского Тобольской губернии и о силе, которой он обладал, они надумали использовать его для своих целей. Причем влияние его приписали действию богобоязненного простого русского православного человека на ищущих в духовных беседах успокоения. Они стали ему покровительствовать и ввели его при посредстве великих княгинь Милицы и Анастасии Николаевны к великому князю Николаю Николаевичу… Считая Распутина за человека преданного, который может им оказать поддержку при высочайшем дворе, великие княгини, воспользовавшись болезнью наследника цесаревича, представили Распутина Их Величествам. Помощь, оказываемая наследнику, настолько укрепила положение Распутина при дворе, что он более не стал нуждаться в поддержке великих княгинь и духовных особ. Как человек совершенно невоспитанный, он не сумел или не захотел этого скрыть и просто повернул спину своим благодетелям. Тогда против него началась травля… Подкладкою всех этих разговоров часто служило разочарование в Распутине, не оправдавшем возлагавшихся на него надежд».

Кургинян: Вот здесь описана игра. Значит, какие-то фигуры, обладающие достаточными возможностями, продвигают его, строят контакты, схемы. Они, как здесь сказано, воспользовались естественным чувством царицы, желанием вылечить ребенка. Для того, чтобы склеить эту схему, возникает новая схема в итоге — Вырубова, царица и Распутин. Эта схема, которую иногда еще называют «сердца четырех», имя в виду царя, она вдруг начинает вертеть политическим процессом, поворачивать его в одну сторону, в другую, делать одни кадровые назначения, другие. Причем тут старцы? Причем тут лечение ребенка? Да ради бога, пусть лечит ребенка день и ночь! Да ради бога, пусть занимается духовной практикой? Но они же занимаются политикой! Причем так курочат эту политику, что в итоге все опрокидывается! Вот о чем мы говорим.

А теперь я хотел бы, чтобы эту позицию прокомментировал Николай Викторович Стариков, писатель, публицист, автор книги «1917 год».

Стариков: Мы все время сегодня говорим о моральном облике Распутина. А ведь речь-то совершенно о другом. Был ли Распутин ключевой фигурой в будущей дискредитации монархии? Тем самым, стал ли он ключевой фигурой в крушении монархии, в будущем крушении Российской Империи? Безусловно, стал. Он мог руководствоваться прекрасными порывами, но действительность была такова, что именно он дал ту черную краску, которым здание российской монархии революционеры замазали с ног до головы.

Он сам тоже не был святым. Если мы возьмем мемуары руководителя Департамента Петербургской полиции Васильева, мы прочитаем, что ежегодно из средств царицы Распутин получал 10 тысяч рублей. Вспомните, за 10 рублей тогда можно было купить корову. Это колоссальные деньги. Распутин делал карьеру. Более того, есть сведения о том, что он получил — тот же Васильев пишет — тысячу рублей целенаправленной выплатой от министерства внутренних дел. Он взял деньги. Он пришел в Петербург делать карьеру.

Кургинян: Это практика старчества?

Стариков: Конечно, нет. Это человек, который по определенной линии идет делать карьеру, зарабатывать деньги, зарабатывать положение, зарабатывать авторитет. Он мог очень любить царицу и царя, он мог быть русским патриотом. И наверняка он был русским патриотом. Но в итоге именно его деятельность привела к крушению Российской Империи. Поэтому говорить о роли Распутина в отрицательном ключе безусловно можно, и для этого есть все основания и все факты. При этом совершенно неважно, каким духовно продвинутым или каким набожным человеком он был.

Кургинян: И сколь хорошими мотивами царица руководствовалась.

Стариков: Конечно!

Кургинян: Мотивы могут быть замечательными! Все может быть идеально! А схема может быть сокрушительна!

Стариков: Именно через Распутина скомпрометировали Царский Двор, монархию и, не будь Распутина, действительно, как сказали Вы, портрет императора царствующего сейчас висел бы здесь в студии.

Кургинян: Но в любом случае то, что он был «бабочкой», которая обрушила огромное сооружение, мы видим.

Стариков: Я думаю, что это принижение роли. Он был не «бабочкой», он был целым «слоном», который упал на здание российской монархии.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваш вопрос.

Млечин: Ваша Честь! Мы иногда это делаем. Мои свидетели горят желанием обменяться мнениями. Иногда мы позволяем им это сделать.

Сванидзе: Если Сергей Ервандович не будет возражать.

Кургинян: Ни в коем случае. Я считаю, что тема очень профессиональная и я считаю, что обменяться…

Млечин: Прямой обмен мнениями между историками был бы…

Кургинян: Только я бы хотел, чтобы тогда оба моих свидетеля имели право говорить.

Сванидзе: Пожалуйста, прошу Вас.

Варламов: Самое главное, что касается роли: конечно, Распутин сыграл ужасающую роль, объективно, в русской Империи…

Стариков: Я рад, что Вы согласны.

Варламов: С этим я абсолютно согласен.

Кургинян: Да.

Варламов: Но когда Вы говорите, что вот он там брал десять тысяч рублей. Он на что их брал? Он был бескорыстный абсолютно человек. Не надо ему приписывать тех грехов, которые на нем не висят. Вот эти деньги, точно так же, он одной рукой брал, другой раздавал.

Кургинян: Там по-разному было.

Стариков: Нет, нет, нет.

Варламов: Он не был банкиром.

Кургинян: Пусть так! Это ничего не меняет!

Варламов: Да никакой речи о канонизации Распутина быть не может. История, повторяю, трагическая, потому что человек, который, уж если так о нем всерьез говорить, этот человек не предал русского царя тогда, когда все его предавали. Это был человек, который при всех сложностях своего духовного пути, при всех обвинениях в плутовстве и прочем, все-таки был искренне верующим человеком, сколь бы своеобразным и уникальным не был его религиозный опыт. Другое дело, что, мне кажется, трагизм тогдашней русской жизни заключался в том, что благие намерения известно куда вели. И Распутин помимо своей воли сыграл ужасную роль в истории нашего государства, потому что он фактически рассорил царскую семью с Думой, с армией, с церковью, что ужасно. Потому что в церкви-то, где особенно болезненно переживаются всякого рода поступки, действительно распутинское влияние каким-то образом сказывалось. Вот с министерской чехардой — в этом он не виновен. В церкви он пытался кого-то продвигать и, естественно, русская церковь резко отрицательно относилась к Распутину. По крайней мере, наиболее честная и здравомыслящая часть русских архиереев. Но если пользоваться метафорами, я бы говорил бы не о бабочке, я бы говорил бы не о слоне — я бы говорил о некой отмычке, с помощью которой была взломана русская государственность тогда. Но отмычка — это пассивный инструмент. Он не был разрушителем в том смысле, что пришел какой-то человек для того, чтобы что-то разрушить. К сожалению, он был использован, и в этом виноваты все и от этого все пострадали. И поэтому трагедия…

Сванидзе: Если можно, задайте вопрос, Алексей Николаевич.

Млечин: Владимир Михайлович задаст вопрос.

Лавров: Я хотел сказать об очень важном факторе: исторические свидетельства о том, что ключевой фигурой, которая опрокинула царизм, самодержавие…

Сванидзе: Еще минуту я даю, господа, на весь ваш разговор.

Лавров: Ни Распутин, ни Ленин, ни Троцкий… Ключевыми фигурами в том, что произошло, которые сыграли наибольшую роль, были Гучков и Милюков. И в том числе уже в то время, когда Распутина в живых не было.

Стариков: Удалось бы Гучкову и Милюкову так скомпрометировать царскую фамилию, если бы Распутина не было? Если бы он уехал и честно бы жил в Сибири?

Лавров: Теперь: почему Распутин был? Значит, здесь нужно понимать какую вещь: что критиковать государя было сложно при монархии. Легче было критиковать государыню. Еще легче было критиковать и оболгать во многом человека, который был к ним близок. Это безопаснее. И средства массовой информации, особенно бульварная пресса, были полны всякого рода передергиваниями, преувеличениями, слухами.

Стариков: Я бы попросил вас ответить на мой вопрос. Удалось бы скомпрометировать так монархию Гучкову и Милюкову, если бы Распутина в этот момент уже не было? Да или нет?

Лавров: Так Распутина и не было в феврале-марте 1917 года.

Стариков: Если бы его не было как явления. Да или нет? Компрометация началась не в феврале: в феврале были ягодки. А семена сеялись значительно раньше. Так удалось бы или нет?

Лавров: К падению самодержавия шло и без Распутина, и произошло бы это, судя по всему, и без Распутина. Были объективные, серьезные процессы…

Кургинян: Распутин их усугубил?

Лавров: …главным из которых является духовное оскудение высшего общества, придворных. И в целом это наблюдалось в столице. Большинство семей в столице распалось.

Кургинян: Распутин был фактором?

Стариков: Причем тут семьи? Вы ответьте, пожалуйста, про Распутина.

Лавров: Дальше, были глубочайшие социально-экономические причины: аграрная…

Стариков: Уважаемый свидетель уходит от ответа.

Лавров: Произошло бы падение, скорее всего, и без Распутина.

Кургинян: Поймите, это мы все понимаем. Вот Вы начали с того, что были объективные причины и так далее, но Вас спрашивают: Распутин, в этом контексте, при этих причинах, сыграл роль? Он был фактором?

Лавров: Я могу сказать вот что…

Кургинян: Вот тут было сказано: он, не желая того, оказал ужасающее воздействие.

Лавров: Ужасающего воздействия не было.

Кургинян: А какое было?

Лавров: Но было то, что вот этот малограмотный, почти безграмотный сибирский крестьянин иногда позволял себе лишнее сказать, преувеличить свою роль, свое влияние. Это было. Он не только исцелял, но и позволял себе сказать лишнее.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Тогда давайте разбираться.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. У меня есть вопросы обеим сторонам. Распутин имел возможность оказывать карьерное воздействие, делать карьеру разным людям? И поэтому к нему прицепились? Использовали в большой игре… Да какая большая игра, давайте проще! Временщик, фаворит, популярный у царицы, а царица женщина была, помимо того, что она очень любила своего сына, она обладала очень сильным характером и имела очень серьезное влияние на своего мужа императора Николая, на человека более слабого по характеру, как известно. И Распутин имел возможность, будучи очень вхож к императрице и к царю, имея на них большое влияние, устраивать карьеры на разном уровне разным людям. Естественно, карьеристы, люди достаточно нечистоплотные или просто амбициозные, карьерно устремленные — они к нему прицеплялись вскользь, он ему говорили комплименты, они с ним выпивали, они ему девок таскали и пользовались этим. То есть ничего крупного! Никакой там какой-то крупной игры. Это бывает с каждым фаворитом. Мы это знаем и на более поздних, и на более ранних примерах, разве нет?

Стариков: Конечно, женщин легкого поведения могут водить к разным временщикам, но только Распутина обвиняли в том, что он лично был любовником царицы. И обвиняли во время Мировой…

Сванидзе: Никаких доказательств нет.

Стариков: Никаких доказательств нет.

Кургинян: А никто не говорит, что это есть.

Стариков: Этого никогда не было.

Кургинян: Никто не марается…

Стариков: Этого никогда не было, но только про него это говорили. Только через него удалось замазать все здание российской монархии черной краской. Ни один временщик, фаворит никогда ни при одном императоре, ни при одной царице не сыграл такой ужасающей, говоря современным языком, пиар-роли в очернении монархии. Ни один. Он должен был уехать в Сибирь, чтобы его не было.

Сванидзе: Я согласен. Я не о нем говорю. Я говорю не о нем. Я говорю о том, использован он был в некой большой игре, в некой конструкции, или просто, естественно, им, как ударным инструментом, им воспользовались? Присоединились карьеристы разного уровня?

Стариков: Его привели одни, а трон мазали революционеры.

Кургинян: Это и то, и другое.

Сванидзе: Хорошо.

Кургинян: Это и то, и другое. Почему или-или?

Сванидзе: Вам вопрос. Вашей стороне. И тоже кто угодно из вас может ответить. Здесь приводились разные свидетельства. Свидетельство Коковцова, блистательного премьера, преемника Столыпина, который, мягко говоря, не был сторонником Распутина. Елизавета Федоровна, канонизированная потом — она русская святая — старшая сестра русской императрицы Елизаветы Федоровны, страшно потом убитая в 1918-м году, ненавидела Распутина. Рукоположен он, кстати, не был. Отказались его рукоположить. Значит, какой старец? Тут вырастает человек перед нашим мысленным взором, совершенно далекий от святости. Распутник — в полном соответствии со своей фамилией.

Варламов: С чего вы взяли, что он был распутник?

Сванидзе: Ну как с чего взяли? Полно же воспоминаний, как он гулял в ресторанах, раздевался и половые органы всем показывал.

Варламов: Это надо еще все проверять.

Сванидзе: Да нет, ну что Вы…

Млечин: Николай Карлович, все показания, прошу прощения, с чужих слов.

Лавров: Первоначальных источников мы не имеем. Мы имеем или копии, которые неизвестно кем составлены или вторичные уже какие-то…

Сванидзе: Извините, я Вас перебью. Я правильно Вас понимаю: все, что связано с распутством Распутина, все эти сведения вы считаете недостоверными?

Лавров: А зачем обыгрывать его фамилию? Такая фамилия была распространена.

Сванидзе: Все, не буду обыгрывать. Не с распутством, с развратом Распутина — вас устроит? Это все недостоверно?

Лавров: У нас нет безусловных доказательств, что этот разврат имел место.

Сванидзе: Все, хорошо. Спасибо.

Лавров: Ну, и что из этого? Даже если бы он имел место. Предположим.

Сванидзе: Я Вам скажу, что из этого. Из этого следует то, что человек, обладающий несомненно способностями к гипнозу, об этом пишут все; человек, который имел возможность — может быть, какую-то психологическую, я не знаю какую, он был талантливый по-своему человек, несомненно, — влиять на здоровье ребенка больного, влиять на здоровье императрицы.

Лавров: Да хорошо влиял. Дети любили его.

Сванидзе: Он приобрел влияние, несопоставимое со своей вроде бы первоначальной ролью.

Лавров: Да, и вот что здесь надо сказать…

Сванидзе: Каждый врач, каждый постельничий, каждый сокольничий, каждый телохранитель, он что, будет государством управлять теперь?

Лавров: Каковы исторические факты? По советам Распутина и с одобрения императрицы было произведено более десяти министерских назначений, в том числе, назначение…

Сванидзе: Мы об этом еще поговорим, мы об этом поговорим. Спасибо.

Тема Григория Ефимовича Распутина не может быть исчерпана одним днем слушаний. Мы вернемся к этой теме завтра в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня второй день слушаний по теме: Григорий Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

В том, что при императорском дворе появился Распутин, нет ничего удивительного. И до него при дворе было много шарлатанов: француз Филипп, Митька Козельский, кликуша Агинушка, гадалка Гриппа пророчили, поили голубиной водой, гипнотизировали. Нечего удивляться на царскую семью с больным наследником: в 17-м году целую страну соблазнят абсолютным шарлатанством.

Напоминаю вопрос слушаний: Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент Международного Общественного Фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

Самое известное предсказание Григория Распутина: о гибели царской семьи. Незадолго до собственной смерти он составил письмо императору, в котором говорилось буквально следующее: «Если меня убьют дворяне, твои родственники, то ни один из твоих детей не проживет и двух лет. Их убьет русский народ». Убийство Распутина было спланировано, когда ситуация в стране была близка к критической. Григорий Распутин погиб в ночь на 17 декабря 1916 года. К тому времени император мало что контролировал лично и, как считалось в обществе, не предпринимал никаких решений без помощи своего сибирского советника, хотя никаких реальных подтверждений влияния Распутина на императора в архивных документах не найдено. Николай II вообще говорил, что видел целителя всего два раза в жизни. Однако царской семье изо дня в день приписывали скандалы, так или иначе, связанные с Распутиным и его ставленниками. Считалось, что с помощью Александры Федоровны целитель продвигает своих людей на высокие государственные посты. Поползли слухи о государственной измене императрицы. Царская власть была дискредитирована.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по фигуре Григория Распутина. Вопрос сторонам: влиял ли Распутин на процессы управления страной?

Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Вот то, чему нас учили, что император Николай II все решения принимал по совету императрицы, а та ему говорила то, что велел Распутин. Однажды британский посол в царской России Бьюкенен нечто подобное сказал императору. Николай ответил достаточно раздраженно: «Вы, по-видимому, думаете, что я пользуюсь чьими-то советами при выборе моих министров?». «Вы ошибаетесь, — сказал он, — Я их сам выбираю». Характер Николая — мы говорили об этом вчера — был таков, что он был достаточно упрямым человеком и уверенным в себе. Он был человеком, который свои решения принимал сам, и я сейчас попрошу об этом высказаться людей, которые прекрасно знают эту историю.

Владимир Михайлович Лавров, заместитель директора Института российской истории, доктор наук. Сергей Львович Фирсов, профессор из Санкт-Петербурга; вы ближе к тем местам, где все это происходило.

Могу ли я вас попросить обоих высказаться о той роли, которую в реальности Распутин играл в политической жизни России? О том влиянии, которое он оказывал. Пожалуйста, по очереди, в том порядке, в котором вам будет удобно.

Лавров: Собственно, почему мы говорим, что у нас непредсказуемое прошлое? Вот каким оно было, таким и было. Наше дело его познать. А факты таковы, что более десяти назначений министерских, в том числе, назначение министра внутренних дел Протопопова, который не смог удержать власть в феврале 1917 года. Эти назначения были по совету Распутина, с поддержкой императрицы. Но! И «но» принципиальное. Оно заключается в том, что Николай II воспитан как самодержец. Это убежденный самодержец. Окончательное решение он принимал сам. Это были разные решения: бывало так, что он просил не подсказывать ему. То есть он всю ответственность брал на себя. Кроме того, почему это вообще стало происходить? Стало происходить потому, что царь был вынужден во время войны бывать в ставке верховного главнокомандующего в Могилеве, то есть не в столице, и он сам просил императрицу участвовать в государственных делах. Но это была вынужденная ситуация в связи с войной.

Млечин: Сергей Львович, Ваше мнение.

Фирсов: Спасибо.

Млечин: О той роли, которую Распутин оказывал на правителя страны.

Фирсов: Во-первых, надо всегда иметь в виду временные рамки. До войны, до Первой мировой войны Распутин никакого влияния на политические назначения не оказывал. Исключение — Владимир Карлович Саблер (как некоторые считают), обер-прокурор Синода. Вообще Григорий Ефимович считал духовное ведомство в какой-то степени своей вотчиной, и пытался проводить свои кандидатуры и в епископы, и в чиновники духовного ведомства. Что касается влияния на назначения политиков, здесь тоже, мне кажется, не все так просто. Это был неграмотный, но по-христиански умный человек. Он мог делить людей реально на своих, то есть тех, кто его поддерживает или не гонит, и на чужих — враги были те, кто не принимал, те, кто его гнал. Отсюда, соответственно, и такого рода деление. Но я хочу подчеркнуть: заигрывания с Распутиным Сергея Юльевича Витте не привели последнего второй раз к власти. Царь, тем не менее, не послушался старца и не стал бы слушаться, даже если бы — представим на минутку невозможное — Павел Николаевич Милюков подружился бы с сибирским странником и стал бы таким образом лоббировать свое назначение на какой-нибудь министерский пост. Значит, в определенной степени, мнение Распутина должно было совпасть, по крайней мере — психологически, с тем, что для императора было приемлемым. Ну, вначале — для императрицы. Без этого говорить о каком-либо политическом влиянии мне представляется бессмысленным.

Млечин: Сергей Львович, Владимир Михайлович, ответьте, пожалуйста, на вопрос.

Сванидзе: Время истекло, поэтому…

Млечин: Очень коротко, да. Те кандидатуры, которые он поддерживал, кандидатуры, которые он советовал царю, все ошибочные, неточные, неправильные, неудачные?

Лавров: Протопопов — неудачная кандидатура.

Фирсов: Дело не в неудачных или удачных кандидатурах, дело в том, что приписывалось этим назначениям.

Млечин: Приписывалось?

Фирсов: Приписывалось, да. Дело в том, что какого бы человека царь не выбрал… Выбор Протопопова был действительно неудачен, но ведь думская оппозиция его планировала. Правда, в министры торговли и промышленности. И когда Родзянко, председатель Государственной Думы, докладывая императору о состоявшемся назначении Протопопова, сказал, что он (Протопопов — прим. стен.) сумасшедший. Ну, что-то в таком духе! Император вынужден был раздраженно заметить: «С каких пор он стал сумасшедшим? С тех пор, когда я его назначил?» Потому что до того Протопопов был товарищем, то есть заместителем самого Родзянко.

Млечин: Протопопов был депутатом, заместителем руководителя парламента. На всякий случай.

Фирсов: Да, товарищем председателя Государственной Думы, да. Это важные моменты. Дело было даже не в том, хорошие это были люди или плохие…

Сванидзе: Завершайте.

Фирсов: …квалифицированные или неквалифицированные…

Млечин: А в том, что приписывалось.

Фирсов: Да, да, да.

Млечин: Что приписывалось. То что не было реальностью.

Фирсов: Со слухами бороться невозможно. Переубеждать убежденных — дело бессмысленное.

Млечин: Благодарю Вас!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания по фигуре Григория Распутина.

Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваши вопросы стороне защиты.

Кургинян: Скажите, пожалуйста. Тут очень многое из того, что Вы говорите, не вызывает у меня никаких вопросов. Но согласны ли мы — давайте коротко договоримся — что главный документ — это переписка царя и царицы? Да? Значит, если эта переписка царя и царицы верна, то можно ли утверждать, что осенью 1915-го года императрица Александра Федоровна поставила вопрос об увольнении с должности министра внутренних дел князя Щербатова? И можно ли утверждать, что она предложила, рекомендовала на этот пост одного из лидеров правых Хвостова? Я не знаю, что Вы скажете об очень сильно вращающихся во вполне экспертной среде, среде специалистов, разговоре о трех тысячах рублей ежемесячно, которые Хвостов пообещал Распутину, но даже не это важно. Мне кажется, что важнее другое. Согласны ли Вы, что, так сказать, Распутин лоббировал Хвостова вместе с царицей? И этому есть объективные свидетельства в письмах царицы. Согласны?

Лавров: Я бы привел еще худшую цитату. Скажем, в 1915-м году императрица писала мужу: «Слушайся нашего Друга». Это в одном письме.

Кургинян: А он мог не слушаться.

Лавров: А в другом письме она писала: «Россия — страна, которую ведет такой человек, как наш Друг». Это было, это действительно так.

Кургинян: Вот, правильно. Было? «Прошу тебя, назначь Хвостова на место Щербатова… Он очень желает… Пожалуйста, помни о Хвостове… Григорий советует взять Хвостова…» После этого идут несколько этих вещей. Хвостов назначен, Щербатов снят. Правильно?

Лавров: У нас совершенно неправильно прозвучало, что он не играл никакой роли. Все управление вплоть до Февральской революции было в руках государя.

Кургинян: Хорошо. Но вот эти письма — это факт?

Фирсов: Это факт. Но есть и другие факты. Императрица упоминает имя Распутина в переписке с царем 228 раз. Это достаточно много. И по совершенно разным поводам. Иногда царь соглашается с тем, что императрица предлагает, но далеко не всегда. Это было с назначением, например, обер-прокурора Синода — правда, потом снятого — Самарина.

Кургинян: Я согласен. Этот случай — факт?

Фирсов: Этот случай — факт.

Кургинян: Теперь о Протопопове. Это тоже факт?

Фирсов: Конечно, конечно.

Кургинян: Протопопов — крупная фигура?

Фирсов: Протопопов не крупная фигура, но Распутин подключился не сразу к этому делу. Дело в том, что Николай II встретился с Протопоповым после того, как тот съездил в иностранную зарубежную поездку. И тогда он его очаровал (имеется в виду, Протопопов очаровал Николая II — прим. стен.). После чего уже, через кружок так называемый доктора Бадмаева, был подключен Распутин.

Кургинян: Вот!

Фирсов: И Протопопов с другой стороны, то есть со стороны Распутина получил поддержку.

Кургинян: Министр внутренних дел — довольно ключевая позиция, правда?

Фирсов: Конечно, ключевая.

Кургинян: Теперь. «Мне жаль Протопопова. Хороший человек, но он перескакивает с мысли на мысль и не может ни на что решиться». И так далее. Это слова государя?

Фирсов: Да.

Кургинян: Дневник Мориса Палеолога известен. Теперь медицинское освидетельствование Протопопова 1917-го года, проведенное Чрезвычайной следственной комиссией существует?

Фирсов (утвердительно хмыкает):…

Кургинян: Циклотимия указана? Маниакально-депрессивный психоз указан? Тяжелый наследственный сифилис указан? Это все есть?

Фирсов: Минуточку, минуточку!

Кургинян: Ну, есть это или нет?

Фирсов: Конечно, есть!

Кургинян: Конечно, есть.

Фирсов: Минуточку. А сифилис у него появился сразу после назначения министром внутренних дел?!

Кургинян: Нет, нет! Дело совершенно не в том, что его министерский пост заразил сифилисом. Зачем мы будем так говорить? Дело в том, что на пост продвинули сифилитика. Вот о чем речь.

Фирсов: Дело не в этом.

Кургинян: Сифилис был раньше.

Фирсов: Выдвигали не сифилитика. Ну так же нельзя ставить… Это же просто подмена понятий.

Кургинян: Нет, это не подмена понятий. Это вопрос, о котором Вы сами перед этим говорили, сами же говорили. Протопопов — это трагическая ошибка и полная ответственность Распутина.

Фирсов: Конечно, трагическая ошибка. Но я повторяю: нельзя же считать, что назначение Протопопова… О назначении Протопопова, я повторяю, говорили до того, как его назначили в МВД. И Правительство должно было быть другое.

Кургинян: Вы же сами знаете механизм, вы знаете про Бадмаева все, Вы знаете, как они работали вместе. Как они это продвигали, как потом это все удерживалось.

Фирсов: Но ведь в жизни все сложнее. Так получилось.

Лавров: В данном случае…

Кургинян: Так получилось, что он его продвинул?

Фирсов: Конечно.

Сванидзе: Спасибо, спасибо.

Кургинян: И вот эти назначения — и есть катастрофа!

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Это и есть государственная катастрофа!

Сванидзе: Сергей Ервандович, прошу Вас. Вам слово.

Фирсов (тихо): Что это за подмена понятий?

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского историка Александра Кизеветтера (1866–1933, русский историк, публицист, политический деятель; цитируется книга «Записки царицы», 1922): «Письма царицы в полной мере… подтверждают, что Александра играла решающую роль в установлении курса внутренней политики и в деле правительственных назначений… С июня 1915 г. начинается особенно настойчивое вмешательство Александры, т. е. Распутина, в министерские назначения, и затем оно все усиливается в геометрической прогрессии».

Кургинян: № 11, пожалуйста.

Материалы по делу.

Из воспоминаний российского юриста Марка Вишняка (1883–1976, российский юрист, публицист, член партии социалистов-революционеров; цитируется книга «Падение русского абсолютизма», 1924): «Императрица вмешивается во все дела. Она увольняет министров, назначает адмиралов и митрополитов, смещает и назначает верховного главнокомандующего, аннулирует синодальные постановления, прославляет новых святых, снимает „шитые мундиры“ и возвращает придворные звания, проектирует железнодорожный заем, направляет следственные действия, воздействует на ход стратегических операций на суше и на море. ратует за сохранение 5-копеечной оплаты проезда на городском трамвае, вмешивается в дипломатические переговоры, заботится о распространении дубровинского „Русского знамени“ на фронте и с тем же рвением руководит чтением своего супруга; выбирает и систематически снабжает его книгами».

Кургинян: А теперь о том, что ни в коем случае нельзя преувеличивать ничью роль. Пожалуйста, доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из книги историка Арона Авреха (1954–1988, доктор исторических наук, сотрудник института истории СССР АН СССР; цитируется книга «Царизм накануне свержения», 1989): «Положение любого фаворита при любом дворе, как бы оно ни было прочно на данный момент, перманентно находится под угрозой. /…/ Поэтому он постоянно должен быть начеку, проявлять осторожность и гибкость. И, несомненно, главное его тактическое орудие — всегда „искусно вторить царя и царицы о намечаемых ими кандидатах“, хотя на самом деле эти кандидаты подсказаны им. В этом и состоит искусство фаворита. Царские, королевские, шахские и прочие фавориты всех времен и народов вели себя именно так, как вел себя Распутин».

Кургинян: Итак, смысл тут не в том, что он был всевластен, что он мог провести Витте или мог изменить весь двор. Он действовал тонко и дозировано. Но этих тонких и дозированных доказанных воздействий оказалось достаточно для того, чтобы не дошедшая нужным путем до прусского варианта, остановившаяся на середине и загнившая монархия рухнула. И вся наша задача, анализировать опыты загнивающих систем с тем, чтобы, во-первых, не допускать этого загнивания и, во-вторых, особенно осторожными быть в ситуации, когда система начинает загнивать. Потому что в этой ситуации такие люди становятся фактором, приводящим к гибели миллионов и миллионов людей, государственным катастрофам огромного размера! Это урок на сегодня, на завтра и на всегда! И это страшный урок России!

А теперь я хотел бы, чтобы свою позицию по этому вопросу Игорь Константинович Кирьянов снова изложил нам.

Кирьянов: Мы говорили о военном времени. А почему до войны-то ничего не было? Первым из государственных деятелей, кто предпринял атаку на Распутина, был Петр Аркадьевич Столыпин. Ему не понравилось вмешательство Распутина во внешнюю политику. Вспомним «дипломатическую Цусиму», где роль Распутина тоже была, его советы. Далее, ему не понравилось то, о чем сегодня упоминали: вмешательство при назначении обер-прокурора Синода Саблера.

Кургинян: Немаленькая должность.

Кирьянов: Да. И он подготовил доклад.

Кургинян: Церковь — это немаленький институт.

Кирьянов: И представил этот доклад Николаю II. Другое дело, что по одной из версий Николай II его бросил в камин, и этот доклад сгорел. Самое интересное: смотрины Хвостову, который впоследствии в годы войны будет назначен министром внутренних дел. Первый раз его начали смотреть за несколько дней до трагической гибели Столыпина, и притом на должность министра внутренних дел. Ту должность, которую по совместительству занимал еще и Столыпин. И приезжал его смотреть в Нижний Новгород именно Распутин. Ну и, наверное, самое его влияние, которое оказало огромнейшее трагическое воздействие, — это события, связанные с отстранением Великого князя Николая Николаевича от должности главнокомандующего Ставки, и то, что Николай II взял это на себя. Когда об этом стало известно, когда Николай II сообщил Марии Федоровне, своей матери, она сказала, что не надо это делать, так как все поймут, что это приказ Распутина. Далее в дневнике Мария Федоровна пишет, что Николай II густо покраснел, но он ни слова не возразил. На заседании Совета Министров 16 августа и в дальнейшем, министры уже в открытую говорят, что решение императора возглавить Ставку — это вмешательство, это влияние Распутина.

Кургинян: Значит, его воздействие масштабно и чудовищно.

Кирьянов: В данном случае, именно вот это событие, по большому счету, окончательно скомпрометировало поражения, последовавшие в русской армии в ходе Первой мировой войны. Уже отмыть Николая II…

Кургинян: Протопопов тоже неслабое дело, да?

Кирьянов: Да.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Мы продолжаем слушания. Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: Под командованием Великого князя Николая Николаевича русская армия в 1915-м году несла тяжелые поражения. И тяжесть этих поражений ложилась на него, как на главнокомандующего. Конечно, он подлежал отстранению от этой должности. И император возложил ее на себя, эту должность. Она не была ни радостью, ни удовольствием. Кому еще он мог поручить в тяжелый момент, когда русские армии отступали, командование русской армией. На себя он возложил. Причем здесь Распутин? Причем здесь Распутин, когда на кону стояла судьба России. Армии отступают, и кто-то должен был возложить это на себя. Я вообще, если честно говоря, не понимаю разговоров о том, что один человек мог сокрушить великую империю. Это неуважение к империи. Один Григорий Распутин — и рухнула наша страна. Ну что за страна-то такая была, когда из-за одного Григория Распутина она рухнула?

Теперь давайте о политическом влиянии. Вот уже много раз мы тут ссылались на Владимира Гурко, который был заместителем министра внутренних дел. Он пишет, что же советовал Распутин. Вот по тем документам, которые известны про советы Распутина.

«Не ссориться с Государственной Думой». Хороший совет.

«Заботиться о народном продовольствии». То есть кормить людей. Неплохой совет.

«Увеличить боевое снабжение армии». Что же глупого?

«Беречь людской состав до достаточного снабжения войск оружием». Сказано коряво, по-крестьянски, но разумно. За что же его здесь укорять-то за такие советы? А что касается назначения министров — бог мой! Так это мы с вами наблюдаем всю нашу жизнь. Ну, назначили одного неудачного министра. Бог мой, сколько на нашей с вами памяти назначали не только неудачного министра, а целые составы правительств? И что? И никто этих людей не пинает ногами. А мы Григория Распутина пинаем. Несправедливо получается.

Кирьянов: Не знаю, может быть, это некое преувеличение — то, что Григорий Ефимович Распутин сокрушил всю Российскую Империю. Так я напрямую не говорил.

Млечин: Вы — нет. Это такая звучащая в этом здании, в этом помещении мысль.

Кургинян: А кто говорил? Он ее просто взял и ломом сокрушил? Он есть фактор в ее развале.

Млечин: Вы не согласны с этой мыслью, я надеюсь (с мыслью, что сокрушил один — прим. стен.)?

Кирьянов: Нет, конечно. Один человек — нет. Безусловно. Другое дело, что влияние было. И я еще раз говорю, что все же решение императора возглавить Ставку Верховного Главнокомандования было большой ошибкой и, кстати говоря, крайне непопулярной мерой. Великий князь Николай Николаевич был популярной фигурой в армии. Да, русская армия терпела поражения, но не возглавлять армию Николая II молили самые разные люди, самые разные политические силы и предрекали, что это как раз и может стать концом династии и, в том числе, и концом империи.

Млечин: Я прошу прощения, из Ваших уст прозвучало так, что Григорий Распутин… Получилось так, что Григорий Распутин его посоветовал, и Николай, отбросив всех других людей, решился на это. Ну зачем мы будем так не уважать этого человека? Может быть, Распутин ему это советовал, но не это решило его выбор.

Сванидзе: Завершайте.

Кирьянов: Я сослался на источники, в том числе — на дневник матери императрицы Марии Федоровны.

Млечин: Дневники и воспоминания — чудесный источник, но не более того.

Кирьянов: Так же, как и Гурко…

Млечин: Конечно, мы можем на них опираться, если у нас есть противоречащие сведения, но понятно же, что император поступил так, потому что это ему велела его честь и воинская совесть, между прочим.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Кому-то это понятно, а кому-то нет.

Сванидзе: Спасибо. Я согласен с тем, что один человек не мог разрушить империю, если бы она не хотела разрушиться, но, действительно, роль определенную сыграть мог. У меня вопрос к Вам, Сергей Львович. Тут речь шла о разных источниках исторических, в том числе, о переписке государя и государыни. Оценивают современники роль Распутина все, в общем, дружно, как очень большую. Тот же Протопопов, давая показания перед следственной комиссией Временного правительства, он произнес известную фразу: «Влияние его было огромно. Он был как член семьи». На самом деле, не нуждается в комментариях.

Вот в чем мой вопрос. Я его уже частично задавал. Я хотел бы вернуться, но мне представляется важным. Три женщины — крупные, масштабные, яркие женщины, близкие к престолу, очень близкие к престолу, любившие государя-императора. Это его мать Мария Федоровна, это сестра родная его жены Елизавета Федоровна и это княгиня Зинаида Николаевна Юсупова, тоже родственница царя по нескольким линиям. Все три очень яркие, все три очень сильные — они все хотели, чтобы сохранилась корона, они все хотели, чтобы сохранилась монархия, потому что они все были кровно в этом заинтересованы и как родственники государя и государыни, и просто как близкие люди, как представители высшей русской аристократии. Так вот, они все ненавидели Распутина. Ненавидели! И радовались, когда его убили. Милейшая Зинаида Николаевна Юсупова тайком поздравляла своего сына, убийцу! Человека, который в Распутина сначала стрелял, а потом резиновой гирей бил по башке. И она его поздравляла с этим! И Елизавета Федоровна, Великая княгиня, передавала ему привет и поклон и защищала его, когда встал вопрос о судьбе убийцы. И Мария Федоровна защищала. Они все желали убрать подальше этого человека — Распутина. Они все понимали, что он страшно опасен для семьи царской, для царской короны. Они это понимали. Умные женщины, любившие царя, — понимали! Значит, что-то было в этом? Или нет?

Фирсов: Конечно. Дело в том, что понимания были разные. Для царя — я подчеркиваю, именно для царя — Распутин был, если угодно, «бородой» перед престолом, то есть полномочным представителем русского народа, в определенной степени. Но как раз отношение к Распутину этих трех женщин и не только их — это было отношение к человеку, который по их мнению дискредитировал идею монархии.

По-моему, Василий Витальевич Шульгин вспоминал после награждения императором Георгием: «Кино. Темно. И вдруг показывают документальную хронику: государь идет с крестом. Шепот: царь, батюшка с Георгием, царица-матушка с Григорием». Вот все это понимали — разруха, дискредитация. Еще были совершенно пошлые, удивительно гадкие вещи. Листовки изображали Вильгельма II, измеряющего линейкой снаряд, ну, и соответственно, далее можно додумать, что там было еще. И он пишет: «Офицеры смеялись. Разруха полная!». Даже левый Лемке пишет: «Разруха полная!». Вот эта дискредитация самодержавного принципа…

Сванидзе: Так это имело место?

Фирсов: …понималась этими и не только этими женщинами. Именно стремление, желание остановить дискредитацию…

Сванидзе: Женщины стояли у самого престола. Они были как никто заинтересованы, поэтому я задаю Вам этот вопрос.

Фирсов: Конечно. Дело в том, что в этой ситуации Распутин уже перестает быть личностью, он становится неким фантомом, неким символом. И убийство его, которое — как потом многие адекватные современники поняли — было бессмысленным, не решило их проблемы.

Сванидзе: Спасибо.

Сванидзе: Вопрос сторонам: повлияло ли убийство Распутина на политические процессы в России?

Сторона обвинения. Сергей Ервандович, прошу. Вам слово.

Кургинян: Вот когда политическая система держится, можно отступить и нанести удар, можно довести войну до конца. Когда политическая система держится. А тут рухнула политическая система, и это стало непоправимой катастрофой. Но главное не только это. Самое интересное здесь, что смерть Распутина сыграла еще худшую роль, чем сам Распутин. Распутин, как мы уже все договорились, сыграл ужасную роль, но еще более ужасную роль сыграла смерть.

Пожалуйста, доказательство № 15.

Материалы по делу.

Из письма членов императорской фамилии во главе со вдовствующей императрицей Марией Федоровной к императору Николаю II после убийства Распутина (ГАРФ. Ф.612. Оп.4. Д.40): «Ваше Императорское Величество! Мы все, чьи подписи Вы прочтете в конце этого письма, горячо и усиленно просим Вас смягчить Ваше суровое решение относительно судьбы Великого князя Дмитрия Павловича. Мы знаем, что Вы — бывший его опекун и духовный попечитель — знаете, какой горячей любовью было полно его сердце к Вам, государь, и к нашей Родине. Мы умоляем Ваше Императорское Величество, ввиду молодости и действительно слабого здоровья Великого князя Дмитрия Павловича, разрешить ему пребывание в Усове или Ильинском. /…/ Да внушит Господь Бог Вашему Императорскому Величеству переменить свое решение, положить гнев на милость».

Резолюция Николая II на этом письме: «Никому не дано право заниматься убийством, знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий в этом замешан. Удивляюсь Вашему обращению ко мне».

Кургинян: Все — раскол семьи! Это подписано, помимо матушки, Елизаветой Федоровной, великими князьями Сергеем Михайловичем, Александром Михайловичем, Георгием Михайловичем, Николаем Михайловичем, Борисом Владимировичем, Андреем Владимировичем, Кириллом Владимировичем — всеми. Значит, он им говорит: вы убийцы! Не он один, а вы! И никому не дано на это право. Но и не действует при этом, а убийцы делают окончательные выводы. Значит, смысл заключается в том, что с этого момента начался раскол семьи, и дальше, так сказать, старец передал эстафету Протопопову.

Пожалуйста, доказательство № 16.

Материалы по делу.

Из воспоминаний поэта Александра Блока (1880–1921, российский поэт; цитируется «Последние дни императорской власти», 1921): «Распутин накануне своей гибели как бы завещал свое дело Протопопову, и Протопопов исполнил завещание. В противоположность обыкновенным бюрократам, которым многолетний чиновничий опыт помогал сохранять видимость государственного смысла, Протопопов принес к самому подножию трона весь истерический клубок личных чувств и мыслей, как мяч, запущенный расчетливой рукой, беспорядочно отскакивающий от стен, он внес развал в кучу порядливо расставленных, по видимости устойчивых, а на деле шатких кегель государственной игры. В этом смысле Протопопов оказался действительно „роковым человеком“».

Кургинян: Блок не изучал математическую теорию турбулентности, но он ее описал прямо блестяще. «В этом смысле Протопопов оказался действительно „роковым человеком“». И вот если мы не хотим, чтобы в нашей действительности появлялись «роковые» люди и чтобы эти «роковые» люди, как мячи, запущенные чьей-то рукой, разворачивали до конца политические системы и страны, мы должны извлечь урок и понять, что Распутин — это разрушитель империи. Это важно понять не потому, что важен сам Распутин. Неважно, какой он человек: хороший или плохой. Это важно понять потому, что это не должно снова повториться. Это надо изучать сегодня потому, что всегда есть возможность, что в определенных системах появятся такие мячи, и они разворотят все, а оплачивать это будет наш народ, наше государство, мы все.

А теперь я хочу, чтобы Николай Викторович Стариков по этому поводу прокомментировал ситуацию. Пожалуйста.

Стариков: Мы только что посмотрели письмо членов императорской фамилии. Мне хотелось бы два слова сказать о том наказании, от которого члены императорской фамилии хотят избавить великого князя Дмитрия Павловича. Его отправили в действующую армию в Персию. Всего лишь. Он не был ни арестован, ни посажен под арест. То есть фактически убийцы Распутина остались абсолютно безнаказанными, несмотря на то, что они все были известны. У них не хватило ума даже скрыть это преступление. Известный факт, что Пуришкевич через несколько минут после убийства рассказал все пришедшему полицейскому. Потом Великий князь Дмитрий Павлович рассказал и тоже признался в этом преступлении. Но ничего не произошло. Смотрите. Феликс Юсупов сослан в свое имение — какое жестокое наказание! Великий князь Дмитрий Павлович отправлен в действующую армию — ну просто ужас какой-то!

Кургинян: Не на главный фронт, не на немецкий.

Стариков: Конечно. Не на самый главный фронт, а в Персию. Пуришкевич, депутат Государственной Думы, есть неприкосновенность, — он уехал с лазаретом на фронт.

Что это такое? Это было наглядно показано бессилие царской власти, ее окончательный распад и бессилие. Если действующий император не может наказать убийц человека, который дорог его жене, который, возможно, оказывает целительное воздействие на его сына, то, что тогда власть может? Эта власть уже не может ничего.

Кургинян: Правильно ли я понимаю, что убийство оказало еще более страшное воздействие на систему, чем сам Распутин?

Стариков: Конечно. Можно дальше действовать по свержению этой власти, можно стараться заменить этого императора, свергнуть монархию, потому что эта власть не может постоять за себя.

Кургинян: «Как мяч, запущенный расчетливой рукой». Хорошая фраза.

Сванидзе: Спасибо. Короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Второй день слушаний по фигуре Григория Ефимовича Распутина.

Прошу Вас, Леонид Михайлович. Ваши вопросы оппонентам.

Млечин: Николай Викторович, а если бы император взял бы и расстреливал вышедших на улицы Петрограда. Он бы и сейчас… Ну, не он бы, а наследники и сейчас были бы императорами.

Стариков: Это вопрос?

Млечин: Нет, это я предлагаю вам над этим поразмыслить. Николай просто не был таким. А получается, что Вы возлагаете на него моральную ответственность за то, что он не был жестоким, за то, что он не приказывал убивать. Разве же можем мы с учетом того, что, начиная с 1917-го года, у нас у власти все находились люди, которые легко приказывали убивать виновных и невиновных и пролили море русской крови и всякой другой? Можем ли мы сейчас, с учетом этой истории, бросать в него камень, вместо того, чтобы даже поразиться тому, что у власти в России был некогда человек, который не считал возможным лишний раз проливать кровь. Это же поразительная вещь с точки зрения нашей истории, вот той, которая с 17-го года, которая на наших глазах еще продолжалась. Не согласны?

Стариков: Я не согласен с тезисом, который вы высказали. Речь не идет о том, что он должен был немедленно во дворе Зимнего дворца расстрелять убийц Распутина. Речь идет о том, что он не смог довести уголовное дело до какого-то логического завершения. Ведь власть должна была показать свою силу. Для этого не нужно расстреливать. Нужно арестовать, нужно судить, нужно заявить, что член императорской фамилии, повинный в убийстве, будет судим по законам Российской Империи, которые для этого требовали созвать специальный суд для членов императорской фамилии. Но это нужно было сделать! И это бы спасло миллионы жизней. Вот из-за того, что Протопопов и ему подобные в феврале месяце жевали сопли вместо того, чтобы подавить выступления, которые были в феврале в Петрограде.

Млечин: А! Значит, все-таки согласны с этой мыслью, что надо было их расстрелять?

Стариков: Я считаю, что во время мировой войны любые выступления в столице, которые косвенно или прямо помогают противнику, должны быть ликвидированы любой ценой. И это сэкономит миллионы жизней.

Млечин: Мы должны были бы сегодня, на самом деле, порадоваться тому, что, оказывается, могут быть у власти люди, которые не хотят убивать соотечественников просто так. И Вы знаете, что я не знаю — к лучшему или к худшему то, что сделал Николай, потому что если бы он залил бы кровью Петроград, что бы о нем мы сегодня сказали?

Стариков: Я думаю, что пусть бы он вошел в историю, как Николай Кровавый — хотя он именно так и вошел, не залив Петроград, — но зато десятки миллионов русских были бы живы. Наша страна бы развивалась, и мы бы не топтались все время на одном месте, потому что мы все время возвращаемся к уровню 1917-го года. Мы потеряли колоссальные территории.

Млечин: Я понял. Вот большевики так и говорили: сейчас расстреляем, пока гражданская, а потом не будет. Закончилась гражданская, опять стали расстреливать и опять стали расстреливать. Тут только начни убивать…

Стариков: Почему Вы к расстрелам все ведете? Нужно было разогнать демонстрации.

Млечин: Да нет, разогнать не удалось. Разогнать не получалось. Надо было расстрелять, тогда люди бы испугались. Бесспорно, когда в них стреляют, они боятся. Это мы видели, аж с 17-го года до самой перестройки. Все боялись.

Сванидзе: Спасибо. Скажите, пожалуйста, Николай Викторович. Вот о расколе царской семьи, о котором говорил Сергей Ервандович. Не кажется ли Вам… Ну, повлиял, конечно, Распутин. Но ведь уже само появление царицы будущей в России, оно оказалось неудачным — ее невзлюбили. Ее невзлюбила семья Николая. Нервная, возбудимая, такая интровертная, при этом — сильная, при этом — любимая царем. Это все вызывало к ней недоверие. Она почувствовала недоверие, зажалась и действовала только через мужа. Ее не любили. Смотрите, что пишет Великий князь Николай Михайлович через неделю после убийства Распутина, пишет — у него указано — в половине третьего утра. Он рефлексирует по поводу убийства, ему кровь претит, убийство претит, он не убийца. Но при этом он говорит: надо же, говорит, полумера (убийство Распутина), полумера, так как «надо обязательно покончить и с Александрой Федоровной». Великий князь говорит — окончить с царицей!

Кургинян: И матушка поддерживает.

Сванидзе: «Покончить с Александрой Федоровной и с Протопоповым. С Протопоповым еще можно поладить, но каким образом обезвредить Александру Федоровну?» То есть он наедине с листом бумаги, наедине сам с собой, он фактически готов призвать к убийству государыни-императрицы.

Кургинян: С матушкой, с матушкой.

Сванидзе: Великий князь! И потом он ее стервой называет в следующем своем… Он говорит, когда же эта стерва, наконец,… Сколько же ей осталось у власти быть? Ненавидит. Что, Распутин виноват? Да нет. Так ненавидит.

Стариков: Всегда отношение к монарху складывается не только как к какому-то символу, а скорее как к человеку. Это всегда так. И сегодняшних руководителей страны мы воспринимаем, как людей, а не как символы, и относимся к ним по-человечески. Точно так же было и в ситуации 1916–1917 годов. Но во многом отношение к ней стало негативным через Распутина — тот самый «черный» пиар.

Сванидзе: У народа.

Стариков: У всех.

Сванидзе: А у родных и близких-то?..

Стариков: У всех. Именно поэтому в феврале они решат поменять эту императрицу вместе с этим императором. Может быть, из самых лучших побуждений некоторые генералы будут участвовать в этом февральском заговоре, не понимая одного: что во время мировой войны, на такой страшной переправе коней менять нельзя, потому что утонет вся повозка. И она утонет.

Сванидзе: То есть, на Ваш взгляд, все-таки Распутин здесь сыграл решающую роль.

Стариков: Конечно.

Сванидзе: Я имею в виду, именно в расколе царской семьи.

Стариков: Конечно, через Распутина. Именно через ее отношение к нему замазали сначала ее, а через это замазали весь царский дом. И самое страшное, что в эту ложь, как Вы сейчас привели документы, поверили сами члены романовского дома. И потом, во время февраля, один из них будет писать, что он беспокоится, хорошо ли охраняют царскую семью под арестом, потому что у них не хватило ума понять, что следующими под арест пойдут они.

Сванидзе: Хорошо, спасибо! Леонид Михайлович, прошу Вас! Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Давайте попытаемся подвести под этим черту. Под этой историей. Итак, что происходило с Распутиным. Давайте доказательство № 14.

Материалы по делу.

Из воспоминаний князя Николая Жевахова (1874–1938, князь, духовный писатель; цитируется книга «Воспоминания», 1923): «Распутина спаивали и заставляли говорить то, что может в пьяном виде выговорить только русский мужик, его фотографировали в этом виде, создавая инсценировки всевозможных оргий, и затем кричали о чудовищном разврате его, стараясь при этом особенно подчеркнуть его близость к Их Величествам…».

Млечин: И доказательство № 1.

Материалы по делу.

Из воспоминаний писательницы Надежды Тэффи (1872–1952, российская писательница): «Передавали сплетни о взятках, которые шли через старца в карманы кого следует, о немецких подкупах, о придворных интригах, нити которых были в руках Распутина».

Млечин: Спасибо. А теперь я попрошу Алексея Николаевича Варламова, автора замечательной книжки о Распутине, и Владимира Михайловича Лаврова. Не было бы Распутина, революции бы не было?

Варламов: Если говорить об убийстве Распутина, то все-таки давайте не забывать, что еще значительную роль в этом убийстве сыграла английская разведка. Это тоже факт, который доказан. Кстати, доказан самими англичанами. Никакой сенсации и новости в этом нет, что решающую пулю в голову Распутина всадил английский агент Освальд Рейнер. Англичане преследовали свои собственные цели. И может быть, этим тоже объясняется реакция государя, который понимал, насколько сложные следы ведут к убийству Распутина, и какие цели вообще за этим стоят, какие последствия могут быть. Хотя мне тоже больно думать о том, что одна канонизированная русской церковью святая Александра Федоровна плакала, когда узнала о том, что Распутин убит, а другая канонизированная русской церковью Елизавета Федоровна посылала, действительно, убийце Распутина приветственные телеграммы. Это опять-таки трагический раскол в русской истории, в котором никто не виноват. Такая у нас история. Другой истории у нас для нас самих нет.

И, кстати, еще один очень важный факт: (я понимаю, что всем очень хочется говорить о роли Распутина, а о самом человеке забыть) тот факт, что этот человек принят мученическую смерть, как бы ни относились к его жизни, в каких бы грехах он бы ни был повинен. Это тоже высвечивает весь этот сюжет в каком-то новом свете. Потом, не будем забывать, как поступило Временное правительство и Керенский с телом Распутина, который был похоронен. Его достали, и тело было сожжено и развеяно по ветру. Этот ужасный акт вандализма по отношению к Распутину прекрасно ставит диагноз тем людям, которые пришли к власти в феврале 1917-го года, и многое объясняет в истории этого неудавшегося демократического периода.

Поэтому я против одного: против того, что мы стали относиться облегченно к ответам на очень сложные вопросы и выносим однозначные вердикты — виновен, невиновен, хороший, плохой. Это была очень мучительная история, которая требует от нас понимания, сострадания, любви, уважения. И вот здесь, мне кажется, осуждать никого не надо, в том числе даже Протопопова.

Млечин: Спасибо. Владимир Михайлович, пожалуйста.

Лавров: Абсолютное большинство историков согласно в том, что Россия шла к революции. Она произошла бы, даже если бы Распутина вообще не было бы. Это безусловно. Можно ли было этого избежать? Чтобы этого избежать, нужно было, с одной стороны, быть таким вот государственным преобразователем, каким был Столыпин, и одновременно таким кровавым усмирителем, как Петр I. Николай II не был ни тем, ни другим. Он обладал другими качествами, благодаря которым он стал русским святым.

Сванидзе: Прошу Вас, Сергей Ервандович. Ваши вопросы.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот генезис раскола.

Варламов: Вы имеете в виду какой раскол?

Кургинян: Вы говорите: произошел раскол в царской семье, произошло то самое. Но у этого раскола есть генезис.

Варламов: И?

Кургинян: Имеем мы право обсуждать генезис?

Варламов: Имеем, конечно.

Сванидзе: То есть происхождение и развитие.

Кургинян: Да. Происхождение, развитие, причину.

Варламов: Я думаю, что в значительной степени Романовы, в отличие от Николая Александровича и Александры Федоровны, были людьми, к сожалению, которые плохо соответствовали той роли, которую они были призваны исполнять. Елизавета Федоровна — это особый случай, но, в принципе, они часто нарушали те обязанности, которые должны были выполнять. Я имею в виду и морганатические браки, я имею в виду достаточно холодное отношение к религии у очень многих из них. Это были люди, которые — опять-таки тут не должно звучать осуждений, это скорее констатация факта — вряд ли понимали, что происходит с Россией, и жили достаточно отдельной от нее жизнью. И Александра Федоровна, и Николай Александрович очень выгодно отличались от них на этом фоне. И поэтому это тоже обусловливало их одиночество среди…

Кургинян: Даже матушка не понимала ничего?

Варламов: Ой, что касается матушки… Я, честно говоря, хуже представляю себе личность этой женщины…

Кургинян: Мне, по-моему, кажется, что она была умнейшей женщиной.

Варламов: Очень может быть.

Кургинян: Политически очень тонкой.

Варламов: Я не чувствую себя экспертом в этой области, но, честно говоря, я думаю, что все они находились на очень…

Сванидзе: По воспоминаниям, очень умная, тонкая, сильная женщина.

Кургинян: Да, волевая.

Варламов: Понимаете, нам очень легко судить и размышлять так. Я тоже так думаю: как было бы хорошо, если бы Распутин лечил наследника, сидя в Сибири, и ничего бы не было. Больше того, я говорил вчера о митрополите Вениамине Федченкове, который оставил лучшие, на мой взгляд, воспоминания о Распутине. У него в его книге воспоминаний «На рубеже веков» есть еще один эпизод, с Распутиным никак не связанный, но очень показательный: он говорит, что в той деревне, где он вырос, была старуха, которая умела останавливать кровь. Но если представить, что в царский дворец попал бы не Распутин, а эта старуха, то действительно, может быть, русская история пошла бы каким-то другим путем. Но она пошла именно этим путем.

Кургинян: Вы согласны, что кому много дано, с того много спрашивается.

Варламов: Вы имеете в виду кого?

Кургинян: Мы имеем в виду, что мы, конечно, должны сострадать властителям, но должны ли мы сострадать и подданным?

Варламов: Всем должны сострадать.

Кургинян: Ну, а если по вине властителей гибнут подданные, то как нам быть?

Варламов: Нам надо понимать некоторую неразрешимость, трагическую неразрешимость этой ситуации.

Кургинян: А исторические уроки?

Варламов: Мне, честно говоря, слова «исторические уроки» набивают оскомину от советской школы. Я вот лучше вспомню «Медный всадник», где очень хорошо показано поэтом, который лучше многих историков, я думаю, чувствовал, что такое русская история, вот это трагическое противоречие между маленьким человеком Евгением с его правдой и царем Петром с его правдой. И, в общем, не становился бы ни на чью сторону, а точнее — и на ту, и на другую.

Кургинян: Как сказать. Скажите, пожалуйста,

Сванидзе: Время.

Кургинян: …эта фраза вам ничего не говорит:

Где государь?

В своей опочивальне

Он заперся с каким-то колдуном.

Так вот его любимая беседа:

Кудесники, гадатели, колдуньи —

Все ворожит, как красная невеста.

Хотел бы знать, о чем гадает он.

Варламов: Ну и что?

Кургинян: Это «Борис Годунов».

Сванидзе: Спасибо! Завтра третий день слушаний по фигуре Григория Распутина.

Часть 3

Сванидзе: Здравствуйте! У нас в России, как известно, прошлое непредсказуемо. Каждое время воспринимает прошлое по-своему. В эфире «Суд времени». В центре нашего внимания исторические события, персонажи, проблемы, их связь с настоящим.

У вас, нашей телевизионной аудитории, также будет возможность высказаться, то есть проголосовать. Такая же возможность будет у сидящих в зале.

Сегодня третий день слушаний по теме: Григорий Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

В том, что при императорском дворе появился Распутин, нет ничего удивительного. И до него при дворе было много шарлатанов: француз Филипп, Митька Козельский, кликуша Агинушка, гадалка Гриппа пророчили, поили голубиной водой, гипнотизировали. Нечего удивляться на царскую семью с больным наследником: в 17-м году целую страну соблазнят абсолютным шарлатанством.

Напоминаю вопрос слушаний: Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории. Номера телефонов на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент Международного Общественного Фонда «Экспериментальный Творческий Центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

«Страна, государь которой направляется „божьим“ человеком, не может погибнуть», — писала императрица Александра Федоровна о Григории Распутине. Современники говорили, что Распутина и императрицу сблизила болезнь цесаревича Алексея. Как отмечал гувернер наследника, Пьер Жильяр, мать ухватилась за надежду, которую ей давали, как утопающий за руку. Многие историки сегодня считают, что Григорий Распутин, вопреки ожиданиям Александры Федоровны, приблизил гибель империи. Сведения о деятельности Распутина в царском доме крайне противоречивы: лечил цесаревича, занимался предсказаниями, фотографировался с императорскими детьми. Все. Остальное — слухи, фантазии и домыслы современников. Широко распространено мнение, что Григорий Распутин способствовал падению авторитета власти в глазах российских граждан. Скандалы, связанные с ним и царской семьей, обсуждались далеко за пределами столицы. Казалось, худшие ненавистники монархии не могли придумать такой язвы, как фигура Распутина. «Именно русский мужик позорил именно православную монархию именно в форме святости», — напишет впоследствии Солженицын. Убийца Распутина, князь Феликс Юсупов, отмечал, что сибирский мужик был олицетворением не агонизирующей монархии, а предвестником «красного» террора: «Мужик в грязных сапогах вошел во дворец и гулял по царским паркетам. Этими сапогами он растоптал вековую веру народа в царское служение».

Сванидзе: Итак, третий — последний — день слушаний по фигуре Григория Распутина.

Первый вопрос сторонам: стала ли распутинщина причиной краха монархии?

Прошу вас, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Мы же все уже убедились, что стала. Только не так, как это рассказывают в сказках: жила-была прочная здоровая монархия, пришел страшный дядька, Кащей-бессмертный, взял ее пальцем ковырнул, и она распалась. Не так это происходило, совсем не так. И это единственное, что важно понять — совсем не так. Существовала политическая система, именуемая царизмом. Эта система двигалась из какой-то точки, где она была вполне устойчивой, где ей было наплевать на любых Распутиных: абсолютистская феодальная монархия с полупатриархальным базисом, то есть базой поддержки, опоры. Она двигалась в какую-то другую точку. Сначала освобождение крестьян, потом столыпинские реформы. Что это была за точка? Буржуазная монархия, бисмарковская модель, русский вариант.

Вот если бы она до этой точки доползла, то никакой Распутин ничего бы с ней не сделал, близко бы ничего не сковырнул. Но она не доползла! Она остановилась на полпути, на «третьеиюньской» Думе, не могла осуществить нужных реформ, не довела это до разумного предела, не учла интересы народа, не создала новую базу для себя. Вот тогда эта система стала сходить с ума. Есть такое понятие: системное безумие. Каждый ее элемент деформируется, связи разрушаются, и вот тут в это во все прорывается специфическая личность.

Какая личность? Прежде всего, созвучная неким чаяниям отчаявшегося главы системы — царя. Он там все не хочет Петра, он хочет Алексея, называя своего сына Алексеем**. Он хочет все время вернуться к каким-нибудь боярским временам. Он хочет еще чего-то. И он хочет народа, народа! Но прямой связи с общественными группами, которые ему нужны, на которые он может опереться, живой программы действий, повестки дня у него нет! И социальной базы живой нет, ее всю заменяет мистифицированный «мьюзик» — «мьюзик» Распутин с чудесными свойствами. Этого человека, зная эти свойства царя и свойства системы, продвигают; в итоге он входит в специфические отношения с узкой группой, сначала с определенными аристократами, потом с узкой группой. И все это начинает разрушаться с чудовищной скоростью.

Вот в чем урок! Первое: не создавайте загнивающих систем, решайте проблемы народа и страны быстрее. И второе: если уж создали, опасайтесь таких вещей.

И в этом смысле, пожалуйста, доказательство № 17.

Материалы по делу.

Из воспоминаний князя Феликса Юсупова (1887–1967; цитируется «Конец Распутина», 1927): «Революция пришла не потому, что убили Распутина. Она пришла гораздо раньше. Она была в самом Распутине, с бессознательным цинизмом предававшим Россию, она была в распутинстве — в этом клубке темных интриг, личных эгоистических расчетов, исторического безумия и тщеславного искания власти. Распутинство обвило престол непроницаемой тканью какой-то серой паутины и отрезало монарха от народа. Лишившись возможности разбираться в том, что происходило в России, русский Император уже не мог отличить друзей от врагов. Он отвергал поддержку тех, которые могли помочь Ему спасти страну и династию, и опирался на людей, толкавших к гибели Престол и Россию».

Кургинян: Какие хорошие слова! То есть насколько они точны. Как паутина, которая обвила и все. Не дай бог нам все это пережить еще раз! Именно поэтому вопрос состоит в том, что надо изучать этот феномен. Его надо изучать полностью, глубинно, понимая его суть. Ведь дело не в том, чтобы кого-то охаивать. Зачем охаивать? Тут надо понимать, в чем смысл явления, а не ругать людей!

Пожалуйста, я бы хотел, чтобы Игорь Константинович Кирьянов сказал что-нибудь по этому поводу.

Кирьянов: Распутин оказался действительно в то время и в том месте, где происходил кризис. И сами его действия способствовали тому, что он превратился в такую фигуру, но его и делали другие. Делали и представители общественности. Тут говорилось только о либералах и революционерах, но первые критики — это все-таки правые, монархисты. И они объединились. И здесь, конечно, и немецкая пропаганда, и многое-многое что другое. Но! Есть понятие распутинщины. И распутинщина — это и есть как раз та ситуация, когда в условиях кризиса влияют неформальные институты, которые в еще большей степени углубляют кризис и приводят к краху.

Кургинян: Я понимаю правильно, что вот в таких особых условиях — кризисных, загнивающих, не важно — такие небольшие феномены, как Распутин, вдруг приобретают гигантскую роль?

Кирьянов: Конечно.

Кургинян: Особенно, если их правильно посылают в нужную точку.

Кирьянов: Естественно.

Кургинян: Это и есть «эффект бабочки».

Кирьянов: Да. И еще одна…

Сванидзе: Очень кратко.

Кирьянов: Очень краткий пример. Про Александру Федоровну говорили очень многое, но ведь есть и аналогия: опять-таки, конец XVIII века, Франция, Мария-Антуанетта. И те же самые, опять-таки, обвинения,…

Кургинян: Это очень интересно, да.

Кирьянов: …подчас, тоже неоправданные.

Сванидзе: Это классическая аналогия.

Кирьянов: Да…

Сванидзе: Две революции, две казни. Вот, пожалуйста.

Кирьянов: Да.

Кургинян: Есть о чем задуматься!

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Прошу Вас, Леонид Михайлович! Ваши вопросы.

Млечин: Сейчас вспоминали слова Феликса Юсупова, убившего Распутина своими руками. А вот если можно, к его личности, — доказательство № 15, воспоминания о том, как его Распутин, как он пишет, загипнотизировал. Давайте послушаем, очень любопытная вещь.

Материалы по делу.

Из воспоминаний князя Феликса Юсупова (1887–1967; цитируется «Конец Распутина», 1927): «Сила гипноза Распутина была огромная. Я весь точно в оцепенении: тело мое онемело. Пытался говорить, но язык мне не повиновался, и я медленно погружался в сон, будто под влиянием сильного наркотического средства. Лишь глаза Распутина светились передо мной каким-то фосфорическим светом, увеличиваясь и сливаясь в один яркий круг… В таком положении я лежал неподвижно, не имея возможности ни кричать, ни двигаться, и я сознавал, что постепенно подчиняюсь власти загадочного и страшного человека».

Млечин: Не кажется вам странным такое для молодого, в общем, вполне здорового человека. Это воспоминания, написанные потом в эмиграции. Как вы полагаете, что это: такая попытка самооправдания — все-таки он был убийцей постфактум — или он на самом деле был таким внушаемым человеком. Больше ни от кого я ничего подобного не слышал, и, честно говоря, за всю свою жизнь практически не встречал…

Сванидзе: Извините, что я Вас перебиваю, Леонид Михайлович! Столыпин говорил об огромной силе гипноза Распутина. Столыпин!

Млечин: Да.

Сванидзе: Не мальчик!

Млечин: Николай Карлович, вспомните, как он это говорил. Он не был загипнотизирован, не описывал, как он лежал.

Сванидзе: Он не лежал, он не лежал, но он говорил, что гипноз был очень большой. Ему просто потребовалось взять себя в руки, чтобы пытаться противостоять.

Млечин: Это нормальное поведение нормального человека.

Сванидзе: А между прочим, Юсупов-то просил, чтобы он его вылечил. У него же легенда была, когда он втирался в доверие к Распутину: чтобы он его… Вот он сам лег.

Млечин: Николай Карлович, но такого практически не бывает. Нормальный, полноценный, здоровый человек, если он только не хочет этого сильно, неспособен вот так превратиться в ничто, в тюфяк какой-то. Вот я и пытаюсь понять, было ли это, повторяю, самооправданием постфактум или он такой действительно внушаемый человек?

Кирьянов: По поводу Юсупова есть разные слухи и разные версии, в том числе, которые можно отнести к тому, что он был слабый и внушаемый.

Сванидзе: В том числе и самые двусмысленные.

Кирьянов: Да. И вполне возможно, что он был…

Сванидзе: В том числе и о причинах вот такой вот симпатии к нему со стороны Распутина, между прочим.

Кирьянов: Да, да, да. И там версии… Одна из версий, почему так долго затянулось убийство. Юсупов оправдывался — делится со своими коллегами по этому уголовному делу — что чувства были какие-то.

Млечин: Вся эта история… У нас, говорят, мастера «черного» пиара. Я думаю, что вся история с Распутиным — это просто учебник для них, такие мастера были в то время. Смотрите, создается сначала история о «треугольнике»: царь в Могилеве, а вместо него в столице императрица с помощью Вырубовой проводит тайные свидания с этим таинственным мужиком. И весь свет обсуждает его невиданные мужские достоинства, так? Потом, дальше, значит, война идет: терпим поражение. Разговор идет: а не потому ли терпим поражения, что императрица немка, а при ней Распутин не то выдает данные немцам, не то просто продает. Мы теперь знаем, располагаем сегодня историческими документами: ничего из этого не имело места. Это было чистое вранье и клевета. Но тогда знали об этом!

Это чистый, как бы сказали сегодня, пиар. Потрясающее создание мифа, который так воздействует, не имевшего никакого реального отношения к тому, что реально происходило. Ведь это так! Ведь ничего этого не было!

Сванидзе: Минуту добавляю.

Кирьянов: Борис Колоницкий, питерский историк, опубликовал в этом году очень любопытную книгу, которая называется «Трагическая эротика» о представлениях об императоре и императорской семье в годы Первой мировой войны. Там как раз Борис Колоницкий обращает внимание, что вопросы религии, секса, идеологии и многое-многое другое очень характерны для таких кризисных эпох. Я далеко не случайно попытался провести некую аналогию с концом XVIII века — события во Франции.

Млечин: Не просто характерны, тут есть реальное стремление, ведь когда 1 ноября 1916 года Милюков произносит речь в Государственной Думе и говорит: «Это глупость или измена!», обращаясь к руководству страны, ведь он не мог сказать, что никакой измены не было, это все придумано, это все сознательная игра, это политика. И все, от правых до левых, делали то, чего делать нельзя, и поэтому это все рухнуло. Распутин-то тут и ни при чем.

Кирьянов: Фигура Распутина объединила очень многие политические силы.

Млечин: Как удобный символ! Или как реальный?

Кирьянов: В том числе и как символ, я бы так вот сказал.

Сванидзе: Спасибо, спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас, не уходите далеко. Вам слово.

Млечин: Я обращаюсь к Александру Николаевичу Закатову, историку, директору Канцелярии императорского дома. Скажите, с точки зрения сегодняшних монархистов, сегодняшнего взгляда, действительно Распутин погубил российскую монархию?

Закатов: Спасибо. Ваша Честь, я прошу заранее, может быть, несколько секунд вы мне добавите; мне хотелось бы по поводу феномена Распутина сказать побольше. Обращаю внимание на доказательную базу, потому что мы, уважаемые участники процесса, присутствуем при несколько фантасмагорической ситуации, когда на процессе обвинитель обвиняет убитого человека, ссылаясь на воспоминания его убийцы. Это немножко странно, и в истории, в общем-то, трудно что-либо найти, какую-то правду, если мы будем судить убитых людей по воспоминаниям их убийц. Это первый пункт, который я хотел сказать.

Второй момент. Здесь нам говорят о пресловутом прусском варианте монархии, но я хочу напомнить, что германская монархия рухнула через год после российской без всякого Распутина с его прусским вариантом. То есть не Распутин сыграл эту роль, в любом случае. Мы путаем причину со следствием.

Сванидзе: Ну, они действительно, они войну проиграли.

Закатов: Да, но какая разница? Они войну проиграли.

Кургинян: Они капитулировали.

Закатов: Россия тоже, получается, проиграла войну из-за революции.

Кургинян: Вы же говорили, что нет.

Закатов: Она вышла из войны в результате революции. Это равносильно проигрышу. И тем более, одно дело, если это просто революция, внутренний какой-то взрыв, обусловленный какими-то причинами; другое дело, это еще плюс поражение и оккупация страны, это более страшная катастрофа.

Распутин был не причиной крушения монархии. Он был удобным поводом, но если бы не было Распутина, то нашелся бы кто-нибудь другой обязательно. Причина революции не в социальных, не в экономических, не в политических причинах прежде всего, хотя и они играют огромную роль, но это причины духовные и им, наверное, надо посвятить какой-то процесс рассмотрения, потому что это невозможно все увидеть.

Но мы видим совершенно четко, что Распутин был избран, как удобная фигура, и именно через него представители народа, оказавшегося у царского престола, рядом с властью — то что помогало императорской власти действительно восстановить какую-то утраченную в течение длительного времени, которое и привело к духовному кризису, связь с народом — вот именно через этого человека цинично, бессовестно действовали разные силы. Революция действовала как слева, так и справа.

Сванидзе: У меня уже голова ходуном! Это же ровно то, что говорил Кургинян! Дословно!

Закатов: Да, совершенно верно, но только я вижу причину не в том, что прогнил политический строй. Политический строй был достаточно крепким. И я, как монархист, хочу сказать, что если бы не было Распутина, если бы Николай II расстреливал всех направо и налево или было бы что-то еще, не висел бы здесь портрет императора. Я сам монархист, и я хотел бы, чтобы Россия была монархией, но революция произошла бы все равно. Мы забываем о закономерностях развития и перевели все это на личности.

И если говорить о Распутине, то я позволю себе привести два маленьких доказательства, которые исходят не от меня, а от представителей Дома Романовых. Во-первых, это Великий князь Кирилл Владимирович, который, кстати, подписал письмо, действительно, с просьбой помиловать и освободить от наказания Великого князя Дмитрия Павловича. Но, как свидетельствует источник — дневник Арона Симоновича, секретаря Распутина, — он пишет и отмечает, что Владимировичи были единственными, пожалуй, из членов императорского дома, которые не принимали участия в травле Распутина. Потому что они понимали, что эта травля направлена не столько против Распутина, сколько против царской семьи.

Сванидзе: Дело в том, что близко, в ближайшем родственном окружении государя-императора, было несколько родственных кланов.

Закатов: Спасибо, Ваша Честь, что вы уточнили. И вот что пишет Кирилл Владимирович в своих воспоминаниях «Моя жизнь на службе России», уже написанных в эмиграции: «Распутина нельзя причислить ни к святым, ни к монахам, ни к сумасшедшим: здоровый русский мужик, себе на уме, он был наделен необычным даром, которому наука до сих пор не нашла объяснения. К чести Распутина, ему хватило здравого крестьянского ума до конца остаться народа, о благе которого он всегда радел». Это мнение Великого князя Кирилла Владимировича, современника Распутина.

Вот что пишет его внучка на вопрос корреспондента, нынешняя глава Дома Романовых, великая княгиня Мария Владимировна. Она говорит: «На мой взгляд, Распутин был одаренным представителем русского крестьянства, сильной личностью, находившейся в чистосердечном духовном поиске, преданным церкви и государю. Возможно, быстрая слава в столице его испортила. В его поведении трудно определить, что было православным юродством, а что следствием человеческих страстей. Так к нему и нужно относиться: он не демон и не святой, а яркий человек, близкий царской семье, погибший от рук убийц и достойный, чтобы мы о нем молились».

И поэтому считать его виновником гибели Российской Империи или «бабочкой», или «слоном», или кем угодно, кто поколебал основы, конечно, несправедливо ни по отношению к нему, ни по отношению к царской семье, которая не была сумасшедшей, которая ценила это, может быть, подобие подвига юродства. Может быть. Здесь я не буду вступать в полемику и говорить, что он был старцем или классическим юродивым, но он пытался следовать этому пути. А кто из нас не без греха? Мы все пытаемся чему-то соответствовать, но не всегда у нас это получается.

Сванидзе: Спасибо.

Закатов: Благодарю.

Сванидзе: Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд времени». Последний день слушаний по фигуре Григория Распутина.

Прошу вас, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Вам слово. Ваши вопросы оппонентам.

Кургинян: Значит, тут опять вернулись к чему-то… Есть в этом элементы дежавю. Скажите, пожалуйста, подобие подвига юродства или юродство. Но юродивый должен назначать силовиков, говоря современным языком? Юродивый — он должен, так сказать, заниматься юродством. Почему он должен назначать силовиков во время войны?

Закатов: Благодарю вас за вопрос. Дело в том, что опять же роль Распутина, которую здесь, казалось бы, признала и та и другая сторона, сильно преувеличена и в этом. Ведь в чем проблема? Опять путаница причины и следствия. Распутин был хитрый русский мужик, как пишут те представители Дома Романовых, которых я цитировал. Он улавливал ход мыслей; он, когда ему удавалось общаться с государыней и, реже, — с государем, чувствовал, что им нравится, и он старался этому соответствовать. Не он был человеком, от которого шло назначение, а он ловил эту идею и старался подсказать, попасть в эту струю. Классический пример — тот самый Протопопов, о котором здесь было столько сказано. Протопопов был ставленник Государственной Думы, он был членом прогрессивного блока. Когда он был товарищем председателя Государственной Думы, за его какое-то возвышение и назначение была оппозиция, и не только оппозиция Его Величества, о которой некоторые говорили, в том числе Павел Милюков в то время. И когда его назначили, и потом оказалось, что Распутин как-то в этом, вроде бы, поучаствовал, все стали говорить, что он ставленник Распутина. Но это не так! Влияние Распутина на политические дела настолько преувеличена, что дальше просто ехать некуда.

Кургинян (пытается сказать):…

Закатов: Я прошу прощения…

Кургинян: Пожалуйста.

Закатов: Маленькая реплика, и я закончу. Уже в эмиграции члены чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства — которое было образовано уже революционерами, которую возглавлял социалист Муравьев — Руднев и Романов (однофамилец династии) засвидетельствовали, что они собрали документы, специально изучали целый ряд вещей, инкриминируемых павшему старому царскому режиму, и они не обнаружили никаких серьезных доказательств, чтобы Распутин сыграл действительно большую роль. Их воспоминания опубликованы. Можно к ним относиться, как к частному мнению, конечно, как и к любому воспоминанию, которые здесь у нас…

Кургинян: Но, наверное, не к дневникам Симоновича.

Закатов: Но это были юристы! Да, я согласен, я согласен.

Кургинян: Вы приводите дневник Симоновича.

Закатов: Правильно, но по сравнению…

Кургинян: Ну уж этот-то.

Закатов: …с дневниками убийцы Распутина…

Кургинян: Нет, князь Юсупов. А кто такой Симонович?

Закатов: Симонович — это секретарь Распутина. В данном случае он пишет о том, в чем он не заинтересован. То есть одно дело, когда человек себя оправдывает…

Кургинян: Даже не хочется обсуждать, кто такой Симонович.

Закатов: …он хочет оправдать. А не надо обсуждать. Это был человек, и он оставил воспоминания. Во всяком случае, он лучше, чем убийца, он не убивал людей. Он не убивал людей, не марал свои руки кровью.

Кургинян: То есть вы осуждаете Юсупова?

Закатов: Юсупова? Безусловно, безусловно.

Кургинян: И Великого князя тоже?

Закатов: Великий князь Дмитрий Павлович, правда, лично не принимал участия в убийстве — он там пластинки крутил где-то на втором этаже — но он был, конечно, причастен, и он сам, кстати, в эмиграции, в отличие от Юсупова, в отличие от Пуришкевича, не оставил воспоминаний никаких. И по свидетельствовам его родственников — я сам видел переписку в архиве — он скорбел, он сожалел о том, что он принял участие.

Сванидзе: Кстати, надо отдать справедливость и Феликсу Юсупову: он особенно не восторгался собственным поступком, и в воспоминаниях это видно.

Закатов: Ну, Пуришкевич, например, пишет об этом с каким-то наслаждением.

Сванидзе (про Юсупова): Без удовольствия.

Кургинян: К сожалению, главный вопрос нам не удалось обсудить.

Закатов: Да, а Юсупов… Потому что Юсупов уже писал в воспоминаниях…

Млечин: Доктор Кострицкий спросил князя Юсупова: «Неужели у вас не бывает угрызений совести? Ведь вы все-таки человека убили». «Никогда! — ответил князь Юсупов с улыбкой, — Я убил собаку!»

Кургинян: Это его отношение…

Закатов: Юсупов писал воспоминания с коммерческой целью. Он принимал участие в съемках фильма.

Кургинян: Это про всех можно сказать.

Сванидзе: Но он то же самое, ровно, рассказал великому князю Николаю Михайловичу на следующий буквально день после убийства.

Закатов: Да.

Сванидзе: Ровно ту версию, которую он изложил в воспоминаниях.

Закатов: Нет, я имею в виду то, что он не так был кровожаден в своих воспоминаниях, как, например, Пуришкевич, потому что он понимал, что…

Сванидзе: Ну, он был вообще не Пуришкевич.

Закатов: …западный читатель не поймет, как это — похваляться убийством до такой степени.

Кургинян: Можно один вопрос?

Закатов: Да, конечно.

Кургинян: Сколько людей, столько мнений. Есть письма, переписка царя и царицы, эта переписка опубликована, и там между назначениями и названиями всеми этими идет определенная корреляция, которая математически доказывает, что это все было. Эта переписка — ее никто не подвергал сомнению. Мнения этих людей — Симоновича, секретаря Распутина, Юсупова, который убил — это все мнения.

Сванидзе: Завершайте.

Кургинян: Я, например, привел это мнение с одной единственной целью — там образы хорошие: паутина, которая сплелась вокруг этого. Но вопрос заключается в том, что после того, как эта переписка была опубликована, все пришли в соответствующее состояние и поняли, что он реально влиял на назначения. Самым страшным из этих назначений — все согласились — было назначение Протопопова. Это назначение запустило принцип домино. Домино начало, так сказать, разрушать империю. Самый серьезный вопрос, который Вы затронули и, к сожалению, его нет времени сейчас обсудить с Вами, заключается в том, что Вы как-то стоите на позиции необратимой, неумолимой необходимости революции, то есть революции нельзя избежать.

Закатов: Да.

Кургинян: Вот эту теорию… Я, например, исхожу из того, что революции всегда можно избежать, если власть вовремя делает то, что должна. И вот тогда можно избежать революции. Но если считать, что их избежать нельзя, то это другая, в основном марксистская, точка зрения.

Сванидзе: Здесь спусковым крючком революции послужило, скорее, вступление России в войну, наверное.

Кургинян: Нет, это катализатор.

Закатов: Ваша Честь…

Кургинян: И то, что Вы сказали когда-то о слабой авторитарной системе и то, что я называю загнивающей политической системой, — это одно и то же. Вот в таких системах рождаются соответствующие феномены, и вот желательно бы, чтобы систему эту вовремя из этого состояния вывести.

Сванидзе: Александр Николаевич, если можно, кратко ответьте. Хорошо?

Закатов: Очень кратко. Что касается неизбежности революции, то я повторяю свой тезис, что революция вызвана духовными причинами. Власть может быть очень сильной, но она все равно не способна воспрепятствовать, ни в коем случае, духовному кризису общества, и когда этот кризис наступает, все ломается, все рушится и, наверное, через это надо пройти. Почему я и затронул тему юродства: потому что юродивые — пусть Распутин был не настоящим юродивым, пусть ему не удалось это сделать, но он пытался — они изображают…

Почему библейский пророк Осия вступил в брак с блудницей? Как описывает Библия…

Сванидзе: Если можно, кратко, Александр Николаевич. Тема блудницы нам близка, но…

Закатов: Чтобы показать… Это очень близко к Распутину. Чтобы показать измену Древнего Израиля в вере в истинного бога. Это был некий символ. Вот то, что делал Распутин, это тоже был символ, и когда мы говорим о вине Распутина, о вине Николая II, о вине каких-то конкретных лиц или даже о вине большевиков и прочих революционеров, мы должны понимать, что никто из них один не виновен. В какой-то степени, лежит вина на всех, в том числе, — на государе-императоре.

Сванидзе: Спасибо.

Закатов: Но выделять его нельзя.

Кургинян: Я могу понять Вас правильно, что с этой вашей точки зрения, большевики — это бич божий, да?

Закатов: В определенной степени — да.

Кургинян: Я понял: большевики — это бич божий. Понятно!

Сванидзе: Спасибо. С этим сложно спорить. (обращается к стороне обвинения) У меня вопрос к вашей стороне. Скажите, пожалуйста, вот Распутин. В тех же воспоминаниях Юсупова. Он пишет, что Распутин говорил ему о желании вывести Россию из войны. Это есть в воспоминаниях. Выведем Россию из войны… Потом он там говорил: пусть матушка правит вместо государя-императора, он устал. Это другое. Но выведем из войны Россию! Если бы Распутину удалось вывести из войны Россию, сейчас бы на площади стоял бы ему памятник. Я не знаю какой. Потому что он бы не просто вывел страну из войны, он бы вывел ее из революции. Он бы вывел ее из всех тех колоссальных исторических потрясений, в которых она оказалась в XX веке. Он бы был просто отец родной.

Но это сделано не было! Его убили. И царь не хотел — и Распутин говорит об этом Юсупову — не хотел выходить из войны. Значит, две вещи. Во-первых, при по-другому сложившихся обстоятельствах Распутин рассматривался бы нами не как злой, а как добрый гений нашей истории. И второе: влияние его на царя все-таки было достаточно ограниченным.

Кирьянов: Безусловно, то что революция случилась, связано с неудачным ходом войны, в конечном счете, для России. Но что такое выведем? Кто будет выводить?

Сванидзе: Государь-император.

Кирьянов: Так вот. Путем сепаратного мира или каким-то другим образом?

Сванидзе: Об этом, я думаю, Распутин не задумывался.

Кирьянов: То есть речь идет о том, что, действительно, предчувствие-то было, что так далеко зашедшая война, такая неудачная, в конечном счете, грозит гибелью империи. Это у очень многих представление было. И записка 1914 года, опять-таки, различных политических сил, в основном — консерваторов, предупреждавших: ну, нельзя воевать с Германией. А здесь это все становится…

Сванидзе: Ну, это же было практически желание во спасение России, согласитесь? История это подтверждает.

Кирьянов: Нет, желание-то было. Но у него не было желания, чтобы все, по всей видимости, разрушилось — у Григория Ефимовича, как у человека.

Сванидзе: А царь не послушал, значит, и влияние на царя было ограниченным, не правда ли? Вот эта вот схема, которую мы сегодня рассматриваем, и справедливо рассматриваем: Распутин влияет на императрицу, императрица влияет на царя — не сработала?

Кирьянов: А тут, по-моему, никто и не говорил, что в ста процентах случаев такое влияние было.

Кургинян: Это во-первых. Есть второе. Если это действительно интересно. Если это интересно, это не так. Там же шла речь о далеко идущих вещах. Он понимал, что царь не идет на это, и он готовил переворот в пользу императрицы.

Сванидзе: В пользу императрицы.

Кургинян: Заговор императрицы.

Сванидзе: Да, в пользу императрицы.

Кургинян: В пользу императрицы. Значит, переворот подстегивал еще раскол элиты и, вместо того, чтобы выводить из войны, речь шла уже совершенно о другом, о дестабилизации системы.

Сванидзе: Нет, речь шла именно о выводе из войны.

Кургинян: Нет, он хотел выводить из войны. Для этого начинал применять такие средства, которые только усугубляли хаос, а не выводили из войны. Он же не ручками выводил. Он гоношил определенную ситуацию. Тогда другие делали ситуацию альтернативную: еще больший раскол в элите, еще больше столкновений, еще большая дестабилизация. Политическая система рушится — и не вывод из войны, а крах!

Сванидзе: В том, что говорит Кургинян, на мой взгляд, есть здравое очень немалое зерно, потому что да, вывод из войны — хорошо, но он действительно ведь хотел привести к власти императрицу. Я ссылаюсь на воспоминания князя Юсупова.

Варламов: Заговор императрицы — это миф. Это пьеса Алексея Толстого. Он был хороший драматург, но никакого заговора императрицы не было.

Сванидзе: Нет, ну хорошо. Но Феликс Юсупов…

Варламов: Если и был заговор…

Сванидзе: Но Феликс Юсупов не был драматург. Он в этом участвовал.

Варламов: Феликс Юсупов… Вообще, кто его мемуары писал и кто их правил, — это тоже большой вопрос.

Кургинян: Так про каждый источник можно сказать.

Сванидзе: То есть, иначе говоря… Это мой вопрос…

Кургинян: Про каждый источник…

Сванидзе: То есть, иначе говоря, Вы считаете, что…

Варламов: Поэтому истина находится на пересечении нескольких источников. Никогда одним источником пользоваться нельзя!

Сванидзе: То есть Вы считаете, что это место в мемуарах Юсупова, оно не заслуживает доверия.

Варламов: Думаю, что нет.

Закатов: Ваша Честь, маленькое слово. Здесь неоднократно цитировался Арон Яковлевич Аврех. Так вот он утверждал, основываясь на материалах все той же чрезвычайной следственной комиссии, что все документы, которые она изучила, свидетельствуют, что не могло идти речи о выходе России из войны, что царь и царица были настолько против, что никакие аргументы никакого Распутина…

Сванидзе: По факту мы это видим. По факту мы это видим.

Кургинян: Насчет царицы. Там точно, что насчет царицы?

Закатов: Абсолютно.

Кургинян: Насчет царя — сто процентов.

Закатов: Я вам могу… В исторической записке № 118, там статья Арона Яковлевича Авреха о деятельности чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Прошу вас, если не ознакомлены.

Сванидзе: Это подтверждает, что царица была настроена очень жестко за продолжение войны.

Кургинян: Мне кажется, что чуть мягче, чем царь. Царь был настроен непреклонно.

Закатов: Нет, ни в коем случае! Она даже в большей степени!

Сванидзе: Да, прошу вас!

Фирсов: Я хотел бы сказать, что спор совершенно неправильный, некорректный.

Сванидзе: То есть, скажем так, она была антигермански настроена.

Фирсов: Совершенно некорректно и неправильно. Во-первых, невозможно сказать, что бы было, если бы вышла из войны. Она — Россия — не могла выйти из войны, как и не могла в нее не вступить. В свое время, в феврале 1914-го года, бывший министр…

Сванидзе: Ну как не могла? Потом вышла, при большевиках.

Фирсов: Минуточку. Министр внутренних дел Российской Империи Дурново, человек очень неглупый, хотя и не семи пядей во лбу, но блестящий совершенно чиновник, составил записку, которая легла на стол императора уже после его кончины. В этой записке — она по сути своей пророческая — он предсказал, что будет, если Россия вступит в войну (я повторяю, это где-то январь-февраль 1914-го года) и что будет, если она не вступит. Грубо говоря, что будет, когда она выиграет, если выиграет, и что будет, когда она проиграет, если проиграет. В общем, сценарии одинаково пессимистичны. Государь это знал. Есть такие ситуации в политике, когда, даже зная, что вот совершишь и сделаешь что-то и сделаешь ошибку, но не сделать нельзя! И даже зная диагноз, не всегда можно вылечиться. Россия к 1914-му году находилась в такой ситуации. Государь-император прекрасно понимал, что паллиативы не спасают; реформы — я имею в виду к 1914-му году — уже не спасли бы. Он предпочитал ничего не делать, чем начинать двигать мебель в полуразвалившемся доме. И в этом была своя логика, как ни странно и ни абсурдно это звучит!

Сванидзе: Гибельная, как выяснилось.

Фирсов: Нет, когда начинается…

Кургинян: Ведь это суицид.

Фирсов: Вот опыт загнивающих систем должны учитывать. Полностью согласен! Когда начинается? Неужели при государе-императоре Николае Александровиче? Я думаю, что, к сожалению, это все раньше началось. В свое время Владимир Ильич Ленин заявил: 1905-й год порожден 1861-м.

Сванидзе: Завершайте.

Фирсов: Грубо говоря, крестьянский вопрос. Очень правильно сказал, но ведь крестьянский вопрос и при Александре II поздно решен был. Крестьяне переплатили к 1905-му году в три раза за землю! Это тоже совершенная социальная несправедливость! Да чего — для спасения дворянства.

Сванидзе: Нет, это все понятно.

Фирсов: То есть на самом деле…

Сванидзе: Мы так уходим к татаро-монгольскому игу.

Фирсов: Нет. К татаро-монгольскому, безусловно, не придем, но к началу XIX века мы придем. И вот когда мы проскочили поворот — вопрос совершенно не праздный. Мы смотрим на Николая II, как на некое подведение итогов. Мог он что-то изменить, не мог. В какой-то степени он был жертвой обстоятельств. Он мог сделать что-то лучше, мог сделать что-то хуже. Но, во-первых, сослагательное наклонение несерьезно. А во-вторых, можно ли было что-то решить, тем более, что крестьянский вопрос Столыпин не решил на самом деле. Крестьянская реформа потерпела…

Сванидзе: Не успел.

Фирсов: Да и не мог он этого сделать! Ну, что вы говорите?

Сванидзе: Если бы государь ему помогал, решил бы.

Фирсов: Европейская война с начала 10-х годов стояла уже в политической повестке дня! И ее избежать было невозможно! В принципе невозможно! Даже не убей Столыпина…

Сванидзе: Да почему нет? Да не влезли бы в эту войну и все. Почему невозможно?

Фирсов: Ну как могли не влезть? Да ну что вы?

Сванидзе: Было его решение! Его! Личное решение государя-императора:…

Фирсов: Не все решения…

Сванидзе: …входить или не входить. Вы знаете, что он получил в последний момент записку от Кайзера?

Фирсов: Конечно.

Сванидзе: Ну вот! И тем не менее — нет, будем воевать!

Фирсов: Да, конечно.

Сванидзе: Вольному воля!

Закатов: Распутин, кстати, всегда был против войны, и до начала, и…

Фирсов: Пацифизм крестьянина Распутина, он известен, но даже Распутин говорил, если бы меня не ранили, я бы остановил войну, но это все если бы…

Сванидзе: Спасибо! Спасибо, господа! Прошу вас, сторона обвинения, вам слово.

Стариков: Вольно или невольно Распутин сыграл катастрофическую роль в истории Российской Империи. Он рассорил царя с народом, он рассорил царя с элитой, он рассорил царя с царской фамилией. То есть, фактически, фигура этого человека, может быть, переполненного самыми хорошими чувствами, противопоставило царскую семью всей остальной России. Что случилось, мы знаем. Случилась трагедия. И в этом очень важный урок для России. Нужно обязательно при каждом важном решении, на каждом судьбоносном моменте учитывать мнение основного носителя власти — народа. Если народ не хочет Распутина, государь не имеет права иметь рядом с собой Распутина. Если офицеры, если элита, если дворянство не желают, чтобы рядом с императрицей был человек, который может хоть малейшую тень бросить на императорский дом, значит, царская семья не имеет права иметь рядом с собой такого человека.

Сванидзе: При абсолютизме?

Стариков: При абсолютизме.

Сванидзе: Какой же тогда абсолютизм?

Стариков: При любом строе носителем власти является народ. Монархия, демократия, другая какая-то форма — народ всегда носитель власти.

Сванидзе: Как государь-император ответил на вопрос в анкете?

Кургинян: Хозяин земли русской.

Сванидзе: Совершенно верно. Хозяин земли русской. Вот вам и носитель власти.

Стариков: И мы видим, как он трагически заблуждался. Мнение народа надо учитывать всегда, и я думаю, что наша современная власть внимательно посмотрит эту передачу.

Кирьянов: Почему-то все говорят об абсолютизме, как будто бы он просуществовал в России до 1917-го года. Ну не было бы ни распутинщины, и никто бы этим не занимался. При абсолютизме эти вопросы не обсуждаются.

Сванидзе: Это был уже абсолютизм XX века! Абсолютизм с прессой…

Кургинян: Слабая автократия.

Сванидзе: С газетами, с фотографами, которые за ним ходили.

Кургинян: То есть не абсолютизм.

Фирсов: Вы знаете, я хотел бы…

Сванидзе: Прошу вас, Сергей Львович!

Фирсов: Спасибо. Вы знаете, я хотел бы сказать о влиянии феномена Григория Ефимовича Распутина на современное сознание. Он знаковая фигура. В маргинальном околоцерковном мире, в мире, например, так называемых катакомбников Распутин был прославлен еще накануне гибели Советского Союза, где-то в феврале 1991-го года, как мученик, за царя пострадавший. Тогда это казалось абсурдом. Непонятные люди непонятным образом как бы канонизировали. Кто они такие, неясно. В последнее же время, в 90-е годы, о Григории Ефимовиче стали говорить очень много, как о верном псе самодержавия, как о святом старце. О нем поются замечательные песни: «Странник одухотворенный вышел к богу налегке». Выражение замечательное. «Мученик Григорий, новый русский старец с посохом в руке». И так далее. Почему этот миф оживает? Отчего его невозможно остановить? Наверное потому, что…

Сванидзе: Завершайте.

Фирсов: …человеческое сознание символично: люди любят мыслить не реальными историческими категориями, а символами. И Григорий Ефимович Распутин перед нами, к сожалению, предстает не столько личностью, сколько символом. Для одних — страшно омерзительный, для других — страшно святой.

Сванидзе: Александр Николаевич, прошу.

Закатов: Распутин, конечно же, не был святым. Об этом говорил святейший патриарх Алексий, об этом говорила великая княгиня Мария Владимировна, но как часто и как легко мы говорим от имени народа. Вот я хочу засвидетельствовать, тоже на основании изучения исторических источников, что ненавистным был Распутин для части элиты Российской Империи. Да, это было. Но в народе его личность воспринималась совсем не так однозначно, как здесь прозвучало.

Сванидзе: Колоритен потому что, экзотичен.

Закатов: Он был колоритен, но в нем видели тоже представителя народа, и как пишут в тех же исторических произведениях, воспоминаниях, в народе говорили, что вот господа убили мужика, который единственный говорил правду царю, и теперь будет катастрофа. Мы, оценивая личность Распутина, должны помнить всегда о том, что ни одна личность, ни одна личность в истории, ни большая, ни маленькая, не может повлиять на всю систему, не может разрушить империю. Мы должны здесь видеть в судьбе Распутина урок исторический, что не стоит увлекаться чрезмерно политологией и политическими технологиями. Политические технологии разрушают империю и разрушают системы, а не конкретные люди со всеми их ошибками, со всеми их грехами и заблуждениями.

Сванидзе: Спасибо. Мы завершаем наши слушания по фигуре Григория Распутина. И сейчас предоставляется возможность произнести заключительное слово обеим сторонам. Прошу вас, сторона обвинения. Сергей Ервандович.

Кургинян: Есть два, в принципе разных, возможных подхода. В пределах одного подхода говорится о биче божьем, о духовном кризисе и неизбежности. Но тогда уже не говорят ни о системе, ни о факторах, ни о том, что бы было, если бы вышли из войны, если бы вошли в нее; такой баланс сил, другой баланс сил. Все это отбрасывается. Это предопределено духовным кризисом и промыслом, и точка.

Есть другой подход, который исповедуем мы. Есть система, есть ее устойчивость, есть связи, есть опорные базы, есть связи с обществом, есть необходимость строить определенные контакты между властью и народом, есть определенная необходимость решать исторические задачи. Система, которая отказывается от этого, загнивает. Загнивающую систему может убить даже слабый фактор. Есть опасная теория хаоса.

Вопрос о том, как убить слона булавочной иголкой. Можно оказать очень точное и слабое воздействие в такую точку рушащейся системы, когда она рухнет окончательно. Мы должны все время помнить об этом! Защищать такие точки — первое! Не допускать, чтобы система стала слабой — второе! И беречься от этого нового обрушения с помощью слабых, но точных факторов! Распутин погубил империю! Вот так — взял и погубил!

Сванидзе: Спасибо! Леонид Михайлович, прошу вас!

Млечин: Мы три дня говорили о том, как создавался миф вокруг Распутина, и мы говорили об одной супружеской паре, для которой знакомство с Распутиным оказалось столь гибельным. Мы упоминали много раз переписку между императрицей и императором, но, кажется, ни разу не цитировали. Можно я прочитаю письмо любящей женщины любимому мужчине?

«Мой родной и милый! Как бы мне хотелось пережить снова счастливые тихие минуты, подобные тем, когда мы были одни с нашей дивной любовью. Когда каждый день приносил все новые откровения. Те милые слова в письмах, которые ты, глупый мальчик, стыдишься произносить иначе как в темноте, наполняют мое сердце тихим счастьем и заставляют меня чувствовать себя моложе. И те немногие ночи, которые мы теперь проводим вместе, все тихи и полны нежной любовью.

Мне так хотелось бы облегчить твои тяготы, помочь нести их, прижаться к тебе. Мне хочется крепко обнять тебя и положить твою усталую голову на мою усталую грудь. Мы так много вместе пережили и постоянно без слов понимали друг друга.

Храбрый мой мальчик! Да поможет тебе Бог, да дарует Он тебе силу, мудрость, отраду и успех! Спи хорошо! Святые ангелы и молитвы женушки твоей охраняют твой сон».

Как мужчина скажу, что хотел бы я получить от любящей меня женщины такое письмо.

Кургинян: Причем тут Распутин?

Млечин: Эти люди были счастливы и дурно говорить о них в связи с человеком, который, на самом деле, ничего дурного ни им, ни России не сделал. Просто были люди, одни из которых завидовали его положению у трона, другие использовали это для своих политических целей. Они убили его, они свергли монархию, и Россия умылась кровью. В том числе императора.

Сванидзе: Спасибо. Мы прекращаем телевизионное голосование. Я прошу проголосовать зрителей в нашем зале.

Итак, вопрос: Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

Выведите, пожалуйста, результаты голосования в зале на экран.

«Жертва мифотворчества» — 62%

«Разрушитель монархии» — 38%

Сванидзе: «Жертва мифотворчества» — 62%; «разрушитель монархии» — считают 38% нашего зала.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: В истории с Распутиным русский царь разделил классическое представление о русской интеллигенции, о народе, о том, как надо его любить. Гипнотическая сила Распутина как раз заключалась в том, что Романовы приняли Распутина за народ. С другой стороны, при наличии Распутина спокойно себе работала привычная закрытая система назначений, старая любимая закрытая система управления страной. Потом убили Распутина, потом убили царя, а система выжила. Это мое личное мнение.

А сейчас прошу огласить результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах:

«Жертва мифотворчества» — 11%

«Разрушитель монархии» — 89%

34. Украина и Россия: врозь или вместе?

Часть 1

Сванидзе: Тема наших сегодняшних слушаний: «Украина и Россия: врозь или вместе?»

Первоначально история русских и украинцев была общей. Потом они разошлись. Потом сошлись в Российской империи. Потом 70 лет были вместе в СССР. Между этими двумя имперскими периодами у Украины была короткая государственность в 1918 году. И сейчас, уже 20 лет.

Напоминаю, тема наших сегодняшних слушаний: «Украина и Россия: врозь или вместе?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

В январе 1654 года в Переяславль из Запорожья прибыло войско во главе с Богданом Хмельницким. Казаки просили русского царя Алексея Михайловича принять их в состав царства Русского. В отечественной историографии это событие нередко называли воссоединением России и Украины. У двух стран действительно общая ранняя история. Недаром Киев называли матерью городов русских. Киев считается колыбелью восточно-славянской цивилизации. С Киева началось крещение Руси. Пути народов разошлись после татаро-монгольского нашествия. В северо-восточной Руси тогда удалось сформировать мощное и единое русское государство. В то время как Русь юго-западная попала под польско-литовское владычество. Гонения православных христиан, давление со стороны поляков-католиков заставили Богдана Хмельницкого начать переговоры с Москвой. Судьбоносный договор о присоединении западных земель царь одобрил. После подписания договора с Хмельницким начинается долгая тринадцатилетняя русско-польская война. Сближение России и Украины положило начало новой единой истории двух стран, но породило раскол внутри украинского общества. Несмотря на привилегированное положение Малороссии в Русском царстве и принадлежность к титульной нации, украинское духовенство, а позже и сами запорожцы под влиянием Запада оказывали Москве ожесточенное сопротивление.

Сванидзе: До начала прений у меня вопрос и к Кургиняну, и к Млечину. Тема достаточно понятна и, тем не менее, я прошу её актуализировать. Прошу Вас, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово.

Кургинян: Мне представляется здесь важным три момента.

Первое. Вряд ли кто-то сомневается в том, что украинский и русский народ — братские народы. И что они достаточно долго шли вместе. И что те истории, когда их пытались разделить друг от друга, во многом являются вынужденным разделением. Итак, мы обречены быть вместе, что вовсе не означает, что один народ по отношению к другому может оказывать какие-то формы давления. Наше сближение будет. Оно будет мягким, постепенным, деликатным, учитывающим все тонкости наших взаимоотношений.

Второй момент заключается в следующем. Долго говорили, что судьба всех народов в будущем это национальные государства, которые будут все одинаково суверенны и так далее. Но вот смотрите — Европа объединяется. Она объединяется у нас на глазах. Украина хочет входить в Европу. Возникает вопрос — какой народ ближе-то Украине? Там, предположим, немцы и поляки, которые входят в Европу, или русский народ, с которым она является, в сущности, ветвью одного народа. Это второй момент. Потому что фактически произошло некое извращение идеи XXI века. Идея XXI века — интеграция, создание новых крупных коалиций, а не наоборот.

И третий момент. Кто-то подталкивает к вражде эти два народа. И этому «кому-то», создающему мифы, надо твердо сказать — нет!

Вот это три актуальности, которые вытекают из данной темы.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, сторона защиты, Леонид Михайлович, Вам слово.

Млечин: Да, ничего нет более актуального, потому что Россия и Украина — это отношения сегодняшнего дня, это сегодняшняя политика. Но, как вообще происходит с нашей страной, непреодоленное прошлое даёт о себе знать. И прошлое — присутствует в текущей политике и требует объяснения, познания и понимания! Вот слово «познание» я считаю важнейшим для сегодняшних слушаний. Потому что русский религиозный писатель и философ Георгий Федотов сказал, что «у русской интеллигенции есть один грех перед украинским национальным движением — она его не замечает». И в этом есть некоторая справедливость, потому что определенное, ну что ли, покровительственное отношение к Украине и украинцам, действительно присутствует в нашей жизни, и в быту, и, мне кажется, в политике. Это неправильно.

Вот, украинский политик и очень хороший писатель, Владимир Винниченко говорил, что «украинскую историю нельзя читать без брома». Я думаю, что сейчас, даже для молодых, надо пояснить, что тогда, когда не было транквилизаторов, бром был единственным успокаивающим средством. Эта история полна драматизма и трагичности. Это история разделенного народа, потому что украинцы жили в разных государствах. Это история народа, который хотел, как и многие другие после первой мировой войны, получить независимость, или часть народа хотела получить независимость, но не получилось, а у других произошло. Это народ, который так же трудно после распада Советского Союза осваивает новую жизнь, как и наша страна. И я бы на вопрос ответил бы так. Если хотят украинцы иметь свое государство — то они имеют на это полное право. В этом смысле — врозь! Но мы можем сделать всё, чтобы, совершенно верно, как в Европе, мы жили вместе, в дружбе, в союзе, в сотрудничестве, чтобы граница существовала только, так сказать, на политической карте. И в этом смысле — вместе.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы начинаем наши слушания. В центре внимания отношения России и Украины. Углубляемся в совместную давнюю историю.

Первый вопрос сторонам: «Переяславская рада: шаг добровольный или вынужденный?».

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович, Вам слово. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я полностью поддерживаю тезис о том, что мы должны быть вместе именно деликатно, мягко. Что наше сближение должно быть постепенным, учитывающим взаимное отношение, взаимные проблемы. Но вопрос заключается не в этом. А в том — должно ли оно быть! С моей точки зрения, оно необходимо и оно будет. По очень многим причинам. Реалии XXI века таковы. Действительно, только крупные коалиции государств могут выжить в XXI веке. А кроме того, прошлое учит нас тут очень и очень многому. И тут я бы хотел перейти к доказательству № 1.

Материалы по делу.

Из хроники Иоахима Бельского (об усмирении казацкого восстания Северина Наливайко): «…На протяжении мили или больше трупы лежали на трупах. Было их всех в лагере вместе с чернью, женщинами и детьми, около десяти тысяч, из которых спаслись не более полутора тысяч…». И. Бельский «Польская хроника», Варшава, 1851.

Иоахим Бельский — польский летописец (1540–1599).

Из универсала Станислава Конецпольского польским урядникам (о репрессиях против семей участников казацкого восстания): «Вы должны карать их жен и детей, и дома уничтожать, ибо лучше, чтобы на тех местах росла крапива, нежели размножались изменники его королевской милости и Речи Посполитой». Воссоединение России и Украины: Документы и материалы. Т.I, М., 1953.

Станислав Конецпольский — великий коронный гетман Речи Посполитой.

Из письма Адама Киселя архиепископу-примасу о русских и о казаках Хмельницкого (1648 год): «Одна кровь, одна религия. Боже сохрани, чтобы они не замыслили чего-нибудь против нашего отечества, всегда побеждавшего их». Воссоединение России и Украины: Документы и материалы. Т.II, М., 1953.

Адам Кисель — политический деятель, польский воевода.

Кургинян: Итак, если мы говорим о броме или транквилизаторах, без которых нельзя читать украинскую историю, то я согласен с этим /посмотрите на доказательства/. Но только тут вопрос идет о геноциде украинцев со стороны поляков. О гигантском давлении поляков на Украину. И о том, что Украина, испытывая давление со всех сторон и понимая, что защищать её будет Россия, обратилась к России с тем, чтобы воссоединиться. Что в этом — правда нашей истории. Что эта правда очень много говорит о будущем.

Теперь, я бы хотел, чтобы Константин Федорович Затулин, депутат Государственной думы и директор Института стран СНГ подтвердил или опроверг эту позицию.

Константин Затулин — депутат ГД РФ, директор Института стран СНГ.

Затулин: Безусловно, Переяславская рада была добровольным актом большинства Запорожского войска и населения тогдашних украинских земель. На самом деле речь шла о принятии в подданство царя восточного, христианского. Был предложен выбор участникам к кому идти — к польскому королю, к крымскому хану, турецкому султану? И все закричали: «Хотим царя Московского, христианского!». И совершенно очевидно, что речь шла о спасении. Ибо к тому времени, в результате шестилетней войны за освобождение, в результате очень трудных обстоятельств, которые эту войну сопровождали, фактически речь шла об угрозе для существования и народа, и конкретных лидеров этого восстания. Массами население уходило на Слобожаньщину, уходило на Русь, чтобы спастись от репрессий со стороны польских и литовских войск.

Кургинян: И Русь их очень хорошо принимала?

Затулин: И в тот момент в этом была одна из проблем, ибо Русь была готова в предшествующий период, Русское государство, принять гетмана Богдана Хмельницкого вместе с войском. Не готова ещё вступить в войну, но готова была уже принять. А вот к 1654 году стало очевидно, что другого варианта просто нет. И тогда было принято это решение.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Млечин: Мы, конечно, углубились в такую далёкую историю. Боюсь, что только присутствующим здесь специалистам по российско-украинским и украино-российским отношениям всё это близко и понятно.

Сванидзе: Но это интересно, в любом случае, и важно.

Млечин: Безумно интересно. Я думаю, что мы здесь, ведь, мы находимся в России. И с российской точки зрения говорим об этом. Я думаю, что небесполезно будет услышать другую историю, другую сторону, и мнение украинских историков относительно Переяславской Рады. Если позволите, несколько таких мнений нам будет интересно для дискуссии. И мы с Константином Федоровичем сможем её продолжить. Если можно, у меня это фигурирует как доказательство № 13.

Материалы по делу.

Из книги Вячеслава Липинского «Украина на переломе»: «Переяславский договор 1654 года между Украиной и Московским государством — был только военным союзом, таким же случайным союзом, направленным против Польши и заключенным ради освобождения из-под её власти Украины, какими были все предшествовавшие такие же союзы Богдана Хмельницкого с Крымом, а прежде всего с Турцией. В борьбе с Польшей царь занял место султана — и только. …И сам договор с царем был заключен по тем готовым образцам, по которым заключались раньше того договоры Украиной о протекторате с султаном».

Вячеслав Липинский — украинский политический деятель, историк, публицист.

Млечин: Вот еще одного украинского историка, это доказательство № 14.

Материалы по делу.

Из книги Ростислава Лащенко «Переяславский договор 1654 г. между Украиной и царем Московским»: «…Хмельницкий, окончательно отчаявшийся в возможности достигнуть удовлетворительного соглашения с Польшей или отбиться от неё собственными силами, а вместе с тем и начавший уже терять терпение от московской волокиты, стал грозить переходом под власть Турции. Летом 1653 года из Москвы отправлено было в Варшаву посольство, которое должно было передать польскому правительству предложение царя, чтобы „король и паны рады … междоусобия успокоили и учинили б мир по Зборовскому договору“. Когда и этот шаг не дал результатов, Москва решилась пойти на присоединение Украины и войну с Польшей».

Ростислав Лащенко — украинский правовед и общественный деятель.

Млечин: Вот теперь позиция сегодняшнего украинского историка. У меня это называется доказательство № 19.

Материалы по делу.

Из статьи Виктора Горобца «Ще як были ми козаками»: «Хотя Войску Запорожскому гарантировалась широкая внутренняя автономия и право внешнеполитических решений, дополнения в договор усиливали степень зависимости от царя. Такое положение дел не устраивало Хмельницкого. Текст договора обнародован не был, и гетман игнорировал навязанные его послам ограничения». Украина Incognita. Сборник статей. Киев. 2004

Виктор Горобец — доктор исторических наук.

Млечин: И последнее, доказательство № 21, и мы сможем побеседовать.

Материалы по делу.

Из статьи Виктора Горобца «Ще як были ми козаками»: «Требования Москвы ограничить украинский суверенитет в пользу царя стали причиной того, что в 1658 году Переяславский договор был денонсирован, и в течение осени 1658 — лета 1659 года шла кровопролитная украино-российская война…. Несмотря на этническую, религиозную и культурную близость двух восточно-славянских народов, нерушимость их союза — или, как модно говорить сегодня, стратегического партнерства — можно было достичь, только уважая интересы друг друга». Украина Incognita. Сборник статей. Киев. 2004

Виктор Горобец — доктор исторических наук.

Млечин: Константин Федорович, я привел это всё для того, чтобы увидеть сложность этого процесса. Конечно, мы с Вами люди одного поколения, мы с детства читали в учебнике, что Переяславская рада была таким однозначным, простым и встреченным всеми с радостью актом. И эту сложность этого процесса мы не должны забывать. И украинские коллеги, украинские историки нам об этом постоянно напоминают. Вот как Вы считаете, почему на Украине говорят вот об этой стороне дела, о которой мы никогда не говорим? Нам не интересно? Или для нас это не важно…

Затулин: Во-первых, это не так. Безусловно, отдельные участники соглашения, прежде всего руководство Запорожского войска, имело кроме общих интересов, имело свои собственные интересы. И пыталось эти интересы развивать. Тот же Выговский, бывший при Богдане Хмельницком генеральным писарем, то есть своего рода канцлером, одномоментно с подписанием договора выговаривал себе конкретные земельные владения, которые получил, кстати говоря. Да и Богдан Хмельницкий тоже это делал. Это то время, оно по-другому не могло существовать.

Млечин: Константин Федорович, да, оно всегда одинаково, все политики таковы. Константин Федорович, скажите мне, пожалуйста, как Вы оцениваете этот договор — как объединение…?

Затулин: Во-первых, я его не оцениваю как договор. Это не был договор!

Млечин: Ну, а как?

Затулин: Потому что договор мог быть у царя Московского с королем Польским. Как с равновеликими в тот момент признанными, и как бы мы сейчас сказали, независимыми государствами.

Млечин: А вот обратите внимание, украинские историки, во всяком случае те, о которых мы говорим, как договор, и как даже называют…

Затулин: Да, это совершенно сознательно делается…

Млечин: Я хотел спросить Ваше мнение, и даже называют это конфедерацией России и Украины. Как Вы это оцениваете?

Затулин: Нет, это … Во-первых, хотелось бы спросить, с чего бы это вдруг возникла тема конфедерации? И вообще, кто тогда употреблял это слово по отношению …?

Млечин: Нет, говоря современным языком. Они говорят, что это было объединение…

Затулин: Так это просто, современным языком, попытка сегодняшним языком приписать истории то, чего не было.

Сванидзе: Время.

Млечин: Вы не согласны с этой позицией?

Затулин: Абсолютно.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Хочу представить двух наших экспертов, два профессора, два доктора исторических наук. Станислав Владиславович Кульчицкий, приехавший с Украины, из Киева, он заведует отделом в Институте истории Украинской академии наук. И Михаил Владимирович Дмитриев, который руководит Центром украинистики и беларуссистики на историческом факультете Московского университета. Станислав Владиславович, давайте я начну с Вас, поскольку Вы почетный гость, Вы приехали из Киева прямо сегодня. С Вашей точки зрения, давайте пройдемся по всему пункту, то соглашение, которое было достигнуто в результате Переяславской рады, было добровольным? Это было вхождение Украины в состав России или, как некоторые Ваши коллеги полагают, говоря современным языком, конфедерация? Какова Ваша позиция?

Станислав Кульчицкий — доктор исторических наук, профессор, заведующий отделом Института истории Украины Национальной академии наук Украины.

Кульчицкий: Ну, ясно одно, что Украина поднялась на восстание. Мы сейчас говорим о Переяславской раде, мы берем небольшой кусочек всей проблемы. Проблема заключается прежде всего в том, что одновременно с казацким восстанием, а их до 1630 года было с полдесятка, и это было уже новое восстание под руководством Богдана Хмельницкого. Это восстание наложилось на крестьянскую войну. Крестьянская война — это естественная реакция крестьянства на угнетение. То есть, я хочу подчеркнуть вот этот социальный момент здесь. То есть, те участники процесса, которые были на Переяславской раде, они, собственно говоря, не думали, что вот, давайте быстрее-быстрее присоединимся к России, станем холопами Русского царя.

Млечин: А чего они хотели?

Кульчицкий: Они хотели свободы. Они хотели земель. Они хотели, собственно говоря, освобождения от этого крепостничества, которое создала фольварковая система в Польше и, в том числе в Украине, которая была, собственно говоря, частью Польши.

Млечин: Я прошу прощения, хотел уточнить. Чего они хотели от России, тогда скажем так?

Кульчицкий: От России они хотели защиты от Польши. Это совершенно понятно!

Млечин: Значит, хотели от Москвы защиты. Как они рассматривали, что это будет — союз, вхождение в состав России? Давайте уточним.

Кульчицкий: Я не думаю, чтобы они хотели снова превратиться в тех самых крепостных, которыми они были под Польшей. И естественно, что они не хотели такого. И им не обещали, что вот вы будете нашими крепостными. Наоборот, Выговскому давали землю, ну, всем вот этим вот — окружению Богдана Хмельницкого. Еще одно…

Сванидзе: Спасибо. Спасибо, если можно, всё. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы оппоненту.

Кургинян: Простите, пожалуйста, не могли бы Вы прокомментировать. Пожалуйста, доказательство № 2.

Материалы по делу.

Из отчета русского посольства о Переяславской раде: «…Начал гетман перед всем народом говорить… Вот уже шесть лет живем мы без государя, в беспрестанных бранях и кровопролитиях с гонителями и врагами. И видим, что нельзя нам жить более без царя. Царь турецкий — басурман… Крымский хан тоже басурман, из-за которого мы, по нужде его в дружбы принявши, нетерпимые беды испытали. Об утеснениях и нещадном пролитии крови христианской польскими панами — нечего вам и сказывать. А православный христианский великий государь царь восточный единого с нами благочестия, греческого закона … После сих слов весь народ возопил — хотим под царя восточного православного». Из отчета русского посольства.

Кургинян: Вот этот документ — он не фальсифицирован, да? Это объективно…

Кульчицкий: Он абсолютно не фальсифицирован, но этот документ писаный московскими дьяками, правда же?

Кургинян: Да.

Кульчицкий: Вот. А очень часто так бывало на переговорах между украинцами и русскими, что фиксировалось на бумаге именно вот этими московскими дьяками.

Затулин: Есть же грамоты самого Богдана Хмельницкого!?! «Хотим под руку царя восточного христианского»… Под руку!

Кульчицкий: Правильно. Но, хочу я еще сказать…

Затулин: Это он писал или дьяки писали?!?

Кульчицкий: Но, хочу процитировать того же Богдана Хмельницкого. Он говорил: «Азм есть самодержец русский».

Затулин: Гетман русский на Украине, а не самодержец!

Кульчицкий: Русский в смысле украинский — понятно же, да? То есть, он тоже хотел, уже свергнув польское иго, хотел стать самодержцем и, может быть, вассальным по отношению к царю, коль скоро царь его поддерживал…

Затулин: Вассальным самодержцем?!? Так бывает?

Дмитриев: А если можно, я вмешаюсь?

Сванидзе: Так, уважаемые коллеги. Значит, Петро Иванович /это к кому такое обращение? Видимо Михаил Владимирович?/, если Сергей Ервандович не возражает против дискуссии непосредственно между экспертами, то ради Бога.

Млечин: Я не возражаю. Нисколько.

Кургинян: Я хотел только…Да.

Сванидзе: Или Сергей Ервандович сам задает вопросы.

Кургинян: Нет, пожалуйста.

Кульчицкий: Я же процитировал Богдана Хмельницкого. Я не от себя сказал.

Затулин: Я его тоже цитировал.

Кургинян: У этого всего была предыстория. Богдан Хмельницкий был не первым, правда — да, кто обращался к царю?

Михаил Дмитриев — доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра украинистики и беларуссистики исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

Дмитриев: А позвольте, я вмешаюсь и скажу! Вы знаете, вопрос поставлен так — вынужденный или, значит, добровольный шаг. Если мы, как историк, смотрим внимательно на то, что происходит в середине 50-х годов, в первой половине, — ясно, что вынужденный. Да? И мы знаем, почему вынужденный. Начинается восстание совершенно блестяще в 1548–1549 годы…

Кургинян: Простите, простите!

Дмитриев: Потом в 1651 год…

Кургинян: Нет! Если это монолог — то это не наш жанр.

Дмитриев: Но я даже двух минут не говорю!?!

Кургинян: Нет, подождите. Дело не в двух минутах!

Сванидзе: Нет, нет, прошу прощения.

Кургинян: Это же не Ваш монолог. У Вас будет возможность произнести монолог. Я задаю вопросы.

Сванидзе: Сейчас Сергей Ервандович задает вопросы. Он имеет право задать вопросы, на которые вы отвечаете.

Дмитриев: А, Бога ради… Вопросы? Бога ради…

Кургинян: Пожалуйста. Вынужденное или добровольное — мы имеем в виду то, что вынудила ли Россия Украину, так сказать, сделать то, что она сделала в Переяславской раде? Её вынудила Польша, которая резала украинцев! Её вынудили турки, но не русские! Русские согласились на эту просьбу!

Дмитриев: Я даже наоборот скажу. Россия долго не хотела брать на себя это бремя.

Кургинян: Итак, все прекрасно — Вы подтвердили…

Дмитриев: А в 1654 году, действительно, она вынуждена была, Россия вынуждена была это сделать.

Кургинян: Итак, Вы подтвердили всё, что нам было нужно. Вы подтвердили то, что Россия никоим образом не побуждала Украину к Переяславской раде. Что Украина очень долго просила Россию сделать это шаг. Что Россия опасалась делать этот шаг в связи с Польшей.

Затулин: Со стороны России это был вынужденный шаг.

Дмитриев: Да, да, да.

Кургинян: Да, со стороны России это был почти вынужденный шаг. Фиксируем эту позицию — украинцы просились в наше государство, умоляли нас принять в него.

Сванидзе: Завершайте, господа.

Кургинян: И мы, после долгих колебаний, пошли на этот шаг. И, между прочим, начали войну с Польшей, если мне не изменяет память.

Затулин: Да, конечно.

Кургинян: Давайте это зафиксируем и пойдем дальше.

Дмитриев: Давайте зафиксируем, но с уточнением. Они вынуждены были, вот пойти на этот шаг и дальше добавляем…

Кургинян: Из-за поляков и всего остального!

Дмитриев: Из-за поляков. Но вынуждены!

Кургинян: Но не из-за нас?!? Не мы их вынудили?

Дмитриев: А я с Вами вот … Я с Вами согласился с самого начала…

Кургинян: Всё, всё, всё!

Дмитриев: Сказав, что в Вашей аргументации есть сильные и слабые стороны. И если, всё-таки, я не знаю, мне сейчас дана возможность высказаться по этому?

Сванидзе: Двадцать секунд буквально добавляю.

Дмитриев: К этому добавляем еще вопрос — а что, собственно говоря, поляки? Какую роль они сыграли? И вот главная вина на том, что Украина откололась от Речи Посполитой, от Польши, лежит, конечно, на поляках. Они наделали массу глупостей. И если будет время для того, чтобы объяснить, какие глупости они наделали, я успею сказать об этом…

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Замечательно. Вы подтверждаете нашу позицию — мы тут не причем!

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Значит, у меня есть вопросы обеим сторонам. И я хочу очень кратко резюмировать. Просто для того, чтобы было больше понятно нашим зрителям, о чем идет речь, потому что времена — стародавние.

Дело в том, что в это время Украина, действительно, принадлежала Польше. И в какой-то момент, в 1648 году началось восстание казачества, но не только, и крестьянства, и части мещанства, городских, украинских, против польского владычества под предводительством гетмана Богдана Хмельницкого. И они запросились «под руку царя Московского», которым тогда был Алексей Михайлович Романов. И сейчас, на ваших глазах, стороны, как мне кажется, сошлись на том, что да, было вынужденное это обращение, но вынужденное не Москвой. Вынужденное не русским царем, а вынужденное той политикой, которую проводила Речь Посполита, то есть Польша. Польша, которая тогда представляла собой могучую империю, державу, в составе Польши, Литвы и Украины. Вот о чем идет речь. Значит, у меня теперь вопросы обеим сторонам.

Значит, Константин Федорович, цитату, прежде всего. Значит, это из тех условий, которые ставят казаки перед Москвой: «Сохрани Боже смерти на пана гетмана» — не дай Бог умрет пан гетман. «Понеже всяк человек смертен, без чего не мочно быти, чтоб войско Запорожское само меж себя гетмана избирали. И его царскому величеству извещали. Чтоб твоему царскому величеству не в кручину было, понеже то давний обычай войсковой». Значит, перевожу.

Затулин: /Не надо переводить/.

Сванидзе: Что, ну не дай Бог, гетман-то помрет, не дай Бог — все мы смертны, и вот так, его величество, московский царь чтоб разрешил, чтоб мы сами, запорожское войско, гетмана-то избирали. А чтобы царю московскому, его царскому величеству не в кручину было, чтобы он не парился, короче говоря, на счет выборов гетмана, это наше дело. Наше! Мы будем избирать, потому что это давний войсковой обычай.

Значит, к чему я это процитировал? Не кажется ли Вам, что это, а здесь таких много вещей, свидетельствует о том, что, и это очень распространенная позиция в украинской академической среде исторической, что когда они запросились в Москву, задача была, прежде всего, сыграть перед Польшей. Потому что, Вы говорили об этом, старшина казачья, она, прежде всего, хотела повышения своего статуса. Она хотела повышения своего статуса до статуса, ну, шляхты польской. А поскольку поляки не хотели, они говорят — в Москву пойдем! Начали восстание. Восстание было подавлено фактически, развивалось неудачно. И они обратились в Москву за помощью. То есть не то, что они хотели быть частью Москвы, частью культурно-исторической близости и так далее…

Затулин: Кто — они!?!

Сванидзе: Я имею в виду Хмельницкого и его окружение. Казачью старшину!

Затулин: Я хочу заметить, когда мы говорим, что-то думал о том, что он просто выгородит себе права. При этом давайте представим, что речь идет о всемирно-историческом, и уж, по крайней мере — для этого района, точно историческом событии. О том, что огромная часть людей — перспектива была задана Переяславской радой. Вот они-то не думали не о «маетностях» /прим. видимо — имениях, поместьях/, не о выборах гетмана Запорожского…

Сванидзе: Они — это кто? Жители?

Затулин: Люди, которые за этим пошли! Которые голосовали ногами, уходя на Русь, в Слобожанщину — это только что подтвердили.

Корнилов: И присягали Московскому царю, по всем городам.

Затулин: Так это было народное, добровольное желание. Не было барьеров между Русью и тогдашней Малороссией. Тогда Украиной-то её толком никто не называл.

Дмитриев: А позвольте спросить по ходу дела?

Кульчицкий: Нет, простите, Николай Карлович, а можно мне?

Сванидзе: Нет.

Затулин: Не было барьеров никаких, прежде всего религиозных. Это было очень важным фактором в те времена. Это средние века, конец средних веков. Мы должны это представлять.

Сванидзе: Спасибо. Вопрос Вам, Станислав Владиславович. Значит, об этом уже шла речь. Ведь мы знаем с вами, что на Переяславской раде сначала казачья старшина и Хмельницкий настаивали на том, чтобы и русский царь принес присягу.

Кульчицкий: Да, это было. И им сказали, что это невозможно. Только…

Сванидзе: Совершенно верно. Они отказались, потому что русский царь говорит, никакую присягу мы произносить не будем.

Затулин: Не царь — послы царя.

Сванидзе: Послы — от его имени, естественно.

Кульчицкий: Естественно, да.

Сванидзе: И было сказано — нет, ребята. Не будет этого. Вы — приносите! Вы — приносите! А мы — не будем. Значит, это свидетельствует о том, что, действительно, равноправного договора не было. Это был не договор равноправный между двумя равными сторонами, а это было вступление в состав, фактически, Московского царства. Это вещь свидетельствует о том, что они знали, на что шли. Не вслепую шли в Москву.

Кульчицкий: Николай Карлович, а зачем же тогда Хмельницкий начал переговоры уже со шведским королем незадолго до своей смерти?

Сванидзе: Но, он политик. Он политик!

Кульчицкий: Вот в том-то и дело!

Сванидзе: Естественно! Рыба ищет, где глубже!?!

Кульчицкий: И то, что было процитировано сейчас, вот царь восточный, хотим под царя восточного, это потому, что Богдану Хмельницкому нужно было убедить своё окружение проголосовать на Переяславской раде так, как он уже решил. Потому что Переяславская рада тогда, в конкретной ситуации, была единственным спасением.

Сванидзе: Спасибо. Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания по российско-украинским отношениям.

Второй вопрос сторонам: «Украина в Российской империи: колониальная окраина или часть имперской нации?».

Пожалуйста, сторона защиты. Леонид Михайлович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Ну, мы, собственно, продолжаем разговор, который начался. Вот скажите, Станислав Владиславович, вот украинцы ощущали себя, давайте мы вот это уточним — Вы-то лучше знаете, ощущали себя кем, всё-таки? Вот так, как поставлен вопрос?

Кульчицкий: В Российской империи, да?

Млечин: Да! В империи. Вот частью чего — русского народа или нет? Вот кем?

Кульчицкий: Вы понимаете, в чём тут дело. Я все время говорю о том, что мы хотим сегодняшними глазами посмотреть на то, что было раньше. Вот тут написано так — имперская нация. Что такое имперская нация? Была она? Была. Но это не русские, или украинцы, или белорусы, там, или немцы, или евреи. А это нечто что-то более объемное. Есть очень хороший термин. «Тутейши» — местные, тутейши. Этим термином и белорусы, и украинцы, живущие в Полесье, себя называли. Они не называли себя украинцами. Собственно понятие «украинец» возникло только в XIX столетии. До этого называли себя русинами. Руськими — русскими, через мягкий знак. Но,…

Сванидзе: Малороссами. Малороссами.

Кульчицкий: Малороссия — это было официальное название. Это название идет от титулатуры царя. Царь Великия и Белыя и Малыя Руси. Оно не имеет ничего общего с народным самосознанием.

Млечин: Михаил Владимирович, можно я Вас спрошу. С Вашей точки зрения, как, всё-таки, ощущали себя украинцы, и как чувствовала себя Украина?

Затулин: /Смех/ Третий раз этот вопрос уже задаётся!

Дмитриев: Я вот тоже буду отвечать на вопрос, который в повестке дня. И немножко, так сказать, позволю себе полминуты в поддавки сыграть. Потому что вопрос поставлен таким образом, что нас вот, Станислав Владиславович, с Вами, ставят в такую ложную, я бы сказал, слабую позицию. Да?

Была иль не была ли колонией Украина в составе России? Вы понимаете, колонии-то разные. Есть бельгийская колония Конго. Есть там, я не знаю, окраины той же самой Речи Посполитой. Есть понятие внутренней колонии. Есть периферии, которые называются колонией. То, что Украина не была бельгийским Конго, или, я не знаю, там, завоеванным там англичанами и, отчасти, французами, там североамериканским континентом — это ясно совершенно. Да? Была ли она колонией в каком-то другом смысле? Тут тоже, знаете ли, вопрос очень спорный. Да? Поэтому, я бы сказал, что, безусловно, Украина не могла не стать и стала периферией Российской империи. Да? Но вот тут опять-таки нужно камушек бросить в огород поляков, так сказать. Ещё надо посмотреть, где она была в большей степени периферией — в Польше, по отношению к Варшаве и Кракову, или в России, по отношению к Москве?

Сванидзе: Время.

Дмитриев: И … На другой вопрос я сейчас не буду отвечать, чтобы…

Сванидзе: Если очень коротко, я могу добавить Вам секунд двадцать.

Дмитриев: Относительно того — нации. Я тут со Станиславом Владиславовичем совершенно согласен. Он вот здесь, действительно, бьёт не в бровь, а в глаз. Вот, ставить вопрос таким образом, как, видимо, предлагают нам наши оппоненты, ставить — были ли они там частью имперской нации, просто невозможно. И от этого довольно легкий ответ — они не были частью имперской нации, так что имперской нации не было в это время.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваши вопросы стороне защиты.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, академик Петр Толочко — могу я процитировать здесь /академика/ Толочко?

«Я анализировал учебники для средней и высшей школы. И очень неутешительная картина — они неимоверно идеологизированы. В ранних исторических периодах всё объявляется украинским, начиная от Триполья и Киевской Руси. И эти глупости вводят в учебники. Дети уже естественно впитывают эту мифологию. К примеру, что Киевскую Русь создали украинцы. Для более позднего периода, после Богдана Хмельницкого, линия сплошного негатива. Так, подается, что это была какая-то чёрная дыра в истории Украины. Да, мы были в этой истории, но не как субъекты, а как объект. Переяславскую раду, якобы, нам ловко навязали москали. Хотя полстолетия по существу казацкая верхушка Украины просилась под высокую царскую руку. Россия не решалась на это, потому что побаивалась Польши. И только при Богдане Хмельницком этот вопрос решился. Дальше, революция. Вот это — коренное или не коренное мы население?».

Все эти вопросы, я хочу сказать, что это актуальные вопросы учебников и сейчас существующей политической борьбы. Поэтому наша задача заключается в том, чтобы обнажить повестку дня и обсудить каждый вопрос по существу. А не в том, чтобы произвольно трактовать пункты нашей дискуссии.

Итак, есть два мнения. Согласно первому, Украина была, так сказать, привилегированной частью Российской империи. И этому есть доказательства.

Согласно другому мнению, она была, так сказать, не привилегированной, а эксплуатируемой, попираемой, вторичной частью.

Есть эти два мнения?!? Вот академик Толочко говорит, что они есть.

Дмитриев: Вот Вы знаете, что берет Петр Петрович Толочко? Он говорит: «В учебниках у нас пишется так-то и так-то об этих вещах». Но учебники — вещь, на самом деле, не серьезная!?! Да? Учебники — это вещь в высшей степени политизированная.

Затулин: Учебники — это наиболее серьёзное!!!

Кургинян: Для меня это всё — самое серьезное!!! Это то, что самое серьёзное!

Корнилов: А Вы автора учебников Кульчицкого спросите!?!

Кургинян: Это то, будут ли наши дети враждовать или жить!

Дмитриев: А вот поскольку Вы призываете к тому, чтобы учебники стали серьёзными, нужно говорить о вещах серьёзных, да? Если мы будем реагировать на какие-то учебники, под заведомый лозунг — так написано «украинцы в Киевской Руси», «украинцы …» — это несерьезно.

Затулин: Это снобизм, Михаил Владимирович, это снобизм. Это снобизм говорить: «Учебники это несерьезно!».

Кургинян: Нас спрашивают, что актуально. Ничего актуальнее этого — нет!

Дмитриев: Поэтому, Петр Петрович, аргументируя, казалось бы, в пользу Вашей позиции, дал очень неубедительные ссылки, да? У него есть масса других серьезных аргументов, насчет того, как складывалась древнерусская народность и так далее.

Кургинян: По Вашему мнению, неубедительные!?! По-Вашему?

Сванидзе: Спасибо, господа. Время истекло. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем наши слушания.

Напоминаю вопрос: «Украина в Российской империи: колониальная окраина или часть имперской нации?»

Сергей Ервандович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 3.

Материалы по делу.

Из интервью с Петром Толочко: «Когда национал-радикалы говорят, что мы были колонией, я всегда привожу пример: где вы видели такую колонию, в которой длительное время вторыми лицами в стране были украинцы. У Петра I — Феофан Прокопович, у Елизаветы — Алексей Разумовский, у Екатерины II — Кирилл Разумовский, у Павла I — Александр Безбородко, у Николая I — Виктор Кочубей».

Петр Толочко — директор института археологии НАН Украины.

Из письма поэта Евгения Гребенки (1834 год): «Думал я долго дорогою, что из меня будет в Петербурге, что я там буду делать между москалями? И вышло противное. Петербург есть колония образованных малороссиян. Все присутственные места, все академии, все университеты наводнены земляками». Гребенка Е. П. Сочинения в 3-х тт. Киев. 1981 г. Т.3.

Евгений Гребенка — украинский и русский писатель (1812–1848).

Кургинян: Теперь, пожалуйста, доказательство № 4.

Материалы по делу.

Из книги Арнольда Тойнби: «Единство Российской империи соответствует интересам почти всех национальностей, составляющих её … Малороссийский элемент образует почти треть всей расы, и если он будет оторван от основной массы и создаст собственную орбиту притяжения, это в критической степени ослабит всю систему…». А. Тойнби. Национальность и война. Лондон. 1915.

Арнольд Тойнби — британский историк и общественный деятель.

Из высказываний Леопольда фон Берхтольда в книге Анатолия Уткина «Первая мировая война» (1914): «Наша главная цель в этой войне — ослабление России на долгие времена, и с этой целью мы должны приветствовать создание независимого украинского государства». А. Уткин. Первая мировая война. М., 2001.

Леопольд фон Берхтольд — граф, австрийский дипломат.

Из высказываний Матиаса Эрцбергера в книге Анатолия Уткина «Первая мировая война» (1914): «Освобождение нерусских народов от московского ига и реализация самоуправления каждого народа. Все это под германским верховенством и, возможно, в рамках единого таможенного союза». А. Уткин. Первая мировая война. М., 2001.

Матиас Эрцбергер — немецкий политик, глава католической партии центра.

Кургинян: Поэтому, давайте не будем делать вид, что нет проблемы. И что учебники — это не проблема… И что всё остальное — не проблема…

Я хотел бы спросить об этом Владимира Владимировича Корнилова, директора украинского филиала Института стран СНГ. Пожалуйста, Владимир Владимирович, что Вы об этом думаете?

Владимир Корнилов — директор Украинского филиала Института стран СНГ.

Корнилов: Нет, конечно, это проблема. Проблема жуткая! И я думаю, свидетель с той стороны, господин Кульчицкий, написавший не один десяток, по-моему, учебников может вам подтвердить, что это наисерьёзнейшее дело. И…

Сванидзе: Я прошу прощения, что Вас перебиваю, я хочу — о какой проблеме…? Я, действительно, хочу понять, так же как, вероятно, и наши зрители, о какой именно проблеме идет речь?

Кургинян: Мы сейчас говорим — Украина это в пределах Российской империи эксплуатируемая, так сказать, секонд-хэнд…

Сванидзе: Ну, а проблема — в чём?

Кургинян: Или привилегированная часть?

Сванидзе: Нет, в чём острота проблемы этой?

Корнилов: Острота проблемы заключается в том, что сейчас, действительно, украинскому народу — и школьникам, и студентам, и общественности — навязывается мнение, что Украины была веками колонией Российской империи, Советского государства. И господин Толочко привел, на мой взгляд, абсолютное неопровержимое свидетельство того, что нельзя ни в коем случае Украину считать колонией, угнетаемой землёй, страной, республикой — не важно, в какие периоды там это существовало. Украина была государственно образующей, Малороссия, как угодно называйте, была государство-образующей территорией. И то, что сейчас навязывает господин Кульчицкий — хорошо, что сказал, на счет того, что всё-таки Киевская Русь была нашим единым государством, нашим общим государством…

Затулин: Вот я хочу подхватить эту часть разговора…

Кургинян: Да, господин Затулин, пожалуйста.

Затулин: И сказать, что давайте, прежде всего, сделаем несколько открытий. Князь Трубецкой, в эмиграции, будучи одним из видных «сменовеховцев», написал несколько статей, где доказывал, что язык, на котором мы сейчас разговариваем, в основе своей, это язык, принесенный с объединением Москвы и Украины на Переяславской раде. Это — малороссийский вариант, который стал господствующим, благодаря тому, что вместе с этими территориями в состав общего государства пришла культурно образованная часть духовенства. Все украинские, по происхождению, как мы сейчас бы сказали, на самом деле, малороссийские священнослужители сделали карьеру в общей православной церкви, после этого объединения. Они стали на самом деле господствующей прослойкой в церковной иерархии. Вы понимаете…

Сванидзе: То есть, Вы хотите сказать, что огромное культурное воздействие было оказано со стороны Украины на Московское царство?

Затулин: Абсолютно точно!

Кургинян: Тогда — какая колония!?! Какая колония!?!

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы.

Млечин: С большим интересом, Владимир Владимирович, я слышал Вас. Конечно, говорить о том, что Украина была колонией нелепо и смешно. Когда встают вопросы…

Корнилов: Но говорят!

Млечин: Просто, видимо, хотят обострить этот разговор. Но есть какое-то вот странное ощущение. Да, украинцев в России было очень много. И сейчас, слава Богу, есть и дай Бог, чтобы они были. Мы живем с ними рядом и часто даже не осознаем, что это украинец и так далее. И не нужно этого нам даже знать. И при советской власти украинцы были на вторых там должностях, в партии и так далее. А вместе с тем…

Кургинян: На первых, на первых были.

Кульчицкий: Нет, на вторых…!

Млечин: На первых — нет. Вы знаете, Леонид Ильич Брежнев сменил свою национальность с украинца на русского. Таким образом — был русским.

Затулин: Но, тем не менее, а Хрущев что? Ничего не менял?

Млечин: Нет, у Хрущева не было никогда написано украинец в документах. В документах не было.

Корнилов: А Черненко тогда?

Млечин: У Черненко — у всех у них было написано русский, когда они занимали первые должности, что тоже любопытно…

Корнилов: Ну, кстати говоря, Брежнев-то он на самом деле русский. Но он писал, что взял национальность украинец для того, чтобы было легче карьеру сделать.

Млечин: Но что любопытно. Значит, какое-то есть… Вот, всё-таки, есть это какое-то ощущение неудовлетворенности своим положением. И оно видимо существовало и до 1917 года и существовало после. Может быть, не у всех — у всех не бывает. Значит, что-то существовало. И вот не было ли это — вот какие-то вещи, возможно, произвели впечатление. Вот давайте то, что у меня называется доказательством № 24. Речь идет об украинском языке в Российской империи.

Материалы по делу.

Из статьи Владимира Панченко «Секреты Валуевского циркуляра 1863 года»: «В истории украинского языка было немало драматичных моментов: он не раз официально запрещался, ставился „под сомнение“, лукаво выдавливался из различных сфер обихода царской (в XIX веке) или же советской (в XX веке) властью ради „общерусского языка“… Украинский язык объявлялся результатом польской (или австрийской) интриги, попытки отстоять его права отождествлялись с сепаратизмом и национализмом; отказы украинцев от одного языка всячески поощрялись…».

Владимир Панченко — доктор филологических наук, профессор Киево-Могилевской академии.

Млечин: Придется объяснить — не все так хорошо знают эту ситуацию. В 1863 году председатель Киевского цензурного комитета обратился к министру внутренних дел России с протестом — он не хотел издавать евангелие на украинском языке. С какой стати на этом языке должны издаваться религиозные книги!?! Министр внутренних дел с ним согласился и обратился уже к императору Александру II. И в записке было написано: «Никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может». И император Александр II с ним согласился и, находясь в курорте, в Эмсе издал указ. Вот давайте мы его сейчас…

Затулин: Вы упустили первую часть фразы, которую процитировали…

Млечин: Если можно указ, я был бы благодарен…?

Кургинян: А процитируйте, пожалуйста, полностью.

Затулин: Процитируйте с начала этой фразы? Потому что Вы её концовку процитировали.

Млечин: Давайте, мы послушаем лучше императора.

Материалы по делу.

Указ императора Александра II, май 1876 года: «Не допускать ввоза в пределы Империи каких бы то ни было книг и брошюр, издаваемых на малороссийском наречии. Печатание и издание в Империи оригинальных произведений и переводов на том же наречии воспретить. Воспретить также различные сценические представления и чтения на малороссийском наречии, а равно печатание на таковом же текстов к музыкальным нотам. Не допускать к исполнению никакие пьесы и чтения на малороссийском наречии».

Млечин: Не означает ли это, Владимир Владимирович, вот этот вот фактический запрет на язык, на издание религиозной, научной и учебной литературы на украинском языке. Фактически, это запрет на украинский театр, если нельзя исполнять на украинском языке, следовательно, нет смысла писать. Не было ли… Такие меры принимавшиеся всё-таки, одну фразу договорю только, тем-то, что и заложило обиду? И она существует.

Корнилов: Я вот начну с первой части Вашего /выступления/ — на счет того, что есть на Украине и такое мнение. Конечно, есть. Мало того, 5 лет это вообще было государственной идеологией — последние пять лет. То есть то, о чем мы говорили с Вами.

Млечин: То есть всё серьёзно представлено.

Кургинян: Серьёзно — враждебное мнение!

Корнилов: То же самое мы можем говорить — а в Российской империи были разные периоды, когда преследовали и русскую книгу. И вводили цензуру, и запрещали печать, и в том числе, религиозной литературы. И выкидывали в реку Донец, ту же, тонны этой самой литературы на русском языке.

Затулин: Протопоп Аввакум…

Сванидзе: Полминуты добавляю.

Корнилов: Но, Вы знаете, сейчас сторонники той теории, которую Вы упоминаете, которые часто цитируют данные указы, причем, как и Вы, упуская некоторые части фраз, они приводят там где-то 100–150 документов, которые в Российской империи где-то издавались, где вводились какие-то ограничения. Которые чаще всего никто не соблюдал, как всё в Российской империи было.

Но! Я Вам хочу сказать, что в Советском Союзе тысячами, десятками тысяч издавались документы, которые запрещали русский язык, насаждая украинский язык! Значит ли это, что Россия была колонией Украины?!?

Млечин: Владимир Владимирович, то, что совершалось в Советском Союзе, все эти преступления — разговора нет!

Корнилов: Нет — нет! Подождите, я Ваш тезис беру…

Млечин: Слово колония я отвергаю! И с этого начал. Я просто Вас спросил, чтоб Вы высказали своё мнение по поводу того, что вот это было. И не стали ли такие меры причинами этих проблем?

Корнилов: Господи, я хочу сказать, что вот этот тезис об отсутствии малороссийского языка активным образом распространяли сами малороссы. Я Вам сейчас массу процитирую…

Затулин: Для начала, извините, Владимир Владимирович, я всё-таки хочу, поскольку я заострил на этом внимание.

Млечин: Вы не хотите Владимиру Владимировичу дать слово!?!

Кургинян: Я передаю своё время.

Затулин: Та фраза из Петра Валуева, которую Вы процитировали, кончается так, что нет малороссийского языка, нет и быть не может. А начало фразы такое — малороссияне негодуют! Смысл — негодуют и утверждают, что малороссийского никакого отличного языка … Валуев в этой фразе передаёт, якобы или на самом деле, точку мнения малороссиян.

Корнилов: Ссылаясь на общественное мнение!

Млечин: Но это чудный документ бюрократический!

Затулин: Но теперь послушайте меня внимательно…

Млечин: Конечно, он так и составляется. Вы тоже меня можете послушать.

Затулин: Послушайте меня, чуть-чуть, внимательно…

Млечин: И Вы тоже можете меня внимательно послушать!

Затулин: Обязательно.

Сванидзе: Господа, на самом деле время истекло.

Затулин: Я только хочу сказать одно. Этот документ был написан в разгар войны! 1863 год — это польское восстание. И проблема, которая стояла тогда, заключалась в том, что поляки, восстав против Российской империи, пытались возбудить недовольство на Украине. Они всегда рассматривали её как свою часть, не только в XIX, и в XX веке так считали.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Значит, у министра внутренних дел были основания опасаться, что украинцы могут перейти на сторону Польши — это следует из Ваших слов!?!

Затулин: Нет.

Сванидзе: Спасибо, Леонид Михайлович. Спасибо, Константин Федорович!

Ну, мы с вами видим, что даже в том, что касается древней или не новой истории, споры достаточно остры и мнения диаметральны. Нам, очевидно, недостаточно одного дня слушаний по теме российско-украинских отношений.

Сейчас мы прекращаем наше телевизионное голосование. И я объявляю, что завтра слушания по теме российско-украинских отношений будут продолжены в 21 час.

Часть 2

Сванидзе: Сегодня второй день слушаний по теме: «Украина и Россия: врозь или вместе?».

Первоначально история русских и украинцев была общей. Потом они разошлись. Потом сошлись в Российской империи. Потом 70 лет были вместе в СССР. Между этими двумя имперскими периодами у Украины была короткая государственность в 1918 году. И сейчас, уже 20 лет.

Итак, напоминаю тема сегодняшних слушаний: «Украина и Россия: врозь или вместе?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов вы видите на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Сейчас прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

После Февральской революции в июне 1917 года Киев объявил об автономии. Временное правительство не решилось на силовое вмешательство и пошло на компромисс, что в свою очередь спровоцировало раскол в самом Кабинете министров. Переговоры о новом статусе Украины в составе империи так и не завершились. Все планы спутал Великий Октябрь. В это время Рада провозгласила республику, а чуть позже заявила о выходе из Федерации свободных народов. События, которые происходили в стране следующие пять лет, до сих пор вызывают споры. Несмотря на объявление суверенитета, гражданская война, начавшаяся в России, перекинулась и на Украину. Некоторые историки отмечают, что это было неизбежно. С объявлением независимости Киев просто запоздал. К тому времени большевики уже захватили власть в нескольких украинских областях. Исход пятилетнего противостояния известен. Украинские националисты сегодня называют победу Советов оккупацией, российские политики — волей народа. В 1922 году вопрос о независимости украинского государства был решен окончательно. Киев, наравне с Москвой, Минском и Тбилиси, стал соучредителем новой страны — Союза Советских Социалистических Республик.

Сванидзе: Начинаем второй день слушаний по теме российско-украинских отношений.

Итак, вопрос сторонам, теперь уже речь идет об истории начала XX века: «Центральная Рада: прорыв к свободе или шаг к развалу единого государства?».

Пожалуйста, сторона защиты, Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваш тезис, Ваш свидетель.

Млечин: Я думаю, что мы, прежде всего, должны сказать, что украинский народ был расколот. И немалая часть украинского населения — Галиция, находилась вообще под властью Австро-Венгерской империи. И когда Австро-Венгерская империя стала в результате Первой мировой войны разрушаться, украинцы, которые жили там, захотели создания собственного государства. И даже попытались его создать. И это государство было в зародыше, в течение нескольких дней практически, подавлено польскими войсками. И эта территория потом, ну то, что мы считаем западной частью Украины, потом окажется на территории Польши. И будет оставаться частью территории Польши до 1939 года. Эта часть, западная часть Украины, была отделена от восточной многим — традицией, историей и даже религией. Пожалуй, и я рискну предположить, что даже центр украинской национальной идеи это был тогда не Киев, а Львов. Это одна часть украинского народа. Вторая часть украинского народа находилась в составе Российской империи. И Февральская революция, освободившая страну от оков царского режима, как было принято говорить, стимулировала многие национальные окраины, как тогда говорили, к созданию собственного государства. И такая же попытка, первоначально автономия, была предпринята на Украине. Поначалу, я хочу просто обратить внимание наших слушателей на то, что поначалу речь не шла об отделении от России. Вот, это постановление Третьего универсала Центральной Рады в ноябре 1917 года. Доказательство № 26 это называется.

Материалы по делу.

Из постановления Третьего универсала Центральной Рады Украины: «Во имя создания порядка в нашем крае, во имя спасения всей России оповещаем: Отныне Украина становится Украинской Народной Республикой. Не отделяясь от республики Российской и сберегая единство её, мы твердо станем на нашей земле, чтобы силами нашими помочь всей России, чтобы вся республика Российская стала федерацией равных и свободных народов». Третий универсал Центральной Рады Украины от 7 (20 ноября) 1917 г.

Млечин: А теперь, если можно, я обращусь к своим уважаемым свидетелям. Два доктора исторических наук, два профессора — Станислав Владиславович Кульчицкий и Михаил Владимирович Дмитриев.

Это действительно одна из самых драматических страниц истории. Давайте мы разберем. Итак, на Украине, в Киеве, в той части Украины, которая была частью Российской империи еще недавно, возникло украинское национальное движение, которое поначалу хотело автономии, говоря современным языком, а в дальнейшем — отделения от России. Какую часть населения Украины представляли эти люди?

Кульчицкий: Нет особенной статистики, которая говорит о том, вот какая часть населения. Но есть данные, например, об украинизации царской армии. Это примерно 900 тысяч солдат организовались в украинских подразделениях.

Млечин: А действительно ли, что именно солдаты-украинцы были среди самых яростных сторонников независимого государства? Это правда?

Кульчицкий: Нет, поначалу о независимости вообще речь не шла.

Млечин: В дальнейшем?

Кульчицкий: И независимость была принята Четвертым универсалом — это уже в январе.

Млечин: В начале 1918 года, да.

Кульчицкий: Уже в январе 1918 года. Когда не было уже никаких возможностей подумать, что вот Россия, Петроград, способен с Украиной образовать федерацию свободных и равных народов.

Сванидзе: Уважаемые друзья, универсал — это речь идет об этапах работы Центральной Рады Украины того времени.

Кульчицкий: Об этапах работы. Сама по себе Центральная Рада — она ведь возникла не на основе там какого-то учредительного собрания. А это было спонтанное движение, которое сначала, до национального конгресса, включало самые случайные организации. Потом Михаил Грушевский приехал. Его избрали председателем Центральной Рады. И по особой такой разнарядке приехали в Киев делегаты и образовали второй состав уже Центральной Рады, который можно назвать предпарламентом.

Млечин: Михаил Владимирович. Если можно, Ваша точка зрения — насколько представительным было украинское национальное движение? Вот это самое интересное, как мне кажется.

Дмитриев: Вот Вы знаете, я как раз долгое время — когда специально не стал читать по этому вопросу, я не специалист по этой эпохе, но и не читал по этой эпохе литературу — вот, придерживался той же точки зрения, которой, видимо, придерживаются наши оппоненты, да? Что на самом деле была единая империя, украинское национальное движение было слабое, в отколе Украины от России не было закономерности.

А потом, когда мы стали осуществлять с нашими украинскими коллегами такой проект, который называется «Украина и Россия — история и образ истории», я вдруг обнаружил, читая материалы и проекты к нему, что мы недооцениваем до сих пор, в какой степени мощным было это самое украинское национальное движение. Ну не хотели они жить в России, вот не хотели!?! Вот это сейчас неоспоримый факт! К сожалению.

Затулин: Это кто? Кто не хотел?

Дмитриев: И к этому я добавляю, что, вот понимаете, мы знаем, что история была трагична, страшно трагичная — с 1917 до 1922 или с 1914 до 1922. Но мы не оцениваем — в какой степени она была трагическая! В том числе и в том, какие стали национальные противоречия раздирать Российскую империю. Очень много было грехов у Российской империи!

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Дмитриев: Очень много было грехов у монархии Романовых, да! И в итоге, вот кончилось это всё тем, что на сторону этого украинского движения национальной рады, при всех там всяких очень сложных тяжелых нюансах противоречий, недоговоренностей, непоследовательности, вот встало очень много — миллионы людей.

Сванидзе: Спасибо. Сергей Ервандович, прошу Вас, Ваши вопросы стороне защиты.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, вот поскольку нас призывали здесь действительно разбирать некие вопросы. Но вот, в частности, М. Грушевский, о котором мы тут все говорили в связи с созданием вот этой Центральной Рады и так далее. Я хочу напомнить здесь собравшимся постоянно потрясающую меня фразу Николая Гоголя.

«Русский и малоросс — это души близнецов, пополняющие одна другую, родные и одинаково сильные. Отдавать предпочтение одной в ущерб другой невозможно» — Н. В. Гоголь.

Теперь скажите, пожалуйста, мне. Правда ли, Грушевский назвал Гоголя одним из наиболее ярких образцов общественно-политической деморализации украинского общества?

Дмитриев: Называл, называл…

Кургинян: Второе. Правда ли, что было сказано: «те, кто шел дорогой Тараса Шевченко, уступали по численности тем, кто выбирал путь Николая Гоголя. Однако, количественные параметры не имеют решающего значения»?

Кульчицкий: Вот такую фразу, первую я не знаю, а вторая такая была, действительно.

Кургинян: Итак, мы пока что видим, просто для присутствующих, что существует две Украины.

Кульчицкий: Как минимум.

Кургинян: Выбравшей путь Гоголя и выбравшей путь Тараса Шевченко. Наличие этих двух «Украин» указал нам уважаемый историк Кульчицкий, которого я сейчас процитировал. Он знает, что это цитата из его работ. Итак, давайте зафиксируем, что они есть. Что борьба между ними шла.

Вот универсалы Рады 1917 года. Когда свежеизбранная Рада на всеукраинском военном съезде требует создания национальной украинской армии, украинизации Черноморского флота и части Балтийского флота. То есть речь идет об этническом расколе армии и флота в условиях идущей войны. Я хочу спросить собравшихся и тех, кто был в армии, например, мужчин. Как вы себе представляете, так сказать, трансформацию Балтийского флота и всего остального? По одному человеку будем выдирать и заново перегруппировывать?!? Вот это решение 1917 года, мая, оно является конструктивным решением в рамках единого государства, то есть линии Гоголя? Или это является решением в рамках Шевченко?

Дмитриев: Вот Вы знаете, тут проблема состоит в том, что, понимаете, вот конечно, Грушевский, когда так отзывался о Гоголе, ошибался в высшей степени, да? А с другой стороны, проблема в том, что в 1917 году, уже же это деление — на линию Гоголя и линию Шевченко, линию Гоголя и линию Грушевского — оно не работает. Понимаете? Уже был чудовищный кризис, в котором, к сожалению, по вине существующего режима, существующей системы, оказалась Россия. И прикладывать к этой ситуации в армии такую систему суждений, как будто бы всё идет благополучно, война недолгая и, значит, появляются украинцы-изменники в армии, ну совершенно некорректно, да? Мы просто исходим из того, действительно, началась страшная смута. Главным виновником этой смуты было государство Российское, которое мы так все любим и уважаем и так далее. И в этом был какой-то фатализм, понимаете.

Затулин: А государство немецкое не было виновником этой смуты?!?

Дмитриев: В этом был какой-то фатализм — то, что называлось в древней культуре «фатумом», да?

Кургинян: Да, господин Дмитриев, вот всё-таки Вы мне скажите, пожалуйста, решение о разделении армии и флота по принципу «украинизации» — было?

Дмитриев: Знаете, насколько я знаю, все вот эти драмы начались после того, как революция уже на-ча-лась, да?

Кургинян: Я повторю, в мае 1917 года — это было?

Дмитриев: Россия с февраля-марта 1917 года находится в глубочайшем катаклизме, к которому не применимы те критерии, которые Вы, Сергей Ервандович, хотите применить, понимаете!?!

Кургинян: Ну, это же научная дискуссия!?! Было или не было?!? Ну, это было или не было?!?

Дмитриев: Не применимы!

Кургинян: Ну, это не Сергей Ервандович! Его здесь нет!

Дмитриев: Ваш вопрос, Сергей Ервандович, к такой ситуации не применим. И в этом смысле он совершенно некорректен.

Кургинян: Так значит, не было или было!?!

Кульчицкий: Слушайте, простите, ну давайте…

Затулин: Было, конечно.

Корнилов: Господин Кульчицкий вот нам даже цифру назвал…

Кургинян: 7 июля 1918 года на втором съезде Владимир Винниченко заявил, что лозунг автономии лишь временный тактический ход. Что, если бы началось восстание, наши большие города не пошли бы за нами на отделение. Ради получения на год раньше того, что все равно будет добыто — мы не пойдем. Это — было?!?

Дмитриев: Знаете, я могу Вам сказать — а крушение Романовых, империи, было легитимным или не было? Вот тут точно также можно сказать.

Кургинян: Я же не спрашиваю — легитимно? Крушение Романовской империи — было!

Дмитриев: Сергей Ервандович, но дело в том, что так вопросы ставить, это значит, вводить нашу уважаемую публику, цивилизованную, в глубокое заблуждение.

Сванидзе: Спасибо! Спасибо!

Кургинян: Хорошо.

Дмитриев: Вопрос о том, было или нет решение о… — оно было.

Кургинян: Хорошо. Публика сама будет решать — кто её вводит в заблуждение!

Сванидзе: Спасибо. На самом деле позиции сторон совершенно очевидны. Сергей Ервандович задал вопрос, который ему представляется корректным, эксперту со стороны защиты он представляется некорректным.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Напоминаю вопрос: «Центральная Рада: прорыв к свободе или шаг к развалу единого государства?»

Пожалуйста, сторона обвинения, Сергей Ервандович.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 5.

Материалы по делу.

Из книги Антона Деникина «Очерки русской смуты»: «Весь май и июнь 1917 года протекали в борьбе за власть … Самочинно возникшая на Украине Центральная Рада и секретариат (Совет министров во главе с Винниченко) захватывая постепенно в свои руки управление, создавали на местах двоевластие, дискредитировали общерусскую власть … Учитывая обширный материал, собранный Ставкой, полупризнание Винниченко французскому корреспонденту о немцефильских течениях в кругах Рады, и наконец, доклад прокурора Киевской судебной палаты в конце августа 1917 года, я нисколько не сомневаюсь в оценке той преступной роли, которую играла Рада. Прокурор жаловался, что полное разрушение аппарата контрразведки и уголовного сыска не дают прокурорскому надзору возможности разобраться надлежаще в обстановке, но что все нити немецкого шпионажа и пропаганды, бунтов украинских войск и течения темных сумм — несомненно австро-германского происхождения — ведут и обрываются возле Центральной Рады». А. И. Деникин. «Очерки русской смуты». М., 2002

Антон Деникин — русский военачальник, генерал-лейтенант Генерального штаба.

Кургинян: Это сообщение Деникина.

Кульчицкий: Да…

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 6.

Материалы по делу.

Из статьи Дмитрия Бондаренко «Временное правительство и Украинская Центральная Рада: федерализация или распад государства»: «Надо полагать, что стратегической целью Украинской Центральной Рады была полная независимость от России. Как подтверждение данного факта следует рассматривать два документа: „Обращение к украинскому народу“ Украинской Центральной Рады от 22 марта 1917 года, и работу М. С. Грушевского „Кто такие украинцы и чего они хотят“. В „Обращении“ говорилось о „двухсотлетнем сне“ украинского народа /в составе России/ и необходимости его самоопределения как отдельной нации. Грушевский же представил свой взгляд на т. н. „национально-территориальную автономию“, которая, /по его мнению, наиболее отвечает интересам украинского народа. По М.С. Грушевскому, „широкая национально-территориальная автономия“/ базируется,/ прежде всего,/ на приоритете законов автономии перед федеральными, более того, в компетенцию автономии входит внешняя политика, армия, денежная система … Данная концепция является ни чем иным, как идеей построения независимого государства,/ а не субъекта федерации/. Завершая изложение своей концепции, М.С. Грушевский определяет границы Украины, включая в неё большую часть Курской, Воронежской губерний, Областей Войска Донского, Кубань и Ставрополье». Россия XXI век, 1999, № 5

Дмитрий Бондаренко — кандидат исторических наук, специалист по Центральной Раде.

Кургинян: Это особо важно. И пожалуйста, доказательство № 7.

Материалы по делу.

Цитата Бориса Нольде о сущности соглашения между Временным правительством и Центральной Радой: «Над теми миллионами русских граждан и над теми богатейшими областями русской государственной территории договор трех министров поставил власть, внутреннее устройство и компетентность которой вызывает удивление». Винниченко В. К. «Возрождение нации». Киев. 1920. Часть 1. Стр. 281.

Борис Нольде — барон, юрист, член кадетской партии.

Кургинян: А теперь я хотел бы, чтобы Константин Федорович Затулин и Владимир Владимирович Корнилов могли выразить свою точку зрения по этому вопросу.

Корнилов: Во-первых, я хотел бы сказать, я специалист по этой эпохе, поэтому могу здесь более подробно говорить. Ограничусь несколькими тезисами. Центральная Рада была абсолютно нелегитимным органом, самочинным органом, самопровозглашенным. Сохранилась масса воспоминаний членов Центральной Рады, которые рассказывали, как они приезжали туда под видом солдата, который за сапогами в Киев послан, а в итоге были делегированы в эту самую Центральную Раду. И нелегитимность её никогда не подвергалась особому сомнению. Мало того, вот тут целый ряд государственных образований — Донецко-Криворожская республика, Одесская республика, Таврида, которые были созданы выборными органами. Это я просто хотел сравнить уровни легитимности, если уж на то пошло.

Сванидзе: Или — нелегитимности?!?

Корнилов: Или нелегитимности. И кстати непопулярность Центральной Рады очень хорошо зафиксировали сами немцы. Полуроты солдат во главе с лейтенантом хватило, чтобы разогнать эту Центральную Раду в 1918 году. И заметьте, население даже не пикнуло. Не было ни бунтов, ни демонстраций. Хотя бы за Учредительное собрание хоть кто-то демонстрировал — а здесь…

Кульчицкий: Четыреста пятьдесят тысяч немецких солдат в это время было в Украине.

Корнилов: Да! И полуроты хватило во главе с одним лейтенантом, чтобы сказать, что «караул устал».

Кургинян: А сама Рада никак с немцами не …?

Затулин: Вот я хочу сказать, что в 1918 году существовала короткое время государственность Украины. Ровно такая же правда, как то, как сказать, что в 1918 году существовала государственность Самарской республики, а еще несколько лет, в течение — до 1922 года, существовало государство Дальневосточной республики. И считать, что на этом основании, есть особый «дальневосточный» народ, который требует своих «дальневосточных» прав, и ждет, наконец, возможности избавиться …, объявить…

Кургинян: «Дальневосточного» языка?

Затулин: «Дальневосточного» языка…

Сванидзе: Константин Федорович, я Вам должен сказать, что если бы такая фантастика стала бы реальностью, и когда-нибудь возникла бы Дальневосточная республика, вероятно, они бы считали этот короткий период исторический — частью своей государственности. Поэтому…

Затулин: Я хочу сказать, что на самом деле, невозможно всё происходящее в горниле Гражданской войны сколько-нибудь серьезно считать устоявшейся государственностью.

Сванидзе: Разумеется.

Затулин: Второе. Здесь вот Михаил Владимирович, мой сокурсник по историческому факультету, открыл для себя, уже в зрелом возрасте, непреодолимую силу украинского национального движения — «миллионы людей!» и так далее. Действительно, мы недооцениваем, Михаил Владимирович, непреодолимой мощи и силы. Только не украинского национального движения, а немецких оккупационных войск! На штыках которых, собственно говоря, и держалась какое-то время Центральная Рада, а затем гетман Скоропадский, которого они поставили вместо неё. Вот и вся история этой независимости. По существу, где Вы нашли эти миллионы? Вы что, плебисцит на Украине проводили, что ли? Или есть какие-то данные референдума 1918 года? Или у Вас есть миллионы письменных свидетельств о том, что все хотели независимости? Просто-напросто, идея независимости Украины — это давняя идея, которая заквашена вот в этом самом украинском Пьемонте — в Галиции. Именно там эти идеи распространялись. И они были явно направлены против исторического соперника — России. И они сработали в обстановке развала, на какой-то период. Но потом были опровергнуты. А уж украинизация, как таковая, если уж разбираться чуть дальше, то она была уделом Советской власти. С 1926 года господин Грушевский приехал из-за границы, стал академиком, президентом академии наук Украины при Советской власти. В тот момент, когда всех других расстреливали, репрессировали, он продолжал преподавать свою украинскую идею. Только уже при Советской власти. И теперь Кабинет министров Украины находится на улице Грушевского в Киеве.

Сванидзе: Спасибо, Константин Федорович. Леонид Михайлович, прошу Вас. Ваши вопросы стороне обвинения.

Млечин: Давайте всё-таки зафиксируем, та часть украинского народа, которая была за пределами Российской империи — хотела собственного государства, образовала его, избрала даже нечто вроде парламента во Львове. Собралось, но не продержалось, потому что польские войска задавили. Значит, какая-то часть украинского народа хотела независимости, да? Думаю, что и на территории нынешней Украины, советской, Российской части Украины, давайте так, точнее будем, на территории Российской части Украины было достаточное количество национально мыслящих людей, можно воспользоваться такой формулировкой.

Корнилов: Что это такое?

Млечин: Которые хотели независимости. И пытались её создать. Ну, может, сойдемся, Владимир Владимирович, всё-таки, в том, что определенная часть украинского народа этого хотела? И получила бы своё государство, если бы не вмешательство всех внешних сил. На такой формуле сойдемся?

Корнилов: Нет, не сойдемся.

Кургинян: А другая — не хотела!

Корнилов: Не сойдемся, потому что, заметьте, определенная часть этого самого украинского населения, вплоть до января 1918 года, тщательно демонстрировала свою приверженность сохранению единого Российского государства. То есть, практически никто там не высказывался, во всяком случае, слух…

Затулин: Даже Центральная Рада вынуждена была делать вид…

Млечин: Большевики начинали с поддержки Временного правительства, а потом его свергли. Бог мой!

Корнилов: Совершенно верно.

Млечин: В гражданскую войну лозунги менялись каждый день! О чем Вы говорите!?!

Корнилов: Вы сейчас говорите про определенную часть населения украинского, которая, хотя еще раз говорю, действительно, очень сложно было определить, что есть такое украинское население.

Затулин: М. Булгаков — это украинское население?

Корнилов: Например, в тех же самых…, в том регионе, который сейчас называется восточной Украиной, вообще не знали, что они являются частью Украины!?! Вплоть до того, пока туда не пришли немцы! Которые начали украинизировать вот эти самые земли. Причем и в 1918, и в 1941 году.

Млечин: Ну, чё! Ну, просто грабили и всё! Что они там!?! Какое украинизировали…

Корнилов: Напрасно так говорите!

Млечин: Я прошу прошения, тащили оттуда и всё!

Корнилов: Масса указов о запрете русского языка, о введении одного только украинского и немецкого.

Млечин: Да плевать было немцам на всё это! Они пришли за зерном, зерно и получили. Ограбили просто, и всё!

Корнилов: Я к чему всё это говорю. Определенная часть населения вот этих земель не мыслила себя украинцами, не мыслила себя в отрыве от Российского государства.

Млечин: Согласен, согласен.

Корнилов: И мало того, Вы знаете, как эта часть земли стала вдруг Украиной? Вдруг — для себя? Я объясню. В 1918 году, когда уже наступали немцы, Донецко-Криворожской республике было обещано, телеграмма есть главы Советской Украины, была еще и такая, подписанная господином Скрипником, о том, что войдите в состав вот этой Советской Украины на определенных условиях — неделимость с Россией, сохранение федеративного статуса и автономии Донбасса. Вот на этих условиях, определенная часть, значительная часть населения, согласилась считать себя украинцами.

Млечин: Согласен, согласен, согласен с Вами сразу! Но только Вы признайте, что все эти республики чудным образом создавались с помощью Москвы, для того, чтобы вести борьбу с Радой. Ну, о чем Вы говорите? Марионеточные маленькие республики…

Затулин: /неясно/ По сравнению с Радой — могучие республики будут!

Корнилов: Донецко-Криворожскую республику Москва и запретила! Она её и разогнала.

Млечин: За ненужностью…

Корнилов: Для того, чтобы…

Млечин: Владимир Владимирович, давайте сойдемся на последней фразе. Часть украинского народа хотела самостоятельности, другая часть населения не хотела — сойдемся?!?

Корнилов: Ну…

Млечин: Ну, соглашайтесь!

Затулин: Ну почему мы должны соглашаться?!?

Корнилов: Для чего Вы хотите это сказать? Для того, чтобы мы признали, что какая-то часть маленькая? Ну, давайте сейчас меряться «частями»?!?

Затулин: Вот знаете, когда дело касается части, нас, политиков, всегда интересует — сколько этой «части»? Если Вы на этот вопрос ответите, тогда будет хорошо…

Млечин: Сейчас, по мере…

Сванидзе: Спасибо. У меня по вопросу каждой стороне. Вопрос такой, может — Вам, Константин Федорович? Мы забываем, говоря о том периоде, о таком историческом факте, как Брестский мир. Вот здесь вопрос формулируется: «Центральная Рада: прорыв к свободе или шаг к развалу единого государства?». Так оно же в какой-то момент было развалено?!? Оно было развалено, причем развалено не только общим фактом там революции и гражданской войны, которая тогда разрезала на части, чересполосица образовалась политическая. Но и фактом Брестского мира. Большевистская власть отказалась, фактически, от Украины, отдав её немцам. Что после этого нужно было делать?!? Украинским, если угодно, националистам, если угодно, патриотам, как хотите называйте?

Затулин: Ну а здесь нет, собственно говоря, никакой интриги! Большевики действительно пошли на Брестский мир, и Вы помните, каким драматическим образом Ленин выкручивал руки своим же собственным соратникам, которые были против этого. И каким образом очень быстро большевики этот мир выбросили.

Сванидзе: Они его выбросили быстро только потому, что после этого быстро немцы проиграли Антанте!

Затулин: Не только поэтому…

Сванидзе: Только поэтому.

Затулин: Потому что господствовала идея в среде большевиков, что таким образом подтолкнем революцию в Германии — действительно, произошла в ноябре 1918 года. И как-бы все эти документы, они, на самом деле, ничего не значат. Я не оправдываю большевиков. Но то, что…

Сванидзе: В данном случае я не обвиняю большевиков и не оправдываю. Я констатирую факт.

Затулин: Я хочу здесь сказать, отвечая на вопрос, что это нисколько не оправдывает Центральную Раду, которая возникла не в 1918 году, а в 1917 г. И вела дело, действительно, к тому, чтобы породить национальную проблему. Она её начала порождать — это верно.

Корнилов: А можно, я уточню…

Сванидзе: Нет, просто большевики оставили Украину на произвол своей судьбы и Германии.

Корнилов: Можно, я всё-таки уточню?

Кургинян: Центральная Рада началась в мае 1917-го — не было еще большевиков!

Сванидзе: Но потом появились.

Корнилов: Брестский мир, по которому Украина была отдана немцам, заключила Центральная Рада.

Сванидзе: Мы же берем достаточно длинный промежуток времени.

Корнилов: /Повторяя еще раз/ Можно, всё-таки, уточнение. Брестский мир, по которому Украина была отдана немцам, заключили не большевики, а Центральная Рада. А большевики, потом уже, вынуждены были признать тот Брестский мир, который Центральная Рада — кабальный Брестский мир — Центральная Рада заключила с немцами.

Сванидзе: Что значит, вынуждены были признать? Они его подписали, я прошу прощения…

Корнилов: Но, извините, Центральная Рада подписала о том, что Украина отдается…

Затулин: К этому моменту Центральная Рада была уже марионеткой в руках германского командования.

Корнилов: И немцы уже были на Украине — это было де-факто.

Сванидзе: Совершенно верно. Вы противоречите друг другу.

Кургинян: Кто противоречит друг другу?

Сванидзе: Значит, соответственно, большевики подписывали договор фактически с немцами. Центральная Рада была марионеткой, как Вы правильно сказали.

Кургинян: По срокам — когда подписала Центральная Рада, когда большевики!?!

Корнилов: В январе /Центральная Рада/, большевики через полтора месяца.

Затулин: Сначала! А большевики — потом! Они еще играли в эту игру — ни мира, ни войны.

Сванидзе: Правильно.

Млечин: Правильно! Плевать им было на Украину!!! Вот что главное-то из этого следует.

Затулин: Хорошо, что мы друг от друга далеко сидим…

Сванидзе: Спасибо. Вопрос такой. Здесь уже упоминался Константином Федоровичем, он у меня просто с языка снял — фамилию Булгакова Михаила Афанасьевича. Человек, который много писал об этом. Который был свидетелем событий, участником событий. Просто великий писатель, который оставил на этот счет достаточно четкое точное описание. И вот, он пишет, это у него во многих произведениях, что никто не вызывал у него такого страха, такого ужаса, такого ощущения опасности, и в общем такого омерзения — он их называл «шаровары». Это вот радикальные националисты. Говорит — ни белые, ни красные, ни немцы не были столь опасны, просто для жителей, для обычных обывателей, как эти люди. Он к ним относится очень несерьезно. Он к ним относится пренебрежительно. И он их боится — просто как обычный человек, как гражданин, как мещанин, если угодно. Хотя он тогда там носил офицерские погоны. Это неважно. Он не считает их серьезной, уважаемой, почтенной силой. Считаете ли Вы, что вот эти вот силы, которые тогда олицетворяли движение к национальной независимости Украины, политические силы, и которые исторически опирались в тот момент в основном на германские штыки, прежде всего, Вы считаете эти силы достаточно исторически перспективными?

Кульчицкий: Я не могу смотреть глазами Булгакова на национальное движение Украины.

Сванидзе: Своими глазами, Вы смотрите своими глазами. Вашими глазами смотрите. Это были перспективные силы, политические, в тот момент?

Кульчицкий: Они доказали свою перспективу тем, что создали украинскую государственность. Украинская Центральная Рада создала украинскую народную республику.

Сванидзе: Спасибо. На немецких штыках создали, на немецких штыках создали.

Короткий перерыв, после которого мы продолжим наши слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Продолжаем второй день слушаний по российско-украинским отношениям.

Вопрос сторонам: «Создание СССР: второе воссоединение или подчинение?».

Пожалуйста, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Пожалуйста, доказательство № 8.

Материалы по делу.

Из воспоминаний Павла Судоплатова: «На Западе никогда не отдавали себе отчета в том, что после революции 1917 года Украина впервые в своей истории обрела государственность в составе Советского Союза. Подлинный расцвет наступил в национальном искусстве, литературе, системе образования на родном языке…/ что совершенно невозможно было себе представить ни при царизме, ни при австрийском… /. Украинских партийных руководителей, в отличие от их коллег из других союзных республик, всегда встречали с особым почетом, и они оказывали существенное влияние на формирование внешней и внутренней политики кремлевского руководства. Украина была постоянным резервом выдвижения кадров на руководящую работу в Москве. Украинская компартия имела свое политбюро, чего не было ни в одной республике, состояла членом Организации объединенных наций…». П. Судоплатов. «Разведка и Кремль». М., 1996.

Павел Судоплатов — советский разведчик, генерал-лейтенант МВД СССР.

Кургинян: Я хочу сказать, что существование в Советском Союзе Украины — это такой для меня эталон равноправия, единства в мощном государстве, кадрового движения, равноправия языков, которого больше нет! И я хотел бы, чтобы мои свидетели Константин Затулин и Владимир Корнилов, подтвердили или опровергли эту точку зрения. Пожалуйста.

Затулин: Я уже упоминал о том, что в 20-е годы, вплоть до 38-го года, проводилась политика насильственной украинизации при Советской власти. Когда запрещали образование на русском языке. Когда на всей Украине выходило три всего газеты на русском языке — в Мариуполе, Одессе и Харькове. Когда, в 30-е годы, на Украине существовало несколько десятков, 66 по-моему, театров украинских, и 3 или 4 театра русских. Это на той Украине, которая уже была в границах нынешней Украины, и которая включала в себя в том числе и несостоявшуюся в результате Донецко-Криворожскую республику, где вообще даже не знали о том, что они Украина.

Корнилов: Я добавить хотел. Хотел бы напомнить, решение о создании Советского Союза было принято в декабре 1922 года. А уже в апреле 1923 года, буквально через несколько месяцев, XII Съезд Российской коммунистической партии принимает решение о коренизации, и в частности, в первую очередь, об украинизации Украины. То есть, по сути, эти решения принимались совместно. О том, чтобы Украина вместе с Россией и другими республиками создавали Советский Союз, и при этом украинскую территорию, в том числе те земли, которые были включены для того, чтобы сельскую Украину разбавить пролетарским элементом, украинизировать. Вопреки воле населения, проживающего на этой территории.

Кургинян: То есть, я должен понять, что это никак не подчинение.

Корнилов: Если это подчинение — то подчинение наоборот!!!

Кургинян: Скорее сдвиг в противоположную сторону!

Затулин: А мы ведь даже про Крым ничего не говорим — это 1954 год, советское время.

Корнилов: Недавно брат Виктора Ющенко устроил выставку, на которой доказывал, что примерно 75–80 процентов руководителей всех силовых структур в Советском Союзе были украинцы. Я так понимаю, остальные 20 из Грузии были. То есть, понимаете, и о каком мы здесь можем говорить подчинении!?!

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу, Ваш вопрос стороне обвинения.

Млечин: Конечно, судьба Украины ничем не отличалась от судеб других республик входивших в Советский Союз … От судьбы России — это правда … И обиды и недовольства — то же самое. Просто мы не должны забывать о том, что у них было. Можно я вот Олеся Гончара, не знаю, читали или нет, …По-моему, выдающийся писатель … Из его дневника можно я прочитаю строчку? Я даже не ожидал такого … Олесь Терентьевич Гончар, лауреат Ленинской премии, кстати говоря…

«С какой сатанинской силой уничтожалась Украина. По трагизму судьбы мы народ уникальный. Величайшие гении нации — Шевченко, Гоголь, Сковорода — всю жизнь были бездомными. Но сталинщина своими ужасами, государственным садизмом превзошла всё. Геноцид истребил самые деятельные, самые одаренные силы народа. За какие же грехи нам выпала такая доля?»

Я просто хочу обратить внимание на это жизнеощущение. Олесь Терентьевич Гончар — не диссидент, в лагере не сидел. И такое жизнеощущение…

Вот на что они обижались, может, Вы со мной согласитесь … Вот можно я процитирую как доказательство — № 29 — из протокола заседания Политбюро ЦК КПСС 30 марта 1972 года. Обсуждают ситуацию на Украине, в том числе.

Материалы по делу.

Из протокола заседания Политбюро ЦК КПСС от 30 марта 1972 года:

«Леонид Брежнев, генеральный секретарь ЦК КПСС:

— В книге Шелеста „Украина наша советская“ воспевается казачество, пропагандируется ненужная старина. Говорят, на западе Украины кое-где поднимают головы бандеровцы и оуновцы.

Михаил Соломенцев, секретарь ЦК КПСС:

— В республике много вывесок и объявлений на украинском языке. А чем он отличается от русского? Только искажением последнего. Так зачем это делать?

Алексей Косыгин, председатель Совета Министров:

— Непонятно, почему на Украине в школах должны изучать украинский язык? Произведения Шевченко кое-где используются в националистических целях».

Млечин: Это уровень восприятия руководством страны вот братской республики. Теперь вот обратите внимание, там тоже существовало — что здесь называлось диссидентством, там называлось национальным движением. Вот смотрите, как о нем отзывается, скажем, бывший секретарь ЦК Компартии Украины Александр Капто, потом у нас здесь в Москве работал, зав. отделом пропаганды ЦК. Доказательство № 31.

Материалы по делу.

Из книги Александра Капто «На перекрестках жизни. Политические мемуары»: «Новая волна украинского свободомыслия выпала на 1960 и 1970 годы. Это было названо диссидентством, что давало основание применять репрессивные формы подавления. Но на Украине ситуация выглядела по-иному. В основе выступлений украинских „диссидентов“ звучало законное и обоснованное требование бороться за сохранение национальной культурной самобытности народа и особенно пересмотреть языковую политику». На перекрестках жизни. Политические мемуары. М. 2003

Александр Капто — российский и украинский ученый, политический и государственный деятель, доктор филологических наук.

Млечин: Вот ещё хотел предложить оценку современного историка. Это доказательство № 32.

Материалы по делу.

Из статьи Юрия Шаповала «Политический террор в Украине»: «Как свидетельствуют документы, органы госбезопасности рассматривали украинцев как потенциально опасную массу; тщательно собирали компрометирующие материалы против тех, кто проявлял симпатии или сочувствие к идее украинской самостоятельности. Чекисты не идентифицировали себя с местным населением. Они ощущали себя „третьей силой“, которая наблюдает за националистически настроенными туземцами». Украина Incognita. Сборник статей. Киев. 2004.

Юрий Шаповал — доктор исторических наук.

Млечин: Я думаю, после выявления Федорчука, который про первого зама сказал — мы, говорит, здесь, никакой Украины для нас нет, мы работаем на Союз. Какая же тут у вас может быть работа, если первый зам приходит в вышеванце, то есть в украинской народной рубашке.

Ну и последнее, просто очень любопытное мнение. Это Леонид Бородин, известный религиозный писатель, русский. Главный редактор журнала «Москва», сидевший в 70-е годы. Если можно, номер 33. Он скорее русский националист, если обозначать его политические взгляды.

Материалы по делу.

Из статьи Леонида Бородина в газете «Совершенно секретно»: «Я сидел с лидерами украинского национального движения. И в отличие от наших официальных патриотов они шли в лагеря, сидели в бункерах, умирали в катакомбах. Они гибли десятками, сотнями. Я видел, каков у них накал страстей. Я знал, что в критической ситуации они окажутся сильнее, чем количественно преобладающая Восточная Украина. Победила плотность идеи». Совершенно секретно, № 8/99.

Леонид Бородин — прозаик, публицист, главный редактор журнала «Москва».

Кургинян: Вот Вам доказательство! Спасибо.

Корнилов: Это доказательство — за кого большинство!

Млечин: Давайте, вот такой вопрос. Может быть, Вы мне ответите на него. Нет ли ощущения, что именно на Украине, тем не менее, в советские годы — и это, конечно, особенно сильно проявилось тогда после войны, существовало достаточно мощное национальное движение? Это означает, что это ощущение — что какая-то часть украинцев, я стараюсь быть максимально точным, хотела своего государства, и хотела независимости — не исчезало никогда. И всегда они жили с этим ощущением. Согласитесь?

Корнилов: Нет.

Млечин: Ради Бога! Кому что нравится, да?

Корнилов: Я хочу сказать — никто же с этим не спорит. И не спорил и в предыдущей программе, и сейчас. Да, какая-то часть населения хотела и воссоздания великой и неделимой Российской империи. Ну, какая-то часть. Было и русское национальное движение, которое господин Скрипник, товарищ Скрипник, извините, лидер опять-таки украинских коммунистов, расстреливал, ну как минимум засылал в лагеря в 30-е годы. И с трибуны хвастался об этом, на пленумах — как мы подавили борцов против советской украинизации. Были, конечно, всякие течения и идеи. Но вот Вы привели хорошую цитату, для обвинения, действительно. Спасибо Вам большое. Действительно, в последней цитате сказано, за кем, в итоге, большинство-то народа, проживающего на территории Украины! Вот те люди, которые, как Вы говорите, лидеры национального движения, всякие были, конечно. Кстати, заметьте, Вы Гончара процитировали, и не обратили внимания, он такое писал, а Ленинские и Сталинские премии получал.

Млечин: Он писал это в дневнике. Вы же понимаете…

Корнилов: Но…

Млечин: Не будем вводить людей в заблуждение. Он писал это в дневнике, опубликованном, естественно, только уже после перестройки.

Затулин: Очень честный человек! Очень честный человек!

Корнилов: Но, я о чем бы хотел сказать. Ведь, на самом деле, были люди, и есть люди, которые искренне хотят независимой Украины, и отделения от России. И есть искренние люди, которые хотят воссоздания. Вопрос — в методах борьбы за эту самую независимость Украины. И вот тех людей, о которых здесь сейчас — это, в первую очередь, бандеровцы — те люди, которые резали самих украинцев, выходцев с той самой, большинства населения Украины, Восточной Украины, которые приезжали в качестве медсестер, молодых учительниц украинского языка, заметьте…

Затулин: В прошлом году я участвовал в открытии памятника в Луганской области жителям Луганской области, пострадавшим от рук бандеровцев. В городе Луганске, на Украине теперь, в центре города стоит такой памятник.

Корнилов: Было и такое национальное движение. Вот с которым сидел, в частности автор сказанного /Бородин/.

Сванидзе: Спасибо.

Млечин: Но оно не было маленьким. Как минимум вся западная часть Украины и малая часть…

Корнилов: Ну так это хорошо или плохо!?!

Затулин: А как Вы определяете …?

Млечин: Это ни хорошо. Ни плохо. Наша задача здесь — не определять. Наша задача — установить, что это существовало. И мы должны с этим…

Корнилов: А кто с этим спорит?!?

Сванидзе: Спасибо. В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Напоминаю вопрос: «Создание СССР: второе воссоединение или подчинение?». Спасибо.

Леонид Михайлович, пожалуйста, Ваш тезис, Ваш свидетель. Вам слово.

Млечин: Если можно, Николай Васильевич, очень непростой вопрос — судьба Украины при Советской власти? Потому что это такая же часть Советского Союза, она прошла через все те же испытания, жила такой же жизнью. Было ли что-то особенное для неё?

Николай Злобин — директор российских и азиатских программ Института мировой безопасности в Вашингтоне, США

Злобин: Я с Вами абсолютно согласен. История — настолько сложная вещь. История XX века, история Советского Союза, который, правильно говорили в предыдущей передаче, родился в результате Первой мировой войны, когда начались меняться границы государств, началась складываться новая политическая география. Советский Союз сложился так, как он сложился. И это факт, который вызывал определенную политическую и национальную реакцию во всех республиках Советского Союза. Но разница с Украиной, на мой взгляд, была, и вот об этом немножко тут уже говорили, в том числе связано с тем, что Украина всё-таки была западной республикой Советского Союза. Это значит, во-первых, Вторая мировая война прошла через Украину дважды — туда и обратно. Это наложило огромный отпечаток. Не забудьте, что до этого Первая мировая война прошла дважды через Украину — туда и обратно. Это очень серьёзный отпечаток на менталитет народа. Украина это всегда понимала себя — я наполовину украинец — как территория, расположенная между Европой и Россией, между молотом и наковальней. Все проблемы между Европой и Россией, они отзывались на Украине, в том числе, кстати, на Белоруссии тоже. Это несчастный народ, потому что вот они попали в такую географическую ситуацию. Они всегда понимали свою уязвимость. Отсюда, может быть, некие элементы самозащиты, национализма и неприятия той системы, которая была и там, и там — на Западе и на Востоке. Я думаю, что Кремль это отлично понимал, большевики это отлично понимали, что если будет новая война, она опять будет идти по территории Украины. И не надо делать украинцев заведомо врагами, их надо попытаться вовлечь в социалистическое строительство. Надо строить электростанции, надо строить трубопроводы, надо дать им хорошую жизнь, потому что это будет первый фронт. Фронт будет проходить через Украину. Нам не нужна пятая колонна. В этом смысле они не были одинаковыми со всеми другими республиками. К ним, действительно, было особое внимание. Но это внимание было связано и с тем, что это украинцы, что это такие же люди. Это было связано с тем, что они расположены так, что там будут идти бои. Спасибо.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович, Ваши вопросы стороне защиты.

Кургинян: Николай, скажите, пожалуйста, вот как Вам кажется, с точки зрения политики современной, с точки зрения настоящей актуальности происходящего, что является наиболее больной точкой в этом вопросе? Пожалуйста, на любом уровне сложности, но естественно в формате передачи.

Злобин: На мой взгляд, наиболее сложной точкой, как Вы называете, в этом вопросе, является то, что…

Кургинян: Больной, да.

Злобин: Да, больной, серьёзно больной — без истерик с Вашей стороны.

Кургинян: Да. А с Вашей?!?

Злобин: Это… Я, по-моему, спокойно говорю?

Кургинян: Ну, а я?!? Пожалуйста.

Злобин: Это то, что мы опять вступили в этап формирования новой политической географии. Окончание холодной войны, распад СССР, привело к тому, что границы поехали. Стали создаваться новые государства. Это нормальный процесс. Вся история, все историки здесь понимают, уходит государство — создаются новые. Но признавать это трудно. Процесс этот мучительный, болезненный. Некоторые нации, которые раньше не имели государства, вдруг выросли до того, что теперь им хочется государства…

Кургинян: Можно, Николай, тогда вопрос? Кто создаёт государства?

Злобин: Ну, есть на каком-то … Это разные совершенно теории есть по этому поводу.

Кургинян: Не народы?

Злобин: Ну, народы…

Кургинян: Народы или нет?

Злобин: Народы, наверное, играют какую-то роль. Здесь нельзя…

Кургинян: Народ не высший суверен? Не американский народ создал Соединенные Штаты?

Злобин: …Ну, по большому счету, наверное, нет. Он наполнил свою страну собой, как любую другую страну наполняет народ. Нет страны без народа. Ну, есть теория о том, что государства формируются тогда, когда политическая культура народа приводит к тому, что там появляется политический класс.

Кургинян: Но, если не народы, то элиты?

Злобин: Нужны национальные интересы у этого народа. Не факт, что каждый народ обладает глобальными национальными интересами. Не факт, что у каждого народа есть государствообразующие факторы — экономика, территория достаточная, возможность обеспечить свою безопасность. Здесь очень разные точки зрения на этот этап, но…

Кургинян: Николай, я просто впервые это слышу. Но, кто же образует это государство?!?

Злобин: Но факт, что этот процесс происходит постоянно. Нет единого момента, чтобы сказать — вот да, теперь у нас есть государство, раньше было неправильно, а завтра будет тоже. Нет, не будет. Оно тоже уйдет или образуется что-то новое. Уже кто-то говорил — до вас кто-то жил. И после вас будет кто-то жить.

Кургинян: Отлично. Теперь скажите, современная тенденция заключается только в создании всё более мелких государств? Или еще и в том, что создаются крупные конгломераты? Европейский союз — это мировая тенденция?

Злобин: Я, совершенно верно, при всем уважении к Вам, скажу, что, на мой взгляд, современная тенденция заключается в том, что национальные государства вообще исчезают. Создаются некие международные глобальные конгломераты, типа Европейский союза, типа того, что происходит в Латинской Америке, где национальные границы, суверенитет и так далее, теряют свой смысл.

Кургинян: Скажите, пожалуйста, если это так, и это современная тенденция — ветер дует в паруса, то народы, существовавшие на территории Советского Союза, имеют право на демократическое свободное воссоздание подобных конгломератов, также как и народы Европы?

Злобин: Совершенно верно. Если они захотят — они объединятся. Если захотят!?! Если захотят, они найдут ту форму взаимоотношений…

Кургинян: Теперь, как Вы считаете, как наполовину украинец, украинский и русский народ ближе друг к другу, по языку и всему остальному, чем украинский и немецкий, и французский?

Злобин: А… Ну, наверно ближе, безусловно.

Кургинян: Ближе. Значит, они имеют как бы больше демократических шансов на то, чтобы объединиться?

Затулин: Оснований.

Злобин: Не факт!

Кульчицкий: А причем тут демократия?

Злобин: Я думаю, что русский народ, у которого никогда не было своего национального государства, и украинский народ, у которого очень короткая история своего национального государства, имеют право на свой шанс создать национальные государства. Может быть, они на этот шанс /этим шансом/ не воспользуются.

Кургинян: Но мы же сейчас сказали, что тенденция в укрупнении, и Вы сказали, что национальные государства умирают?

Злобин: Но это не факт. Еще раз. Я-то историк, в отличие от Вас. Всё историческое … Надо всё подходить…

Кургинян: Как много Вы обо мне думаете!?! Вы думайте о родной Украине. О родной Украине…

Млечин: Ну, дайте же сказать историку!?! … А не повредит…

Злобин: Нельзя же, понимаете. Всё проходит через какие-то этапы. Но это нормальный исторический процесс. Это учат на первом курсе, так сказать, любой исторической школы.

Кургинян: В пятом классе школы, я понимаю…

Затулин: Слушаю я, слушаю, и вот что меня беспокоит. Что такой высокий ум, собравшись с нами вместе здесь, предлагает нам такую простую, незатейливую точку зрения.

Кургинян: Да даже и странную!?!

Злобин: Ну, какая есть.

Сванидзе: Уважаемые коллеги, мы здесь судим вовсе не Николая Васильевича Злобина, который высказал свою позицию по этому вопросу. Позиция, которая, несомненно, имеет отношение к кругу рассматриваемых тем.

Мы убедились с вами в том, двух серий, двух частей наших слушаний не достаточно для того, чтобы обсудить эту тему. Поэтому завтра мы продолжим слушания на тему российско-украинских отношений в 21 час.

Часть 3

Сванидзе: Сегодня третий день слушаний по теме: «Украина и Россия: врозь или вместе?».

Первоначально история русских и украинцев была общей. Потом они разошлись. Потом сошлись в Российской империи. Потом 70 лет были вместе в СССР. Между этими двумя имперскими периодами у Украины был короткий период государственности в 1918 году. И сейчас, уже 20 лет.

Итак, напоминаю, тема наших сегодняшних слушаний: «Украина и Россия: врозь или вместе?».

Мы запускаем голосование для нашей телевизионной аудитории, номера телефонов на экране.

Обвинитель на процессе — политолог, президент Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр» Сергей Кургинян.

Защитник на процессе — писатель Леонид Млечин.

Прошу вывести на экран материалы по делу.

Материалы по делу.

20 января 2010 года президент Украины Виктор Ющенко присвоил звание героя Украины Степану Бандере, военному преступнику и пособнику фашистов. По мнению многих политологов, столь громких пощечин история российско-украинских отношений еще не знала. Содружество независимых государств, в задачу которого входило сохранение многолетних связей, так и осталось содружеством на бумаге. В действительности, бывшие члены большой советской семьи стали жить своей жизнью, многие взяли курс на интеграцию в Евросоюз и блок НАТО. В том числе и Украина. Критику советского прошлого, как метод повышения собственного рейтинга, взяли на вооружение многие украинские политики. Тем не менее, все эти годы политические игры мало сказывались на отношениях двух народов. Единая суперэтническая принадлежность, как называл это Лев Гумилев, оказалась прочнее официальных договоров. Оптимисты уверены — не за горами новое объединение двух государств. В пользу такого развития событий говорит и общая история, и взаимные экономические интересы. Новая украинская власть уже доказала, что готова налаживать отношения с Россией. Достаточно сказать, что одним из первых указов нового президента Украины Виктора Януковича был указ об отмене присвоения звания героя Украины Степану Бандере.

Сванидзе: Начинаем третий день слушаний по теме российско-украинских отношений.

Первый вопрос сторонам: «Независимость Украины и России: разрыв прежних отношений или обретение новых?».

Пожалуйста, сторона обвинения. Сергей Ервандович, Вам слово, Ваш тезис, Ваш свидетель.

Кургинян: Я надеюсь, в России никогда не будет серьёзных политических групп, которые сказали бы, что украинцы — это их враги, что они не хотят с ними объединяться. Я не вижу таких групп в России, и думаю, что с каждым годом российско-украинские отношения с нашей стороны будут только усиливаться. Потому что мы понимаем — это братский народ. Всё, что произошло, это огромная трагедия. Но даже если произошла трагедия этого распада, и если народы почему-то оказались врозь, это не значит, что мы можем закрыть глаза в один момент и проснуться снова вместе. Поэтому, когда мы говорим «врозь или вместе», это реальная политическая проблема. Эта проблема, на которую нам надо сейчас отвечать, потому что мы должны увидеть — кто же и почему хочет, чтобы мы были врозь, чтобы наши отношения всё более и более ухудшались. И ведь эта тенденция существует. Существует она и выражается она в некоторых вещах.

Во-первых, вот в том, что мы говорили, то есть поэтизации, романтизации, восхвалении неких сил, так сказать, радикального национализма на Украине, которые, мягко говоря, сомнительны даже с самой требовательной международной точки зрения, а уж тем более с точки зрения нашей истории. Бандеровцы и всё прочее — это очень специфическая вещь.

Второе. Это тенденция очень влиятельной, хотя и малочисленной, вот тут замечательно сказали на счет Леонида Бородина, русофобии, чему я могу привести доказательство. В апреле 2008 года, заместитель представителя президента Украины в Крыму Валерий Пробейголова преподнес Центральной Симферопольской городской библиотеке имени А.С. Пушкина, в связи с её пятидесятилетием, творение украинского эмигранта Павло Штепы под названием «Московиты». Он преподнес его Симферопольской русской библиотеке — пожалуйста, доказательство № 9.

Материалы по делу.

Из книги Павло Штепы «Московство»: «Ещё в доисторические времена к северо-восточному уголку Европы приплёлся из Азии маленький угро-финский народец. Огромные древние леса на вязком грунте огородили тот народец от мира так, что он отстал от культурного развития человечества на много веков. Например, свой литературный язык начал создавать аж в XIX веке от Пушкина, то есть на 800 лет позже украинцев… Чужестранцы — украинцы, татары, немцы — создали государственный строй в этом Богом и людьми забытом уголке Восточной Европы. Возникло крохотное убогое княжество Суздальское/, которое за несколько сотен лет превратилось в огромную империю/ … В среднем украинцы высокого росту, а московины низкого. /У украинцев длинные ноги, а у московинов короткие./ Московинам присуще первичные признаки монголоидной расы, а украинцам европейской расы. Московины имеют в крови группы „B“, а украинцы группу „А“ … Дети московина-украинки или украинца-московки являются типичными ублюдками. /Они дают вырождающихся наследников … Украинский же/ простой народ, особенно крестьяне, инстинктивно избегал браков с московинами. /Они брезговали всем московским… Свой, собранный веками, жизненный опыт народ высказывает в пословицах и поговорках./ Украинский народ говорит: „На базаре не было людей, а только жиды и москали!“». П. Штепа «Московство», Дрогобыч, 2007.

Павло Штепа (1897–1980) — деятель украинской эмиграции, родился на Кубани, жил с 1927 года в Канаде.

Кургинян: Это точка зрения не абсолютного маргинала! Это книга, которая преподнесена официальным представителем русской библиотеке. Вот это называется — быть врозь! Я хочу процитировать В. Ющенко: «Те, кто сегодня отрицают голодомор, глубоко и убежденно ненавидят Украину. Ненавидят нас, наш дух, наше будущее. Они отрицают не историю, они отрицают нашу государственность». Но если это так, то, пожалуйста, доказательство № 10.

Вот это стенды по поводу украинского голодомора, которые существовали

А вот теперь настоящие фотографии. Это Арканзас, 1935 год.

Дальше, пожалуйста. Это — Саратов, 1920 год.

Дальше, пожалуйста. Вот это снова Арканзас.

Ещё. Это Оклахома.

То есть так фабриковались стенды по поводу нашего голодомора. Голодомора, который, якобы, мы устроили на Украине. И это тоже есть часть тенденции врозь.

И еще есть часть этой тенденции. «Эхо Москвы», программа «Особое мнение», 5 мая 2010 года. Марк из Иерусалима задаёт вопрос: «Валерия Ильинична, это правда, что Вы выступили в защиту Бандеры?». Новодворская: «Дорогой Марк из Иерусалима, портрет Степана Бандеры висит над моим письменным столом под портретом Леха Качинского, именно потому, что он чист перед евреями, перед мировой демократией. На его счету нет ни одного высказывания, восхваляющего фашистов или призывающего к истреблению евреев».

Пожалуйста, доказательство № 11.

Материалы по делу.

Из Инструкции «Борьба и деятельность ОУН во время войны». Разработана в мае 1941 года возглавляемой Степаном Бандерой ОУН(б): «Следует помнить, что существуют активисты, которые, как главная опора силы НКВД и советской власти на Украине должны быть при создании нового революционного порядка обезврежены. Такими активистами являются: Москали, посланные на украинские земли для закрепления власти Москвы на Украине; Жиды, индивидуально и как национальная группа; Чужинцы, преимущественно разные азиаты, которыми Москва колонизирует Украину с намерением создания на Украине национальной чересполосицы. Поляки, на западно-украинских землях, которые не отказались от мечты о великой Польше».

Кургинян: Это архивные данные. Доказательство № 12.

Материалы по делу.

Из высказываний ближайшего соратника Степана Бандеры Ярослава Стецько: «Москва и жидовство — главные враги Украины и носители разложенческих интернациональных идей. Считая главным и решающим врагом Москву, которая властно удерживала Украину в неволе, тем не менее, оцениваю как вредную и враждебную судьбу жидов, которые помогают Москве закрепостить Украину. Поэтому стою на позиции уничтожения жидов и перенесения на Украину немецких методов экстреминиции жидов, исключая их ассимиляцию и тому подобное».

Ярослав Стецько — активный деятель ОУН.

Кургинян: Это реальные документы реальных архивов. Поэтому мы можем говорить, что опаснейшие тенденции существуют. И они связаны с несколькими вопросами, которые придется рассматривать для того, чтобы эти тенденции были заблокированы. К счастью, сейчас они на Украине пошли на убыль. И для того, чтобы могли мы жить не врозь, а вместе.

Теперь я хотел бы, чтобы мои свидетели, Константин Затулин…

Сванидзе: Двадцать секунд у Вас осталось.

Кургинян: У меня осталось и я еще 30 секунд от своего последнего слова. Пожалуйста.

Сванидзе: Хорошо.

Затулин: Я хочу сказать только, что вопрос о том, врозь или вместе, действительно не является предопределенным. И вот то, что в 1991 году состоялся распад Советского Союза, означает, что открыт отсчет времени эксперименту под названием — могут ли независимая Украина и независимая Россия существовать союзно, существовать добрососедски или же речь идет об очень двусмысленном существовании, с такими периодами, которые мы только что пережили, как период Ющенко.

Кургинян: Константин Федорович, простите, я хотел, чтобы что-нибудь сказал Марчуков.

Затулин: Пожалуйста.

Кургинян: Да. Который хорошо знает тему голодомора и другие темы. Пожалуйста.

Сванидзе: Полминуты я готов добавить.

Кургинян: Спасибо.

Андрей Марчуков — кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института российской истории РАН.

Марчуков: Совершенно справедливо говорилось, что голод существовал, голод был. Это исторический факт. Но голод и голодомор — это совершенно разные вещи. Голодомор это одна из составляющих частей идеологии украинского национального проекта. Того проекта, который зародился в середине XIX века, а в начале XX приобрел политизацию. Цели концепции — сформировать совершенно особый тип общества украинского, особый тип нации, построенный на изначальном противоречии всему русскому. Но русскому не как российскому, в современном понимании этого слова, а как глубинным пластам в сознании, в культуре, в менталитете самого вот этого народа, который раньше назывался малорусским, а ныне называется украинским. И имеет он вполне определенные политические задачи. Одна их которых, в частности, вскрыть результаты современной демографической ситуации на Украине, которые с 1991 года имеют место.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Марчуков: Ну, вот, собственно, всё.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Спасибо.

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваши вопросы оппонирующей стороне.

Млечин: Вот эти все цитаты, бандеровские, такие злобно-националистические, они, конечно, производят, не знаю, как на всех присутствующих, на меня совершенно однозначное впечатление — ну конечно — врозь!

Если там находятся люди, которые так думают, которые это поддерживают, которые это пропагандируют, которые это вписывают в учебники, которые это читают в учебниках и с этим входят в жизнь, тогда точно — врозь!

Я должен сказать, не знаю, вот может здесь в зале … у меня было ощущение, что я нахожусь в мире, где люди живут в совершенно другом историческом и мировоззренческом пространстве. Ну, я не говорю о топонимике, об улицах, названных в честь исключительно деятелей бандеровского движения или деятелей, сотрудничавших с оккупационными властями и так далее, люди живут в совершенно другом историческом пространстве. Вот с ними вместе, вот в том смысле, в который мы понимаем, на мой взгляд, невозможно, а это немалая часть Украины. Вот другая часть Украины, там, видимо, ситуация совершенно другая.

Вот скажите, Андрей Владиславович, с Вашей точки зрения, вот Вы профессионал, в отличие от меня, и знаете это лучше, но вот как можно вместе с людьми, которые придерживаются такой точки зрения?

Марчуков: Ну, с такими…

Млечин: Вот Вы меня даже смутили, потому что я-то, повторюсь, что я-то шел с мыслью, что нет, вместе. Ну, вот вместе, в смысле, два государства, но вместе преодолеваем барьеры.

Затулин: Защищал чужое дело здесь просто на программе…

Марчуков: Ну, с такими, конечно, никак. И как здесь уже неоднократно говорилось, представителями нашей стороны, представителями противоположной стороны, нельзя говорить о чем-то едином. Вот украинцы — то-то, украинцы хотят того-то… Потому что есть, действительно, эти адепты национального движения, вот этого вот украинского национального проекта, которых меньшинство. Есть среди них наиболее радикальные, крайние, как бандеровцы…

Млечин: Я Вас не прерываю, я просто хотел уточнить насчет меньшинства. Вот когда ты находишься на территории западной Украины, у тебя нет ощущения, что они меньшинство. Есть ощущение, что ты там, скорее, меньшинство.

Марчуков: А вот Вы знаете, это обманчивое впечатление. Потому что это первое, вот ты вышел из поезда, и тебе всё это бросилось в глаза. Когда ты начинаешь общаться даже с людьми, живущими на западной Украине, создаётся впечатление, что они тоже очень встревожены, озабочены вот этим разгулом национализма. Потому что среди них немало потомков тех, кого убивали оуновцы, кого там резали, вешали. Среди них есть многие люди, которые симпатизируют и России вообще, и в том числе помнят о том, что западная Украина раньше была Галичиной, где было сильно развито галицко-русское движение. Кстати, более того, надо сказать, что идея общерусского единства родилась ведь не в Москве, не на территории нынешней Великороссии.

Сванидзе: Завершайте.

Марчуков: Она родилась вот именно в этих юго-западных землях, во Львове, в Перемышле, в Киеве. Именно там, книжники — ученые, летописцы — создали идею о том, что существует единый славяно-русский, православно-русский народ, который живет и на территории Львовщины, Киевщины, и на территории Москвы, Новгорода там…

Затулин: А вообще для восстановления душевного равновесия, стоило бы Вам после Львова взять билет и съездить в Севастополь. Там бы у Вас…

Млечин: Я был в Донецке после этого.

Марчуков: Или в Ужгород.

Млечин: Я был в Донецке и душа моя немного успокоилась.

Сванидзе: Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим слушания.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы продолжаем слушания. Напоминаю вопрос: «Независимость Украины и России: разрыв прежних отношений или обретение новых?».

Пожалуйста, сторона защиты, прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Если можно, тогда продолжим эту же беседу с двумя докторами исторических наук — тут у меня два доктора, два профессора — Тамара Семеновна Гузенкова и Николай Васильевич Злобин. Ну, Тамара Семеновна, давайте с Вами продолжим вопрос.

Расстались тогда, и что произошло? Разделились навсегда или расстались ненадолго? Порвали или, в общем, ничего страшного? Как Вы полагаете?

Тамара Гузенкова — доктор исторических наук, начальник отдела гуманитарных исследований Российского института стратегических исследований.

Гузенкова: Я бы хотела, чтобы все присутствующие здесь и те, кто нас видит, воспринимали это только как процесс, но не как результат. Процесс, который имеет свои спады, свои, наоборот, обострения. Но, понимаете, вот одну вещь сказал господин Кульчицкий, не знаю, обратили ли вы на это внимание или нет. С моей точки зрения, это очень показательный момент, который свидетельствует об определенных геополитических настроениях той интеллектуальной элиты или части интеллектуальной элиты, которая формирует общественное сознание, формирует историческое сознание школьников, пишет эти учебники. Вот он как бы вот так тихим голосом, мельком, когда говорили о Богдане Хмельницком и 1654 годе сказал, что вот да, конечно, Речь Посполита плохо она, конечно, себя вела и против украинцев, но вот если бы перетерпели … А потом он сказал такую фразу — ну ведь это же европейское государство. То есть если бы украинцы в XVII веке перетерпели, вот 50 там 100 лет постояли бы немножко — смотришь, сегодня-то Польша европейское государство, и Украина могла бы быть европейским государством! Смотришь, и членом бы НАТО стала. И никаких не было бы проблем. То есть оценка всего периода существования Украины в составе России — императорской, имперской, советской — воспринимается как негативный опыт. Не чувство гордости их распирает за то, что они являлись кузнецами имперского наследства, в хорошем смысле слова,…

Млечин: Извините, я не прерываю, скажите, сколь распространены, сколь значимы эти настроения? Вот ведь что важно нам понять. Если коротко, можно.

Гузенкова: Эти настроения в разных средах развиты по-разному. И самое, с моей точки зрения, печальное и грустное то, что антироссийские настроения, демонизация России, не только советской, но и постсоветской, и досоветской, в учебниках, интерпретируется как раз теми людьми, которые оказывают влияние на общественное мнение. И Украина, наверно, как ни одна страна, имеет одну грустную с моей точки зрения особенность, и эта особенность заключается в том, что настроения политических и интеллектуальных элит в значительной степени не совпадают с настроениями простых людей… Что-то…

Млечин: Если можно, я Николаю Васильевичу дал бы слово, а то он не успеет. Николай Васильевич, я прошу прошения.

Злобин: Я успею. У меня блат! /показывает на Сванидзе/

Сванидзе: Вы успеете, если я добавлю Вам полминуты. Я добавлю Вам полминуты.

Злобин: Вот. Во-первых, надо сказать, что вопрос — вместе или врозь — встал в связи с распадом СССР. Вместе или врозь в той политической форме. Речь шла о политическом «вместе» и политическом «врозь». Здесь, по-моему, так сказать, ответ очевиден — та форма больше не существует и вряд ли её можно будет создать. Речь, если поставить, о том — вместе или врозь хотят быть эти народы — надо тогда более детально говорить о том, что понимать под словом «вместе», быть два народа, в каких формах, в чем именно, в каких областях, и что понимать под словом «врозь»? Хотят ли украинцы сохранить украинский язык? Наверное, хотят. Хотят ли они, чтобы их называли украинцами? Наверное, хотят. Я вот эти цитаты, которые приводились, дикие совершенно, из украинских националистов, могу побить цитатами из диких совершенно российских националистов. Которые такие вещи пишут про другие народы, что мне за русских стыдно. Я бы на этом уровне дискуссию не вел. Но мне кажется, что с распадом той политической формы, которую представлял из себя Советский Союз, и Россия, и Украина начали очень робкие, на самом деле, попытки формирования неких новых политических форм, которые они сами еще в полной степени не осознают.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Злобин: В чем интересы России сегодня? Никто толком ответить не может. В чем стратегические интересы Украины? Многие говорят — в Европе. Я думаю, что сегодня, если бы Украину приняли в Европейский союз, они бы все туда пошли! Потому что там лучше, там богаче. Людям надо жить сегодня, там хорошие дороги, хорошие зарплаты, хорошие пенсии, там НАТО охраняет всех. Там нет кризиса! Пойдемте туда тогда. И тогда вопрос отпадет сам по себе. То есть, на самом деле, я бы меньше предавал значение политическим формам — государство там — а больше тому, что хотят люди. Люди живут сейчас. Им нужна качественная, хорошая, обеспеченная, защищенная жизнь. Люди должны жить так, чтобы дети жили лучше родителей. Вот если союз Украины с Россией, на любом уровне, обеспечит, что украинские дети будут жить лучше родителей, внуки будут жить лучше детей, то же самое будет происходить в России, — да, наверно, народы потянутся друг к другу. Любые политические попытки их объединить или разъединить бессмысленны. Потому что, на мой взгляд, это важнее. Народы сегодня важнее, люди важнее, сам конкретный человек, чем любые политические манипуляции, любые политические эксперименты.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович.

Кургинян: Мы сейчас подошли, наконец, к тому моменту, когда что-то проясняется, с моей точки зрения. И Леонид Михайлович мне помог в этом очень сильно, за что ему спасибо. Скажите, пожалуйста, без всякой иронии говорю, мы теперь понимаем, потому что врозь и вместе, и вдруг началась путаница. Леонид Михайлович тоже стал говорить, да я тоже за то, чтобы вместе. У меня как-то картинка поплыла — о чем мы спорим? А вот теперь, потом, она сразу же восстановилась.

Вот смотрите, что такое врозь? Врозь — это ужаснуться негативным тенденциям, если эти тенденции мощные, они нас пугают, мы говорим — пусть они идут куда хотят, а мы отойдем в сторону. И такая позиция есть. Вот это называется — врозь. Вот хотите так, говорите — врозь! Но тогда возникает несколько вопросов.

Первый вопрос. Ведь это же одна из тенденций, там есть люди, которые думают совершенно по-другому. И что же, мы оставим их на растерзание этой тенденции?!? А вы знаете, что один из этих людей, Шухевич, говорил, что он вполне предполагает, что может уничтожить треть народа, чтоб все остальные по-настоящему украинизировались? Мы оставим их на растерзание этой тенденции!?! Это первое.

Второе. Куда приведет эта тенденция, если мы позволим ей развиваться? Она приведет к войне.

Третье. Куда она приведет, если это будет НАТО, в которое мы не входим? Она приведет к тому, что ракеты встанут вообще так, что мы никто! Нас — нет.

Поэтому, мы не можем позволить развиваться этой тенденции. Значит ли это, что мы должны в это дело втягиваться, стуча кулаком по столу, применяя грубые меры? Ни в коем случае! Мы должны бесконечно уважать волю украинского народа, уважать украинское государство, но это значит, что все свои силы, умственные, духовные, политические мы должны приложить к тому, чтобы победила другая тенденция в украинском народе, которая находится в большинстве. Та тенденция, которая говорит о том, чтобы быть вместе!

Мы должны не бросить людей там, на растерзание этой негативной тенденции, мы должны помогать этим людям, заботиться о них, поддерживать их, абсолютно уважая суверенитет Украины.

Гузенкова: Я с Вами совершенно согласна. Но, соглашаясь с тем, что Вы сказали, что мы должны делать, вот мне кажется, что для нас самая главная проблема, которую мы до сих пор не можем решить и на государственном, и на межчеловеческом уровне — а как это делать? Как мы ни хотим что-то — у нас всё вот не так получается. Всё плохо — вот-то в чем дело.

Кургинян: С Вами полностью согласен. Но прежде всего мы должны, это политический вопрос, заявить, что это проблема — «вместе» — имеет высочайший политический приоритет. Что все наши силы, наши возможности, все наше политическое влияние, если хотите, ресурсы, должны быть брошены на то, чтобы мы были вместе! Потому что, если мы будем врозь, тогда все будет развиваться катастрофически. Согласны?

Гузенкова: Да.

Корнилов: Причем это ведь проблемы для России.

Кургинян: Это наша проблема, российская. Согласны?

Гузенкова: Да.

Корнилов: Поскольку, все должны понимать, ведь этот проект создается как антироссийский проект.

Сванидзе: Завершайте.

Кургинян: Тогда весь вопрос заключается в том, что мы находимся … Мы же ученые, интеллектуалы, занимающиеся политикой. Мы же не шоу-мены, /чтобы/ боксироваться. И то, что Вы оказались на нашей стороне — это абсолютно нормально, как мы могли оказаться на Вашей. Спасибо.

Сванидзе: Теперь у меня вопрос обеим сторонам и вопрос один и тот же. По поводу слов «врозь или вместе». На мой взгляд, здесь, действительно, существует какое-то непонимание. Может быть, это моё личное непонимание. Вот Бжезинский сказал, Россия и Украина — это империя. Россия без Украины — уже не империя.

Сейчас Россия без Украины. Трагедия ли это? Нет. Абсолютно! Это историческая драма, несомненно, но я трагедией это не считаю.

Вот что такое «вместе» и что такое «врозь»? Есть два подхода к этому, и у меня вопрос, на самом деле, непосредственно к обвинителю и к защитнику. Что Вы понимаете под словами «врозь или вместе»? Есть две, на мой взгляд, две интерпретации этого вопроса. Первая интерпретация «врозь или вместе», то есть в ссоре, в драке, во вражде или в нормальных отношениях. Да? Вторая интерпретация, которая мне казалась именно здесь, в нашей дискуссии, обсуждается, потому что первая, на мой взгляд, не обсуждается. Никакой нормальный человек не скажет, что он предпочитает, чтобы мы были во вражде!?! А вторая интерпретация этого вопроса такая — у нас будет раздельная государственность или мы будем в составе одного государственного образования. Вот что значит врозь или вместе.

Итак, что понимает Кургинян и что понимает Млечин? Я хочу сам понять, что мы обсуждаем?!?

Кургинян: Да. Я честно говоря тоже хотел, до сих пор … И вот я услышал, как бы, Леонид Михайлович, что если всё так плохо, там есть люди, которые так не любят, есть тенденция, которая так не любит, то пусть они там существуют отдельно. Я отвечаю, мы не имеем права так поступать. Мы должны тактично, демократично, цивилизованными способами, просвещённо, как угодно, но поддерживать те тенденции на Украине, которые ведут к нашему сближению с Украиной.

Сванидзе: Сергей Ервандович, Вы за одно государство?

Кургинян: Я, в итоге, конечно — за.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Но я не хочу это говорить за украинский народ. Пусть украинский народ, вместе с русским, решит, каким образом.

Сванидзе: Хорошо. Леонид Михайлович, прошу Вас, Вам тот же вопрос — что такое для Вас «вместе или врозь»?

Млечин: Для меня «вместе»…

Сванидзе: Вы отстаиваете какую позицию?

Млечин: Для меня «вместе» это исчезновение политических границ как реальность.

Сванидзе: А «врозь»?

Млечин: А «врозь» для меня, когда эти границы существуют. Я приезжаю, я показываю паспорт, у меня есть трудности…

Сванидзе: То есть Вы отстаиваете позицию не единой государственности, при нормальных добрососедских отношениях? Я правильно Вас понимаю?

Млечин: Да, да, да, да.

Сванидзе: Хорошо. Спасибо. Сейчас короткий перерыв, после которого мы продолжим обсуждение этой темы.

Сванидзе: В эфире «Суд Времени». Мы завершаем третий день слушаний по теме российско-украинских отношений.

Последний вопрос сторонам: «Новое объединение: ненаучная фантастика или неизбежная перспектива?».

Пожалуйста, сторона защиты, прошу Вас, Леонид Михайлович.

Млечин: Никакой фантастики в этом нет — почему нет? Почему мы не можем сближаться? Но и, к сожалению, никакой неизбежности в этом нет. Конечно, мы должны заботиться. Но мы должны, во — первых, заботиться о собственном народе. Мы должны заботиться о собственной стране. Мы должны сделать так, чтобы нам здесь было хорошо, чтобы наша страна была завидной и заманчивой, чтобы хотелось с нами объединяться. Чтобы у нас здесь народ не возмущался тем, что у нас происходит в нашей собственной стране. Вот так с этого надо начинать. Ну, впрочем, давайте я сейчас опрошу коротко своих экспертов. Давайте, мы всё время говорим за Украину, у нас есть, к счастью, гость с Украины, который может сказать своё мнение. Станислав Владиславович Кульчицкий, доктор исторических наук, будьте любезны, возьмите микрофон и скажите, с Вашей точки зрения, как Вы отвечаете на этот вопрос?

Кульчицкий: Неужели я выгляжу как русофоб, если я стою за то, чтобы моё государство было суверенным? И чтобы мы сами решали все вопросы, не ожидая подсказки из Москвы? Мы хотели бы сами решать, сами бы выбирать своих депутатов, Верховную Раду, сами их ругать, отзывать, то есть жить самостоятельно. И естественно, зачем нам ругаться с Россией, с которой мы жили вместе многие столетия. Страна, которая является, действительно, для нас братской. Но называть граждан Украины соотечественниками, коль скоро они разговаривают на русском языке, мне кажется, это неуважение к суверенитету Украины. Спасибо.

Млечин: Спасибо. Николай Васильевич, Вы уже высказывались на эту тему. Так, что — фантастика? Неизбежность?

Злобин: Ну, во-первых, есть реальные факты сегодня — это два разных государства. И у каждого государства, я вот здесь не согласен с теми аргументами, которые приводил наш оппонент, что высшей целью должно быть сближение этих двух государств. Высшей целью России должно быть качество жизни россиян. Высшей целью Украины должно быть качество жизни украинцев. А не сближение этих двух государств. Это первое. Второе. Есть некая реальность. Вот почему с Украиной, а почему не с Белоруссией высшая цель сближения? Не с Грузией? Почему вдруг Украина? Наверно, близка Украина, но белорусы не дальше от россиян, чем украинцы. Более того, мы уже десять лет упорно пытаемся создать Союзное государство с Белоруссией. Оно рушится, потому что мы начали не с того. Народы любят друг друга. Проблема не в этом. Проблема не в отношениях между народами, проблема в отношениях между государствами, как исторически это все развивалось. С Белоруссией — для Украины, мне кажется, это плохой пример, как развиваются отношения России с Белоруссией. Это не тянет украинцев к России. Как развиваются отношения России с Грузией? При всей любви русских и грузин друг к другу, что получается? На самом деле не любят, прежде всего, близких соседей. Потому что они постоянно раздражают. Может быть, нужен период между двумя народами, чтобы они немножко отошли друг от друга. Посмотрели друг на друга, подумали, что они чувствуют по отношению друг к другу. Иногда даже семейные пары разъезжаются, чтобы отдохнуть друг от друга. И решили, нужно ли им возвращаться вместе в коммунальную квартиру или нет. Вот у меня такая позиция.

Сванидзе: Спасибо. Прошу Вас, Сергей Ервандович. Задавайте вопросы оппонирующей стороне.

Кургинян: Простите, пожалуйста, я никоим образом никогда не говорил, что не должно быть депутатов, не должно быть суверенитета, не должно быть всего остального, не должно быть демократической политики. Есть реальность, и она такова, какова она есть. Мы чтим выбор украинского народа. Мы говорим совсем о другом. Мы говорим о том, что высшим приоритетом нашей политики в СНГ, да — высшим приоритетом, должно стать сближение наших народов. И может быть именно потому, что Бжезинский боится этого сближения, я его так жажду.

Значит, смысл здесь заключается в следующем. Мы хотим, чтобы депутаты вашей Рады, депутаты вашего парламента, ваши политики, поддержанные народом, сказали — давайте быть вместе! Докуда вместе? Я был бы счастлив, что до единого государства. Ибо, если народ суверен, то я просто не понимаю — что, два эти народа не являются настолько братскими, что им так нужен суверенитет? Если нужен, и народы так считают, пусть будет это сближение до конфедерации, до чего угодно. Но только — не другая тенденция.

А теперь я хотел спросить, вот это другая, дикая тенденция, /про/ которую Вы говорите, тенденция с голодомором, как именно этноцидом, тенденция вот с этими бандеровцами, вот с этими их высказываниями, тенденции вот с этим Пробейголова, который является реальным лицом, она при Ющенко была? Она является репрезентативной тенденцией украинской политики?

Кульчицкий: Дело в том, что Ющенко очень много сделал неудачного и плохого.

Затулин: И Вы ему помогали. И Вы лично ему помогали.

Кульчицкий: И, собираясь отстоять суверенитет Украины, больше всего навредил!

Кургинян: Скажите, пожалуйста, а Ющенко был законно избранным президентом?

Кульчицкий: Совершенно законно.

Кургинян: Значит, тенденция, которую он олицетворяет, есть негативная тенденция в украинской политике — она есть?

Затулин: И более того, я бы сказал, что суд времени уже состоялся недавно. Потому что человек, пришедший на гребне такой поддержки и целой оранжевой революции, получил в районе 5 процентов на выборах, точнее 3-х.

Сванидзе: Это Ваш вопрос, Сергей Ервандович?

Кургинян: Да, пожалуйста. Вот скажите…

Затулин: И это и есть суд времени.

Кургинян: Вы поддерживаете? Ваша позиция другая — заявите её.

Кульчицкий: Оранжевая революция, помаранчевая революция, и Ющенко, они, конечно, вроде бы как синонимы, но Ющенко подорвал эту оранжевую революцию.

Кургинян: То есть мы признаем, всё-таки, две вещи. Что тенденция эта существует, да? Вот эта тенденция. Это реальная тенденция. И второе — что она опасна, да или нет?

Кульчицкий: Вы знаете, это очень много здесь надуманного. Возьмите вопрос о русском и украинском языке. Пока мы будем бороться и друг с другом спорить, наши дети будут говорить по-английски.

Кургинян: Ющенко — это репрезентативная тенденция в украинской политике?

Злобин: Есть эта тенденция, есть эта тенденция, сильная она.

Кургинян: Она опасная?

Затулин: Во-первых, она опасная…

Злобин: Вопрос — почему она есть? Почему бегут от России? Задайте себе вопрос — почему есть на Украине группа, которая не любит россиян, убегает отсюда.

Затулин: Потому что помогают Ваши работодатели в Вашингтоне, кроме всего прочего.

Злобин: Ну, конечно.

Затулин: Просто Вам ответить на такой вопрос, дорогой Николай.

Злобин: Они платят деньги всем, кто живет на Западе.

Сванидзе: Уважаемые коллеги, уважаемые коллеги. Давайте … Сергей Ервандович, Николай Васильевич, секундочку. У меня просьба к обеим сторонам, а в данном случае к одной, значит вот, выпады, типа «что вы делали при Ющенко», или «Ваши работодатели в Вашингтоне», я просил бы от этих выпадов воздерживаться.

Кургинян: Хорошо, Николай Карлович.

Сванидзе: Спасибо.

Кургинян: Теперь я спрашиваю о том, не научная ли это фантастика или это неизбежность. Я еще раз говорю, что мне кажется, что мы должны быть вместе. Что это должны решить наши народы. И что это великое счастье — быть вместе! Если бы я оказался снова, вот закрыл глаза и проснулся в едином российско-украинском государстве, я был бы счастлив! И это великое счастье!

А теперь я хотел спросить об этом Константина Затулина, Владимира Корнилова, Андрея Марчукова, просто скажите нам, как вы тут считаете?

Затулин: Я тоже был бы счастлив, если бы мы пришли в какой-то перспективе к общему государству. Я бы удовлетворился, наверное, особыми отношениями между Россией и Украиной, которые предусматривают, на мой взгляд, то, что эти страны развиваются в общем экономическом пространстве, что им свойственно. Эти страны не злоумышляют друг против друга, вступая в разные военные блоки, где другой не участвует. Эти страны согласовывают как-то какие-то свои шаги на внешнеполитической арене так, как это на наших глазах делают другие страны на Западе. Я был бы счастлив, если бы при этом мы проявили широту в отношении даже каких-то заблуждений друг друга. Или своих самых важных национальных интересов. Например, я был бы счастлив абсолютно, если бы на Украине однажды пришли к выводу, что угнетать и исключать русский язык — это не лучшая реклама для украинского государственного языка. Лучше было бы сделать его вторым государственным. И если путь к этому лежит через то, чтобы мы в России когда-нибудь сказали — да, у нас нет вроде бы такой потребности, никто не ходит на демонстрации с требованием введите украинский язык как государственный. Но если для того, чтобы сделать русский язык государственным на Украине, надо сделать украинский в России — я за это!

Я считаю, что чем больше демократии будет на Украине, тем лучше для России. Если Украина хочет сохраниться в этом составе, с западной Украиной, где такие точки зрения, но тогда самое простое. Дайте, наконец, реформу, по сути федеративную, или по названию федеративную на Украине, чтобы все были спокойны. Чтобы люди на востоке Украины не нервничали, что к ним приедут люди с запада и будут взрывать памятник Екатерине II. Дайте им возможность развиваться так, как они хотят, в языковом отношении, в историческом, в каком угодно. Я считаю, что надо не навредить перспективе сближения, а для этого не раздувать, что нас разделяло прежде, подчеркивать то, что нас объединяло. И наконец, самое последнее, не нужно разрушать те связи между нами, которые у нас ещё сохранились. Не трогайте православную церковь! Не придумывайте какую-то свою отдельную. Уже напридумывали их столько на Украине, что их одномоментно три православных, если не четыре, если включить еще униатов. Поэтому, вот эти вопросы, которые столетиями решаются в замедленном, таком инерционном, консервативном режиме, не трогайте их. Не навредите. Всё.

Кургинян: Владимир Корнилов.

Корнилов: Вот знаете, мне понравилось, как реагируют не только здесь, на самом деле, а вообще российские политики, эксперты, когда речь заходит о том, объединяться ли в единое государство или нет. Вот та фраза, которую мы сегодня несколько раз услышали, как только об этом речь зашла о России и Украине, казалось бы, — России и Украине, сразу, нет-нет, пусть это на Украине решают. Подождите, но объединение идет ведь, речь идет об объединении России и Украины? И вот такая … Мы на Украине это обсуждаем. Мы от этого не прячемся, не говорим, пусть там, в России, обсудят за нас. Но вот такая позиция и привела в итоге к тому, что в последние годы все соцопросы показывают, что на Украине желающих объединиться с Россией гораздо больше — в процентном соотношении, само собой, — чем в России желающих объединиться с Украиной. Ведь мы понимаем, что здесь, на Украине, у нас, вот эти 5 лет пытались в срочном порядке создать антироссийский проект. Процитирую только депутата Яворивского, известного писателя, который так сформулировал вот эту вот позицию — подстилкой у России Украина была 300 лет, а подстилкой у Америки не была ни одного года, а стоило бы попробовать. То есть вот к чему сводится вот это создание антироссийского проекта, который пока еще не удался. Но на который Россия конечно должна реагировать. Потому что это антироссийский проект.

Сванидзе: Спасибо. Леонид Михайлович, прошу Ваши вопросы.

Млечин: Владимир Владимирович, скажите, пожалуйста, но если так много желающих на Украине объединиться, отчего не объединились? Отчего, может быть Вы меня поправите, в парламенте Украины нету партий, которые пришли на выборы с таким лозунгом и победили бы на выборах с таким лозунгом. Нет крупной политической силы, которая подняла бы такой важный вопрос на свои знамена, и за ней пошел бы украинский народ. Ведь здесь в России, почему здесь это не обсуждается? Вопроса — нет.

Корнилов: Да как же нет?

Млечин: Нет, никакого нет вопроса. С удовольствием. Но, на каких? На условиях наших? Вот сидящий рядом с Вами, Константин Федорович, когда говорил, давайте пойдем навстречу друг другу. При этом мы, только в шутку насчет государственности украинского языка…

Кургинян: Почему?!?

Корнилов: Почему в шутку!?!

Затулин: Это Вы в шутку, а мы — нет

Млечин: Потому что никому здесь этого не надо.

Корнилов: Мы всерьёз обсуждаем это.

Млечин: Ну здесь никому не надо это. Ну, о чем мы говорим?

Затулин: Вам не надо, нам надо.

Млечин: Вот реальных политических /шагов/ навстречу нет. Мы предъявляем им массу претензий, массу недовольства. Может быть, они это чувствуют?

Корнилов: По первому пункту, насчет того, почему же не объединяемся. Это вопрос на самом деле в первую очередь к России. И к российским экспертам.

Млечин: В этом зале все согласны. Вот все, кто сейчас нас смотрит — все согласны.

Корнилов: И к российским экспертам, которые, когда речь об этом заходит, говорят — нет-нет, мы это не будем обсуждать. Во-вторых, вторая часть вопроса, почему политические партии не приходят на этих лозунгах, при том, что есть, действительно, такое желание в народе. Как минимум обсудить эту тему. Я уже не говорю о том, чтобы объединиться напрямую. В различных формах причем, либо единого государства, либо федерации, конфедерации и так далее. Виктор Ющенко в своем программном документе — в «десяти шагах навстречу к людям», не про НАТО говорил, и не про Бандеру, а про сближение с Российской Федерацией. И народ голосовал и за это, на Майдане в том числе.

Млечин: Владимир Владимирович, зачем сближение? Сближение хотят все. Мы здесь обсуждаем вопрос о том, будем в одном государстве или нет? Ну, это же простой вопрос мы здесь обсуждаем. Почему ни одна украинская партия этого не берет это в качестве лозунга?

Затулин: Послушайте, возможно ли единое государство, если нет сближения?

Млечин: О!

Затулин: Поэтому для начала нужно сближение, а потом вырастает отсюда как тема всё, что угодно, быть может.

Корнилов: Но тему эту надо обсуждать уже сейчас.

Сванидзе: Время истекло.

Млечин: Если нет сближения, значит, нет желания на самом деле. Да, Владимир Владимирович?

Сванидзе: Время истекло, Леонид Михайлович.

Млечин: Значит, нет желания, если нет реального сближения.

Затулин: Но у Ющенко было реальное желание.

Млечин: Значит, мы здесь сидим, говорим друг другу красивые слова, а в реальности ничего не происходит. Так?

Корнилов: Но давайте так. Если Вы говорите про тех людей, о которых вы сейчас упоминали, пришли к власти, то давайте уж, положа руку на сердце говорить, что сближение произошло. После января — правда?

Затулин: Харьковские соглашения, разве не это?

Млечин: Но Вы только что сказали — нет сближения.

Корнилов: Нет, ну кто об этом говорил? Мы говорим пока … Но кто говорил, что нет сближения? Оно есть.

Затулин: Нет, я не об этом говорю. Мы говорили о том, что нет сегодня партии, которая ставила бы лозунги о создании единого государства.

Млечин: Значит, нет потребности.

Сванидзе: Так, уважаемые друзья! Время наших слушаний истекло.

Злобин: А на 4 млрд. долларов соглашений. За 40 миллиардов — вот и всё просто. Вы берете деньги за Севастополь, а в чем тогда сближение-то?

Сванидзе: Мы завершаем наши слушания по теме российско-украинских отношений. Сейчас право на заключительное слово предоставляется обеим сторонам. Прошу Вас, Сергей Ервандович, сторона обвинения, Ваше заключительное слово.

Кургинян: Нам постоянно говорят, слушайте, главное — чтобы жить было лучше. Зачем там Украина? Будет государство меньше — жить будете лучше. А если оно еще будет меньше — еще будете лучше жить. Все время говорят, что чем меньше государство, тем лучше будут жить. А чем меньше оно реально становится — тем хуже жить! В этом же дело! И об этом тоже надо подумать! Это первое.

И второе. Есть количество, и есть качество. Вот есть у каждой жизни её количество, да? А есть качество жизни. Вот никто не измерял в материальных показателях счастье. Я повторяю еще раз. Если государства объединятся наши, если два народа решат жить вместе — я буду счастлив. Дело будет не в том, лучше это будет или хуже — просто возникнет счастье. Потому что сейчас это разделение ощущается как глубокая катастрофа.

Путь к этому мягок и долог. Кто и когда сказал бы в 1945 году, что Франция и Германия будут в едином государстве? Но они же оказались в нем!?! А наш путь…

Злобин: Они не в едином государстве — не надо. Ну, что за враньё?

Кургинян: В едином Европейском Союзе. А наш путь … Пусть хотя бы так на сегодня. А наш путь гораздо ближе, чем тот. И мы его пройдем! И пройдем достаточно быстро. И это называется — быть вместе!

Сванидзе: Прошу Вас, Леонид Михайлович, Ваше заключительное слово.

Млечин: Три дня говорили красивые слова про то, что мы хотим жить вместе. И все хотят. Вот в этом зале — точно все хотят. И кто нас смотрит — тоже все хотят. Но почему-то этого не происходит. Это действительно не происходит — и с Белоруссией не происходит, и с Украиной не происходит. Не происходит, потому что реально нету настоящего к этому интереса.

Как объединяться с Украиной? Конфедерация — кто ж пойдет на конфедерацию? Только если вступят как часть, как наши /республики/, превратятся в прежние области. Они не хотят, чтобы ими управляли из Москвы полностью. А как быть по-другому? По-другому — так, как в Европейском Союзе. То, о чем я говорил здесь три дня.

Для меня не имеет никакого значения, есть на Украине собственный президент, есть парламент и все прочее. Если я могу приехать на Украину, и мне ничто не мешает. Я могу там поселиться, работать, жить спокойно, получать пенсию, пользоваться поликлиникой.

Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.

Млечин: Если бы еще удалось со временем и деньги бы объединить, и ещё не надо было бы деньги менять и пересчитывать, было бы совсем хорошо. Вот к такому союзу, конечно, можно и нужно прийти. Но для начала нам нужно, естественно, самым простым образом устроить свою жизнь. И устроить её так, чтобы украинцы сказали — ребята, давайте-ка сближаться!

Сванидзе: Спасибо. Сейчас мы прекращаем телевизионное голосование. И я попрошу проголосовать зрителей в нашем зале. Прошу вас, возьмите пульты.

И напоминаю вопрос: «Украина и Россия: врозь или вместе?». Пожалуйста, берите пульты и голосуйте.

Пожалуйста, выведите на экраны результаты голосования в зале.

«Украина и Россия: врозь или вместе?»

«Врозь» — 30%,

«Вместе» - 70%.

Сейчас короткий перерыв, после которого мы объявим результаты телевизионного голосования.

Сванидзе: История российско-украинских отношений очень сложная. Как это часто бывает между близкими родственниками. Бесспорным следует считать тот факт, что Украина сейчас большая независимая европейская страна. Именно поэтому другая очень большая страна, Россия, испытывает к ней нешуточный интерес. Это моё личное мнение.

Теперь, пожалуйста, огласите результаты телевизионного голосования.

Результаты голосования страны вы видите на экранах.

Суд Времени. Украина и Россия: врозь или вместе?

6% — врозь;

94% — вместе.

Content

Суд времени
Стенограммы передач № 23-34

23. Лев Троцкий — упущенный шанс русской революции или худший из возможных сценариев?

24. Суд над «Судом времени»

25. Иван IV: кровавый тиран или выдающийся политический деятель?

26. Советско-финская война: неудавшаяся экспансия или стратегическая необходимость?

27. Бомбардировка Югославии в 1999 году — попытка миротворческой операции или неоправданная агрессия?

28. 1941 год. Провалилась или выстояла сталинская система?

29. Перестройка: выход из тупика или катастрофа?

30. Саддам Хусейн: Угроза миру или жертва американской агрессии?

31. Советский человек: идеологический миф или историческое достижение?

32. Индустриализация: неоправданный надрыв или спасительный прыжок в будущее?

33. Григорий Распутин — жертва мифотворчества или разрушитель монархии?

34. Украина и Россия: врозь или вместе?