Акройд Питер

Падение Трои

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Он тяжело опустился на колени, взял ее руку и поднес к губам.

— Целую руку будущей миссис Оберманн. — Он говорил по-английски. Ни она, ни ее родители не знали немецкого, а он не любил простонародного греческого. Находил его вульгарным.

София Хрисантис посмотрела вниз, на его лысину, и заметила небольшой шрам.

— Ты был ранен, Генрих?

— Обломком статуи Зевса. На острове Итака. Я нашел там дворец Одиссея, этого странника. Я обнаружил комнату, где его жена, Пенелопа, занималась своим бесконечным ткачеством. Она хранила ему верность. Ты будешь моей Пенелопой, София.

— Надеюсь, ты не уедешь так далеко.

— Ты всегда будешь со мной. — Он с некоторым трудом встал и поклонился ее родителям, стоявшим бок о бок у окна. — Я буду молиться за тебя каждый день. Проживи я хоть тысячу лет, я не забуду тебя. — За окном по пыльным улицам сновали конные экипажи; краем глаза он увидел трех женщин, державших зонты, чтобы защититься от яркого солнца ранней афинской весны. Они шли по булыжной мостовой и болтали. Все три были в бледно-зеленых платьях и белых шляпках с белой вуалью. Сразу было понятно, что они сестры. — Сегодня день, предвещающий добро. Ваша дочь будет моим товарищем в трудах, Греция высоко оценит ее, — обратился Оберманн к родителям невесты.

— У нее нет иного желания, чем стать вашей женой, герр Оберманн. — Мадам Хрисантис чуть заметно кивнула, словно в знак официального подтверждения. — Мы научили ее тому, что жена — тень своего мужа.

— Немецкие женщины не поверили бы вам.

— Поэтому вы и женитесь не на немке.

Оберманн засмеялся. Он уже понял, что мадам замечательная женщина, и надеялся, что дочь унаследовала ее характер.

— Моя жена будет мне товарищем в поисках забытого прошлого ее родной страны. Она окажется в стенах Трои!

— У Софии страсть к учению, это правда. — Полковник Хрисантис счел необходимым вмешаться в разговор, ведь речь шла о будущем его единственной дочери. — С тех пор, как мы получили ваше первое письмо, она читает мне Гомера.

— Она рисует карты со схемами сражений, — добавила мадам Хрисантис

— Очень хорошо. Прекрасно. — Оберманн снова взял Софию за руку. — Она вторая Афина, столь же образована, сколь прекрасна.

— Я не хочу быть богиней, Генрих.

— Жду не дождусь момента, когда привезу тебя на равнину Трои. Я покажу тебе место, где сражались Гектор и Ахилл. Дворец Приама. И стены, с которых троянские женщины смотрели, как их воины бьются с захватчиками — Агамемноном и его воинами. Это произведет на тебя впечатление, София.

— Но ведь это было так давно, Генрих…

— Для меня нет. Это вне времени. Вечно.

— Не знаю, сумею ли я заглянуть так далеко.

— Моя жена сумеет увидеть все.

Несколькими днями ранее Оберманн повел Софию во двор дома, где уже царила вечерняя прохлада, и сел рядом с ней на мраморную скамью.

— Ты должна стать моей, София. Раз я так ре шил, то не передумаю. Я непоколебим. Увидев твою фотографию, я сразу понял, что ты принадлежишь мне.

— Значит, ты выбрал меня без причины?

— Мы совершаем поступки, потому что совершаем. Объяснения не нужны. Ваши драматурги знали это. Гомер знал.

— Я думала, ты полюбил меня, потому что я женщина, которая читает Гомера.

— Частично. Вот мы и соединились. Но это еще и судьба, София. Такая же тяжкая и отчаянная, как жизнь.

Церемония состоялась в небольшой церкви Святого Георгия, позади Одос Эрму на маленькой площади. Свадебное угощение готовили слуги Хрисантисов. Они непрерывно обсуждали и сравнивали достоинства невесты и жениха. Девушки считали, что он слишком стар для Софии. Ей было двадцать пять, а герру Оберманну, должно быть, пятьдесят, нет, больше пятидесяти. Скоро он располнеет, станет носить очки с толстыми стеклами; к тому же он маленького роста, с большой круглой головой, похожей на пушечное ядро.

— Он слишком громко говорит, — заметила Мария Кармениу. — Его голос гудит по всему дому.

— На немецкий лад, — объяснил Никола Заннис. — Они сильные. Нетерпеливые.

В свою очередь высказались дворецкий и камердинер. София Хрисантис молода — некоторые даже называют ее красавицей, — но характер у нее отвратительный, как у ее матушки. Она сладка с ним, как мед Гиблы; но мужчины пророчили, что после брачной ночи это долго не продлится.

В чем все слуги были согласны, так это в том, что герр Оберманн, должно быть, заплатил за молодую жену большой выкуп. И были ему за это благодарны. В последние месяцы хозяева настолько сократили расходы, что их стало почти невозможно обманывать.

Брачный пир, разумеется, был обильным, со всеми полагающимися в таких случаях сладостями и деликатесами.

Оберманн выпил много вина и даже просил подать баварского пива, но пива не было.

Прежде чем кончилось застолье, он, вопреки всем правилам, поднялся и произнес речь. Он начал с того, что восславил красоту греческих женщин на примере мадам Хрисантис, сидящей во главе самого восхитительного стола со времен, когда Афродита пировала в окружении зефиров и нереид. Ее супруг, великий человек, гордость Национальной патриотической армии, полковник Хрисантис, который доблестно сражался с азиатами, заслуживает особых похвал; но самой высокой хвалы он заслуживает за то, что его мощные чресла породили прекраснейшую дочь.

— Не хотите ли вы поднять бокалы за юную даму, которую я имею честь называть фрау Оберманн? — Оберманн поднял бокал. — Она станет моим товарищем в полевой работе. Благодаря стараниям родителей она любит учиться. Она с раннего детства любит поэмы Гомера, и она выразила сердечное сочувствие моим целям. Когда я вернусь на равнину Трои, а я сделаю это очень скоро, со мной будет благословение, большее, чем Палладиум[1], защищавший этот древний город! — Он начал читать наизусть отрывок из Илиады, в котором богиня, совоокая Афина, вселяет храбрость и надежду в грудь силача Диомеда. Язык древних греков понимала одна София. Остальные слушали Оберманна в недоуменном молчании.

Когда застолье закончилось, Оберманн неистово плясал во дворе дома Хрисантисов. София стояла вместе с другими замужними женщинами, а он подпрыгивал и взбрасывал руки, имитируя пляски турецких крестьян, которые ему доводилось наблюдать в маленьких деревушках около Трои. Он начал ужасно потеть, казалось, его лысая голова плавится в лучах вечернего солнца. Как я буду любить человека, думала София, который так плохо танцует?

В ту ночь, после того, как он и София удалились в супружескую спальню — кровать, по обычаю, была усыпана цветами, — служанка на том же этаже проснулась от какого-то воя. Она поспешила в коридор и приложила ухо к двери спальни Оберманнов. Вой прекратился. Но она услышала пение герра Оберманна и звук, похожий на топот по деревянному полу. Перекрестившись, она вернулась в свою комнату. Ей не могло прийти в голову, что это был немецкий марш.

На следующее утро за завтраком, к нескрываемому удивлению родителей, София быстро справилась с лежавшими перед ней хлебом и финиками, съела сыр и консервированный язык и даже сгрызла несколько маслин, которыми обычно пренебрегала. Раньше она именовала их "крестьянской пищей", но сейчас, кусая упругую черную кожицу, казалось, получала удовольствие. Муж ее, по обыкновению, ел торопливо, недоверчиво посматривая вокруг. Он пожирал пищу, словно опасаясь, что ее отнимут.

София в первый раз попыталась в чем-то убедить его.

— Так ты повредишь себе, Генрих. Ты слишком быстро ешь.

— Мне ничего не повредит. Я крепок. Я полон энергии. Ты знаешь еще кого-нибудь, кто плавает в море на рассвете? Или до завтрака целый час скачет верхом? — Он каждое утро рано вставал и встречал восходящее солнце, вздымая руки, приветствовал "розовоперстую зарю", "rhododaktulos eos"; затем скакал верхом к гавани Кофас и, к удивлению моряков и рыбаков, которые не считали море местом отдыха, нырял в воды залива Сароникос. — И как ты можешь давать мне советы по поводу здоровья, София? Ты пьешь слишком много кофе. Это яд для почек. У нас дети будут карликами.

— Хотите почитать "Газету"? — спросил его полковник.

— Нет. На этом варварском греческом — не хочу. Хотя погодите. Дайте посмотрю расписание движения судов.

Сразу же после свадьбы Оберманн стал менее вежлив с тещей и тестем, с женой тоже был не так одержан. Борьба была окончена. Он, как всегда, получил то, чего добивался.

Скоро стало ясно, что ему не терпится уехать. Каждое утро он просматривал расписание рейсов, находя пароходы, прибывавшие в Пирей и отплывавшие из него. Каждый день он получал телеграммы из Константинополя и Чанаккале, жадно прочитывал, потом разрывал в клочки.

К концу первой недели супружеской жизни он посетил агента пароходной компании и заказал билеты для себя и жены на пароход до Дарданелл.

Когда он сказал Софии о своем решении, она заплакала.

— Что же ты, — упрекнул он, — ведь это твоя новая жизнь.

— Я никогда раньше не уезжала из Греции, Генрих. Ты должен позволить мне несколько слезинок.

— Это совершенно естественно для женщины, признаю. Но фрау Оберманн не проливает слез.

Она взглянула на него, затем вытерла глаза.

— Ты больше не увидишь меня в слезах.

— Отлично. Теперь к делу. Мы уезжаем в понедельник утром на "Зевсе". Я взял дополнительную каюту для нашего багажа.

— Надолго мы уезжаем?

— На несколько месяцев. До декабря дожди не начнутся.

Оберманн уже рассказывал Софии о своих раскопках на Гиссарлыке. Он оставил их на попечение ассистента, русского, и с первых дней ухаживания за Софией жаждал вернуться.

— Ты спрашиваешь, почему это стало моей страстью? — сказал он ей как-то вечером. — Почему? Почему Троя считалась первым из городов? Почему она была мечтой поэтов? Почему она волнует человечество в течение трех тысячелетий? Я не знаю ответов на эти вопросы.

София довольно скоро поняла, что он не любит, когда его расспрашивают, тем не менее после нескольких бокалов вина он неизменно снабжал ее всей информацией, которая ей требовалась.

— Знаешь кипрскую поговорку, София? — спросил он ее за неделю до свадьбы. — Сын священника — внук дьявола. — Он засмеялся. — Мой отец был лютеранским священником.

— Я слышала эту поговорку.

— Это правда! Но он был не простым священником. Он рассказывал мне о троллях и эльфах. О привидениях и демонах. О сокровищах, погребенных в недрах земли.

— Ты поэтому начал раскопки?

— Нет. Я копаю ради науки, а не ради награды. Когда мне было лет шесть, он начал читать мне Гомера. Разумеется, я не понимал греческого, но полюбил музыку стиха. Я стал осознавать звучание и начертание. Таким же образом я выучил арабский язык. И французский, греческий, русский, английский.

— Ты говорил, что твой отец не получил образования.

— А как бы он мог стать священником? Это чепуха, моя милая София. Он сам выучил греческий. — Она молчала. — Поэтому я обещал ему изучать Гомера. Мне это было нетрудно. Гомер — образец чистоты. Первоисточник.

Письмо Оберманна было совершенной неожиданностью для семейства Хрисантис. Как-то раз он попросил своего афинского друга, хирурга Стефаноса, прислать фотографии знакомых молодых женщин, которые могли бы оказаться подходящими невестами. "Прошу тебя, посмотри, может быть, ты найдешь мне молодую женщину, — писал он Стефаносу, — с греческим именем и душой, в которой горит страсть к учению. Я умею судить по лицам, и первое впечатление меня никогда не обманывает".

Среди присланных Стефаносом фотографий была фотография Софии, дочери его друга-полковника, и Оберманн тут же написал ответное письмо. "София Хрисантис прекрасная женщина, с которой легко говорить, она добра и отзывчива, хорошая хозяйка, она жизнерадостна и хорошо воспитана. Я вижу в ее глазах склонность к учению и уверен, что она будет любить и уважать меня". В этом же письме он задал ряд вопросов. Каким имуществом владеет полковник Хрисантис? Сколько ему лет и сколько у него детей? Сколько мальчиков и сколько девочек? Сколько лет Софий? Какого цвета у нее волосы? Играет ли она на фортепьяно? Разговаривает ли она на каких-нибудь иностранных языках, и если да, то на каких? Знает ли она Гомера и других античных писателей? Ответы Стефаноса его вполне устроили. София владеет английским и, что еще важнее, запоем читает Гомера. Я несказанно рад, — писал Оберманн другу. — Я всегда мечтал о такой спутнице жизни. Мы поженимся не позже, чем через три месяца". Он тут же наметил поездку в Афины, чтобы встретиться с предполагаемой невестой.

В письме к ее родителям, отправленном из Константинополя, он подчеркивал, как его растрогала ее склонность к ученью. Он описывал свои раскопки в Трое и более ранние раскопки на Итаке, "известные всему цивилизованному миру". Он обещал заплатить за Софию выкуп в пятнадцать тысяч франков.

Полковнику и его жене не понадобилось много времени, чтобы согласиться, но они предусмотрительно посоветовались с Софией.

— Странное сватовство, — сказала ей мать, — но у него добрые намерения.

— Мне придется жить за границей?

— Он упоминает Париж и Лондон. У него есть дома и в том, и в другом городе. — Мать ничего не сказала о раскопках, которые в тот момент велись в Анатолии, греки считали их беззаконием и варварством. — Он влиятельный человек, София.

— Что ж, я могу научиться любить его.

— Ты должна попробовать.

В первый приезд в Афины он привез с собой маленький терракотовый арибалл для благовоний — сосуд с головой совы и золотую статуэтку.

— Вот сувениры из Трои, — сказал Оберманн Софии по-английски, прежде чем поздороваться с ее родителями, стоявшими позади нее, словно преграждая путь к отступлению. — Привет от ваших предков! — Он вытащил подарки из карманов пальто. — Я ношу их с собой. Турки обыскивают багаж, когда я сплю. Значит, вы София. — Он низко поклонился и поцеловал ей руку. — Видите это маленькое божество? Вот эти черточки обозначают волосы. Это богиня плодородия. Она ваша. Мы можем продолжать говорить по-английски? — Софию удивило его многословие и несомненное самообладание. — Я несказанно рад приветствовать вас. Я дарю вам этот арибалл как символ чистоты. Я дарю вам этот сосуд как символ верности. Берегите их. Они бесценны.

Они возвращались по улицам Афин в закрытом экипаже, но Оберманн посматривал в окно на город.

— Это термы Геры, — сказал он. — Не очень хорошо сохранились. А там я вижу руины библиотеки Перикла. Там, где сидят нищие.

София украдкой бросала на него взгляды. Пыталась понять, что он за человек, но составить четкое представление не удавалось. Он выпрыгнул из экипажа, когда остальные трое уже вышли, и захлопал в ладоши при виде дома Хрисантисов, стоявшего неподалеку от дороги в саду, где росли персиковые деревья, миндаль и груши.

— Это маленький дом, герр Оберманн, — сказала мадам Хрисантис. — Мы перестали быть важными людьми.

— Он очарователен, мадам! Прелестен! Похож на дворец Эвпейта, отца Антиноя.

В этот вечер после ужина Оберманн сидел в гостиной и курил турецкую сигарету. Он продолжал разговор с отцом Софии.

Выбирайте товар, который всегда востребован. Оливковое масло. Чай. Каждый вечер молитесь на коленях, подобно гомеровским воинам, чтобы случилась война. Будет война, будет и дефицит. Когда в Америке началась гражданская война, я скупил весь хлопок, какой сумел найти.

— У той войны был несчастливый исход.

— Ни плохой, ни хороший, полковник Война лишь благоприятная возможность. Особая благоприятная возможность. А вам известно мое полное имя, дорогая София?

— Я знаю, что должна называть вас Генрихом.

— Иоганн Людвиг Генрих Юлий Оберманн. Людвиг в честь Бетховена. Юлий в честь Цезаря. А знаете, почему Иоганн? — Она покачала головой. — В честь Иоанна Крестителя! Я предвижу будущее! Поэтому я был прекрасным коммерсантом. — Он встал и подошел к окну рядом с верандой. — И как вы представляете себе жизнь с таким человеком, моя дорогая София? Я спрашиваю вас при родителях, чтобы не было никаких недоразумений.

— Я не думаю, что вы корыстолюбивы, Генрих, если вы это имеете в виду.

— Нет. Я к этому не склонен. Какое дивное небо у вас в Афинах! Я полон решимости.

Она ощутила волну восторга. Вместе с этим человеком она пойдет вперед. Вместе с ним она будет праздновать победу.

София со странной улыбкой повернулась к матери. Мадам Хрисантис пристально посмотрела на нее и отвела взгляд.

— Вы не ответили на мой вопрос, дорогая София.

— Разве вы не видите, что я улыбаюсь? Это мой ответ.

— Очаровательный ответ. — Он быстро подошел к ней, взял ее руку и поцеловал. — Если мы продолжим в том же духе, то не разочаруем друг друга.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Оберманны отплыли из Пирея ночным рейсом, капитан "Зевса" предоставил им на краткое путешествие до Дарданелл своего слугу, но к тому времени, как молодой человек принес им кофе, Оберманн уже расхаживал по палубе, поглядывая на восток

Где моя жена? Она должна увидеть рассвет.

— Я здесь, Генрих, — раздался голос из полумрака. — И тоже хочу посмотреть рассвет.

— Я не знала раньше, что такое море. Посмотри. Посмотри сюда. — На границе моря и неба появился свет, по горизонту разлилось алое сияние. — Этот свет великолепен. А когда покажется солнечный диск, впечатление будет совсем другое. Это откровение. — Оберманн прикрыл глаза рукой от ветра. — Вот где наше будущее, София. Мы плывем к Трое.

— Мы уплываем от дома.

— Дом здесь. Со мной. Я — твой дом. Видела ли ты раньше такой цвет? Восходящее солнце на троне, утопающем в крови. — Он обернулся к слуге. — Принесите завтрак на палубу. Мы должны это отпраздновать. Какое величие]

Через несколько минут молодой человек принес тарелку с холодными крутыми яйцами. К удивлению Софии, Оберманн отправил в рот яйцо целиком. Потом взял другое.

В детстве, когда я жил в Мекленбурге, — сказал он, выпив чашку крепкого черного кофе, — я мечтал о зарытых сокровищах. В нашей деревне был невысокий холм, окруженный рвом, несомненно, доисторическое захоронение. Ты представить себе не можешь, сколько древних могил до сих пор находят по всей Европе, но это никого не волнует. У нас это зовется Hűnengrab, могильный курган.

Он редко говорил при ней по-немецки, но три дня назад обменялся несколькими фразами с какой-то немецкой парой на площади Синтагмы. Ей показалось, что это другой человек, старше и меньше ростом.

В наших легендах говорилось, что в этом холме рыцарь-разбойник похоронил в золотой колыбели свое любимое дитя. О, у нас там кругом были сокровища. За школой был пруд, и считалось, что в полночь из него выходит дева с серебряной чашей. Отец часто сетовал на бедность. А я говорил ему: "Папа, почему ты не выкопаешь золотую колыбель и серебряную чашу? Мы бы тогда были богаты". Он не говорил ни слова в ответ. Ему хотелось, чтобы мы в своей бедности сохранили эти волшебные сказки. — Софии показалось, что на глазах у него выступили слезы. Но тут он сунул в рот другое яйцо. — Я всегда считал, что отец отравил мою мать. Это шокирует тебя? Тем не менее я любил его.

София вернулась в каюту под предлогом, что ей нужно взять носовой платок, и села на узкую койку. Она смотрела в иллюминатор на расстилавшееся впереди Эгейское море, волнуемое северовосточным ветром, и понимала, что ей предстоит начать новую жизнь вместе с этим чужестранцем.

В каюту вошел Оберманн.

— Дорогая моя София, я расстроил тебя. Я не подумал. Прости меня.

— За что, Генрих?

— Не нужно вспоминать прошлое. — Он вдруг захохотал. — Как это я говорю такие вещи? Я, археолог!

Он обнял ее и в крохотном пространстве каюты стал вальсировать с ней под воображаемую музыку. Танцуя, она подумала: "Что ж, во всяком случае, с тобой не соскучишься".

Часа через два они проплыли мимо острова Хиос, и София мельком увидела побережье лежавшей к востоку Турции. Она разглядела маленькие поселения — без сомнения, рыбацкие деревушки — и даже расслышала лай собак Волнение на море не мешало ей, скорее успокаивало. Бесконечная качка убаюкивала.

— Видишь, София, вон тот залив? Видишь черную скалу? Там была прикована царевна Гесиона, отданная на съедение морскому чудовищу, насланному Нептуном. Именно там Геракл ее спас. Он насыпал там вал. — От мыса вглубь суши шел гребень горы.

— Ты веришь в эти истории, Генрих?

— Они истинны. Мы живем в трудное время. В железный век. Нам нужны эти истории. Мы должны быть благодарны, что они сохранились до наших дней. — Оберманн подошел к поручню и стал смотреть на чаек, летевших за кораблем. — Таким путем Гелла и Фрикс летели на золоторунном баране. Как я любил эту историю! Они пересекали Эгейское море, как мы сейчас, в северо-восточном направлении. Знала ли ты, что эта земля настолько благословенна? Половина всех историй мира начинается здесь. Вот почему я сюда приехал. Посмотри, как птицы, расправив крылья, ловят потоки воздуха. Геллу испугали волны внизу, под ней, и она упала с золотого руна. Воды, в которые она упала, стали называться Геллеспонтом.

— Не беспокойся, Генрих. Я не упаду.

— Ты не боишься высоты?

— Я не боюсь упасть. А ее беда была именно в этом.

— Ты переписываешь мифы собственной страны! Ты великолепна!

Неподалеку от них стоял английский священник с тростью черного дерева и жадно прислушивался к разговору.

— Неужели мне выпала удача разговаривать с герром Оберманном?

— Да.

— В прошлом году я присутствовал на вашей лекции в Берлингтон-хаусе. Это было откровение, сэр.

Священник был высокого роста и, когда говорил, наклонялся вперед. С низким звучным голосом, а какое-то глазное заболевание заставляло его беспрерывно моргать.

— В университете, герр Оберманн, я был эллинистом, но за время вашей лекции узнал о Греции больше, чем за всю прежнюю жизнь.

— О! Слышишь, София? Оказывается, его преподобие мой ученик!

— Хардинг, сэр. Десимус Хардинг.

В Обществе любителей древности в Берлингтон-хаусе Оберманн прочел три лекции о происхождении греков, которое он прослеживал до древних жителей северной Европы. Он рассказывал, как племена охотников-собирателей начали продвигаться на девственные земли Малой Азии и Анатолии, где выучились искусству земледелия. Там возникали деревни, жителей которых связывало кровное родство, эти люди производили простую керамику и плели циновки и корзины. Часть деревень, объединившись, за тысячу лет превратилась в небольшие города. Он представлял себе мир, в котором все люди отправились в долгое путешествие. Все фазы мировой истории находились в равновесии. В городах жители начинали отличаться друг от друга богатством и силой, появлялись вожди и правящие семейства, которые строили большие дома или укрепленные жилища. Через много поколений маленькие города превращались в большие.

Для Оберманна большой город был высшим достижением мира, местом назначения, к которому двигались все люди. Греческий город-государство, полис, был результатом тысячелетней борьбы и соперничества.

— Я представляю себе улицу шестого века в Афинах или Коринфе, — говорил он в Обществе любителей древности, — как улицу Парижа или Нью-Йорка! Это одна и та же цивилизация. Но простите меня. Я говорю так, словно тысяча лет может пролететь в один момент, однако археология свидетельствует о другом. Момент страха, когда драгоценности прячут под камнем, момент опасности, когда от пожара чернеют стены дома, момент смерти, когда наконечник стрелы вонзается в череп — все эти моменты обнаруживает археолог. Для людей, которые живут и страдают, существует не эта тысяча лет, а лишь краткий промежуток человеческой жизни, в течение которого редко происходит что-то значительное. — В разных концах аудитории раздалось покашливание. — Фрагменты керамики, которые я находил по всему миру, это признак обыденной человеческой жизни, которая вряд ли изменилась. Но все же как велики изменения, видимые тому, кто занимается историей древнего мира! Именно в этом задача археолога — свести воедино бесконечно большое и бесконечно малое. Каким образом недолгое размышление или тревога, исчезнувшая с лица, чуть появившись, могут быть связаны с созданием пирамиды или великой стены? В этом и заключается парадокс, джентльмены.

Десимус Хардинг, как и многие другие слушатели, решил, что Оберманн оставил в стороне вопросы религии. Но тут он начал говорить о шаманах и знахарях, и преподобный Хардинг с удовольствием следил за ходом его мысли. На секунду Хардинг вообразил себя приплясывающим в одной набедренной повязке среди своих прихожан на Брод-стрит в Оксфорде.

— Я рад нашему знакомству, преподобный Хардинг. Англичанам нравится то, что я делаю. Они относятся ко мне как к лорду! — Оберманн произнес последнюю фразу громко, имитируя английское произношение. — Вы знаете, сам мистер Гладстон приходил слушать мою лекцию о Гомере. Это был великий момент в моей жизни.

— Мистер Гладстон эрудит.

— Ну, разумеется. Он прекрасно принял мои теории. Он понимает, что я вот-вот раскрою величайшую в мире тайну. Я бы отдал пять лет жизни, чтобы поехать с вами в Трою", — сказал он мне. Услышать такие слова от премьер-министра!

— Могу себе представить. — У Хардинга на левой щеке было большое родимое пятно. София безуспешно пыталась не обращать на него внимания, но не могла удержаться и украдкой поглядывала.

— Видишь, София, там, впереди, маленький остров? Именно туда приходил Ахилл, чтобы встретиться с Поликсеной. — Оберманн обернулся к Десимусу Хардишу и положил ему руку на плечо. — Англичане уважают меня. Во Франции Трою считают мифом. Французы любят теорию и туманные рассуждения. Немцы лишены воображения. Ноги моей больше не будет в Берлине, пока я не буду стар, как Мафусаил! — Взяв священника под руку, что было тому не слишком удобно, Оберманн прошелся с ним по палубе. — Только в Англии любят Трою. Англичане верят, что она будет найдена. Они любят воинов.

— Они больше любят поэтов.

— Чепуха. Они воинственный народ. Вы пообедаете с нами, прежде чем мы сойдем на берег?

Ланч, водянистый суп и вареное мясо, был подан в узкой столовой на верхней палубе. Десимус Хардинг и чета Оберманнов сели на одном конце длинного стола. Оберманн держал в руке бутылку.

— Это, Хардинг, ваш замечательный английский светлый эль. Я всегда вожу его с собой. Лучшее средство от запоров, известное человечеству! — Священник бросил взгляд на других пассажиров. — Тридцать лет я страдал запорами, и ничего не помогало. От любой микстуры, от любого лекарства становилось только хуже, даже от знаменитой карлсбергской воды. И вдруг я нашел английский светлый эль. А вот он меня прочищает!

Хардинг прикусил губу, затем громко сглотнул. Его ужаснула мощь голоса Оберманна. Он посмотрел на Софию, и она решила, что он жалеет ее, потому что она вышла замуж за такого человека. Она глядела на море, стараясь казаться безразличной.

— Видите, Хардинг, эль называется "Настоящий". И теперь я настоящий человек! — Он наклонился к жене и смахнул частичку копоти с ее вышитого жакета. — Не так ли, фрау Оберманн?

Преподобный уставился в тарелку, на которой оставалось немного мяса и плавающий в масле pommes frites[2].

— Вы спрашивали меня, герр Оберманн, о Фредерике Поттле. — Обнаружив, что Десимус Хардинг — священник в Оксфорде, Оберманн забросал его вопросами о преподавателях и ученых этого университета.

— Поттл всегда был моим противником, — отозвался Оберманн. — Он бы охотно сжег меня на костре, заколол, распял, что угодно. Он наотрез отказывается верить, что гомеровская Троя находилась в Гиссарлыке, хотя это ясно любому здравомыслящему человеку.

— Дорогой сэр, Поттл совершенно безумен. — Преподобный поерзал на стуле. Такого рода разговоры он понимал и любил. — Я слышал, несколько месяцев назад его отправили в сумасшедший дом.

— Превосходно! Ему там самое место.

— Он вообразил себя паровым насосом. — Коллегам Десимус Хардинг был известен как неисправимый лгун и не заслуживающий доверия рассказчик. Но приятный низкий голос и высокий рост делали его в глазах Оберманна воплощением английского джентльмена. — Возможно, ему угрожает опасность взорваться. — Для большего эффекта Хардинг слегка растягивал слова.

— Вот что случается со всеми моими врагами. Поттл написал брошюру, из которой следует, что место действия всех гомеровских поэм — Бунар-баши. Просто невероятно! Я тут же разбил его аргументы пункт за пунктом, но он оказался настолько глуп, что прочел лекцию на эту тему. Паровой насос, говорите? — Хардинг кивнул. В действительности же Фредерик Поттл в этот момент показывал церковь Ориэл-колледжа группе юных студенток Рохэмптонского литературного института. — А теперь расскажите мне об Аспиналле. Он по-прежнему хранитель древностей?

— Ах, дорогой сэр, бедняга Аспиналл пьет. Он превратился в развалину. — Хардинг смотрел на Оберманна, глаза его блестели. — Его собираются выгнать из Эшмолина[3].

— Мне горько это слышать. Он разговаривал со мной относительно почетной докторской степени.

— А мне горько думать о его бедной жене. Как- то раз она нашла его лежащим на пороге дома. В бесчувственном виде.

— Выходит, брак может оказаться опасным предприятием. Как на твой взгляд, София?

Она все еще смотрела на Эгейское море, продолжая размышлять о собственном неведомом будущем. Она всегда знала, что рано или поздно выйдет замуж — этого хотели ее родители, — но представить себе не могла, что уплывет из Греции с мужем-немцем, который за столом во всеуслышание сообщает о работе своего кишечника. Теперь ей было видно, что "3евс" входит в порт, крики чаек мешались со свистом и ревом пароходных гудков.

Оберманн вскочил из-за стола и поклонился Десимусу Хардингу.

— Вы плывете в Константинополь? Замечательно. Сразу же по приезде вам следует посетить музей. Передайте от меня привет Ахмеду Недину, хранителю древностей. Он отличный парень. — Эту фразу он произнес с английским акцентом. — Пойдем, София. Надо присмотреть за багажом.

Оберманн большими шагами направился к двери узкого зала, сопровождаемый женой. Десимус Хардинг наблюдал за ними со странной победной улыбкой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Герр профессор! Профессор Оберманн! — Молодой человек, как показалось Софии, по виду славянин, махал рукой с дощатого причала Чанаккале.

Оберманн поднял правую руку.

— Им нравится называть меня профессором, и я не вижу в этом вреда.

— Разве ты не профессор?

— У меня нет официального звания. Я профессор не на словах, а на деле. Пойдем. Сходни уже спустили.

Впереди четыре носильщика несли их багаж, низко сгибаясь под тяжестью коробок и чемоданов.

София вдыхала атмосферу незнакомой страны. Пахло пряностями, стадом коз, но она ощутила еще кое-что. Она почувствовала себя менее защищенной. Это место могло принести ей зло.

Пассажиров, спустившихся с парохода, сразу же окружали носильщики и продавцы миндаля, гранатов и сушеных лягушек, они вопили и кричали на непонятном для Софии языке. Но, казалось, они знали или узнавали ее мужа; они расступались, когда молодой человек, встречавший их, стал пробираться сквозь толпу.

— Приветствую тебя, Телемак. Разреши представить тебя фрау Оберманн.

Молодой человек поклонился, но когда София протянула ему руку, он поднес ее к губам, но целовать не стал. София почувствовала, что он не доверяет ей или испытывает неприязнь. Почему?

— Где твои манеры, Телемак? Фрау Оберманн теперь наша греческая богиня. Она прибыла заявить права на свой древний город!

— Нет-нет, Генрих, — это утверждение почему- то встревожило ее. — Я только твоя жена.

— Слышишь, Телемак, как скромны греческие женщины? Муж, молодой или старый, для нее все. А уже потом земля и небо. Где наша повозка?

Этого она не ожидала. Телемак затащил их багаж в заднюю часть древнего фургона, который, возможно, был позаимствован на какой-нибудь ферме, колеса без спиц представляли собой цельные деревянные диски. Оберманн помог ей забраться в повозку, в которой две толстые поперечные доски, крытые коврами, должны были служить сиденьями. На дне повозки она заметила следы соломы и навоза.

— Я бы приказал подать тебе золотую колесницу, София, но сейчас они все заняты.

Возница носил характерную для данного региона феску с белой льняной подкладкой, на белом ободке проступали пятна пота. Он ткнул везшую их пару лошадей заостренной палкой, и они начали медленно продвигаться по улицам Чанаккале.

София сидела рядом с мужем, который широко улыбался и, сняв белую панаму, приветствовал многочисленных владельцев лавок, мимо которых они проезжали. Трое мальчишек бежали за повозкой, выкрикивая: "Хаким! Хаким[4]!"

— Что они говорят, Генрих?

— Здесь, на равнине, я для них великий доктор. У меня есть большая коробка с лекарствами от всех мыслимых болезней, поэтому они обращаются ко мне. Я их лечу.

— Я не знала, что ты обучался медицине.

— Обучался? Разумеется нет. Мне хватает того, что англичане называют здравым смыслом. Я вижу, что у ребенка лихорадка, и даю ему две капли хинина. Вижу анемию и прописываю железо в порошке. Вижу рвоту и даю мел и настойку опия. Здесь нет европейских болезней вроде кори. Они живут здоровой жизнью, как их предки. У меня нет платана, под каким отец медицины принимал больных. Я не Гиппократ. Но имею дело с теми же людьми.

— А ты не боишься заразить их европейскими болезнями?

— Я? Чепуха. Я самый здоровый человек в мире. Добрый день, сэр! — Он приподнял шляпу, приветствуя человека в европейском костюме. — И, помимо всего прочего, мои пациенты приносят мне подарки: монеты и сосуды, извлеченные из земли.

Я, как магнит, притягиваю находки! — И он погрузился в раздумье.

Телемак сидел впереди, рядом с возницей, и София, наклонившись вперед, дотронулась до его плеча.

— Вы грек?

— Я? О нет, мадам. Я из Санкт-Петербурга. — Он по-прежнему держался с удивительной холодностью.

— Но у вас греческое имя.

— Имя Телемак дал мне профессор. По-настоящему меня зовут Леонид Плюшин.

— Леонид, сын моего оставшегося в России коллеги, хитроумного банкира, поэтому я стал называть его сына Телемаком.

Оберманн в течение семи лет занимался торговлей в Санкт-Петербурге; в основном, он имел дело с индиго и селитрой, что в нестабильные времена позволило нажить приличное состояние. Он вложил его в собственность в Берлине и Париже и приобрел солидную долю акций железных дорог на Кубе.

Выехав из Чанаккале, они оказались на пыльной дороге, неровной и ухабистой.

— Здесь нет настоящих дорог, — заметил Оберманн. — Мы вернулись в бронзовый век.

Кругом расстилались поля с высокой травой, качавшейся под ветром, словно морские волны. София ощущала, как спину холодит северный ветер.

— Здесь всегда дует, — сказал Оберманн. — По- моему, это потрясающе. Я вижу в этом особый замысел. Гомер так и называл ее: открытая ветрам Троя.

Тот же ветер насквозь продувает историю, София. Ты чувствуешь? — Повернувшись, он подставил лицо потокам воздуха. — В пятой песни "Илиады" поэт воспевает северный ветер. Борей. Он дует с вершин гор и гонит по небу мрачные тучи. Это доказывает, что Гомер был в этих местах. — Они переехали каменный мостик через речку, и теперь до Софии доносилось только звяканье лошадиных колокольчиков, да время от времени блеяние коз. — Посмотри на запад, София, в сторону моря. Видишь два маленьких холма у берега? — Она увидела два кургана, поросшие кустами и деревьями; позади них светилось море, казалось, они мерцают у самого горизонта. — Считается, что это могилы Патрокла и Ахилла. Двое юношей-любовников лежат рядом! А мужеложество до сих пор карается смертью! Мы должны вскрыть эти могилы, Теле мак. Я хочу посмотреть в лицо Ахиллу. Palai katatethnotos. Ты поняла, София?

— Тот, кто давно умер.

— Тебе близок язык твоих предков. Вот что нам непременно надо сделать. Мы станем читать вслух длинные отрывки из Гомера и заучивать их наизусть. Мы должны знать их на память.

Когда они оказались на равнине Трои, пыльная дорога сузилась.

— Добро пожаловать на луга Азии, София! — сказал Оберманн.

Вокруг стояла высокая трава, которая, казалось, растет на заболоченной почве, дальше тянулись поля, усеянные красными и желтыми цветами. На западе плоская равнина простиралась до моря, а на востоке уступала место далеким горным хребтам, вершины которых были покрыты снегом. По всей равнине росли дубы, согнувшиеся под ветром, словно мрачные карлики. Оберманн повернулся к ней и показал на ряд маленьких домиков у дорога.

— Сейчас здесь весна, София, и на этих плоских крышах гнездятся аисты. Видишь их? — спросил Оберманн. Она разглядела неопрятные корзинки из веток и камыша. — Они возвращаются в это время года.

Они ехали вдоль реки, заросшей кустами и деревьями. София заметила камыши по берегам и вдруг ощутила покой зеленого приюта, служившего защитой от пыли и ветра. На середине реки был ряд островков, поросших ивами и вязами.

— Это Скамандр, — сказал ей Оберманн. — На человеческом языке. На языке богов он известен как Ксанф, или золотисто-желтая река. Интересно, что реки по всему миру с удивительным упорством сохраняют свои названия. Гомер называет Скамандр dineis, "с водоворотами", или dios, "божественным". Считалось, что Скамандр ведет происхождение от Зевса, и люди почитали его как бога. У него был свой жрец в Трое. Тебе кажется это странным? Но здесь нет ничего странного. Мы поедем вдоль него до его слияния с Симоентом. Посмотри, как он течет! Гектор называл его "дружище Скамандр". — Казалось, пейзаж изменил Оберманна. Он пребывал теперь не в обществе людей, а среди богов. Так она объяснила это-себе. — Вода — самое древнее, что есть на земле. Но у нее нет возраста. Она всегда свежа и всегда нова.

Вдруг София поняла, что очень проголодалась, и вынула из своей матерчатой сумки пакет с маленькими шоколадными кексами. Она предложила один мужу. Он взял пакет и сунул несколько кексов в рот.

Она собиралась передать сладости вознице, но Оберманн остановил ее.

— Никогда ничего не дари туркам. Они не могут отказаться. И потом будут обязаны ответить на твою любезность.

— Но, как я понимаю, к русским это не относится?

— К Телемаку — нет. Но он не любит сладкого. Он, как лев, пожирает огромное количество мяса, но не может съесть ни кусочка сахара. Ведь это правда, Телемак? — Молодой человек в ответ рассмеялся. — Видишь? Он смеется над собственной слабостью. На русский манер. — Оберманн наклонился вперед и похлопал его по плечу. — Когда ты умрешь, я воздвигну курган в твою честь. Гробницу Телемака.

— Собираетесь пережить меня, профессор?

— О, да. Я вечен. Кроме того, у меня молодая жена.

Возница показал своей палкой на что-то на равнине и, казалось, выкрикнул две ноты.

Смотри, София, ты видишь? Волк! — В высокой траве среди деревьев мелькнул зверь с темной шерстью, и вдруг она почувствовала себя счастливой. — Какой красавец! — У Оберманна был ликующий вид. — Он спустился с горы Иды, матери диких зверей. Смотри, как он бежит. Равнина приветствует тебя, София. Показывает свое очарование. Скоро ты услышишь Зевсов гром, и все сложится прекрасно.

— Это удача — увидеть волка, — отозвалась она. — В моей стране. Не стаю, разумеется. Но одинокий волк — хорошая примета.

— Слышишь, Телемак? Боги к нам благосклонны.

Некоторое время они ехали в молчании. Дорога отвернула от берега Скамандра и теперь шла по болотистой местности; затем начались невысокие холмы, покрытые дубами и низкими кустарниками.

— Мы приближаемся, — сказал Оберманн, — к mysterium tremendum[5]. — София снова услышала шум реки, по берегам которой росли деревья. Они проехали по другому мосту из грубо вытесанных камней и оказались на окраине деревушки с глиняными домами, крытыми соломой. Тут она увидела холм. Вернее, не холм, а на самом краю хребта большой раскоп среди скал и земли. Увиденное показалось ей похожим на замок с бастионами и земляными башнями. Под пристальными взглядами нескольких женщин и детей они проехали по узкой деревенской улице и приблизились к кургану.

— Добро пожаловать в Трою, — сказал ей муж. — Город, который всегда был и всегда будет.

Троя поднималась перед ними, и вскоре она разглядела работавших там людей; город кишел людьми, словно гнездо или нора. Там кипела жизнь.

— На языке богов он зовется Илионом. Это самое знаменитое место на земле, — сказал Оберманн.

Повозка остановилась, и Леонид помог Софии спуститься, а Оберманн зашагал к раскопу. Сняв шляпу и последив какое-то время за работой, он широко раскинул руки и громко произнес несколько слов по-турецки.

— Он приветствует своих рабочих, — пояснил Леонид. — Ему очень недоставало их.

Софии пока не хотелось приближаться к раскопу.

— Город построен на холме?

— Нет. Это не холм. Не природный объект. Он создан людьми. — Заговорив о Трое, Леонид стал менее отчужденным. Возможно, он заметил волнение Софии. — Все это различные уровни города. В течение тысячелетий каждый новый вариант города строился поверх предыдущего. То, что вы видите, — слои торта, созданного людьми.

— А эти скалы?

— Это не скалы, а камни. Каменные стены. Каменные дороги. Здешняя почва — рассыпавшиеся глиняные кирпичи, из которых были построены дома. Профессор полагает, что это первый и самый старый город в мире. Профессор называет его Троей, но здешним жителям он известен как Гиссарлык. Так на их языке называется крепостной холм.

— Будь это дикий зверь, он внушал бы жалость.

— Да, жалость и ужас. Трепет. Когда я смотрю на него, хочется склонить голову.

София присмотрелась внимательней. Несколько крутых склонов, похожих на уступы, но центральная часть плоская с многочисленными остатками каменных стен. Она видела рабочих, кативших тачки по проложенным тропинкам, и женщин, несших на головах корзины. У других рабочих были кирки и лопаты. Они взбирались на отвалы раскопа. Посреди этой сонной равнины кипела работа.

Она подошла к мужу, который стоял в тени одинокого фигового дерева, промокая лоб носовым платком.

— Я открыл новый мир. София! Идем со мной. Твой дом здесь.

Он взял ее за руку и повел по траве и земляным отвалам к Гиссарлыку. На северной стороне она увидела пологий склон с узкой тропинкой между двумя глубокими траншеями; кругом рвы, впадины и холмики.

Он заметил ее взгляд.

— Да, похоже на батальную сцену, — заметил он. — Мы воины, сражающиеся у ворот.

— Кто все эти люди, Генрих?

— В основном турки. Немного греков и азиатских евреев. Я ругаю их на их родных языках. Турки работают лучше греков. Прости, София, но они честнее. К тому же работают по воскресеньям, а греки никогда.

— Это святой день, Генрих.

— В Трое каждый день святой. Это священное место. — Он помолчал. Нагнулся и подобрал черепок, счистил с него землю большим пальцем, внимательно рассмотрел и снова бросил на землю.

— Римская керамика. Ничего особенного. Здесь все завалено битой керамикой.

— Разве римская не очень — древняя?

Если бы мы искали эллинистический Иллиум, она могла бы пригодиться. Но мы ищем не его. Посмотри сюда. — Оберманн показал на недавно начатый раскоп. — Видишь, как глубоко он уходит? Он напоминает воронку. На дне этой воронки должна быть самая древняя Троя. Первый город. — Почему-то ей представилась не воронка, а водоворот, и в центре этого вихря — древний город.

— На какой глубине, Генрих? — Она всматривалась в темноту.

— Тридцать или сорок футов. Трудно сказать. Археологии нельзя выучиться в университетах. Ее нельзя препарировать. Я обнаружил здесь пять уровней римского пребывания, а потом, под ними, каменный век! Сначала это сбило меня с толку. Каким образом каменный век мог попасть во времена империи? Затем возникла теория. Мой уважаемый коллега, профессор Лино, сказал, что место, на котором мы сейчас ведем раскопки, не использовалось тысячелетиями, а потом на нем стали строить римляне. Все разъяснилось! Ты скоро познакомишься с Лино. Я нашел его в Сорбонне.

Софии пока не особенно хотелось с кем-то знакомиться; она была слишком ошеломлена первыми впечатлениями и сбита с толку шумом и кипевшей вокруг деятельностью, чтобы вполне контролировать себя. Ей хотелось отдохнуть в тишине.

— Когда я только сюда приехал, — говорил Оберманн, — у меня был всего один рабочий. Все го один! Я дал ему лопату и велел копать. И знаешь, что он нашел? Маленького деревянного идола. Вот! Я не расстаюсь с ним, он приносит мне счастье. — Оберманн вытащил из кармана маленькую вырезанную фигурку с открытым наподобие буквы "o" ртом. — Он говорит мне: "Давай! Вперед!" — Оберманн положил идола в карман и похлопал по нему. — Теперь у меня полтораста мужчин и женщин. Каждый зарабатывает по девять пиастров в день. Если они приходят ко мне с какой-то особой находкой, я плачу им премию в двадцать пять пиастров. Ничто не ускользнет от взгляда турка, если он рассчитывает на премию! Расход невелик, а приобретения огромны.

Ветер набирал силу, в вечернем воздухе ощущалась прохлада. София увидела троих рабочих, тащивших на спинах ее багаж вверх по склону Гиссарлыка.

— Что делают эти люди, Генрих?

— Они несут наши чемоданы в дом. Разве я не говорил тебе, что здесь твой новый дом?

— Как? Мы будем здесь жить?

— Конечно, где же нам еще жить, София? Дома на равнине кишат паразитами. А здесь у нас нет клопов. — Она издала, что они будут жить в деревне, которую проезжали, или даже в порту Чанаккале, но жить на грязном холме — разве это возможно? — Что это у тебя такой испуганный вид, София? Знаешь, почему я взял молодую жену? Ты сильная. Тебе надо привыкать к приключениям! Посмотри сюда. Это стены дворца. Видишь? Ты будешь жить во дворце!

Женщины, идя гуськом, уносили землю в корзинах, напомнивших Софии корзины для хлеба. Они тихонько пели какую-то турецкую песню. Мужчины в траншеях кирками очищали обнажающиеся стены от остатков темной земли. Чтобы предохранить лица от ветра и пыли, рабочие заматывались платками, отчего становились похожи на плакальщиц на турецких похоронах. Все это должно было стать ее домом.

— У меня ботинки скользят по грязи, — пожаловалась София.

— Осталось немного.

Они вышли на плато над раскопом. Здесь было больше траншей и насыпей, и стоял ряд каменных и деревянных хижин.

— Добро пожаловать в Оберманнополис, — сказал он. — Ты его королева. — Он громко рассмеялся, напугав Софию. — Хотя я забыл, это республика. — Он повел ее к каменной хижине, рядом с которой проходило несколько глубоких траншей. — Вот здесь мы будем жить.

София осторожно вошла и оказалась в большой комнате с кроватью на одной стороне и подобием кухни с плитой на другой. Земляной пол был покрыт камышовыми циновками и турецкими коврами.

— Дом построен из камней Илиона, София. Мы живем примитивно, но удобно. — Их багаж стоял на полу, и София села на чемодан. — Стены толщиной в два фута. — Она не могла при нем заплакать. Она пообещала ему в Афинах, что больше никогда не будет плакать. Но в Афинах он говорил, что у нее будет хорошее, удобное жилье и что после краткого пребывания в Трое они поедут в Париж и в Лондон. Она заметила, что потолок сделан из толстых досок, крытых соломой. — На крыше лежит слой войлока, который не пропускает воду. — Казалось, он всегда знает, о чем она думает. — Тут нам будет уютно. — Он продолжал внимательно наблюдать за ней, она ощущала это и была полна решимости никак не проявить своих чувств. — Ты ожидала другого, София?

— Я ничего не ожидала. Не знала, чего ждать. Я же молода.

— У тебя при себе драгоценности, которые ты привезла из Афин?

— С ними все в порядке.

— Я должен показать, куда их спрятать. Здесь никому нельзя доверять.

Кто-то позвал Оберманна, и он вышел из каменной хижины. Тотчас после его ухода София закрыла лицо руками и заплакала.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

София не могла заснуть. Она слышала, как северный ветер посвистывает сквозь щели между старыми камнями. Слышала сов, тысячи сов, кричавших в ночи. Муж предупреждал, что они будут кричать. Он сказал, что совы гнездятся в траншеях, и теперь она задавалась вопросом, как это может быть. Еще одна тайна. Муж признался за ужином, что их крики беспокоят его, кажутся ему отвратительными. Но ее этот шум почему-то успокаивал, казалось, совы сочувствуют ее судьбе. Муж сказал и о том, что к совам присоединятся сотни лягушек на болотах.

София как можно тише выскользнула из постели, муж продолжал мирно спать. Стаза уже привыкли к темноте. Она накинула халат, висевший на спинке деревянного стула, и нашла шлепанцы.

Только София открыла дверь, ее со всех сторон охватило ветром. Это поразило. Казалось, ветер не появляется здесь время от времени, а обитает постоянно. Присутствует всегда.

Она осторожно пошла по дорожке между рвами, которая вывела к древним стенам дворца. В свете луны они выглядели только что построенными.

Подняв взгляд, София поняла, что никогда прежде не видела таких ярких звезд. Она поискала и вскоре нашла созвездие Большой Медведицы. Казалось, оно так близко, что протяни руку — и коснешься. Описав взглядом дугу, София нашла яркую звезду, Арктур, в созвездии Волопаса. И прошептала слова, которые помнила с детства, с тех пор, как с няней вечером сидела в саду, а потом няня, взяв ее на руки, относила в постель. Aspetos aither. Небесный эфир.

Теперь, оглядывая Гиссарлык, она различала вокруг очертания древней Трои, впервые с момента приезда она поняла, как выглядит город. Генрих объяснил расположение дворца и главной улицы, ведущей к Скейским воротам, нарисовал на подвернувшемся куске бумаги контуры древних крепостных стен и домов и садов внутри. Теперь, ночью, в темноте, ее глазам предстала Троя.

Матерь Божия. Кто-то сидел, согнувшись, на скале прямо перед ней. Наверное, она произнесла эти слова вслух, потому что человек встал и снял шляпу.

— Фрау Оберманн? Простите. Я задумался. — Он заговорил с ней по-английски. — Моя фамилия Лино. — София тут же почувствовала неприличие ситуации. Ведь на ней были только ночная рубашка и халат. Но увидев белые глазные яблоки, она поняла, что Лино слеп. — Жаль, что я не познакомился с вами за ужином, фрау Оберманн. Я был у одного мошенника, занимающегося древностями.

— Муж говорил мне о вас.

— Да-да, это я французский профессор с безумными теориями! Поэтому-то я сижу здесь ночью и курю трубку.

Лино принадлежала гипотеза о том, что Троя была построена на священном месте, где находилось святилище какою-то бога или гробница великого правителя, а ее первыми обитателями стали жрецы или стражи священного места. Он полагал, что каким-то образом город на равнине ориентирован по звездам. Вот почему Гомер воспел его в "Илиаде" и почему за него так яростно сражались.

— Я с детства привык к совам, — сказал Лино. — Богиня Трои, Афина, известна как glaucopis, "совоокая". Почему бы им не обитать здесь? Они из здешних мест.

— В моей стране они считаются птицами смерти.

— Именно. Но ведь это место смерти, не правда ли? Что мы делаем здесь, как не вызываем ее? Сова — птица ночи. Она сидела на копье Пирра, когда тот двинулся на Аргос. Я обнаружил в Ионии гробницу, где слева и справа от сирены, плакальщицы смерти, сидят совы. Герр Оберманн говорил вам об украшенных совиными головами сосудах, которые найдены здесь? Они уникальны. Троя — место смерти и ночи.

Ее снова охватило ветром, и она подумала, прислушиваясь к словам Лино: "Ты ничего не видишь, и ты видишь все".

Слепота Лино не повлияла на его страсть к археологии. Участия в раскопках он не принимал, но никто не мог сравниться с ним в опознании и определении находок. По текстуре фрагмента керамики Лино мог узнать период, когда она употреблялась, по изгибу ручки сосуда или ободку разбитого блюда мог реконструировать форму предмета целиком. Он знал о происхождении каждой вещи, которую клали перед ним; мог проследить тонкие линии, которыми на поверхность были нанесены контуры фигур или узор.

— Обычно ваш муж каждый вечер читал мне Гомера, — сказал он. — Мне его не хватало.

— Наверное, я слишком долго удерживала его в Афинах. Простите.

— Здесь нечего прощать. Вы молоды и, судя по голосу, прекрасны. — Она рассмеялась. У насыпи произошло какое-то движение. — Турецкий сторож, — сказал он. — Деревенские приходят сюда искать золото.

— И находят?

— Мы не знаем наверняка. Что-то при случае от нас прячут. Это возможно. Но мне кажется, ветер слишком силен для вас. — София не чувствовала, что дрожит. — Разрешите проводить вас в ваш домик. — Он повел ее вверх к плато.

— Вам следует опасаться многоножек, фрау Оберманн. Как следует из латинского названия, это маленькие насекомые — centipedes. В Греции, мне кажется, вы называете их sarantopodia.

— Да. У них по сорок ног.

— И по сорок ртов. Их укус очень болезнен. Вам придется каждый вечер обметать потолок. — София вздрогнула. — Позвольте мне показать вам одну вещь. Вам будет не так страшно. Вот сюда. — Он повел ее вниз по склону, вдоль внешней стороны дворцовых стен, туда, где было маленькое круглое сооружение из камня. — Видите, фрау Оберманн? Я думаю, здесь был алтарь их бога. Его изображение держали в деревянном футляре.

— Это был Зевс?

— Зевс. Повелитель темных туч. Потрясатель земли. У него сотня имен. Тише, пожалуйста. Бог все еще здесь. — Они некоторое время стояли молча. Слышались крики сов. Он коснулся ее руки. — Теперь я провожу вас назад.

Проснувшись на следующее утро, София не увидела Оберманна.

Она сварила кофе на плите, приютившейся в углу алькова, служившего кухней, и пока пила его, с удивлением поняла, что настроение изменилось. Она больше не чувствовала слабости, которую ощущала, взбираясь по склону Гиссарлыка. Больше не чувствовала себя одинокой. Бог все еще был здесь.

Выйдя из дома, она увидела мужа, стоявшего на насыпи, подобно завоевателю; сзывая рабочих, он указывал на что-то тростью из черного дерева.

— Идите сюда с лопатами! Видите вот этот изгиб стены? Копайте! Копайте! — Он заметил жену и повернулся поздороваться с ней. — Пока ты спала, София, я верхом прогулялся к морю и искупался. Я говорил с Посейдоном. Он сказал: "Дорогой мой Оберманн, твоя жена должна быть рядом с тобой".

— Прости, Генрих. Путешествие утомило меня.

— Здесь нельзя быть утомленной, дорогая София. Мы находимся при начале мира. Деметриу! — позвал он одного из рабочих. — Что здесь за углубление? Впадина?

София и в самом деле чувствовала удивительную бодрость. Она посмотрела на север, через троянскую равнину в направлении Дарданелл и Геллеспонта, а, повернувшись, увидела покрытые снегом вершины гор Иды. С другой стороны виднелась береговая линия, море и отдаленный остров Тенедос. Ей пришло в голову, что в природе есть только изогнутые линии, наподобие склонов холма, на котором она сейчас стоит, и что все существует в гармонии. Она понаблюдала за мужчинами и женщинами, которые, согнувшись, копали, — раскопки велись одновременно в нескольких местах, — и отметила ритмичность работы.

— Видишь ли, София, это как дитя, воскресшее из мертвых. Мое дитя! Оно вернулось к жизни спустя тридцать одно столетие. А вот приближается моя Немезида. Это наш турецкий надзиратель. Он чудовище. Доброе утро, Кадри-бей. — Оберманн быстро коснулся пальцами живота, груди и лба, одновременно поклонившись.

Надзиратель ответил ему тем же. Кадри-бей был одет в белый халат с расшитым кожаным поясом в характерном константинопольском стиле. — Видите, к нашей маленькой компании присоединилась фрау Оберманн.

Кадри-бей поклонился и вновь коснулся груди.

— Добро пожаловать. Это честь для нас. — Она заметила, что у него очень светлые глаза. — Это страна сокровищ, фрау Оберманн, как вы увидите.

— Нас не интересуют сокровища, Кадри-бей. Нас интересует история.

— Разумеется, герр Оберманн. Но дамы любят драгоценности.

— Я равнодушна к драгоценностям, — отозвалась София. На его поясе она заметила кривой кинжал.

— Могу я показать вашей жене нечто интересное?

— Разумеется.

Кадри-бей повел ее по плато, обходя телеги и тачки.

— У английских тачек, — сказал он, — железные колеса. Очень удобные. — Он поднял с земли кирку. — По-турецки она называется escharpa. Но я собирался показать вам другое. — Они подошли к невысокой стене, у которой двое рабочих на коленях счищали с находок землю короткими ножами. — Видите здесь кругом черепки? — Она кивнула, заметив кусочки обожженной глины и костей. — Античная керамика. Но здесь есть кое- что еще. — Он что-то шепнул одному из рабочих, и тот вытащил из кармана своего холщового жилета льняную тряпочку, в нее была завернута золотая проволока, как показалось Софии, со следами земли.

— Серьги, — сказал Кадри-бей. — В давние времена их носила дама. — Когда он говорил с Софией, глаза его блестели.

Она улыбнулась в ответ и, повернувшись, пошла через плато к мужу.

— Как тебе нравится наш турок? — спросил он.

— Я его совсем не знаю.

— Говорят, турки ненавидят христиан, но этот хуже всех. Безграничное самомнение. И полное отсутствие знаний. А я должен платить ему пятнадцать фунтов в месяц за удовольствие пребывать в его компании! Его послало сюда турецкое правительство шпионить за мной.

— Шпионить?

— Они не доверяют мне. Он приказывает рабочим отдавать находки ему, чтобы он переписал их, прежде чем передать мне. Турки считают, что я могу сделать так, что они бесследно исчезнут. — Он захохотал. — И, разумеется, они правы. Троя не принадлежит Турции. Троя принадлежит миру. Что он показывал тебе? — Софии не приходило в голову, что муж наблюдал за ней.

— Украшения, я думаю. Золотую проволоку.

— Эти мелкие вещицы приводят его в восторг. Торгаш. Мне надо поделиться с тобой тайной. Дело в том, что я совершил гораздо более важную находку. И спрятал от него. — К ним приближался Кадри-бей. — Я говорил, Кадри-бей, что у вас глаза орла.

— Возможно, они необходимы мне, герр Оберманн.

— Мои глаза не хуже. Еще до того, как мы стали рыть этот раскоп, я был уверен, что мы найдем следы изначальной Трои. Ты видела это вчера, София. Я знал, что здесь будут находки. А вы в этом сомневались, Кадри-бей. Воздевали руки к небу. Но я не обращал внимания.

— Вы неверующий, герр Оберманн.

— Напротив. Semper fidelis[6]. Верен Трое! — Он обернулся к Софии. — Первые два дня мы работали кирками и лопатами, а в следующие два дня пришлось использовать корзины. Я сам наполнял их мусором и утаскивал от раскопа, настолько был уверен в своих догадках. Когда мы достигли глубины в тринадцать футов, пришлось сколотить трехгранную вышку и поднимать корзины на лебедке.

— Было очень жарко, — сказал Кадри-бей. — Слишком жарко для рабочих.

— Знаю. Я спускался вглубь. И дышать там было нечем из-за керосиновых ламп. Но я настаивал, чтобы мы продолжали. На такой глубине почва тверда, как камень, но мы копали. И что мы все же нашли, Кадри-бей?

— Несколько камней.

— Не просто камней. Это титанический труд. София, это были камни великого памятника. То немногое, что мы увидели, не оставляет у меня сомнений, что он был огромных размеров и выполнен с изумительным мастерством. В тот вечер мы выпили тридцать две с половиной бутылки греческого вина и зажарили двух баранов. Это был большой праздник, верно, Телемак?

К ним неслышно подошел Леонид.

— Я собираюсь в деревню за провизией, — сказал он. — С вашего разрешения, герр профессор, я думаю, может, вашей жене будет интересно посмотреть окрестности?

— Разумеется. Она будет рада. Правда, София?

— Я с удовольствием составлю вам компанию, Леонид. — Она чувствовала, что ему начинает нравиться ее общество. Он стал не таким суровым. — Если вы подождете, я возьму шляпу и зонтик.

— Шляпу! Тебе не нужна шляпа, София. Мы не в девятнадцатом веке. Мы в Трое.

— Я должна найти свою шляпу, Генрих.

Она смотрела на него и удивлялась собственной настойчивости.

— Ладно. Пусть так. Бери свою шляпу.

София подошла к телеге в приподнятом настроении, на голове ее красовалась шляпа.

— Давайте поедем не тем путем, что вчера, — сказала она Леониду. — Я хочу получше рассмотреть равнину.

Леонид дал указания кучеру, вчерашнему молодому парню, и они поехали по свежим лугам позади болот, где крестьянские ребятишки пасли овец и рогатый скот. Тут проходила дорога, которой пользовались деревенские жители.

— Мой муж не любит Кадри-бея, — сказала София.

— Кадри? Он неплохой человек. Кадри предан интересам своей страны, вот и все.

— А интересы моего мужа так сильно от них отличаются?

— Интересы вашего мужа… непостижимы. — Он рассмеялся. — Простите, фрау Оберманн. Мне не следовало так с вами разговаривать.

— О нет. Продолжайте. Я никому не расскажу.

Леонид посмотрел на нее, она сидела на скамейке очень прямо.

— У вашего мужа многообразные интересы. Когда мы впервые приехали сюда, он показал еще несколько стихов "Илиады", в которых Гомер описывает сокровищницу Приама. Вы говорили об этом фрагменте? — София покачала головой. — Сокровищница была сводчатой, с высокой крышей, из кедрового дерева, и в ней хранилось множество дивных драгоценностей. Ваш муж всерьез верит, что эта комната где-то под нашими ногами. Поэтому он так горит желанием копать. А что касается драгоценностей…

— Да?

— Думаю, он был бы рад увидеть их.

— И он не отдаст их Кадри-бею?

— Думаю, нет. — Он снова взглянул на нее. — Поймите меня правильно, фрау Оберманн. У профессора подлинная страсть к открытиям. Он ищет Трою, словно влюбленный. Он не покинет эти места, пока не разыщет древний город и не покажет его миру. В этом его жизнь. Он считает, что каждое слово Гомера истинно.

— Как вы сказали, он непостижим.

Она чуть было не сказала о находке, которую муж, по его собственному признанию, утаил, но решила не говорить. Они молча доехали до деревни Чиплак.

Деревня представляла собой всего-навсего два ряда крытых соломой домов по обе стороны утоптанной грунтовой дороги.

— Они живут так же, как их предки, — сказал Леонид. — Дома точно такие же. Видите? Цокольная часть служит хранилищем для припасов.

София видела, что нижние этажи без окон и дверей сделаны из нетесаного камня. Над ними этаж из глиняных кирпичей. Позади каждого дома двор или сад, окруженный глиняной оградой.

— Они строят дома из земли и глины, которая их окружает, — заметил Леонид. — По счастью, дожди здесь редки.

— Дома похожи на маленькие замки.

Они служат защитой от ветра.

— А что бывает, когда идет дождь?

О, это ужасно. Он приходит со стороны моря. Смывает крыши. Потом стены. Ничего не остается, кроме каменных фундаментов. Тогда они напоминают руины Гиссарлыка.

Они подъехали к краю деревни, где к столбу были привязаны два мула.

— Я сейчас зайду к женщине, у которой есть для нас хлеб и фрукты, — сказал Леонид.

Когда Леонид с кучером вернулись из маленького двора, неся мешки с продуктами, Софии нигде не было видно. Они несколько раз окликнули ее по имени. В конце концов появилась на узенькой тропке, отходившей от дороги.

— Я нашла холмик, похожий на могилу, — сказала она, — поросший травой и цветами. А рядом ручей и фиговое дерево. Очаровательно.

— Там, на поле? Это местная святыня. Один крестьянин нашел здесь — как это называется? — аммонит. Окаменелое морское ископаемое. Он свернут, как бараний рог, и жители деревни верят, что это останки какого-то мифического зверя. Они сочли его священным. Аммонит сейчас висит в доме этого крестьянина, в окружении колокольчиков. Затем по счастливой случайности рядом был найден родник. Поэтому они чтят это место.

— Равнину покрывало море?

— Конечно. Мы нашли буквально миллионы морских раковин только в Гиссарлыке. И я сказал профессору, что мы обнаружили Атлантиду.

В тот вечер, они ужинали все вместе: Лино и Кадри-бей, Леонид и супруги Оберманн. Разговор зашел о деревьях, упоминаемых Гомером.

— Оно называется phegos, — сказал Лино турецкому надзирателю. — Но кто знает, какое именно дерево имеется в виду?

— Наше здешнее дерево — дуб, мсье Лино.

— Но здесь еще множество буков. — Да.

— Это было высокое дерево, посвященное Зевсу. — Оберманн вряд ли прислушивался к тому, что они говорили. — На этом phegos Афина и Аполлон сидели, подобно ястребам, наслазвдаясь видом битвы. — Он отправил в рот большой кусок маринованного языка. — Разве это не волнующе? Именно поэтому я запретил рубить деревья.

— Гомер упоминает какое-то определенное дерево, профессор. — Леонид с момента приезда в Гиссарлык изучал "Илиаду" в русском переводе. — Оно росло у главных ворот города.

— Ja, jа. Да, разумеется, я знаю. Рядом с этим деревом Аполлон, укрывшись за облаком, воодушевлял Антенора. В тени этого дерева лежал раненый Сарпедон.

— Здесь у вас растет бук крупнолистый, — Лино снова обратился к Кадри-бею. — В моей стране растет бук обыкновенный. Он меньше.

— Что это значит? — Оберманн обратил внимание на тот конец стола. — Всему миру известно, что дерево у Гомера — дуб. Плиний подчеркивает это. Quercus[7]. Дубы и в его время были известны долголетием. Этого вам недостаточно?

— Но ведь это мог быть и каштан, профессор. — Леониду нравилось, когда Оберманн восторгался или негодовал.

— Каштан? Какое отношение к этому имеет каштан?

Он упоминается. Только и всего.

— Упоминается? Упоминаться может что угодно. Это ничего не доказывает.

София тихонько вышла из-за стола. Они ужинали в дощатом бараке, который использовался как склад для найденных в Гиссарлыке древностей. Сюда же на ночь складывали кирки, деревянные лопаты и другие инструменты. Из вещей, которые еще не были изучены и снабжены ярлыками, она выбрала маленькую чашу, по ободку которой шла полоса клейм, потемневших и потерявших цвет от соприкосновения с землей.

Найдя среди инструментов маленький нож, София села на табуретку, чтобы очистить сосуд. Стали видны клейма по ободку: то ли крест, то ли колесо, трудно сказать. Может быть, сочетание креста и колеса? Софии казалось, что она дает чаше возможность заговорить. Она пролежала в земле тысячи лет, а сейчас снова вернулась на свет. Какая троянка в последний раз видела ее, в последний раз использовала для молока или меда? Должно быть, она держала ее в руках так, как сейчас София. Это соединило их, живую и давно умершую.

— У тебя есть интуиция, София. Я вижу это совершенно ясно. — Оберманн наблюдал за ней, когда она была погружена в свое занятие. — Как аккуратно ты пользуешься ножом! Моя жена уже археолог, господа. Ей не нужно образование. Так же, как и мне. Я стал археологом, когда решил найти дворец Одиссея. И, оказавшись на Итаке, нашел. Я поднялся на гору Аэтос и начал копать. Вот она, археология. Интуиция!

ГЛАВА ПЯТАЯ

По утрам в эту раннюю весеннюю пору было еще холодно. София, закутавшись в шаль, копала только что расчищенное место на южном склоне Гиссарлыка. Она руководила группой рабочих, которые, убирая землю и мусор, хором пели.

Они работали в этой части Гиссарлыка два дня, и Оберманн уже различал очертания храма или жилища. Он не видел ничего определенного, но и в этот раз повторил Софии свою любимую фразу: "Мое воображение меня не обманывает".

Она уже доказала, что умеет быстро и охотно обучаться. Оберманн научил ее, как методически вынимать землю, как определять точки излома в каждой траншее или яме, как распознавать и доставать важные находки, не повреждая их.

— Это не наука, — говорил он. — Это искусство.

Лино рассказал Софии, предметы какого периода можно найти в Трое, и объяснил, как различать их по форме и внешнему виду. Встречались двуручные амфоры, уникальные для этих мест, датируемые третьим веком до Рождества Христова, бронзовые сосуды шестого века до Рождества Христова, черная керамика восьмого века до Рождества Христова. Встречались пряслица и точильные камни десятого века до рождества Христова и терракотовые шарики и сосуды еще большей древности. Все это она запомнила.

София узнала и другое.

— Если ты найдешь что-то ценное, — сказал ей Оберманн, — нужно скрыть это от чужих глаз.

— Ценное, Генрих?

— Драгоценные металлы. Драгоценные камни. Здесь должно быть много золота. Но его нужно прятать от Кадри-бея. Я не хочу, чтобы слава Трои досталась Турции. Надо ли говорить тебе, куда должны отправиться эти вещи? В Афины. В твой родной город. — Он понизил голос, хотя их разговор никто не мог услышать. — Я договорился с твоим отцом. Он нашел для меня дом по соседству с вашим. Я использую его как склад. Раз в неделю рабочий-грек увозит отсюда в седельных сумках ценности. Затем плывет на пароходе в Афины, а там его встречает твой отец. Все очень просто и совершенно безопасно.

София была поражена. Пока Генрих ухаживал за ней, он вел переговоры с ее отцом о посторонних вещах.

На следующее утро Оберманн разбудил ее перед рассветом. В алькове, служившем кухней, он аккуратно приподнял три доски пола. Под досками стоял неглубокий деревянный ящик, наполовину заполненный чашами, подвесками и другими предметами из блестящего металла.

— Вот золотая фибула с пластинками из слоновой кости, — сказал он. — Возможно, ее носила сама Елена. Это крышка сосуда из электрума[8], вот серебряная ложка с большим омфалосом посередине. Любая из этих вещей бесценна, София! Ты ощущаешь присутствие Андромахи и Гекубы? Эти драгоценности они носили в своей крепкостенной Трое! — Он положил доски пола на место. — Пока я не могу объявить об этом открытии. Не раньше, чем мы навсегда покинем Турцию. Но я сделал пометки, ще и когда они найдены. Я стал одним из этих Schematiker[9]. Я стал немцем! Я был методичен. Знаешь, София, слово "метод" произошло из греческого. Meta hodos. "Способ действия". Вот способ, который я выбрал.

София привязала к ногам куски брезента и могла теперь вставать на колени на землю.

Сначала она подумала, что наткнулась на стену, но, по мере того как она убирала грунт, прилипший к неровной поверхности стены, выяснилось, что камень уходил вниз. Она покрылась потом и на какое-то время подставила лицо прохладному ветру, дувшему с Геллеспонта. Одежда мешала работать, дыхание сбивалось, а пальцы болели от упорного копания. Но ее радовало то, что она была частью работы в Трое, частью пения рабочих.

Этим утром один из рабочих протянул ей небольшую чашу с орнаментом из зигзагообразных линий, прекрасно сохранившуюся в земле. Муж предупреждал ее, что рабочие иногда собственноручно выцарапывают ножами линии на найденных предметах, чтобы повысить их ценность. Оберманн однажды застал турецкого рабочего-поденщика за тем, что тот подделывал узор на блюде, нанося солнечный диск с лучами, но был так доволен "дополнением", что включил блюдо в каталог. София ужаснулась двойному жульничеству, но муж расхохотался.

— Ты не понимаешь морали этой истории, София. Этот человек случайно в точности повторил символ, который использовали троянские гончары! Просто чудо. На мой взгляд, сам гений Трои действовал через него. Эту вещь следует сохранить для грядущих поколений, даже если тайну будем знать только мы с тобой. Разумеется, я оштрафовал его. Чтобы было неповадно.

Так постепенно она осваивалась с археологией Оберманна.

Небольшая чаша показалась Софии подлинной, и она дала турецкому рабочему за нее десять пиастров.

Ее собственная работа двигалась медленно, пока она не заметила, что камень идет вниз, а затем снова продолжается горизонтально. Она подозвала нескольких человек и попросила лопатами расчистить место. Не прошло и часа, как они раскрыли три каменные ступени.

— Генрих! Здесь лестница! — Стоя рядом с траншеей, она позвала мужа. — Генрих! Сюда!

Оберманн, стоявший в неглубокой яме неподалеку, немедленно направился к ней.

— Видишь? — спросила его София. — Ступени.

— Именно. — Он спустился в траншею и осмотрел камень вблизи. — Чудесно, София. Как только я вижу появляющиеся из земли ступеньки, я испытываю странное ощущение. Я будто воспаряю. Восторг! Это троянские ступени! — Он встал на ступеньку и потопал каблуками по ее выщербленной поверхности. — Нам нужно копать глубже. Все время.

Оберманн направил восемьдесят мужчин копать рядом с лестницей, и к вечеру они частично раскрыли большое здание, которое, к явному удовольствию Оберманна, когда-то уничтожил ужасный пожар. Внутри помещение было заполнено черной, красной и желтой древесной золой и обуглившимися остатками множества предметов.

Софии удалось обнаружить неизвестную ранее часть города.

— Надо будет назвать это место кварталом Софии, — предложил Оберманн. Но Софию эта идея ужаснула.

— Я уверен, что знаю, что здесь произошло, — сказал он вечером. Они ужинали чикагской солониной, консервированным говяжьим языком и турецкими сырами. — В домах за дворцом укрылись семьи троянцев после атаки греков. Приама убили у алтаря Афины, который мы скоро найдем. Его жена, Гекуба, стала рабыней Одиссея. Его дочь. Поликсену, принесли в жертву на могиле Ахилла. Его внука, Астианакса, сбросили с городской стены. Понимаешь, София? Кассандру взял силой Аякс в святилище Зевса Гераклиона, которое, по мнению мсье Лино, к его вящей славе, находится… — Лино воздел руки в жесте покорности. — Вскоре статуя бога лежит навзничь и смотрит в небо. Все в смятении. Оставшиеся члены семьи — Дейфоб с братьями — убегают в дом, который нашла моя жена. Здесь они оказались окружены огнем. Продвинувшись глубже, мы найдем человеческие скелеты. Я в этом уверен.

Кадри-бей пристально наблюдал за ним.

Если там есть тело, герр Оберманн, значит, оно должно быть погребено. По турецким законам…

— Троя не знала законов, Кадри-бей.

— Если это тело павшего воина, ему следует воздать соответствующие почести.

— Ему воздадут больше почестей после смерти, чем когда-либо при жизни. Его триумфально пронесут по всему миру!

— Его могила должна быть здесь. В родной земле.

— Мы еще ничего не нашли, — спокойно заме тип Леонид. — Споры бессмысленны. Можно мне затронуть другую тему? Один рабочий сказал, что две деревенские женщины носят странные украшения из крученого золота. Они имели наглость вчера вечером надеть украшения и хвалиться перед другими женщинами. Я думаю, вы знаете, откуда они взялись?

Оберманн громко расхохотался.

— Их мужья нашли украшения здесь и принесли женам. Чудовищно! Ты должен вернуть драгоценности, Телемак, и отругать женщин за такую дерзость.

— А мужей?

— Очевидно, у них острый глаз. Оштрафуй их. Но оставь работать. Мне нужны такие люди.

— Нет, герр Оберманн. — Кадри-бей аккуратно разрезал американский консервированный персик. — Если это воровство, следует сообщить властям в Чанаккале. Иначе воровству конца не будет.

— Значит, не будет.

— Воровство должно быть наказано.

— В этом случае я согласен с вами, Кадри-бей. Вы совершенно правы. Воровство не следует поощрять.

София не смотрела на мужа. Она обратилась к Лино с вопросом. Он уже изучил сосуд, который Генрих нашел накануне у стены дворца? Она заметила на нем такие же удивительные клейма — крест или колесо, — что на чаше сегодня утром.

— Совсем не удивительные, фрау Оберманн. Они происходят из древней Индии. Называются "саувастика" или "свастика". Они часто встречаются в буддийских рукописях и надписях.

— Но как они попали в Трою?

— Спросите мужа. Это выше моего понимания. Но этот знак встречается повсюду в древнем мире. По-моему, это изображение солнца в движении. Большое колесо, фрау Оберманн. Огненное колесо, — произнося это, Лино возвел незрячие глаза к небу, так что" стали видны молочно-белые глазные яблоки.

— Все время, пока я здесь нахожусь, у меня из головы не выходит картина. — Оберманн обращался к Леониду и Кадри-бею, а теперь повернулся к Софии. — Я говорил тебе об этом?

— О колесе, Генрих?

— Нет, нет. О чем ты только думаешь? Была такая гравюра в каком-то из моих школьных учебников. Эней уносит на спине своего отца Анхиса от пылающих развалин Трои. Лицо Анхиса выражает страх, но Эней спокоен, и это спокойствие человека, имеющего высшую цель. Он не теряет величия и среди горящего города. С тех пор, как я увидел эти высокие башни, падающие на землю, вокруг них дым и языки пламени, я мечтал их найти. И вдруг моя жена обнаруживает здание, разрушенное пожаром! Она находит один из больших каменных домов с гравюры, которую я чту с детства. Разве это не судьба? Понимаете ли вы, как одно взаимодействует с другим? В жизни случаются удивительнейшие совпадения, которых не допустило бы самое разнузданное воображение.

В этот вечер София спросила мужа о клеймах на сосуде и на чаше.

— Лино говорит, что это своего рода символ.

— Это могут быть просто клейма, София. Не все имеет смысл.

— То есть, они бессмысленны?

— Это орнамент. Простой узор. Подобные узоры то и дело встречаются в природе. У них нет высшей цели.

София села на постель. На мгновение она почувствовала слабость. Если нет высшей цели, что тогда? Каков узор их собственных жизней?

— Ложись, София. У нас завтра много работы. Кто рано встает, того удача ждет, как говорят англичане.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На следующее утро рабочие продолжали расчищать дом и лестницу. Потеплело, и часть рабочих предпочитала спать в траншеях, а некоторые даже заползали в большие керамические сосуды, пифосы, лежавшие на одном из участков раскопок. Оберманн собирался устроить там хранилище античных находок, но место это превратилось в спальню.

Сосуды из обожженной глины, темно-красные, с тонким слоем блестящего красного покрытия, потрескались и оббились под тяжестью земли и мусора, но при длине в пять-шесть футов служили убежищем и давали прохладу рабочим, которые в них спали. Оберманн называл их "джиннами из лампы", поскольку они по приказу появлялись из своих удивительных убежищ. И в это утро по его распоряжению они начали раскапывать сгоревшую комнату, которую обнаружила София.

Дело двигалось медленно, поскольку приходилось аккуратно удалять кучи мусора, накопившиеся за столетия, — здесь попадались керамические черепки и маленькие бронзовые вещицы, каждую из которых Леонид и мсье Лино тщательно описывали.

Оберманн настаивал, чтобы в половине десятого рабочие делали перерыв на завтрак, состоявший из хлеба, оливок и кофе. Он справедливо полагал, что, поев и отдохнув, они станут работать с большим энтузиазмом. Поэтому он скомандовал: "Paidos!", и его крик был подхвачен копавшими.

Оберман сел рядом с Софией на огромный камень, слишком тяжелый, чтобы убрать его с места, где он был обнаружен: на камне была вырезана фигура, но очертания ее настолько стерлись, что почти не различались.

— У меня возник план, София, — сказал ей муж. — Я хочу показать тебе место, где Парис выбирал между тремя богинями. Это поляна на западном склоне горы Иды, куда можно добраться по дороге. На этом месте в высокой траве между скал растут три ивы, здешние жители считают их священными. Они известны как владычицы горы, и я убежден, что это какая-то стершаяся память об Афине, Гере и Афродите. Взгляни на небо, София. — Там, в потоке воздуха, парил орел с распростертыми крыльями. — Видишь, какое у него темное, почти черное оперение? Гомер называет его царем птиц, pernos. Смотри. Это необыкновенно.

Орел увидел на земле что-то движущееся и ринулся вниз. Он пронесся в воздухе как темное воплощение разрушительной силы. На мгновение затрепетал крыльями над пылью и камнями и взмыл в небо с длинной змеей в клюве.

— Смотрите! Знак! Знамение! Oionos! — крикнул Оберманн рабочим. Он встал и показал на орла. — Бог посылает его с подветренной стороны. Он появился справа. Добрый знак! — Оберманн высоко подбросил свою белую парусиновую шляпу и шумно вздохнул. София никогда прежде не видела его таким ликующим.

Заметив ее удивление, Кадри-бей подошел к ней.

— Это знак великой победы, фрау Оберманн. Орел со змеей в клюве — священное знамение для нашего народа. Если бы птица появилась слева, это означало бы большое несчастье. Но справа она означает триумф.

— Я не подозревала, что в такие вещи до сих пор верят.

— Мы находимся в Трое. Время знамений не прошло. Посмотрите на мужа.

Оберманн обменивался рукопожатиями с рабочими.

София с новым интересом смотрела на Кадри-бея. Казалось, он воплощал собой незнакомое благочестие этих мест, где в рощах появлялись богини, а в небо взмывали орлы со змеями в клюве. Его внимательный взгляд снова задержался на Оберманне, который теперь раздавал пиастры.

— Ваш муж слишком щедр, — сказал он. — Эти люди не будут благодарны. Они станут просить больше.

— Он радуется, Кадри-бей.

— Ваш муж — человек больших страстей. Я наблюдал, как он в один момент переходит от гнева к восторгу. — При этом выражение лица Кадри-бея, казалось, говорило Софии — такие люди опасны.

И действительно, знамение оказалось не напрасным. К концу дня турецкие рабочие нашли к северу от сгоревшего места маленькую комнату. София сразу заметила частично сохранившийся человеческий скелет.

— Генрих! — Но его можно было не звать, он уже был рядом и склонялся над костями.

— Великолепно, София. Ты заметила, как он расположен? — Казалось, скелет находился в сидячем положении, слегка наклонно по отношению к стене. — Я вижу, как сжаты колени. Да. Это паника. Ты обратила внимание на цвет костей? Человек был охвачен огнем и сгорел. По небольшому размеру черепа я полагаю, что кости принадлежат женщине, однако это должен подтвердить Лино. Какая история здесь кроется? Возможно, это одна из служанок Андромахи или одна из троянских жен. А что здесь? — В углу комнаты лежал серебряный сосуд около шести с половиной дюйма высотой. — Она защищала единственное, что у нее оставалось. Что делают эти женщины?

Турчанки, занятые уборкой мусора и земли, поставили на землю плетеные корзины и принялись причитать, ударяя себя в грудь и поднимая лица к небу.

— Это плач по умершему, Генрих.

— Ладно. От оплакивания нет вреда, пока оно не задерживает работу.

Но в этот день работы больше не велись. Турецкие рабочие отказались касаться скелета, пока он не пройдет обряд очищения. Оберманн сообщил Кадри-бею, что ради рабочих готов совершить собственный ритуал. Он предлагал окропить кости водой из источника, читая при этом Гомера, но турецкий наблюдатель счел идею нелепой.

— Тогда мы уберем кости сами, — сказал Оберманн.

— Их нужно предать земле, герр Оберманн. Пока они на виду у всех, это бесчестие.

— Какое мне дело до ваших представлений о чести, если мы получили такой подарок! Это первый скелет, который мы обнаружили!

— Я оскорблен тем, как вы разговариваете со мной, герр Оберманн.

— А я оскорблен тем, что вы не даете мне работать, Кадри-бей. Вы же наверняка понимаете, какое значение имеет это открытие для науки.

— Я не могу допустить этого.

Несколько минут они спорили под причитания женщин, и только вмешательство Софии позволило найти компромисс. Она предложила, чтобы мсье Лино изучил скелет там, где тот был найден, а Леонид подробно зарисовал его, после чего останки могут быть погребены на равнине.

— Ты оказываешь целебное действие, София. Ты приручаешь нас. — Оберманн вытирал лицо, повлажневшее от гнева.

— Ваша жена способна успокоить море, — сказал Лино.

— Заметь хорошенько, где похоронят скелет, — шепнул ей Оберманн, когда Кадри-бей отошел. — Мы сможем выкопать его.

Лино спустился в траншею в сопровождении турецкого рабочего и осторожно провел руками по черепу.

— Брахицефалический, — сказал он. — Несомненно, женский. — Казалось, Лино поглаживает череп. — Лицо довольно широкое, с низко размещенными глазницами и небольшим носом.

— Вы видите ее, Лино? — Оберманн заглянул в траншею.

— Да. Скошенный подбородок, широкий лоб, широкий затылок.

— Она была красива?

— Она и сейчас красива. — Лино осторожно держал череп в руках.

— Зарисуй эту красоту, Телемак. Пусть мир насладится ее видом.

Два дня спустя скелет, который Оберманн назвал Эвриклеей, был перенесен для погребения с холма Гиссарлык на равнину. Его положили в наскоро сколоченный кипарисовый гроб без крышки, кости были переложены с шерстяной узорной тесьмой, гирляндами цветов и свежими ветками, срезанными с деревьев по соседству. Пока телега катилась вниз по неровной дороге, женщины пели погребальную песнь. София и Генрих Оберманн шли впереди плакальщиц.

— Как удивительно, Генрих, хоронить кого-то, кто мертв так давно.

— Эвриклея не мертва, София. Она ждала. Она посланница. Я уверен, мы найдем другие останки. Знаешь, во время осады служанки Андромахи спрятали ее драгоценности в деревянную шкатулку. Это могла быть одна из служанок.

В этот вечер в деревне Чиплак должна была состояться погребальная трапеза. Они проехали туда от места погребения, которое Оберманн тщательно отметил в записной книжке. Когда они въезжали в деревню, жители ее зазвонили в маленькие колокольчики, висевшие на стенах их жилищ на счастье. Трапеза, состоявшая из жареной козлятины и баранины, происходила на воздухе, на площадке перед небольшой мечетью.

Уже смеркалось, когда Оберманн вышел в центр площадки и попросил деревенских жителей встать вокруг него. Он поставил на землю большой фонарь, вроде тех, что освещают ларьки на базаре в Чанаккале. Сам сел на табуретку напротив фонаря. Деревенские сели на корточки и, как он просил, образовали большой круг, в центре которого находился фонарь. Затем Оберманн стал читать наизусть начальные строфы "Илиады".

Слов никто не понимал, тем не менее, казалось, некоторые фразы были слушавшим знакомы. Когда речь шла о дикой смоковнице и шумных волнах морских, собравшиеся перешептывались. Их захватывал голос Оберманна, звучавший то громче, то тише, когда он рассказывал о роковом конце Трои. Когда Агамемнон стал горячо молиться Аполлону, на равнину внезапно упала ночь, и Южный Крест засиял далеко над горизонтом. Множество жуков, привлеченных светом фонаря, собралось там, ще сидел Оберманн, их задние лапки оставляли метки в пыли. Когда Оберманн стал рассказывать о горе Ахилла, на глазах у него выступили слезы.

После того, как Оберманн кончил декламировать, несколько крестьян встали и спели в его честь песню; это была "Песня героев", известная повсюду на равнине Троады, и он, вскинув руки, крикнул поющим: "Молодцы! Молодцы!".

София видела, что он был в восторге. Но она не могла разделить с ним победное чувство. Он все еще был отдельным от нее человеком, которого следовало наблюдать и изучать.

— Позвольте мне обнять жену, — сказал он по- английски. — Пойдем, София. Они должны видеть, как ты прекрасна. Вторая Елена. Понимаете? Елена.

Она неохотно вошла в круг света, и ее появление, казалось, вызвало к жизни звуки музыки.

Вперед вышли трое крестьян со скрипкой, альтом и контрабасом. Раздалась живая мелодия здешних мест, у скрипки было четыре струны, у альта три, а у контрабаса только две, но старенькие инструменты обладали мощным мелодичным звучанием. Оберманн увлек Софию и в свете фонаря начал танцевать с ней. По ходу танца музыканты перешли на ритм вальса, и Оберманн стал двигаться более торжественно.

— Я не танцевал вальс со дня свадьбы, — прошептал он. И туг же понял, что проговорился. В Афинах после брачной церемонии не было никакого вальса.

— Свадьбы? Какой свадьбы?

— Никакой. Ничего.

— Какой свадьбы, Генрих? — Она продолжала кружиться с ним на освещенной площадке.

— Я был тогда очень молод.

Он последовал за ней из светлого круга; празднество продолжалось, музыканты заиграли другую мелодию.

— Я собирался рассказать тебе, София. Я вдовец. Это было очень давно. Все осталось в прошлом.

— Кто она?

— Русская. Я познакомился с ней, когда работал в Санкт-Петербурге. Вскоре я понял, что она груба и злопамятна.

— А дети?

— Детей не было. — К ним приблизился Леонид, решив, что Софии стало плохо, но Оберманн нетерпеливо замахал руками, чтобы тот ушел. — Даю тебе слово.

— Как ее звали?

— Елена Лишкина. Я почти забыл ее имя.

— Когда-нибудь забудешь и мое. — София не удивилась тому, что у него была другая женщина. Но ее ужаснуло, что он ничего не сказал перед свадьбой. Нет, не ужаснуло. Стало стыдно за него. Она нечаянно обнаружила слабость там, где раньше видела только твердость и целеустремленность.

И рассердилась. — Разве ты не должен был сказать мне? Моим родителям? В моей стране мужчина, который был женат, и холостяк — совсем не одно и то же. А в чем причина? Тебе пришлось бы заплатить больше?

— Это никак не связано, София. Я боялся расстроить тебя.

— Но ты собирался расстроить меня после свадьбы. Разве не так?

— На самом деле все гораздо проще.

— Чего еще вы не сказали мне, герр Оберманн? Не ты ли отравил свою мать? — София была в ярости. — Может быть, ты убийца детей? Убийца жены? Или, возможно, эта Елена еще жива?

— Тише, София. Леонид услышит.

— А, так значит, знаменитый Оберманн боится сплетен. Смешно. — Она повернулась и под тревожным взглядом мужа направилась к Леониду. Вскоре она вернулась и, не глядя на мужа, сказала: — Леонид отвезет нас. Я сказала ему, что у меня мигрень.

На обратном пути сквозь теплую ночь они не обменялись ни словом. Но едва они вернулись в свое жилище, она обратилась к мужу.

— Она жива?

— Нет. Я ведь сказал тебе. Я вдовец. Теперь следующий вопрос. Нет. Повторяю, у меня нет детей. Нет. У меня нет никакой связи с ее семьей. Это устраивает тебя, София? — Он испустил громкий вопль и обнял ее. Держа ее в объятиях, он принялся легонько дуть ей в шею. Она попыталась освободиться, но через несколько минут рассмеялась.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На следующее утро Оберманн разбудил Софию поцелуем.

— Поедем сегодня со мной на Геллеспонт, — сказал он. — Мне приснилось, что мы вместе плывем по большой реке. Это знамение.

— Я не умею плавать, Генрих

— Тогда я поплыву в твою честь. Я буду твоим рыцарем.

Они позавтракали и верхом отправились на север, по направлению к берегу. Ранним утром Геллеспонт переливался всеми оттенками голубого; издали он виделся Софии лентой света между двумя окутанными туманом материками — Азией и Европой.

Оберманн наклонился вперед и что-то прошептал своему коню.

— Я велел ему, — объяснил он, — вести себя подобающим образом в присутствии моей жены. Он прекрасно понимает меня. Я назвал его Пегасом, как только купил у торговца лошадьми в Думбреке. Он горд своим именем. — Оберманн погладил коня и снова что-то прошептал. — Я объяснил Пегасу, что он рожден из тумана над морем и что там, где его копыта касаются земли, начинают бить родники. — Он указал на Геллеспонт. — Вперед! — воскликнул он. — Вперед, туда, где встречаются великие моря!

Когда они приблизились к берегу, Оберманн поехал впереди по тропинке, ведущей к мысу. Воды Геллеспонта потемнели, теперь они отливали зеленым и желтым.

— Берег Европы очень близко, — сказала София.

— Когда-то это был берег Греции. Или Фракии.

— Возможно, когда-нибудь так будет снова. Но мне не дожить.

— Не говори: "Не дожить". Здесь мы бессмертны! Сейчас мы покорим эту землю. Я переплыву Геллеспонт и провозглашу ее нашей.

— Нет-нет, Генрих. Ты не можешь плыть так далеко.

— Никогда не говори мне: "Не можешь", София. Лорд Байрон заявлял, что был первым со времен Леандра, кто проплыл от берега до берега. Но это ложь. Многие совершали такой подвиг.

— Прошу тебя, не делай этого сейчас, Генрих. Пожалуйста.

— Меня будет вдохновлять история Геро и Леандра. Влюбленные, разделенные проливом! Сигнальный огонь на окруженной морями башне освещал ему путь через пучину! Потрясающе.

— Но ведь Леандр утонул, разве не так? А Геро бросилась со скалы в море.

— Позднейшая вставка, София. Эта легенда служила объяснением разделения Европы и Азии. Только и всего.

— Очаровательная легенда, Генрих.

— Двое любовников, нашедшие раннюю смерть в волнах? Я согласен, что история прекрасна. Но мы сделаем ее еще прекраснее. София и Генрих бросят вызов Геллеспонту. Двое новых любовников покорят волны.

София отметила, что мужу такое сравнение вовсе не кажется странным. Он подошел к берегу и, обратившись лицом к волнам, громко прочел:

Пусть песнь стара, но юность вновь

Докажет, что жива любовь[10].

— Мне здесь не нравится слово "докажет" — это неподходящий глагол. — Он вернулся и встал рядом с ней. — Мы молоды сердцем, София.

— Я уже не так молода. И ты тоже. Было бы безумием пытаться переплыть пролив. — Волны мягко бились о берег.

— Ерунда. Мы все молоды, когда оказываемся здесь. Это ворота в мир. — Он заслонил глаза от света ладонью и посмотрел на север. — Треки верили, что это путь в незнаемые земли. Они устремляли взгляд на север, на владения гиперборейцев, наслаждавшихся вечной весной. А те жили так близко от звезд, что слышали их музыку. Могли пересчитать холмы на луне.

София подошла к самому берегу, где вода казалась прохладной и манящей.

— Что это за остров? — спросила она, указывая на небольшой клочок земли над поверхностью воды.

— Он безымянный.

Почему бы тебе не доплыть до него? Я не выдержу, если ты поплывешь дальше, Генрих.

— Хорошо. Пусть будет так. — Он снял рубашку и брюки и оказался в старомодном купальном костюме.

София рассмеялась.

— Мой отец носит такой же! — Ее отец воспринял эту моду, когда был молодым, и гордился, что до сих пор сохранил стройность и может плавать в том же костюме.

— Твой отец в хорошей форме. Я тоже. — Оберманн вошел в воду, взывая к Посейдону, и с криком бросился в волны. Пока он плыл к острову, вокруг разлеталась брызгами вода, София никогда не видела, чтобы кто-нибудь плавал так шумно. Неподалеку виднелась рыбацкая лодка; рыбаки поправляли сети, и Софии было слышно, как они смеются, показывая на Оберманна. Он напоминал небольшое морское чудовище, фыркающее и булькающее в глубинах. За несколько минут он доплыл до островка, вылез на скалы и принялся скакать, размахивая руками и что-то крича Софии. Он казался ей ребенком, нетерпеливым и восторженным.

Затем он опять бросился в море и поплыл к берегу. Две или три минуты спустя София увидела, как он снова машет, но сейчас в его движениях было что-то странное и пугающее. Потом он исчез под водой.

Что-то случилось. Он появился, но остался на месте. Он что-то кричал, но из-за ветра ничего не было слышно. Она тоже принялась кричать и махать руками рыбакам, все еще возившимся с сетями.

Она закричала по-турецки: "Imdat! Imdat!" и показала рукой на Оберманна. Один из рыбаков услышал ее крики о помощи и показал товарищам на пловца. Они взялись за весла и поплыли к Оберману. Софии казалось, что они двигаются страшно медленно, Оберманн успел еще раз исчезнуть под водой. Потом она увидела, как втащили втащили Оберманна в лодку.

Лодка возвращалась, и София побежала к кромке воды. Оберманн лежал на дне на боку, руки были сжаты в кулаки. Она поняла, что он жив.

Рыбаки вытащили его из лодки, вынесли на берег и осторожно опустили на землю, на сухой песок и камешки. Она знала единственное слово благодарности на их языке — "tesekkurler" — и повторяла его. Только она опустилась рядом с мужем на колени, как один из рыбаков обхватил его за пояс, поставил на ноги и согнул. Несколько секунд Оберманна рвало водой, затем он неуверенно огляделся вокруг.

— На землю, — сказал он.

Они положили его, и он, казалось, стал засыпать. Но вдруг открыл глаза и вскочил на ноги легко и быстро, словно его гальванизировали. Софию изумило внезапное возрождение.

— Судорога, — объяснил он, — не мог шевельнуть ногой.

— Тебе повезло, Генрих, что эти люди оказались поблизости. Ты должен поблагодарить их.

Казалось, он только что увидел рыбаков.

— Спасибо, спасибо вам, — сказал он по- турецки. — Вы спасли Генриха Оберманна! Боги тысячекратно вознаградят вас! Погодите. Я вам кое-что дам.

Он подошел к своему сюртуку, лежавшему вместе с остальной одеждой там, где он сложил ее, прежде чем войти в воду, и вытащил кошелек. Протянул рыбакам банкноты.

— Спасибо, спасибо вам! Вы — дети Посейдона. Воины моря!

Они охотно взяли деньги и, по очереди обнявшись с ним, вернулись в лодку.

— Треки не взяли бы денег, — сказал он. — Они считают жизнь даром богов.

— Это бедняки, Генрих. У них есть семьи, которым надо на что-то жить.

— Разумеется, ты права. Я не жалуюсь, просто констатирую факт.

— Тебе повезло, что остался жив.

— Я понимаю. Это чудо. — Он оглянулся на воды Геллеспонта. — Если бы их здесь не оказалось, я бы уже покоился в глубине. — Софии показалось, что он произнес это с мрачным удовлетворением. — Афина присматривала за мной. Она спасла меня от морского бога, как спасала героев Греции. Она покровительствует мне!

— Вытрись, Генрих. Ты простудишься на ветру.

Скоро они поскакали назад. Оберманн выглядел несколько подавленным.

— Когда ты познакомился с этой русской? — вдруг спросила София.

— Много лет назад. Она оказалась жестокой и высокомерной.

— Где вы познакомились?

— В маленьком шахтерском городке на востоке этой страны. Я тогда спекулировал русским золотом. К чему вопросы, София? Все давно прошло.

— Меня интересует первая миссис Оберманн.

— У тебя нет ничего общего с ней, кроме фамилии.

— Она была бездетна?

— Разве я не говорил тебе? — Он взглянул на нее. — Но ты недолго будешь бездетной. Как только мы уедем отсюда, сразу же обзаведемся большой и здоровой семьей.

Почему-то перспектива ужаснула ее.

— Как она умерла?

— Покончила с собой. Утопилась в реке.

— Прости.

— Не о чем скорбеть. Я был рад, что она умерла. Почувствовал такое облегчение, что пил три дня. Представляешь пьяного Оберманна? Впрочем, я тогда был молод.

Софии не хотелось расспрашивать о самоубийстве. Не хотелось думать, что ту женщину сделал несчастной Оберманн. Не хотелось знать, почему та решила покончить с собой: София сказала себе, что случившееся не ее дело. Она не будет этого касаться. Прошлое человека сильно отличается от прошлого города, такого, как Троя: его нельзя понять. Она не могла представить Оберманна и его первую жену двадцать лет назад, как не могла вообразить свою встречу с ним, когда он был молодым. Его прежняя жизнь была тайной, и на самом деле Софии не хотелось проникать в нее. Достаточно делить с ним жизнь сейчас.

Но против ее воли возник другой вопрос, который даже произнести было трудно.

— А твоя мать? Ты как-то сказал мне, что ее отравил твой отец.

— Правда? Боюсь, это сильное преувеличение. Она была больна, а отец настоял, чтобы собственноручно приготовить для нее сердечное. Из ягод с окружавших нас гор. Он верил в природные средства. Вскоре после этого она умерла. Но я не перестал преклоняться перед отцом. Это он впервые прочитал мне Гомера. Я знаю, что рассказывал тебе. Но это до сих пор так близко, будто я слышу его голос, сидя в гостиной. Знаешь, что я слышу? Слышу, как Афина вливает нектар с амброзией в грудь Ахилла, чтобы он не чувствовал голода в битве! — Они скакали дальше, Оберманн время от времени шептал что-то на ухо Пегасу. — Вот колонна Нестора. — Он указал на обнажение пород, служившее пограничным знаком. — Скоро будем дома.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— У нас будет гость, София, — объявил Оберманн однажды утром, спустя несколько дней после поездки верхом на Геллеспонт. — Он послал телеграмму из Константинополя, чтобы предупредить, что приедет на следующей неделе.

Почему ты не сказал раньше? Как я могу принимать гостей, Генрих? Посмотри на меня. — София ходила теперь в блузе турецких рабочих, которая очень ей шла. Волосы она стягивала в узел, но и так на них была заметна пыль от работы на раскопках. Длинную юбку подбирала так, что были видны коленкоровые носки, и надевала грубые кожаные перчатки, чтобы защитить руки. — Я настоящее чудовище, Генрих. Меня нельзя никому показывать.

— Ерунда, София. Ты богиня в облике смертной.

— Очень грязной смертной.

— Это не грязь. Это материя древнего города.

— Кто этот гость? Нам еще многое предстоит сделать, Генрих.

Они обнаружили явно просматривавшиеся очертания большой комнаты, которую Оберманн тут же наименовал "тронным залом Приама". В земле, заполнявшей комнату, нашли множество предметов, среди которых были кольца и ножи, чаши и кувшины, а также фрагменты статуй и керамические черепки.

— Знаешь, чего у нас нет? — спросил Оберманн жену после окончания дневных работ. — Единственное, чего мы еще не находили. Здесь нет мечей.

— Это случайность, Генрих. Оружие найдется.

— Может быть. Но разве не удивительно, что еще не найдено ни одного меча?

— И ни одного щита.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Ты совершенно права. Щитов нет. Нет ни мечей, ни щитов. Тебе это ни о чем не говорит, София?

— Мне бы не хотелось…

— Я скажу тебе, что это значит. Если мы не найдем ничего подобного, значит, мы попали в переплет, как говорят в таких случаях англичане. Если нет оружия, у нас нет оснований полагать, что они были воинственными людьми. А ты что думаешь?

— Если они не были воинственными, значит, не было войны, — сказала она. Оберманн зажал ладонями уши. — Если войны не было, — продолжала она, — значит, Гомер ошибается.

Разумеется, Оберманн слышал ее.

— Хорошо сказано. Изящно. Да. — Оберманн снял широкополую шляпу и поглядел на небо. — Гомер ошибается. Гомер дремлет. Тебе знакомо это выражение, София? — Он издал пронзительный вопль, распугавший птиц на равнине внизу. Она удивленно поглядела на мужа. — Прости, дорогая. Я просто раздумывал о конце своей жизни. Если Гомер не прав, значит, не прав и я. — Он с силой топнул ногой. — Вот это неправильно! Троя неправильна! Все неправильно! Все заброшено и потеряно.

По мере того, как он волновался все сильнее, София ощущала себя все более уверенно. Она была совершенно спокойна.

— Ты слишком горячишься, Генрих. Послушай. Ты нашел древний город там, где, по описанию Гомера, находилась Троя. Ты нашел стены. Нашел драгоценности. Что еще нужно?

— Оружие.

— Его могли забрать греки в качестве трофеев. Это возможно, правда?

— Возможно.

— Или, может быть, троянцы потерпели поражение, потому что не могли как следует защитить себя.

— У Гомера они сражались на равнине и у реки. В битве участвовали Гектор и Ахилл.

— Это поэзия, Генрих.

— Я живу этой поэзией. Я верю в эту поэзию. Мальчиком в Фюрстенберге я работал в бакалейной лавчонке. Там торговали селедкой, картофельным спиртом и тому подобным. Никогда не забуду вечер, когда в лавку пришел сильно подвыпивший человек. Его звали Герман Нидерхоффер. Сын протестантского священника в Рёбеле, он не был доволен своей участью. Поэтому пил. Но он еще не забыл, как учил Гомера. Он приходил в лавку и читал мне наизусть большие фрагменты из поэмы, соблюдая великолепный размер. Я просил читать мне отрывок по три раза, и каждый раз наливал ему стакан водки.

— Я говорил, что Гомера читал тебе отец.

— Да, читал. Мы немцы, София. Мы любим эпос. Это часть нашей жизни.

Позже в тот же день Оберманн сел верхом на коня.

— Я съезжу в Константинополь, — сказал он жене. — Мне нужно прибегнуть к мудрости Ахмеда Недина.

— Кто такой Ахмед Недин? — спросила София у Леонида через несколько минут после того, как помахала на прощание Оберманну и посмотрела, как Пегас галопом мчится по равнине.

— Хранитель древностей в музее.

— Значит, наши здешние драгоценности отправятся к нему?

— Ему бы хотелось, фрау Оберманн. Но вам следует спросить об этом мужа.

София с дурным предчувствием следила, как муж исчезает вдалеке в сопровождении облака пыли, поднятого копытами коня.

Оберманн вернулся через три дня. Он больше не говорил об оружии и не обсуждал визит в Константинополь. Казалось, его больше заботит приезд визитера.

— Это профессор из Гарварда, София. Он прочитал о моей работе в научных журналах и приехал засвидетельствовать свое почтение. Мы не можем отменить его приезд.

— Где он будет спать?

— В деревне.

— Там полно клопов.

— Неважно. Тогда ночью он сможет думать. Сможет писать статьи, восхваляющие наши добродетели.

Уильям Бранд приплыл на пакетботе из Константинополя, где побывал на ужине у американского консула. Сайрус Редцинг занимал этот пост шесть лет и открыто признавал, что сделался тюркофилом. Ему нравились ум и жизнелюбие окружавших его людей.

— В мире нет народа умнее, сэр, — сказал он профессору Бранду. — Они превосходят всех остальных.

— Да, они сообразительны. Тут я с вами согласен.

— Более чем сообразительны, профессор. В них сохранился дух старины. Сами увидите.

— Вы имеете в виду оттоманов?

— Нет, сэр, берите гораздо глубже. Значительно глубже во времени. Вы изучаете древний мир, сэр, и вам не нужно объяснять.

— Археология не то же самое, что древняя история. Хотя иногда мне хочется, чтобы так было.

— Я имею в виду византийцев. И греческих колонистов. Земля хранит наследие. Не только кровные узы. Земля хранит все.

— Не только руины?

— Не только. — Консул сделал глоток зеленого чая, который поставил перед ним слуга.

— Погодите. Если следовать вашему суждению, то и вы, и я частично краснокожие индейцы.

— Ни минуты в этом не сомневаюсь.

Разговор перешел на раскопки в Гиссарлыке.

Вам предстоит решить, нашел ли Оберманн легендарный город. Это по вашей части, сэр. На мой взгляд, это доказано. Он удивительный человек, сэр. В каком-то смысле самый удивительный человек своего времени. По моему мнению, он познакомил мир с археологией. Сделал ее видимой.

О, мы же не говорим сейчас об этом цирке, — сказал Бранд. — Эти его трюки…

— Трюки? Он нашел ворота и гробницы Мегалополиса. Он поплыл на Итаку и обнаружил дворец Одиссея.

Нет, мистер Реддинг. Он обнаружил следы какого-то поселения, не более.

— Разве? Я считал, что нашел. Ну, во всяком случае, он приехал сюда и благодаря какой-то чертовской интуиции обнаружил местонахождение погибшего города. Это уже что-то. И это ни с какой стороны не выглядит трюком. Народные мифы основаны на фактах. Все здешние легенды упоминают битвы и осады у входа в Геллеспонт. Как только Оберманн увидел равнину, он узнал ее по Гомеру. Увидел холм, ручей и фиговые деревья. Подобную картину он и представлял. Копайте, сказал он. Город окажется здесь. Этот человек обладает талантом.

— К тому же умеет его показать. Некоторым моим коллегам он явно не по вкусу. Он приводит их в ярость. Из-за него они кажутся лентяями.

— В этих краях его почитают, профессор. Люди гордятся своей историей. Им нравится думать о собственной связи с героями Трои. — Консул помолчал и твердо посмотрел на Уильяма Бран- да. — Я должен сказать вам кое-что об Оберман- не. У этого талантливого человека могут найтись недостатки, правда? — Бранд кивнул. — Мы оба гарвардцы, вы и я, поэтому я могу полагаться на ваше благоразумие.

— Разумеется, можете, мистер Реддинг.

— Оберманн — американский гражданин.

— Я этого не знал. — Бранд заложил руки за голову и свистнул. — Я весьма удивлен, сэр.

— Вы удивитесь еще больше, если узнаете, что он сфальсифицировал длительность своего пребывания в Соединенных Штатах. Он подкупил четырех свидетелей, мы знаем это точно. Сказал, что провел там пять лет. А провел четыре недели.

— Неужели? Черт побери!

— Сейчас уже поздно что-либо менять. Это будет плохо выглядеть. Я расскажу вам еще кое-что. Не сколько месяцев спустя герр Оберманн покупал золотой песок в Сакраменто. У него был контракт с банкиром в Сан-Франциско. Но контракт был разорван. Оберманн прислал банкиру неполный вес. Через суд ничего нельзя было доказать, поскольку Оберманн уехал из страны, прежде чем юристы поймали его. Тоже очень интересно, не правда ли?

— Но от этого он не перестает быть великим человеком?

— О нет, сэр. Не перестает. Но я не называл его великим человеком. Я говорил о его таланте. А недостатки делают его еще более интересным.

— Более подозрительным, мистер Реддинг.

— Это не моя сфера. Ваша.

— Чего вы ждете от меня? Что я буду шпионить за ним?

— Ни в коем случае. Боже мой, ведь он — американский гражданин.

— Но он мошенник!.

— Неважно. Он наш соотечественник. Но мне было бы чрезвычайно интересно узнать, чем он здесь занимается. Работники музеев тревожатся из-за отсутствия находок. Им это не нравится. Они полагают, что он, возможно… как бы это сказать… утаивает…

— Оставляет троянские сокровища себе?

— Можно и так сказать, профессор. Но я бы не стал употреблять именно эти слова.

— Значит, вы хотите, чтобы я осмотрелся там?

— Вот именно. Осмотритесь. Мне бы хотелось, чтобы вы смотрели в оба.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Как только Уильям Бранд сошел на берег в Чанаккале, его встретил Леонид и тут же повез на повозке в Гиссарлык.

— Вы давно работаете с герром Оберманном? — спросил Бранд, когда они ехали по равнине.

— Много лет, профессор. Я имел честь быть с ним на Итаке. Видел дом Улисса.

— Мало кто может сказать это о себе.

— Я думаю об этом все время. Профес… — Леонид запнулся. Ему советовали не называть своего работодателя "профессором" в обществе Уильяма Бранда. — Герр Оберманн полагает, что именно там он перебил женихов Пенелопы.

— Возможно, сэр, но маловероятно. Я уверен, что герр Оберманн сознает эту разницу.

— О да! Это один из первых уроков, которые он мне преподал. Divide et impera[11]. Умей проводить различия, и будешь знатоком своего дела.

— Хороший совет. Что это там за здание?

Герр Оберманн называет его нашим полевым госпиталем. Мы построили его собственноручно из камней Трои. Лучшего применения им не найти. Мы помещаем туда деревенских, заболевших малярией. Болота вызывают опасную лихорадку, профессор. Вредные испарения. Вот он и подумал об этом.

— Так значит, он благодетель.

— Он почитает эту землю. И этих людей. Уже видно Гиссарлык.

Уильям Бранд видел множество гравюр и фотографий, печатавшихся в прошлом году в американских газетах. Дюны по берегам древнего Скамандра, деревни на равнине, холм Трои с его склонами, гребнем, вертикальным обнажением породы. Тем не менее Бранд был поражен величием этих мест. Это было единственное слово, которое он мог найти, чтобы охарактеризовать свое впечатление. Он знал, что здесь ведется интенсивная, можно сказать, непрерывная, деятельность; даже сейчас, издали, он мог разглядеть снующих рабочих с тачками и лопатами. Он знал также, какая грязь и неудобства сопутствуют любым раскопкам. Но здесь была еще одна особенность. Ему пришла в голову курьезная мысль, что, когда Троя была найдена, земля вздохнула с облегчением. Она избавилась от бремени.

— Видите, профессор, мы работаем на всей территории. Герр Оберманн хочет получить полную картину города.

— Разумно ли это, сэр? Ведь так много зависит от внимательного изучения одного участка. Здесь так много уровней, которые нужно тщательно изучать…

— Мы ограничены во времени. У нас разрешение еще только на год. А потом — как знать — могут прийти англичане или швейцарцы.

— И украдут вашего ребенка?

— Это ребенок герра Оберманна. Он нашел его. Признал. Дал ему имя.

— Но тогда вы должны принимать во внимание его истинное происхождение, сэр. Решать, кому позволено здесь появляться, должна администрация этого региона.

— Герр Оберманн поспорит с вами, — рассмеялся Леонид. — И его жена присоединится к нему. У фрау Оберманн есть собственные суждения по этому поводу.

— Я не знал, что он женат.

— Фрау Оберманн гречанка. Молодая и прекрасная, с позволения сказать.

— Она здесь?

— Да, она работает вместе с нами. Не сидит в своем шатре, как сказал бы Гомер. Принимает участие в полевой работе и в раскопках. Это фрау Оберманн нашла скелет.

— Скелет?

— Я и так уже рассказал вам слишком много, профессор. Вы скоро встретитесь с ней сами.

И действительно, именно София приветствовала Бранда, когда лошадь с телегой добрались до холма.

— Мой муж сейчас очень занят, — сказала она по-английски. — Я буду вашим гидом в течение примерно часа, профессор Бранд. Надеюсь, это не будет неудобно.

— Напротив, мэм, очень удобно. Я не ожидал встретить такую очаровательную собеседницу

— Но я не ученый. Я не au fait[12] всей работы.

— Как я слышал, вы находитесь в центре всего.

— От Леонида? Он преувеличивает. Сделать вам кофе? Но боюсь, у нас только турецкий.

Когда они выпили кофе, показавшийся Уильяму Бранду мутноватым, София медленно провела его по территории раскопок, показывая траншеи и шахты.

— Мы обнаружили шесть уровней, — объяснила она. — Шесть разных поселений на протяжении двух тысяч лет. Каждый раз город строился частично на руинах своего предшественника.

— Это странно.

— У мсье Лино — вы потом с ним познакомитесь — есть теория на этот счет. Он считает, что в городе было какое-то священное изображение или священное место, которое необходимо было сохранить. Город должен был защищать его.

— Я не знаю ни одного другого такого города, если дело обстоит именно так За одним исключением: мои коллеги обнаружили в Мексике город со множеством храмов, что не поддается объяснению. Возможно, Троя сродни ему.

— Нет, это неповторимый город, профессор Бранд. Исконный. У моего мужа это не вызывает никаких сомнений. Это первый город.

— На мой взгляд, слишком много домыслов, мэм. Мне хочется взглянуть на материал своими глазами. Потрогать камень своими руками.

— Тогда оглядитесь вокруг. Вы увидите все. В этой траншее, справа от вас, видны следы огня. Мой муж думает, что мы раскрыли часть башни второго города. Он полагает, что это часть сожженного и разрушенного гомеровского города. Керамика здесь красная, с глазурью, необычная для этого уровня. Но вы скоро прочитаете об этом в ваших газетах.

— Это верно. Дома это предмет восхищения и дебатов. Но мне хотелось бы увидеть свидетельства.

Полемон, живший во втором веке до Рождества Христова, — София склонила голову, произнося святое имя, — приезжал в Трою. Он отмечал, что видел здесь такой же алтарь Зевса, как тот, на каком был убит Приам. Он также видел камень, на котором Паламед учил греков игре в кости. Это свидетельствует о том, что здесь должны быть обнаружены памятники, правда?

— Вы удивительно хорошо информированы, миссис Оберманн.

— У меня хороший учитель.

— Я бы сказал, вы образованнее моих выпускников.

— О нет. Не образованнее. Я сумела только наскоро получить отрывочные знания. Муж постоянно объясняет мне суть дела Он все время помогает мне. — Вдруг она оставила серьезный тон и, видя озадаченность, рассмеялась. — Вам не верится, что женщина может всерьез говорить о Полемоне и древней Трое. Ведь так?

— О нет, мэм. Я удивляюсь не этому. Я просто раздумывал, как может красивая молодая женщина проявлять такую любовь к грязи и камням. Простите. Это откровенное мнение янки.

— Я нисколько не обиделась. — София снова рассмеялась. — Иногда я удивляюсь сама себе, профессор Бранд. Давайте я покажу вам наружную стену, где мы сделали самые интересные находки. — Она повела гостя к камням, прилегавшим один к другому, не скрепленным известковым раствором. — В соответствии с мифом, разумеется, эта стена была возведена Посейдоном и Аполлоном.

— Или одним Посейдоном.

— Вы вспомнили этот фрагмент? "Я обитателям Трои высокие стены воздвигнул, крепкую, славную твердь, нерушимую града защиту…"[13]

— У вас прекрасная память, миссис Оберманн.

— Я изучала эту книгу. И сейчас знаю почти наизусть. Муж читает ее нам каждый вечер, а затем я смотрю слова. В греческом оригинале.

Уильям Бранд уже почти влюбился в Софию Оберманн, хотя не отдавал себе в этом отчета.

В Гарвардском университете он вел холостяцкую жизнь, живя в белом доме с деревянным каркасом неподалеку от кампуса. Бранд был высок и строен, облик его наводил на мысль о новоанглийском семействе, из которого он был родом. Профессор отличался некоторой чопорностью и преувеличенной вежливостью. Он обладал тем, что бостонцы именовали "нравственными устоями", прямотой в манерах и честностью в действиях. Он не был экспансивен. В нем не было того, что сам он называл "нью-йоркской напористостью", подразумевающей бойкость и хваткость. Бранд не был женат, потому что, как он объяснял друзьям, не знал, как "взяться за дело", имея в виду ухаживание или предложение руки и сердца. Хотя на самом деле он был слишком робок. Но в отношении любой темы, касающейся его предмета, был точен и при случае даже любил поспорить. Его вежливость в вопросах, касающихся профессии, имела пределы. В узком кругу Бранд проклинал полученное строгое воспитание, но по воскресеньям неизменно посещал богослужение в унитарианской университетской церкви.

Теперь, беседуя с Софией Оберманн на продуваемом ветрами холме Трои, он счел, что может говорить свободно.

— Я читал Гомера в детстве, — сказал Бранд, — в переводе Лонгфелло. У наших американских поэтов много блестящих строк, но мне кажется, мистер Лонгфелло скорее имел в виду краснокожих, а не троянцев.

— Вы не изучали греческий?

— Изучал. Его вдалбливали в нас в Дирмаунте — так называлась моя школа, — и мы были сыты им по горло. Да, мэм, мы знали свой греческий. Помню, как учитель сказал нам, что победа Греции над Персией для истории человечества важнее, чем то, что американцы разгромили британцев. Это нас потрясло. Но мы нисколько не усомнились в этом.

— Я тоже учила историю своего народа. Но только сейчас…

— Она оживает для вас?

— Именно так. Это я и хотела показать вам. Видите линии на камне внутри этой стены? — София указала на прямоугольный кусок камня, только что появившийся из земли. — Это не тог же материал, что в стене. Это мрамор. Я думаю, у стены мог быть священный алтарь, дававший защиту.

— Здесь много таких алтарей, мэм. Я соглашусь с вами.

— И, мне думается, я знаю, что это за алтарь. Он посвящен богине Are и упоминается у Ликофрона и Апсшлодора. А та быстра и сильна. Она ходит легкими стопами не по земле, а по людским головам. Мы знаем, что ей на этом холме поклонялись троянцы, а где найти лучше место для такой богини, чем на стене?

— Это теория. Если вы изложите ее перед аудиторией гарвардских студентов, они мгновенно вам поверят. Должен сказать, вы очень убедительны. Но все же это только теория.

— Я согласна с вами, профессор. Но разве иногда теории не бывают хороши?

— Нет, если они мешают фактам.

София топнула ногой о землю.

— Но это факт! — Бранд испугался, что рассердил ее. — Я не сержусь. Я только утверждаю, что эта земля под нашими ногами — факт. У нас слишком много фактов. Но недостаточно теорий.

— Да, мэм, это необычно. В моей профессии обычно бывает наоборот.

— А вот и мой муж.

Оберманн подходил сзади со стороны плато.

— Я нашел его, София! — Он спешил к ним. — Простите, простите, профессор Бранд, что я не приветствовал вас официально. Я Оберманн. — Он поклонился и обменялся рукопожатием с американцем. — Добро пожаловать в наш городок. Я нашел его, София! Вы приехали сюда, профессор, в день, который войдет в анналы археологии. Я нашел троянский меч! Я нашел бронзовый меч!

— Чудесная новость, Генрих! — София смотрела на мужа выжидательно, едва ли не с любопытством. — Ведь ты уже почти потерял надежду найти его.

— Никогда не теряй надежды! Правда, профессор? Разве не этому вы учите в Гарварде? Никогда не теряй надежды обнаружить чудо.

— Я бы с глубочайшим интересом посмотрел на этот меч, мистер Оберманн.

— Вы будете первым из моих коллег, кто увидит его. Пойдемте. Сейчас мы приблизимся к давно утраченному чуду.

Оберманн повел их по территории раскопок на другую сторону холма, обращенную на восток. Он был в приподнятом настроении. Он ущипнул Софию за руку и послал ей воздушный поцелуй.

— Ах, профессор, — сказал он. — Смотрите, куда идете.

— Простите?

— В буквальном смысле. Смотрите. Наблюдайте. Что вы можете сказать об этой дороге?

— Я вижу известняк

— Да. Прекрасно. Вы видите плиты известняка, верно. Это древняя улица. Но что еще вы видите?

— Ничего.

Оберманн захохотал.

— Хорошо. Прекрасно. Ничего. Именно это вижу и я. Ничего! — Он снова громко рассмеялся. — И какой вывод вы из этого сделаете?

— То есть?

— Когда собаки не лают, следует узнать, почему. Так нас учили в Германии.

— Я не совсем улавливаю ход ваших мыслей.

— Здесь нет колеи. Следовательно, никаких колесных повозок. Улица служила только для пешеходов.

Уильям Бранд присвистнул.

— Вот это да. Снимаю шляпу, сэр.

— Вы без шляпы. Но я настоятельно советую вам завести головной убор.

— Это просто американское выражение. Я потрясен.

— Здесь нет ничего особенного. Всего лишь опыт. Практика, дорогой сэр. Я должен сказать вам еще кое-что об этом известняке, профессор. В нем встречаются двустворчатые ракушки.

— Простите?

— Двустворчатые ракушки. Когда-то давно на этом месте была пресная или солоноватая вода. Теперь я должен показать вам меч.

София была удивлена неожиданной и весьма удачной находкой оружия, но решила, что не станет расспрашивать об этом мужа. Не сейчас.

— Меч, дорогой профессор, — говорил Оберманн, — это символ Гомера. Ключ к истине.

— Но меч сам по себе не является доказательством войны греков с троянцами.

— Вы не должны так резко переходить к выводам.

Уильям Бранд удивился.

— Простите, сэр, но не я один резко перехожу к выводам. Безусловно…

— Вы неправильно поняли меня. Я говорю об истине не в вашем смысле, а в более широком. Какова цель жизни?

— Это глубокая тема, сэр.

— Цель жизни — научиться умирать. Это и есть великая тема Гомера. И таково значение этого меча. Сюда. Он здесь. — Они подошли к дому, где хранились находки. — Это наше святилище, профессор. Мне хотелось устроить вам большую экскурсию сразу же по приезде, но боги решили иначе. Пойдемте. — Оберманн подошел к длинному деревянному столу, где были разложены недавние находки. — Правда, красота? — Это была полоса тонкой бронзы, лежавшая на ткани, около девяти дюймов в длину и двух в ширину: меч был сильно поврежден, расслаивался, его покрывали пятна красно- коричневой и зеленоватой патины. — Я читал вашу работу об оружии, найденном в Висконсине, профессор. Топоры были из чистой меди, верно?

Бранд был удивлен, что Оберманн видел его статью, совсем недавно опубликованную в журнале "Археология древней Америки".

— Да, из меди. Я рад, что у вас такой широкий круг чтения.

— Это моя специальность. И все же вопросы остаются. Откуда троянцы брали олово для получения бронзы? И у меня есть ответ. Из Корнуолла в Англии. Его привозили купцы-финикийцы. Узнав, что в небольшом городке Мевагисси был найден ранее не встречавшийся кубок, я насторожился. Не знаю, что означает название городка. Я еще не овладел кельтским. Но, увидев изображение кубка в лондонской "Тайме", сразу узнал его. Это гомеровский кубок с двумя ручками. Между этими двумя местами, профессор, была связь, и к этому имела отношение бронза. Об этом еще никто не знает. Может быть, вас удивило, что я упомянул ваши боевые топоры из Висконсина! — Уильяма Бранда приводила в замешательство нетерпеливая, напористая манера Оберманна безостановочно говорить. — Рядом с этим мечом мы нашли остатки боевого топора. Но в нем было столько хлористой меди, что, как только я его вынул, он рассыпался на мелкие фрагменты.

— Почему вы так спешили?

— Он растворялся в земле…

— Нет. Не боевой топор. Меч. Он в таком непрочном состоянии, что на воздухе долго не просуществует.

— Я всю жизнь мечтал об этой находке, профессор Бранд. И вы спрашиваете, почему я триумфально перенес его в безопасное место? Вопрос не для такого человека, как я.

— Вы могли разрушить свидетельство, которое искали. Это неразумно.

— Неразумно? Я не разумен. Я фанатичен. Я фанатик знаний. Episteme. Ты, разумеется, понимаешь меня, София. — Она стояла в дверном проеме, не испытывая желания подойти ближе. — Сторонник научного понимания.

— Должен сказать, сэр, здесь нет ничего научного. Это поразило меня за то короткое время, что я здесь нахожусь. Вы выкопали поперек холма траншею размером с Большой каньон и собираетесь найти великий город, который вас дожидается.

Казалось, Оберманн был искренне озадачен критическими высказываниями Бранда.

— Простите, профессор. Склоняюсь перед вашим опытом. Я имею в виду Большой каньон.

В этот момент София шагнула вперед.

— Несомненно, профессору Бранду захочется осмотреть дворец Приама, Генрих.

— Еще одно, — сказал Бранд. — Мы не знаем, жил ли здесь кто-либо по имени Приам.

Оберманн потрепал Софию по щеке.

— Видишь, ты сбила профессора с толку! — затем он повернулся к Бранду. — Я буду защищать свою жену, профессор, пока Троя не провалится сквозь землю. Позвольте мне сказать вам одну вещь. Я разрешаю ей называть дворец именем Приама до тех пор, пока вы не докажете мне, что он носит другое имя. Не хотите ли выпить нашего турецкого кофе?

Вечером Бранд выразил желание изучить находки более внимательно.

— Если хотите, — ответил Оберманн. Он снял шляпу и вытер ее внутри платком. — Но я настаиваю, чтобы вы не делали записей. Большая часть этих находок еще не опубликована.

Бранд был неприятно поражен явным недоверием Оберманна.

— Но вы же не думаете, что я стану опережать…

— Я убедился, что это жесткий бизнес, профессор. Репутация для меня не имеет значения, но я не могу позволить, чтобы моя работа была обнародована раньше времени.

— Я и не думал об этом, сэр. _ — Хорошо. Пойдемте. Вот наш музей. — Это была пристройка к главному дому, где множество предметов собраны на деревянных подносах или в ящиках, стоявших на самодельном стеллаже.

Бранд принялся изучать этикетки, прикрепленные к каждому предмету, в которых подробно описывалось расположение предмета и уровень, на котором он был найден. Затем он взял один из ящиков.

— Это неправильно, мистер Оберманн.

— Простите? — Оберманн стоял рядом, напряженно и нетерпеливо наблюдая за Брандтом.

— В этом ящике два типа керамики, но помечено, что они находились на одном уровне. Эта терракотовая чаша на треноге и вот та простая крышка от сосуда. Они разделены веками, сэр.

— Керамика одинакова в Трое-2 и в Трое-5. И что из этого?

— Это невозможно.

— Не говорите мне, что возможно, а что невозможно, профессор. Если бы я придавал этому значение, я бы ничего не достиг.

— Я резкий человек, сэр. Простите, что я перебиваю вас, но это бессмыслица.

Оберманн нахмурился и посмотрел на ящик с находками.

— Теперь мне все ясно. Чашу, должно быть, смыло с более высокого слоя. Я вспоминаю, что всю ночь перед тем, как мы стали работать на этом уровне, шел дождь. Теперь понятно, в чем дело.

— Но тогда, разумеется, вы разделите керамику?

— На это нет времени.

— Вы должны…

— "Должен" неподобающее для Оберманна слово. — Казалось, он был в ярости, но вдруг смягчился. — Пусть эту работу проделают в Константинополе. Вагу них и будет чем заняться.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

На следующий день Леонид привез Уильяма Бранда из его пристанища в соседней деревне, где он только что позавтракал фасолью и черным чаем.

Ночь для Бранда прошла неспокойно. Он спал на полу, на турецком соломенном тюфяке, и вскоре обнаружил, что тюфяк кишит паразитами, теми самыми, что, как он помнил, упоминались в Библии как "ползающие по земле". Поэтому остаток ночи он провел, сидя у стены, подтянув ноги к груди и накинув на плечи одеяло. Он дал зарок, что не вернется назад, скорее будет ночевать в траншеях Гиссарлыка.

Однако, когда они ранним утром тронулись к холму, настроение Бранда улучшилось. На востоке виднелись белые камни и колонны, которых он не видел вчера вечером, когда ехал по деревне.

— На мой взгляд, — сказал Бранд вслух, — это похоже на храм.

Леонид посмотрел туда же.

— Он называется Агиос Деметриос Тепе. Стоит рядом с холмом, посвященным Святому Деметриосу. Вы совершенно правы, профессор. Колонны остались от греческого храма.

— Удивительное место. Словно живой город античного мира. Этот храм исследовали?

— У нас нет лишних людей. Кроме того, они не пойдут туда.

— Почему?

— Всем известно, что там лихорадка. К тому же считается, что он проклят.

— Здесь сохранились старинные предрассудки, да?

Леонид удивленно посмотрел на него.

— Разумеется. Вы ступаете по священной земле, профессор. Видите вон тот холм? К востоку? С тремя деревьями перед ним? Это одно из самых жутких мест. Там находится пещера, если в нее войдешь, то, как говорят местные, потеряешь свою тень.

— Я бы хотел непременно посетить это место.

— Боюсь, у вас ничего не получится. Герр Оберманн запрещает.

— Запрещает?

— Возможно, он не верит в их богов, но верит здешним людям. Он никоим образом не выступает против их верований.

— Странный способ вести дела, сэр.

— Мы живем в их мире, профессор. И должны подчиняться их законам.

— Я свободный гражданин, сэр. Я не хвастаю этим, но это факт. Неужели мистер Оберманн помешает мне отправиться туда, куда я захочу?

— Вам нужно спросить у него.

— Меня, несомненно, интересует эта пещера.

Уильям Бранд был воспитан родителями-унитариями в уважении к религиозному рационализму. Его учили, что времена чудес прошли, ему внушили ценности служения обществу, добросовестной работы, бережливости и успеха. Он спорил с друзьями относительно того, что его вера бесплодна, поскольку она воспитала в нем скромность и чувство чести, но соглашался с тем, что она не потрясает, в ней мало возвышенного и таинственного. Возвышенное и таинственное он искал, исследуя ушедшие культуры. Его влекло к далекому прошлому, к лежащим в руинах шедеврам древних цивилизаций, к таинственным символам на древних камнях.

— Как называется эта пещера? — спросил он Леонида. — У нее есть название?

— Она известна как пещера Семелы.

— Это ведь мать Вакха?

— Несчастная женщина, профессор. Когда ее любовник Юпитер предстал перед ней во всем великолепии, его небесный огонь испепелил ее.

— Но, безусловно, она не из этих мест. Она родом из Фив.

— Скорбящий сын перенес ее прах сюда. Во всяком случае, так говорят. Прах лежит в пещере. Деревенские жители называют его lagoum. Еще говорят, что если войдешь в пещеру и каким-то образом сумеешь избежать тех, кто там обитает, то окажешься на другой стороне мира, где море будет над тобой, а небо под ногами.

Когда они приблизились к холму, Бранда приветствовал Оберманн.

— Хорошо ли вам спалось, профессор? Здесь чрезвычайно успокаивающий воздух.

— Я был не один, мистер Оберманн. Меня посетили непрошенные гости.

— Простите?

— Насекомые. Мы называем их клопами.

— Мы тоже так их называем. — Оберманн рассмеялся и взял Бранда за локоть. — Неважно. Мы сейчас несравнимо выше этого. Наша высота над уровнем моря сто девять футов. Но когда-то это место было ниже. Следуйте за мной через этот ров. Я считаю, что за две тысячи лет почва вместе с наносными отложениями реки поднялась на двадцать футов. Прав ли я в своих подсчетах, профессор?

Бранд пытался выровнять дыхание после прыжков через траншею и с одного большого камня на другой.

— Вам нужно плавать в Геллеспонте, от этого объем ваших легких увеличится. Вот здесь вы можете увидеть очертания комнат во дворце и контур большой стены, окружавшей город. Какое великолепие! Древние историки утверждали, что Троя не была полностью разрушена, но оставалась населенной и никогда не переставала существовать. Я согласен с ними. Люди повинуются привычке и внутреннему чутью. Они копали древние холмы. И находили древние потайные уголки. Разве не так? Почему собакам нравится запах мочи?

— Понятия не имею.

— Это первобытный запах. Он был таким же, когда эти камни были живыми.

Бранд остановился, чтобы охватить взглядом всю территорию работ.

— В вашем последнем сообщении в Тайме", мистер Оберманн, вы упоминали башню.

— Разумеется. Вот она. Разве вы не видите, как она поднимается из земли?

— Я вижу кусок стены. Ничего более.

— Взгляните еще раз, профессор. Это башня, на которую поднялась Андромаха, услышав, что троянцам приходится туго и что ахейцы превосходят их силой.

— Я знаю этот эпизод, мистер Оберманн. Но будь я проклят, если вижу какую-нибудь башню.

— Это не так важно. У нас разное восприятие. — Он быстро повел Бранда вперед. — Вот здесь, с внешней стороны руин, я нашел большой дом, принадлежавший важному человеку, потому что пол был сделан из больших, превосходно отполированных плит красного камня.

— Возможно, дом верховного жреца?

— О, вы дали волю воображению, профессор. Поздравляю вас. Да. Верховный жрец. Тот; кто поднимался на башню, которую вы отказываетесь видеть, и приветствовал восход солнца и розовоперстую зарю. Но я копаю глубже. Мне интересно, что лежит ниже. И что я нахожу? Множество кирпича, обгоревшего и частично превратившегося в стекло! Древняя Троя! Мистер Гладстон в личном письме уверял меня, что я заслуживаю благодарности всего цивилизованного мира. И я склонен ему поверить.

— В своем сообщении вы называете это место "Троя-2". Но несомненно, судя по керамике, оно на тысячу лет старше, чем гомеровская Троя. Все предметы, которые я видел, относятся к раннему железному веку.

— А бронзовый меч?

— Он только осложнил дело. Я обдумывал эту проблему прошлой ночью. Он не мог быть с того же уровня.

— Клопы набились вам в голову, профессор. Скажите мне, вы у себя в Гарварде сейчас пользуетесь мебелью, принадлежавшей вашей бабушке?

Бранд в самом деле получил в наследство от дедушки с бабушкой дубовую скамью-ларь с высокой спинкой и обеденный стол.

— Пользуюсь.

— Значит, в вашем доме два периода? И оба, можно сказать, на одном и том же уровне.

— Но тысяча лет…

— В этих местах тысяча лет — ничто. Перемены происходят медленно. Привычки живучи. — Бранд не отвечал. — Мои суждения основываются на фактах, дорогой сэр. Если бы вы знали, сколько отсюда пришлось убрать земли, чтобы увидеть нижние уровни, вряд ли вы бы поверили, что одному человеку в течение года под силу организовать эти раскопки. Я добрался до ядра холма, профессор Бранд.

— Вокруг ядра вращается множество отдельных частиц, мистер Оберманн. Меня беспокоит, что они пропали.

— Не беспокойтесь. Беспокоиться глупо. Это уносит силы.

— Боюсь, что мы, янки, беспокойные люди. Это у нас в крови.

— Ах, так. В самом деле? Это могло бы объяснить истерику по поводу находок в заливе Мамашкауи.

Оберманн имел в виду полемику, случившуюся год назад, когда в небольшой бухте в Новой Англии были найдены остатки древнего поселения. Его датировали концом десятого века после Рождества Христова и, естественно, сочли одним из поселений коренных индейцев. Но вскоре там была найдена глиняная лампа, обнаружена заплата на деревянном корпусе корабля, стеатитовое пряслице и фибула в форме кольца из сплава меди. Две последние вещи были явно норвежского происхождения, и материал был тот же, что в вещах, найденных в Исландии и Гренландии. То, что Оберманн назвал "истерикой", было реакцией североамериканских историков, которые отказывались верить, что норвежцы или викинги высадились и обитали в Америке за много столетий до ее официального открытия Христофором Колумбом.

— Вы найдете другие поселения, — сказал Оберманн. — Я уверен. Разве ваши коллеги не читали норвежских саг?

— Да, я думаю, сейчас их изучают. Все подвергается сомнению.

— Вы прочитаете там о путешествиях в сказочную страну Винланд, полную виноградников и полей пшеницы. Между викингами и коренными жителями этих мест, которых они назвали скрелингами, случались битвы.

— Я знаю об этом. — Бранд как-то всю ночь напролет беседовал со своим коллегой по факультету истории, профессором Олбрайтом, которого попеременно шокировали, тревожили и восхищали эти новые перспективы прошлого Америки.

— Вам следует научиться верить сагам, профессор. Разве я не преподал урок вам всем? Если бы я поехал в Америку, то наверняка нашел бы длинный челн викингов! — Он посмотрел в сторону Геллеспонта. — Посоветуйте коллегам копать к востоку от поселения. Они найдут там место погребения нескольких человек.

Бранд недоуменно смотрел на него.

— Я не понимаю, как…

— Слово "mamashkaui" на языке коренных индейцев означает смертельную болезнь. Они называли так оспу, завезенную чужестранцами. Поэтому залив носит имя Мамашкауи.

— Вы поразили меня, сэр.

— Эти норвежцы жили и умерли в Америке, профессор. Они погибли от болезни, а не от руки туземцев. Оставшиеся в живых похоронили товарищей к востоку от селения, на пути восходящего солнца. — Когда он это говорил, в нескольких сотнях ярдах к востоку от залива Мамашкауи археологическая экспедиция нашла следы погребений. — Но Оберманну следует говорить только о Трое. Видите массу земли, частично съехавшей по склону? Туда мы сбрасывали мусор. Поэтому издали кажется, что холм становится все выше и выше. Сейчас он выглядит более величаво, чем когда- либо раньше. И вот что интересно. Он более чем когда-либо за свою историю напоминает крепость. Так совершенствуется его природа. Он становится тем, чем был, когда о нем писали. Но это слишком поэтично для вас, профессор. Извините меня. Это попахивает немецкой романтикой.

— Вовсе нет, мистер Оберманн. Должен признаться, что и во мне есть склонность к поэзии. Но меня смущает одна вещь.

— Да?

— В сообщении в "Тайме" вы пишете, что дворец построен на вершине горы. Между тем он расположен здесь, на северо-западном склоне.

— Читателей ваших газет необходимо воодушевить. Дать им мечту. Это все мой идеализм, профессор. Мысленным взором я вижу сияющий дворец, царящий надо всем. В книге это будет исправлено. Видите вот эти фрагменты декора из белого мрамора? Храм. Но для нас слишком поздний.

Уильяма Бранда удивляло легкомыслие Оберманна в вопросе, казавшемся ему столь важным.

Раньше ему не приходилось встречать подобных людей, и он не понимал, как вести себя. Но чувствовал, что общение с Оберманном каким-то образом прибавляет ему смелости, раскованности. Это напоминало проникновение на новую территорию, где прежние законы и привычки утрачивают силу.

— Я подумал вчера вечером, сэр, что вы рассказали еще одну небылицу.

— Небылицу?

— Ну да, вымысел. Фантазию.

— Вы переоцениваете мою изобретательность, профессор.

— Вы утверждали в Тайме", что нашли статуэтку и кольца, спрятанные в стене дворца. Вы предполагали, что их спрятали во время штурма здания.

— И что из этого?

— Насколько я помню, эти предметы нашли на разных уровнях. Так написано и на этикетках. Они не могли быть спрятаны в одно время.

— История важнее, профессор. Меня сюда привели истории. Что было бы с миром, если бы историй не было?

— Но вы объединили две находки. Ваша история неистинна.

— Что такое истина?

— Я не могу ответить на этот вопрос. Но я знаю, что такое ложь.

— Вы становитесь смешны. В моей истории, как вы ее называете, запечатлена сущность Трои. Находки сами по себе, изолированно, не представляют для меня интереса.

— В этом мы различаемся.

— И будем различаться впредь. Я здесь для того, чтобы воссоздать Трою, а не свести ее суть к куче костей и пыли. Теперь, если позволите, я займусь организацией сегодняшних раскопок

Оберманн отошел, стуча палкой по земле, и София заметила, что он с особой тщательностью подводит карманные часы.

София подошла к мужу.

— Наш американский друг, — сказал Оберманн, — нервничает. Он подавлен, словно какая- нибудь истеричка. Изводит себя из-за мелочей. Газетная статья! Клопы!

— Ты сердишься, Генрих. — Она смотрела на мужа с беспристрастным интересом.

— Ему безразличны эти места.

— О, ты ошибаешься. Леонид рассказывал, что профессор Бранд хочет посетить пещеру Семелы.

— Да? В самом деле? — Он обернулся и посмотрел на Бранда. — А ему рассказали историю пещеры?

— Леонид рассказал.

— И он не испугался?

— Во всяком случае, это его не поколебало.

— Неужели? — Оберманн улыбнулся. — Тогда нам придется дать ему лошадь. Никто не повезет его туда.

— Разве разумно отпускать его одного, Генрих?

— Профессор Бранд рассудительный человек.

— Он не боится. Там, де нет страха, нет ничего страшного.

— Я бы охотно поехала с ним.

— Нет! Я категорически запрещаю тебе! Absolument pas![14] — Ее удивила яростная реакция мужа. — Это говорит моя любовь и преданность тебе, София. Ты — дитя Греции. Возможно, ты не осознаешь этого, но ты полна суеверий. Американцу нечего терять. Нечего приобрести, но и нечего терять.

Разумеется, она послушается. Мать учила ее, что жена повинуется мелким требованиям мужа, чтобы иметь возможность руководить им в более важных делах. Но София считала, что нашла лучший способ. Она усвоила, что, если относиться к обязанностям с энтузиазмом, они перестают быть обременительными. Вот почему она погрузилась в Гомера, вот почему она гордилась своими раскопками. Из Софии Хрисантис она превратилась в фрау Оберманн. Разве не это означало быть замужем?

— Но я могу проводить его туда, правда, Генрих? От этого не может быть никакого вреда.

— Держись подальше от пещеры, София. Люди не могут так бояться этого места без всякого основания.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В этот же день ближе к вечеру Бранд в сопровождении Софии ехал по равнине в восточном направлении.

— На этом плоскогорье, — сказала она, — разводят лошадей.

— И троянцы были своими успехами в этой области, правда?

— Да, причем они использовали те же земли. Мы ничего здесь не нашли. Ни кирпичей, ни фрагментов керамики. Везде просто почва, как тогда, так и сейчас.

— В вашем голосе слышится музыка. Как у певца.

— Правда?

— Вам никто не говорил этого раньше?

— Даже намеком, профессор. — Она засмеялась. — Я ведь совершенно не умею петь.

— Мне кажется, вы не привыкли к комплиментам.

— Я их не заслуживаю.

— Напротив. Вы заслуживаете всех комплиментов мира.

— А теперь вы мне льстите.

— Как говорят у нас в Америке, хорошо было бы вернуться в дом, где вы меня ждете. — София молчала. — Простите. Я слишком далеко зашел.

— Видите впереди гряду холмов?

— Пещера там, не так ли?

— Там ничего не растет. Говорят, что ветки деревьев, протянувшиеся в том направлении, отсыхают.

— Очень интересно.

— Действительно, очень интересно, профессор. Мне хотелось бы пойти с вами, но муж…

— На вашего мужа слишком действуют легенды, миссис Оберманн. Вы верите в привидения или во что-либо подобное?

— Не верю. — Она произнесла это очень медленно, потом, поколебавшись, добавила, глядя на вход в пещеру, к которой они приближались. — Но думаю, что боюсь их. Я не должна ехать дальше, профессор. Я подожду вас здесь.

Бранд пришпорил коня. Когда он приблизился к пещере, конь поднялся на дыбы, возможно, испугавшись змеи. Но Браун что-то пошептал коню и огладил его.

Привязав коня к скале, Бранд пошел вперед. У входа он остановился и зажег взятый с собой фонарь. Затем вошел в пещеру.

Там было не так холодно, как он представлял себе, и откуда-то изнутри шел поток воздуха. Пол был гладкий, на нем в пыли валялось несколько камешков. Сверху нависали скалы, которые цветом и структурой, казалось, не отличались от пыли, но были твердыми и странным образом перекрученными. Не пахло ни сыростью, ни гнилью, но ощущалась легкая затхлость, и Бранду вспомнилось, как однажды он открыл гардероб в отцовской спальне и вдохнул запах висевших там сюртуков и пальто. Не доносилось ни единого звука, слой пыли у входа в пещеру был настолько толст, что заглушал шаги. Скалы преграждали путь любому шуму, идущему снаружи, ему больше не было слышно, как конь бьет копытом.

Он поднял фонарь, но свет, казалось, проникал недалеко, впереди Бранд видел переливающуюся радужную игру отливавшего жемчужным блеском света, и больше ничего. Он все еще ощущал дуновение воздуха из какого-то отверстия или щели, но ему показалось, что стало теплее, — возможно, от возбуждения. Или это просто был неподвижный сухой воздух пещеры? Бранд крикнул: "Эй!" Эха не было. Он повернулся, чтобы посмотреть назад, но, должно быть, яркий огонь фонаря помешал ему увидеть вход и дневной свет. Он сделал широкий шаг, споткнулся и упал лицом вперед. Фонарь бешено закачался в его руке, и на мгновение ему показалось, будто его тень прошла вперед него, остановилась и обернулась.

София ждала около получаса. С Эгейского моря дул влажный ветер, неся на равнину свежесть, предвещая путешествия и расставания, и София радовалась этому.

Из пещеры появился профессор Бранд. Он держался прямо и шел очень медленно. Прошел мимо коня, который с любопытством на него глядел, но не сделал ни знака, ни жеста. Бранд держал голову склоненной набок, словно поранил шею, и по мере того, как он подходил, София увидела, что он пристально смотрит вперед. Чтхнго было не так Лицо Бранда казалось серым.

— Я должен ехать домой, — сказал он, приблизившись к Софии, не глядя на нее.

— Вы простудились в пещере, профессор. Это нездоровое место.

— Домой.

Подойдя к привязанному коню Бранда, София бросила быстрый взгляд в пещеру. Там было очень светло, и она догадалась, что сквозь какую-то щель в скалах туда пробиваются солнечные лучи. Она подвела к Бранду коня. Профессор так и стоял, скривив шею.

Софии с трудом удалось посадить профессора на коня, и теперь он, согнувшись, сидел в седле. Затем она села на свою лошадь и, держа в одной руке поводья коня Бранда, а в другой своей лошади, вернулась в деревню, где Бранд ночевал прошлой ночью. По счастью, там оказался Леонид, покупавший муку в мешках, и София окликнула его.

Он поспешил к ним.

— Наверное, профессор подхватил в пещере какую-то болезнь, — сказала она. — Может быть, лихорадку.

Они сняли Бранда с коня и наполовину внесли, наполовину втащили в деревенский дом. Сидевшие в тихом садике три женщины извлекали се мена из лежащих перед ними коробочек кунжута. Леонид объяснил им, что профессора нужно уложить в постель, потому что он заболел. Он ни словом не упомянул ни lagoum, ни пещеру Семелы.

Женщины тут же встали, опасаясь лихорадки, которая часто свирепствовала в этих местах. Но, увидев американца, которого София вела к его жалкой постели, они сразу заметили, что у него нет ни жара, ни испарины. Он был бледен, глаза и губы посерели. Женщины повернулись и, не оглядываясь, тут же покинули дом.

И мужчины после работы не вернулись домой, а остались у родственников на другом конце деревни.

София просидела у постели больного остаток дня и вечер. Бранд лежал на соломенном тюфяке, дыша медленно, с трудом. Глаза были открыты, но он ничего не видел. Похоже было, что он глубоко задумался. На закате солнца он повернулся к Софии и, казалось, посмотрел не нее.

— Танцоры, — произнес он.

Оберманн, узнав о случившемся от Леонида, пришел через несколько минут. Он подошел к постели и посмотрел на Бранда.

— В нем нет сил, — сказал он. — От него осталась одна тень. Ты не нарушила моего запрета, София?

— Я не входила туда.

— Видишь, что получается, когда мы идем против воли богов? — Оберманн наклонился и пощупал пульс Бранда. — Нет смысла давать ему хинин. Это не лихорадка. Опий ему тоже не нужен. У него нет болей. Видишь, его лицо теряет очертания? Он возвращается.

— В Америку?

— Нет; нет, София. Это слишком короткое путешествие. Он возвращается к своим началам. — Оберманн встал на колени и осмотрел тюфяк — Так я и думал, — сказал он. — Даже клопы исчезли. — Он вышел из дома и постоял родом с Леонидом, глядя на темнеющую равнину. — Мы ничего не можем поделать, Телемак. Это сильнее нас

— Он поправится?

— Разумеется нет. Ты должен телеграфировать американскому консулу. Бранда нужно забрать в Константинополь. Мы не можем держать его здесь. Это погубит нашу работу. Деревенские уже в страхе. Я пообещал им денег, но он не должен оставаться здесь долго. — Оберманн вернулся в дом. — София, ты, как богиня на надгробном памятнике. Прекрасная, словно из мрамора.

— Генрих!

— Прости. Нельзя говорить о красоте при таких обстоятельствах. — Он подошел к Бранду и снова посмотрел на него. Глаза Бранда были открыты, дыхание казалось мерным. — Он готов. Ты хочешь остаться при нем до утра?

— Конечно.

— Ты и вправду богиня.

— Если бы я была богиней, я бы сумела помочь ему.

— Ты не думаешь о себе, София. Меня это восхищает. Так и должно быть. Ручаюсь, ты вне опасности. Это не заразно.

— Но что это?

— Это болезнь. Но не болезнь тела. Больше я ничего не знаю. Тебе надо спросить турецкого муллу.

— Единственное слово, которое он произнес, было "танцоры".

— Танцоры? Эту равнину называют танцующей, когда ветер колышет пшеницу.

— Думаешь, он имел в виду это?

— Еще танцоры сопровождали богов, когда те посещали смертных. Но кто может постичь чужой разум, когда он в таком состоянии?

— Значит, ты считаешь…

Он вывел ее за дверь и прошептал.

— Профессор Бранд не выживет. Но это только мое мнение. Я буду рад ошибиться.

София просидела рядом с Уильямом Брандом вечер и ночь. Ее радовала тишина, которой так недоставало в первые месяцы замужества.

Погрузившись в тишину, София время от времени поглядывала на Бранда и даже брала за руку. Ей казалось, что он спит, хотя глаза его оставались открытыми. Если смерть такова, думала она, то мне нечего бояться. Но как знать? Она слышала о чарах, которые можно навести на человека, и действие их будет продолжаться несколько дней, а то и недель. Ей доводилось слышать странные истории о людях, которые после того, как их сочли мертвыми, приходили в себя. Затем она снова позволяла себе погрузиться в тишину.

— На самом деле я не люблю его, — сказала она наконец. — Но восхищаюсь им. — Она опять замолчала. — Он необыкновенный человек. — Снова молчание. — Вы были правы, когда подвергали сомнению то, что он говорил. То, что он говорит, нужно подвергать сомнению. Он собьется с любого пути, если его не поправлять. Восторг и энтузиазм вдохновляют его на удивительные вещи. Если бы вы спросили его о мече, не знаю, как бы он вам ответил. Это загадка. Не хочу об этом думать. Муж фрау Оберманн должен быть выше подозрений! — Она засмеялась. — Вы спрашивали, почему я вышла за нега У меня не было выбора. За меня решила мать. Но это не так плохо. Исчезли сомнения и неуверенность. Я могу жить собственной жизнью, не дожидаясь этого годами. Я сказала "Своей собственной жизнью". Но разве это моя жизнь? Я не думала, что она будет такой. — София замолчала и спрятала правую руку Бранда под одеяло. Рука оказалась удивительно легкой. — Приехав сюда, я была в растерянности. Что у меня общего с Троей? Но тут мсье Лино рассказал мне о богах — ох, простите меня. — Она взглянула в лицо Бранда, оно оставалось спокойным и неподвижным. — Спасение было в работе. В действии. Мой муж называет это предначертанием судьбы. Не уверена, что он прав. Мне не кажется, что это моя судьба. Я узнаю ее, когда она придет. Но это не она. — Вздохнув, София подошла к двери и попыталась разглядеть в ночи контуры диких олив, растущих на каменистой почве внизу. Но увидела лишь темноту. — Я сказала ему, что пока не хочу иметь детей. Считается, что жена-гречанка не должна так говорить. Но он согласился. Он сам очень похож на ребенка, вам не кажется? Он не терпит соперников. Представьте, как я удивилась, когда как-то вечером муж пришел в нашу спальню, встал на колени передо мной, уткнулся головой мне в колени и разрыдался! Совершенно неожиданно. Потом ушел. — София отошла от окна и вернулась на свое место у постели. — Не думаю, что у меня когда-либо будут дети. Так я считаю. Конечно, он старше меня. Намного старше. Но это не имеет для меня значения. Он раньше был женат. Я не знала об этом до приезда сюда. — София крутила на пальце обручальное кольцо. — Я знаю, многие считают моего мужа сумасшедшим. Я вижу по их лицам. Но Генрих не сумасшедший. Воображение делает его сильным, но не безумным. Он может быть очень трудным, это правда, и он говорит жестокие вещи. Но он не замечает, что говорит. Говорит от избытка чувств. — Она разжала руку и принялась ее рассматривать. — Подумать только, грязь под ногтями. Земля Трои. Иногда мне кажется, что я никогда от нее не избавлюсь! Мы все попали под ее власть, так в корне меняется жизнь после катастрофы. Да, Троя повлияла на меня больше, чем замужество. Могу сказать это с уверенностью. — София принялась изучать свою ладонь. — Слышите, ветер набирает силу? Благодаря ему я чувствую себя жительницей древнего мира. Вам слышно? Если вы хоть что-нибудь слышите, то это ветер. — Бранд не подал никакого знака, глаза его, как и прежде, были открыты. Она наклонилась и поймала его взгляд, но в нем не было узнавания.

На следующий день, ближе к вечеру, приехал Сайрус Редцинг, получивший телеграмму Леонида. Американский консул сразу же приплыл на пакетботе из Константинополя, взяв с собой спутника. Когда доставили телеграмму, у него с визитом был Десимус Хардинг, священник из Оксфорда.

— Это мой долг, — сказал Хардинг Софии, оказавшись в жилище больного. — Профессор Бранд, возможно, сам отдал бы предпочтение обрядам англиканской церкви, вы не думаете? Счел бы их более приемлемыми. Кроме того, мне хотелось увидеть Трою.

Сайрус Реддинг стоял рядом с Оберманном у постели Бранда. Неожиданно Оберманн обнял Реддинга за плечи и горячо шепнул ему на ухо:

— Он не выживет.

Сайрус Реддинг облизал пересохшие тубы и кивнул. Затем повернулся к Хардишу.

— Пришло время, сэр.

Хардинг вытащил из черного саквояжа простое деревянное распятие. Когда он, осенив себя крестом, начал обряд, остальные отошли сгг постели. Оберманн вслед за Хардингом опустился на коле ни на земляной пол и горячо молился.

Когда обряд был совершен, Оберманн, поднявшись с колен, к удивлению Хардинга, расцеловал его в обе щеки.

— Я хочу, чтобы вы очистили этот дом, преподобный Хардинг. Снаружи. Там, ще жители деревни увидят вас.

— В англиканской церкви нет богослужения подобного рода.

— Но ведь существует обряд экзорцизма, правда? У каждой религии свои демоны.

— Боюсь, я не знаю его наизусть.

— Значит, придется импровизировать. Пойдемте, сэр. Сейчас это самая значимая, самая важная задача.

— Но у меня не такое положение…

— У меня такое. Могу я взять распятие? София, ты не принесешь мне воды из колодца?

— Напоминает богохульство, герр Оберманн. — Говоря это, Десимус Хардинг улыбался. Он казался довольным. — Не знаю, могу ли я это разрешить.

— Ничего не поделаешь. Нужно снять с этого дома тяжкое бремя. — Десимус Хардинг, Сайрус Редцинг и Леонид вышли следом за Оберманном и неловко выстроились рядом с тропинкой. — Подойди, София, — сказал он. — Ты принесла воды?

Она наполнила небольшую глиняную миску водой из колодца у дороги и встала рядом с ним.

Оберманн вытянул перед собой руку с распятием.

— Arma virimque саnо![15] — он произнес эту фразу громко, чтобы ее слышали жители деревни, вышедшие на порог наблюдать за событиями. — At pius Aeneas per noctem plurima volvens[16]. — Отчетливо выговаривая слоги, он принялся кропить входную дверь и стену дома водой из миски.

— Он читает Вергилия из разных мест, — прошептал Десимус Хардинг Сайрусу Реддингу. — Это, несомненно, богохульство.

— At regina iamdudum sauca cura![17] — Оберманн брызнул водой на землю перед домом, затем приложил распятие к стене. — Anna soror, quae те suspensam insomnia terrent![18]

Софию удивили действия мужа. Она сразу же поняла, что он цитирует эпическую поэму Вергилия, и не вполне одобрила это.

— At pius exsequiis Aeneas rite solutes, aggere composite tumuli postquam alta quierunt![19] — Деревенские замерли, пораженные торжественностью обряда, а те, кто жил в этом доме, обнимали друг друга. Оберманн снова поднял распятие. Затем, в завершение, встал на колени и поцеловал его. Когда он поднялся с колен, жители деревни зааплодировали. Он проревел: — Очищен! Очищен! Arindi! — Затем подошел к Сайрусу Реддингу, в замешательстве наблюдавшему за церемонией. — У нас есть лошадь и телега для профессора Бранда, — сказал он. — Времени терять нельзя.

— Что вы делали, герр Оберманн?

— Как вы думаете? Я очистил дом.

— С помощью Вергилия?

— Он пришел мне на ум. А разве первые отцы церкви не называли его "божественным Вергилием"? Идем. Мы должны увезти профессора, пока он жив.

Оберманн вернулся в дом и с помощью Леонида и Софии вынес Бравда на соломенном тюфяке на улицу. К дикой оливе была привязана лошадь, запряженная в телегу, и Бранда отнесли туда. Оберманн снова обратился к столпившимся жителям деревни.

— Видите, — сказал он. — Он не умер! Он жив! Olmedi! Yasiyor!

Они ехали через равнину, Оберманн и Реддинг сидели рядом на той же скамейке, что и кучер.

— Ни один греческий или турецкий капитан не возьмет его, — объяснял по дороге Оберманн Реддишу. — Я нанял лодку, которая отвезет нас от берега Эзина. Придется идти вдоль побережья Мраморного моря, останавливаясь, чтобы покупать провизию.

— Это затянется надолго!

— А как еще, по вашему мнению, мы сможем попасть в Константинополь? Ведь мы не можем полететь туда. У нас нет ковра-самолета.

— Он не переживет поездки.

— В таком случае, его придется похоронить в море.

— Профессор Бранд американский гражданин!

— Посейдон ничего не знает об Америке, мистер Редцинг. Он примет профессора.

— Но ведь существуют определенные правила. — Оба они говорили, понизив голос, а София и Леонид наблюдали за больным в скрипучей тряской телеге.

— Мы здесь не в девятнадцатом веке, дорогой сэр. Мы вернулись далеко назад.

— Генрих! — окликнула Оберманна София. — Генрих! Он умер.

— Умер? Упокой, Господи, его душу. — Оберманн пробрался к телу, приподнял запястье. — Пульса нет. Ты права.

— Он умер так тихо, — сказала она. — Так незаметно.

Сайрус Реддинг снял соломенную шляпу.

— Ситуация очень необычна, — сказал он. — Я в растерянности.

— С вами Оберманн, — сказал Оберманн. — Все будет хорошо. Преподобный Хардинг, прошу вас, послушайте меня минутку. Мы подъедем к берегу и там снимем с телеги нашу драгоценную ношу. Тогда вы сможете прочесть погребальную молитву.

— Но ведь должно состояться дознание, герр Оберманн. — Сайрус Реддинг взглянул на Хардин- га, ожидая поддержки.

— Вы действительно думаете найти коронера и коллегию присяжных на равнине Трои?

— А что консул сообщит в Гарвард? — спросил Оберманна Хардинг. — И родственникам профессора? Мне просто хотелось бы знать.

— Он должен будет сказать, что профессор Бранд умер от чумной лихорадки, и его необходимо было похоронить незамедлительно. Здесь так принято. Я напишу подтверждение для канцелярии в Константинополе. Если вы сделаете то же самое, преподобный Хардинг, это будет принято.

— А как же Кадри-бей? — София казалась невозмутимой. — Он будет возражать.

— Ему и знать об этом не надо. Профессор неожиданно уехал в Константинополь.

Хардинг и Реддинг молчали, а лошадь с телегой медленно продолжали свой путь по равнине.

Когда кучер подъехал к берегу Эзина, они, один за другим, медленно слезли на покрытую галькой землю. Волны Эгейского моря шумели в лучах раннего вечера, бросая на них странный отсвет, а они бережно сняли с телеги и уложили на землю тело Бранда.

— Существует проблема, — сказал Оберманн. — Если мы похороним его, об этом узнают хищники. Даже герои боялись их.

Хардинг содрогнулся.

— Кроме того, — заметил он, — у нас с собой нет лопат.

— Если нельзя похоронить, мы можем его сжечь.

— Это не христианский обычай, герр Оберманн.

— Гомеровский. Мы зажжем погребальный костер. Положим его снова на телегу. Кругом много плавника. Сверху можно поместить лодку.

Действительно, кругом валялось множество принесенных морем просушенных солнцем сучьев. Лодка, которую Оберманн нанял для путешествия морем в Константинополь, была вытащена на гальку двумя рыбаками, тихо дожидавшимися, пока Оберманн обратит на них внимание.

— Вы не могли бы спланировать все это лучше. — Десимуса Хардинга, казалось, забавляла ситуация.

— Я ничего не планировал!

— Вы не так меня поняли. Я хочу сказать, что обстоятельства складываются удачнее, чем если бы вы это спланировали.

— Боги к нам благосклонны. Вот и все. Погребальный костер доставит им радость. Это будет наше подношение.

— Все это слишком по-язычески, сэр. — Сайрус Реддинг был явно огорчен происходящим.

Оберманн подошел к кучеру, положил ему руку на плечо и прошептал несколько слов. Кучер тут же выпряг лошадь и ускакал.

Оберманн приблизился к рыбакам и начал что- то оживленно объяснять. Он показал на море, затем потер ладони, потом мощным жестом воздел руки к небу.

Леонид и София подошли к кромке моря.

— Генрих спланировал это, — сказала она. — Я уверена. Он знал, что профессор умрет на равнине.

— В этом нет ничего удивительного, фрау Оберманн. Кремация — древний ритуал Трои. А турки не взялись бы хоронить его.

— Он нечист. В этом дело?

— Таковы здешние обычаи. Если сочтут, что человек проклят богом, его выводят за пределы города. Затем прогоняют, кидая в него землю и камни. Когда он умирает, люди уходят и не оглядываются. То же относится и к профессору Бранду.

Рыбаки подтащили телегу к самому берегу и снова положили на нее тело Бранда. Затем накрыли тело лодкой и сверху навалили высокую кучу плавника.

— Вы должны знать эту службу наизусть. — Оберманн подошел к Десимусу Хардингу. — Она очень английская, правда?

— Не поручусь, что помню все дословно, сэр.

— Не важно. Это не имеет значения для профессора Бранда. Начинайте, пожалуйста. Уже темнеет.

Хардинг подошел к телеге и перекрестился.

— Господи, Твое милосердие дает душам верующих покой, мы просим Тебя, благослови эту могилу и пришли своего святого ангела стеречь ее.

Оберманн достал коробку спичек и поднес пламя к сухому дереву, оно занялось мгновенно, языки огня заплясали вокруг лодки.

— Я есмь воскресение и жизнь, верующий в Меня не умрет вовек. Помолимся? — Сайрус Реддинг, Леонид и София склонили головы, пока Хардинг нараспев читал полузабытую молитву по усопшему. Оберманн в это время деловито тыкал тростью, подпихивая дерево под лодку, чтобы костер горел сильнее. — Даруй ему вечный покой, Господи. И пусть воссияет над ним бесконечный свет. — Хардинг взглянул в сторону Эгейского моря, туда, где небо сливалось с водой. — Душа усопшего да почиет в мире. Пусть плач наш дойдет до ушей Твоих.

Языки пламени поднимались вверх, жар заставил всех отступить на шаг. Вдруг Сайрус Реддинг неожиданно сильным и чистым голосом запел американский церковный гимн: "Пилигрим идет из далеких стран". Оберманн кивал и улыбался, помахивая тростью в такг мелодии.

— Браво! — воскликнул он по окончании гимна. — Браво!

Пока солнце исчезало за горизонтом, а море становилось все темнее, они наблюдали, как погребальный костер сжег лодку и тело профессора Бранда дотла, а затем угас, превратившись в пепел. Оберманн выкрикнул несколько указаний рыбакам-туркам, которым предстояло скатить обуглившуюся телегу вниз по покрытому галькой склону к самой кромке Эгейского моря.

— Разве мы не развеем его прах? — спросил Хардинг.

— Ветер принесет его обратно, — ответил Оберманн. — Лучше вверить его волнам.

И рыбаки, войдя в воду, толкнули телегу поглубже, где она медленно затонула, оставив на поверхности моря пленку пепла и куски обгоревшего дерева.

— Он был очаровательный человек, — сказал Софии Оберманн. — Но не силен в археологии.

Послышался приближающийся топот лошадей, Сайрус Реддинг встревожился.

— Это ваше спасение, — объяснил ему Оберманн. — Ваш транспорт. — Кучер вернулся с тремя лошадьми в поводу. — Преподобный и консул должны будут верхом доехать до Чанаккале, а оттуда на корабле до Константинополя. Мы вернемся в Гиссарлык. Ничего не произошло. Совершенно ничего.

— Я надеялся, — сказал Хардинг, — посетить Трою. Быть так близко…

— Пусть это останется пока вашей мечтой, — ответил Оберманн. — Вам можно только позавидовать. Хотя, возможно, вы вернетесь. Кто знает, что принесет нам судьба?

София повернулась и посмотрела на море.

— Прощайте, профессор. Вечная память. — Пока она говорила, над водой пронеслись тени морских птиц.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На равнине Троады не по сезону похолодало, задули резкие ветра, утром на мелких красных и желтых цветах, во множестве росших тут и там, лежал иней. Высокие вершины Иды покрылись снегом, и Оберманн сообщил после утреннего заплыва, что Геллеспонт кажется ленивым и недовольным.

Отсутствие профессора Бранда ни у кого не вызвало вопросов; все приняли объяснение Оберманна, сводившееся к тому, что удовлетворенный увиденным в Трое, он вернулся в Константинополь.

— Мы получили одобрение американского коллеги, — сказал Оберманн. — И теперь должны продолжать работу. Работа — прекрасное лекарство! Если мы работаем, мы живы! — Он повернулся к Софии. — Я тут размышлял, что написать на моей могиле. "Покойся с миром. Ты сделал достаточно". Нет. Это не совсем правильно. Неточно. Можно лучше. "Ты подражал Ему. Он тяжко трудился ради смертных". В греческом духе, верно?

София не понимала, всерьез ли он говорит.

— Тебе не стоило бы думать о могильных камнях, Генрих.

— Почему бы нет? Мы окружены ими. Кто знает, что у нас под ногами? — И он несколько раз топнул ногой.

Он принял предложение Софии расчистить площадку перед воротами Трои и прилегающие куски городской стены.

— Тут когда-то стоял деревянный конь, — сказала она.

— Ничего не осталось, София. Коня втащили в город.

— Мне бы хотелось увидеть землю, на которой он стоял. Здесь может оказаться вымощенная камнем дорога. Или плоские деревянные брусья.

В это холодное утро они остановились посмотреть на квадратный раскоп глубиной три фута. Здесь нашли булавки и разбитую каменную утварь, доказательство того, что по этой тропе когда-то ходили люди, но никакого дорожного покрытия обнаружено не было.

— Деревянный конь перестал существовать, — сказал Оберманн. — Он выполнил свою задачу. — И, подобрав большой камень, швырнул его в куст у городской стены. — Змея. Antelion

— Как ты ее заметил?

— Оберманн видит все. Я говорил тебе о коричневых гадюках? — Она покачала головой. — Они самые ядовитые. Если одна из них тебя укусит, то на закате умрешь — Казалось, он пришел в хорошее расположение духа. — Они прячутся в кустах rosa canina. Они маленькие, София, не больше червя. Будь осторожна.

Он начал взбираться на отвал большого раскопа. София собиралась последовать за ним, как вдруг подошел Леонид поприветствовать их.

— Рабочие в большом волнении, профессор. Имам сказал им, что сегодня будет найдено нечто потрясающее.

— В самом деле, Телемак? А этот святой человек не указал место, где будет обнаружена драгоценность?

— Он только упомянул древний город. По его словам, из старого города снова воссияет солнце.

— Хорошо сказано. Хотя и не точно. Тем не менее, возьмемся за работу с большими надеждами. Следует верить святому человеку.

Раскопки были сосредоточены в основном рядом с "дворцом Приама", как именовал его Оберманн, каменным комплексом в середине "третьего города", или "сожженного города". Они только что раскрыли стену, шестнадцать рядов кирпичей, скрепленных составом, содержащим дробленые камни; выше кирпичной стены лежал слой пепла, смешанный с камнями более поздних домов и остатками стен меньших строений, возникших на развалинах.

В то утро София работала у стены, копая и просеивая землю, неподалеку ее муж пытался составить первоначальный план сооружения.

— Генрих! — позвала она. — Генрих! Тут какая-то кость с отверстием.

Эта фраза была выбрана ими в качестве сигнала, если кто-то из них обнаружит что-то значимое. Таким образом можно было избежать внимания вечно настороженного Кадри-бея.

— Это не может подождать?

— Нет. Ты должен отметить ее на плане.

Оберманн медленно подошел к траншее, где работала жена.

— Там, внутри, — прошептала она, — что-то блестит.

Оберманн встал на колени и заглянул в темное углубление. Ему тоже показалось, что там поблескивает золото.

— Который час? — спросил он у Софии.

— Почти девять.

Оберманн взобрался на насыпь у траншеи и крикнул: "Paidos! Paidos!" Он знал, что сейчас рабочие сразу займутся едой, думая о раскопках не больше, чем крестьяне, перекусывавшие на соседнем поле. Призыв дошел до рабочих, они вылезли из траншей на поверхность.

Оберманн вернулся к углублению и осторожно извлек медную емкость около двух футов длиной и фута шириной. Сразу за ней находилась большая медная чаша, в которой лежало что-то вроде подсвечника. Но сдвинув ее с места, Оберманн увидел, что в ней сложены золотые сосуды, чаши, золотые браслеты и кольца.

— Дай мне свою шаль, — торопливо попросил он. София развязала шаль и положила на землю. Оберманн ловко выгреб из чаши все золотые предметы. — Надо спешить, — сказал он. Когда все было положено на шаль, София связала ее и хотела подвесить на пояс. — Спрячь под одеждой, — велел он. — В нижней юбке.

Они не заметили, что из соседней траншеи за ними наблюдает маленький мальчик, сынишка одного из рабочих, которому было поручено отвозить в тачке камни из раскопа. Он задержался, не успел уйти завтракать вместе со всеми.

— Я не смогу идти свободно, Генрих. Видишь, как выпирает?

— Неважно. Делай, что велю. — Оберманн обнял ее за плечи и, частично закрывая своим телом спрятанное золото, повел к дому. — Если тебя спросят, — прошептал он, — скажись больной.

Они добрались незамеченными. София, вытащив из-под юбки узел, собиралась отдать его мужу, как вдруг раздался стук в дверь.

— Быстрее, — сказал Оберманн. — Брось его на постель и ляг сверху. У тебя приступ боли.

Он открыл дверь, на пороге стоял Кадри-бей. Оба выглядели совершенно невозмутимыми.

— Что вы взяли, герр Оберманн?

— Взял? Я вас не понимаю.

— Вы уносили блестящие монеты.

— Монеты? В Трое не было монет, Кадри-бей. Вам это должно быть известно.

— Что-то золотое. Вас видел мальчик.

— Какой мальчик?

— Сын Хамди.

— Он известный воришка и врун. Я удивлен, что вы позволяете ему оставаться здесь. Его отец тоже мошенник. Мне уже приходилось отчитывать его.

— Я могу войти?

— Если хотите. София заболела. Молю Господа, чтобы это не оказалась лихорадка.

— Лихорадка?

— Взгляните, как выгнуто ее тело. Это симптом. Но входите, Кадри-бей. Я буду при ней. Я не боюсь заболеть. — Кадри-бей оставался на крыльце. — А что этот сын дьявола сказал про меня? Я унес золотые монеты из сердца Трои на глазах у сотни рабочих? Это противоречит здравому смыслу. Входите. Обыщите мое жилище, Кадри-бей. Осмотрите все именем султана. Откройте сундуки и шкафы.

— То есть вы ничего не нашли за все утро?

— Не совсем так. Я нашел обугленные зерна ячменя и окаменевший сыр. Хотите взглянуть на них, Кадри-бей?

Его нескрываемый гнев, казалось, успокоил надзирателя.

— Мне приходится поверить вам, герр Оберманн. Должно быть, солнце ослепило мальчишку.

— Не ругайте его. Оставьте в покое. В Трое мы то и дело видим то, что потом оказывается ненастоящим.

— Передайте мое сочувствие фрау Оберманн. Пусть поправляется.

— Я молю за нее Аллаха, Кадри-бей. Чтобы болезнь прошла. — Как только тот ушел, Оберманн закрыл и запер дверь.

— Быстрее, — скомандовал он. — Нужно спрятать все это под полом. — София встала с постели и принесла шаль с золотыми вещами.

Оберманн приподнял доску пола в маленьком алькове.

— Боже, сколько всего, — произнес он, развязав сверток. Здесь были золотые серьги, диадема, два небольших орнаментированных сосуда с крышками. — Любая из этих вещей бесценна! — С минуту он смотрел на них, потом поднял взгляд на Софию. — Их собирали второпях. Иначе как браслет мог оказаться рядом с соусником? И спрятали в углублении в стене дворца. На какую мысль это наводит, София?

— Что случилось несчастье?

— Надвигалось несчастье. Гибель. Таким несчастьем было то, что греки входили в ворота Трои.

— Если они ломились в двери дворца, женщины должны были спрятать свои сокровища.

— Естественно. — Он взял один из золотых сосудов и стал рассматривать. — Он пролежал в земле пять тысяч лет. Тебя это не пугает, София?

— Что здесь страшного?

— Какой-то сверхъестественный ужас. Не знаю. Мы взяли что-то, принадлежавшее Трое. Мы приняли участие в ее потаенной жизни.

София удивленно посмотрела на мужа.

— Слишком поздно, Генрих.

Он прижал ко лбу сжатую в кулак руку.

— Разумеется. Это ерунда. Скорее нам следует бояться Кадри-бея. А эти сокровища нужно снова спрятать. — Он осторожно разложил их под полом, вернул доску на место. — Такова их участь — быть спрятанными, верно? Такова особенность золота.

— Их нельзя оставлять здесь, Генрих. Если нас не будет несколько часов…

— Знаю. Он придет сюда, всевидящий Аргус. Но я нашел решение. — Он не сделал паузы, и Софии показалось, что мысль его складывалась, пока он говорил, он будто извлек ее из воздуха. — Мы с Леонидом поедем верхом к морю. Я возьму сумку, набитую бумагой. Спустя некоторое время Кадри-бей, несомненно, последует за нами, и в его отсутствие ты с сокровищами отправишься в путь. На берегу за Чанаккале есть небольшая ферма. Я расскажу тебе, как добраться. Возьми коня и скачи туда, как можно скорее. Они тебя узнают.

— Кто они?

— Друзья. Когда-то они оказали мне неоценимую услугу. Поэтому я купил им ферму. Я знаю их еще по Итаке.

Оберманн никогда раньше не упоминал этих друзей. Снова какая-то страница его жизни открылась случайно и неожиданно. Софии тут же захотелось узнать больше об этих людях.

С тех пор как София узнала о первой жене Оберманна, его прошлое все больше интересовало ее. Если он знаком с внезапно обнаружившимися друзьями со времен Итаки, они должны были принимать участие в тамошних раскопках. Но что они делают на анатолийском берегу? И почему он решил купить им ферму?

Оберманн вытащил перо и бумагу.

— Возьмешь письмо, София. Оно все объяснит. — Он принялся торопливо писать. Затем положил лист в конверт и запечатал. — Мы с Леонидом поедем к морю во второй половине дня. Непременно дождись отъезда Кадри-бея. Я нарисую план. Это место легко найти.

— Сколько времени займет поездка?

— Ты останешься у них на ночь.

— Ты не сказал мне, кто они.

— Пожилая пара. Муж и жена. Детей у них нет. Вот гавань Чанаккале. — Он принялся рисовать карандашом на маленьком листке бумаги. — Вот дорога на восток, к деревне Карамык. Вот она отмечена. Проедешь по этой дороге четверть мили. Увидишь каменную хижину. Обычно около нее стоит еда и кувшин с водой. Это дом хранителя моря. Ты о нем знаешь.

— Никогда не слышала.

— Разве Леонид не рассказывал тебе? Удивительно. Это крестьянин, который всегда смотрит на море. Смотрит всю жизнь. Он не может делать ничего другого. Некоторые считают его блаженным. А некоторые думают, что он проклят. Но он всегда смотрит на морские волны.

— Он разговаривает?

— Он молится. Поэтому его считают святым. Говорят, он сдерживает море, чтобы оно не затопило землю, как случалось в давние времена. Ты ведь видела здесь раковины в земле. Я и сам почти верю в его силы. Свернешь направо на дорогу, которая проходит прямо за его домом, и проедешь по ней полмили. Вот так. Я помечу место крестиком. Там увидишь ферму Их фамилия Скопелос.

— Греки?

— Фригийские греки. Перебрались на Итаку из Фригии во время последней эпидемии чумы. Они преданы мне. Я бы доверил им свою жизнь. Тебе все понятно, София?

— Надеюсь, мне не опасно ехать одной.

— Ты фрау Оберманн! Никто пальцем не посмеет тебя тронуть.

В поездку София оделась как местные женщины. Ее кожа теперь так потемнела от солнца и ветра, что, по ее мнению, вряд ли кто мог обратить на нее внимание. Из этих же соображений она решила ехать на муле, а не на лошади. Она положила золотые вещи в кожаную сумку, которую пристроила на спину мула. И отправилась к ферме Скопелосов.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Путешествие не было трудным. В Чанаккале вела оживленная дорога. Но София не могла не свернуть к источнику всего в нескольких сотнях ярдов от дороги. Затененный оливковыми деревьями, он предлагал прохладу и отдых.

Однако тишина длилась недолго. Когда София подъехала ближе к воде, собираясь привязать мула, к ней с яростным лаем бросились четыре собаки. Они прибежали с соседнего виноградника. Сознавая грозящую опасность, она вспомнила, как поступил Одиссей в подобном случае.

Вдруг вдалеке Одиссея увидели злые собаки;

Слоем они на него побежали; к земле осторожно,

Видя опасность, присел Одиссей, но из рук уронил он

Посох…[20]

Поэтому она села на землю, оглянулась, чтобы удостовериться, что мул в безопасности, и не шевелилась. Собаки, не переставая лаять, окружили ее, но не тронули.

С виноградника выбежал встревоженный лаем человек и отозвал собак. Он начал что-то быстро объяснять Софии по-турецки, но она встала на ноги и ничего не сказала, только застенчиво, нерешительно махнула рукой, чтобы он уходил. Он сбегал на виноградник и принес ей кисть винограда, которую она приняла, не говоря ни слова.

Затем София подошла к мулу, стоявшему совершенно невозмутимо во время испытаний, выпавших на ее долю, и вернулась на дорогу.

— Я рада, что читала Гомера, — сказала она то ли сама себе, то ли мулу.

Она медленно проехала по Чанаккале, не желая привлекать к себе внимания, и, действительно, осталась никем не замеченной в шуме и суете города. Но миновав последние домишки на окраине и оказавшись на дороге к деревне Карамык, София вздохнула свободнее. Она ехала среди лугов с высокой травой и участками заболоченной почвы с дюнами и зарослями сорняков. Бледно-голубое небо здесь было огромным куполом, касавшимся земли и травы. Небо над Троей всегда казалось Софии переменчивым, грозовым, неровным, а здесь оно было светлым и неподвижным.

София узнала хижину хранителя моря, про которую говорил Генрих, по лежащим у двери нескольким ковригам хлеба и кучке фиг. Проезжая мимо, она подумывала о том, чтобы остановиться и поздороваться с хранителем, но не осмелилась побеспокоить его.

Проехав еще несколько ярдов, София слезла с мула. Собираясь в поездку, она пообещала себе, что именно здесь откроет конверт и прочтет письмо, которое Генрих написал Скопелосам по-гречески. Специально взятым с собой ножом для бумаги она легко распечатала плотный конверт, какие Генрих использовал для переписки.

За приветствиями следовал абзац, который Оберманн подчеркнул: "С сожалением сообщаю, что за нами неотрывно следит турецкий надзиратель, который неизвестно за что сердит на меня, и я жду, что он не сегодня-завтра обыщет наш дом. Поэтому я посылаю тебе некоторые вещи, зная, что ты спрячешь их так, что ни одному турку не обнаружить. Жители деревни выдадут меня турку, поэтому я не могу воспользоваться их конями. Я приеду за этими вещами, приготовь мне трех лошадей к ночи. Прощай. София, моя жена, о которой я рассказывал тебе, не знает об этой истории".

Что за этим крылось? "София не знает об этой истории"? Для нее это означало какой-то рассказ, историю. Какого рассказа она не знала? И что за грубая, безличная манера писать о ней таким образом? Как ни странно, ее сильнее мучил гнев, чем любопытство. Муж каким-то образом предавал ее ради этих неизвестных. Она не понимала, в чем именно состояло предательство, поскольку многого не знала, но страшилась его. И была возмущена.

Не представляя себе, о какой истории идет речь, она чувствовала, что история эта темная.

Хранитель моря, выйдя из своего каменного домика, забрал оставленный у порога кувшин с водой. Он, казалось, не заметил Софию, хотя она стояла недалеко от него, рядом с тропинкой. Она нарочно посмотрела ему прямо в глаза, но они ничего не выражали. Светлые глаза казались пустыми. Возможно, это морская слепота? Он вернулся в дом. Через несколько секунд он появился снова и забрал ковриги хлеба, ничем не показав, что видел Софию. На самом деле он продолжал видеть море.

София вернула письмо на место и снова запечатала конверт, убедившись, что смахнула пыль с оборота листка, словно он падал на дорогу. Затем продолжила путь.

Минут через пятнадцать она добралась до фермы. Одноэтажное здание ничем не отличалось от большинства домов этой местности: стены сложены из больших глиняных кирпичей, крыша сделана из плоско лежащих досок, на которые навален толстый слой глины. Здесь было также несколько амбаров и других дворовых построек, свидетельствующих о зажиточности хозяев.

Двор был пуст, но София расслышала негромкое женское пение. Она позвала хозяев, и пение тут же прекратилось.

На крыльцо вышел человек и спросил по-турецки, что ей нужно.

— Я жена Генриха Оберманна, — сказала она. — София.

Мужчина приветственно протянул к ней руки.

— Ну, конечно. Добро пожаловать. — Он заговорил по-гречески. — Он рассказывал нам о вас. Мария! Иди сюда! — На крыльцо вышла женщина, приставила руку к глазам, защищая их от солнца. — Это София. Он прислал ее.

Муж и жена составляли яркий контраст. Он — полный, ширококостный, с мясистым лицом и большими руками и ногами; она гораздо тоньше, меньше, а рядом с ним казалась совсем бестелесной. От удивления она на шаг отступила, затем нервным движением пригладила волосы.

— Вы оказали нам честь, — произнес он. — Входите. Мария, приготовь что-нибудь для нашей гостьи. — Мария быстро вернулась в дом. — Меня зовут Теодор, — сказал он. — Он говорил нам о вас.

— Меня послал к вам муж. Вот с этим. — Она вытащила письмо и, пока Скопелос читал его, вернулась к мулу и отвязала кожаную сумку, в которой лежали золотые сосуды и украшения.

Скопелос, не говоря ни слова, с некоторой торжественностью взял у нее сумку и отнес в один из амбаров.

Во дворе было тихо. Для процветающей фермы — удивительно тихо. Стоя рядом с мулом, София слышала, как Мария — она считала, что это Мария, — что-то говорит, быстро и оживленно. Наверное, дает указания служанке, потому что ответных реплик не последовало. София различила в голосе недовольство и внезапно поняла, что не хочет оставаться здесь ночевать.

Из амбара, улыбаясь, вышел Теодор.

— Позвольте мне проводить вас в дом, — сказал он. — Жена хочет вас угостить.

Внутри было полутемно, закрытые ставни перекрывали доступ послеполуденному солнцу. В комнате стояла искусно сделанная мебель черного дерева. На стене висела икона Богоматери, перед ней на блюдечках три свечки.

Вошла Мария с подносом, неся маленькие кексы, припорошенные, словно пылью, сахарной пудрой.

— Поешьте, — сказала она. — Поешьте после долгого путешествия.

София, хорошо знавшая законы гостеприимства, не стала отказываться.

— Как он? — спросил ее Теодор. — Все в порядке?

— Мой муж в добром здравии. Вам приходилось видеть Трою?

— О нет. Мы не беспокоим его за работой. Он слишком занят. Время от времени мы слышим о нем.

— Вы познакомились с моим мужем на Итаке?

— Много лет назад. Мы оказывали ему небольшие услуги, и он был щедр к нам.

София была бы не прочь узнать что-нибудь еще об этих услугах, но ни о чем больше не спросила.

— У вас было там хозяйство? — задала она вопрос Теодору.

— Нет. Мы держали постоялый двор.

— Гостиницу?

— Очень небольшую. По следам Одиссея на остров приезжали иностранцы. Англичане, французы, немцы. Я водил их по острову.

— И таким образом встретились с моим мужем.

— Да, только он водил меня. Он большой знаток Итаки.

София отпила крепкого чая, который подала Мария.

— Как поживает Леонид? — спросил Теодор.

— Вы знакомы с Леонидом?

— Конечно.

— Он хороший мальчик, — сказала Мария. У нее был тонкий жалобный голос. — Он молится перед ликом Богородицы. — Она взглянула на икону и коснулась груди. Софию удивило, что они знакомы с Леонидом и что он бывает здесь. Может быть, он привозит деньги от Генриха?

— У вас есть соседи? — спросила София.

— Они не беспокоят нас, — ответил Теодор. — Здесь хватает места всем.

— Но вы греки, а кругом турки.

— Они не причиняют нам вреда. Мы люди тихие, как видите, и нам хватает самих себя.

— Муж сказал, что вы из Фригии.

— Это правда. Здесь мы ближе к ней. И пейзаж о ней напоминает. Равнина, а вдалеке горы.

— Почему бы вам не вернуться туда?

— Интересный вопрос. У нас есть обязательства. Мы любим вашего мужа. Выпейте еще чаю.

Наступило молчание.

— Вы выращиваете здесь что-нибудь?

— Мы обеспечиваем себя. И еще немного остается на продажу. Мы довольны. Мы люди простые.

Но Софии не верилось, что они так просты. Сейчас она недоумевала больше, чем до встречи сними.

— Но у вас есть служанка.

— Служанка? — удивленно переспросила Мария.

— Я слышала, вы разговаривали с ней.

— Ах, да. Девочка. Сирота, которая работает на кухне. Но она не побеспокоит вас.

— Нет, нисколько не побеспокоит. У нее сильный голос для ребенка.

— Не понимаю, — сказала Мария.

— Я слышала ее пение, когда приехала.

— Правда? Она сейчас ушла. Ушла в поле.

Снова наступило молчание.

— Я, пожалуй, покину вас, — в конце концов сказала София.

— Разве вы не останетесь на ночь?

— Нет. Спасибо. Я поеду, пока светло.

Они больше не пытались удержать ее, и она поднялась с большого стула черного дерева. И упала обратно.

София проснулась на следующее утро, полностью одетая, на резной кровати в маленькой комнате с белеными стенами. Ее разбудил стук в дверь. Вошла Мария, неся два яйца и пшеничную булку.

— Вы очень устали вчера после поездки, — сказала она. — Вы заснули.

— Должно быть, я потеряла сознание.

— Нет-нет. Вы просто крепко уснули.

София знала, что воздух равнины действует усыпляющее, но никогда раньше не ощущала этого так сильно и так внезапно.

— Леонид приехал, — сказала Мария.

— Леонид?

— Он вернется вместе с вами домой. Он хороший мальчик.

София, вымыв лицо и руки в фарфоровом тазу, который ей принесли, вышла из комнаты и увидела сидящего на крыльце Леонида. Он тихо и серьезно беседовал с Теодором, но, увидев Софию, улыбнулся и встал.

— Приветствую вас, фрау Оберманн. Я слышал, вы спали крепко.

— Это воздух.

— Да, я знаю. Воздух здесь необыкновенный.

София захватила с собой завтрак — яйца, так ей хотелось увидеть Леонида, и подошла к нему поближе.

— Я не ждала вас. Хотите поесть со мной?

— Нет, спасибо, я уже поел. Это была долгая поездка для вас одной. Профессор жалел, что попросил вас поехать, — но больше никого не было.

— А Кадри-бей ничего не заподозрил?

Все прошло замечательно. — Леонид хлопнул в ладоши. — Мы с профессором верхом поехали по равнине к Эгейскому морю, не оглядываясь, а доехав до берега у Граника, спешились. Мы слышали отдаленный топот копыт; значит, за нами следовали. Мы подождали, пока не ощутили их присутствия среди скал над нами. На этой равнине можно почувствовать других людей, не видя их. Так было и в этот раз. Тогда мы разделись, оставили на берегу одежду и сумки и бросились в море. Мы поплыли к небольшому мысу и там спрятались. И видели, как Кадри-бей с двумя подручными подъехали к берегу, обшарили наши сумки, осмотрели лошадей, объехали территорию кругом, — и уехали назад к скалам, расстроенные и подавленные. Они видели, что мы вошли в море совершенно нагими и поняли, что у нас ничего с собой нет. Профессор очень веселился.

— Как вы объяснили мое отсутствие, вернувшись в Трою?

— Вы не отсутствуете. Вы лежите в лихорадке, и никто не осмеливается вас беспокоить. Когда мы вернемся, я скажу, что вы только что вышли на несколько минут подышать воздухом.

— Я готова ехать, — сказала София. Ей не хотелось оставаться на ферме дольше, чем необходимо.

— Хорошо. Вы вполне пришли в себя?

— Конечно.

— Прежде чем мы поедем, я покажу вам Фердинанда. — Он шагнул к Теодору и что-то ему сказал.

— Он в поле, — ответил Теодор. — Пойдемте вот этим путем.

София и Леонид последовали за ним мимо амбаров, она заглянула в тот, куда хозяин фермы отнес сокровища, но увидела лишь пустой земляной пол.

Они вышли в поле, где в густой траве пасся белый козел.

— Фердинанд! Фердинанд! — позвал его Теодор, и козел неторопливо пошел к ним. София обратила внимание, что ноги у него длиннее, чем у коз в Греции.

Теодор вынул из кармана рубашки не то дудочку, не то флейту и заиграл нежную мелодию. Козел встал на задние ноги и принялся танцевать под музыку. София не могла назвать это иначе. Он танцевал перед ней, грациозно подогнув передние ноги. Он описал полный круг.

— Его никто не учил, — пояснил Леонид. — Он умеет танцевать от рождения. — Теодор опустил дудочку, и козел снова принялся щипать траву. — Нам с фрау Оберманн пора возвращаться в Трою, Теодор. Спасибо.

Они вернулись к дому, где их ждала Мария. Леонид тепло обнял Марию, расцеловал в обе щеки, и она в ответ крепко обняла его. Затем он обнялся с Теодором и похлопал его по спине.

София стояла поодаль, но Мария подошла и поцеловала ей руку.

— Вы навсегда наш друг, — сказала она.

— Я рада.

Теодор вывел мула, накормленного, с приглаженной щеткой шерстью, а Леонид отвязал своего коня от столба во дворе.

— Khairete! Khairete! — крикнули Мария и Теодор.

Они проехали двести-триста ярдов, с удовольствием вдыхая свежий утренний воздух, как вдруг донесся с фермы громкий пронзительный крик — жалкий, истерический, беспомощный. София в тревоге обернулась, а Леонид никак не отреагировал.

— Это козел забежал в кухню, — объяснил он. — После танцев он часто так делает. — Затем добавил: — А Мария каждый раз кричит.

Они ехали дальше, и скоро стал виден дом хранителя моря.

— Как давно они знакомы с моим мужем?

— Много лет.

— И они последовали за ним в Трою?

— Они считают его покровителем. Опекуном, если хотите.

— Он дает им деньги.

— Поддерживает их. Профессор — очень щедрый человек.

— А взамен?

— Они оказывают мелкие услуги. Вроде этой.

— Прячут некоторые вещи.

— Можно и так сказать. Они сохраняют вещи, которые иначе пропали бы. Профессор хочет создать большой музей древностей, и тогда все его открытия можно будет увидеть в одном месте. Он не собирается оставлять куски Трои в Константинополе или в Париже.

София никогда не слышала ни о каком музее Оберманна, но сумела скрыть удивление.

— Он говорил мне о доме в Афинах. Мой отец согласился помогать ему.

— Да. Речь именно об этом. Вы можете гордиться, фрау Оберманн. Профессор собирается создать свой музей в сердце вашего родного города. Отдавая дань самому Гомеру.

Но по какой-то причине София не испытывала особой гордости, возвращаясь назад по равнине.

В Гиссарлыке София застала мужа лежащим на полу в их комнате. Он держал керамическую чашу и тихонько похлопывал ее. И даже что-то шептал в нее, как показалось Софии.

— Расскажи мне о Скопелосах, — попросила София.

— Они работают на меня. Только и всего.

— Они показались мне таинственными.

— Фригийцы скрытны по натуре. Даже если не владеют тайной, о которой стоит говорить.

— У них есть танцующий козел.

— Безумное животное. Мне претит безумие. — И больше ничего не сказал по этому поводу.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Оберманн опустился на колени на землю.

— Благодарю богов, что дожил до этого дня. — Он наклонился и поцеловал большой серый камень. — Теперь мир станет совсем другим.

В течение нескольких недель после того, как были найдены золотые вещи, велись раскопки поблизости от дворца; Оберманн втайне надеялся, что здесь могут быть найдены еще драгоценности, спрятанные перед тем, как греки завладели городом.

На пятой неделе работ турецкие рабочие копали на территории "кладовой", или "надворной постройки", по определению Оберманна, при основном здании. "Кладовая" была продолговатым строением, шесть на восемь футов. Между дворцом и его внешней стеной шла канава или колея. Там нашли некоторое количество зерен и семян, которые были должным образом собраны и зарегистрированы так же, как и фрагменты керамики и несколько различных по величине свинцовых шариков, которые, возможно, представляли собой набор гирек. И тогда один из рабочих заметил небольшие плоские серые камни; они были разбросаны по пласту только что извлеченной земли, и сначала на них не обратили внимания и отбросили как мусор. Но вдруг Софию заинтересовала какая-то метка или резьба на одном из них. Подняв камень, София поняла, что он легче обычного и обладает другой текстурой; она стала счищать землю пальцем и, к своему удивлению, увидела на плоской верхней поверхности странные знаки. Она осторожно положила его рядом с траншеей и взяла другой. На его поверхности был вырезан подобный ряд знаков или клейм. Она не имела представления, что это за знаки, поэтому, сев на невысокую каменную стену у края траншеи, стала рассматривать их.

София видела — это были не случайные царапины: здесь встречались кривые линии и диагонали, были и параллельные линии, причем в определенной последовательности. И тут, начав понимать, она чуть не уронила табличку. У нее задрожали руки, и она положила табличку рядом с собой. Горло перехватило.

София тихонько встала и подошла к мужу и Леониду, которые стояли рядом у стены древнего дворца.

— Генрих, — сказала она. — Генрих. Я нашла вещь, которая может заинтересовать тебя.

Что-то в ее голосе привлекло внимание Оберманна. Он медленно повернулся.

— Да, дорогая?

— Я нашла какие-то надписи.

— В Трое нет надписей.

— Значит, какие-то клейма. Поставленные человеком, несомненно.

— Что ж, давай взглянем на твои клейма.

Они подошли к той стороне траншеи, где работала София. Она указала на плоскую табличку, лежавшую на стене.

Леонид бережно взял ее и стал изучать.

— Не знаю, что и сказать, профессор. Никогда не видел ничего подобного.

Оберманн протянул руки, Леонид осторожно передал ему табличку. Оберманн низко наклонился над ней, словно нюхал или собирался попробовать на вкус. Он оставался в такой позе несколько мгновений, и когда поднял голову, София заметила у него на глазах слезы.

— Где ты нашла это, София?

— Здесь. Здесь их много, они разбросаны по земле. Но, Генрих, это не камни.

— Нет. Не камни. Это глиняные таблички, обожженные на сильном огне. — Он говорил очень медленно и внятно. — Знаешь, что это, София? Это письменный документ. Страницы.

— В Трое не было письменности, профессор. Датировка…

— В Трое была письменность, Телемак. Вот она, письменность Трои. Их слова. Их язык. После трех тысячелетий молчания они снова говорят с нами.

Во второй половине дня они собрали все таблички и решили продолжить работу в этой части раскопа.

Оберманн был молчалив. Он казался рассеянным и сомневающимся. Когда София спросила, отчего он не в духе, он улыбнулся.

— Нет, нет, ничего подобного. Просто еще не могу этого понять. Я растерян. — В дом, где были сложены таблички, вошел Лино. — Вот человек, который видит то, что нам недоступно. Садитесь, мсье Лино. Я покажу вам удивительную вещь. — Лино пальцами правой руки быстро ощупал табличку, которую дал Оберманн.

— Знаки прочерчены в глине стилом или другим острым предметом, — сказал он. — Нанесены чисто и умело. Решительно. Это не иероглифы, герр Оберманн. Не пиктограммы.

— Не египетские.

Совсем не египетские. Символы идут в линейной последовательности. Вы видите прямые линии, отделяющие один ряд символов от другого? Это форма линейного письма. Я не встречал ничего похожего раньше. — Он повернулся к Оберманну и Софии. — Из всех сокровищ, которые мы к этому времени нашли в Трое, это самое ценное. Вы не сумеете спрятать его от турок.

— Я и не собираюсь, мсье Лино. Я уже сообщил Кадри-бею. Наш надзиратель подпрыгнул, как корова на луне.

— Корова перепрыгнула через луну, Генрих.

— И ринулся телеграфировать в Константинополь. Я до сих пор не могу поверить. А вот и сам властелин.

К ним подошел Кадри-бей.

— Я даже не знал, как описать их. Сказал только, что это таблички со знаками, — сказал Кадри-бей.

— Вот. Смотрите на них, Кадри-бей, и восхищайтесь. — Надзиратель с интересом разглядывал таблички, но не дотрагивался до них. — Это первые образцы письменности в Европе.

— Мы не в Европе, герр Оберманн. Мы в Турции.

— Что за узость взгляда, Кадри-бей. Ведь это Троя. Земля греков. Земля Гектора и Приама.

— Это еще следует доказать.

— Доказать? Поэмы Гомера доказывают это без малейшего сомнения! — Оберманн поднял одну из табличек. — Вот их первые слова. Они разговаривают с нами через бездну времен. Я вижу их на том берегу… — Он оборвал фразу и обернулся к жене. — Я не должен плакать перед этими господами, София. Отругай меня. Обвини в том, что я разыгрываю драму.

— Я не могу обвинить тебя ни в чем, Генрих, кроме как в любви к Трое.

— Я знаю. А вы, Кадри-бей, разделяете эту мою любовь, правда?

— До тех пор, пока Троя остается турецкой.

Лино продолжал ощупывать табличку.

— В мире нет человека, который смог бы растолковать эти знаки, — произнес он. — Они не похожи ни на какие другие.

— Не будем отчаиваться с самого начала, мсье Лино. У нас есть неоценимое преимущество. Мы знаем, что это были греки.

— Тысячи лет отделяют эти знаки от слов Гомера. Не знаю, сможем ли мы использовать слово "греческие", чтобы описать их.

— А какое бы слово вы подобрали?

— Не представляю себе.

— Пусть так и будет. Будем называть их Нетексты из Негорода в Нигде. — Тон Оберманна смягчился. — Простите, Лино. Как вы могли заметить, я перевозбужден. Кажется, я не сомкну глаз до конца своих дней. Мы должны быть смелыми. Безрассудно смелыми. Почему бы нам не расшифровать эти символы? Если мы допускаем, что это греческий, а я на этом настаиваю, эти слова постепенно раскроют нам свое значение. Умершие заговорят.

Музей древностей в Константинополе, получив послание Кадри-бея, проинструктировал Оберманна, чтобы тот был крайне осторожен в обращении с табличками, чтобы он обеспечил их сохранность и ждал дальнейших инструкций. Директор музея тем временем связался с коллегой, Огастесом Франксом из Британского музея в Лондоне, где не так давно был создан новый отдел, занимающийся "протоисторической письменностью". Оба директора сошлись на том, что Александр Торнтон, блестящий молодой человек, член новой команды, должен как можно скорее отправиться в Гиссарлык.

— Какой-нибудь музейный червь, — сказал Оберманн Софии. — Бледный англичанин. Я хорошо знаю англичан. Они либо нахалы, либо трусы. Либо лицемеры. Вроде нашего друга, преподобного Хардинга. Разве Хардинг может нести туркам христианство? Да он скорее обратит обитателей Оксфорда в язычников. — Сняв шляпу, он принялся ею обмахиваться. — Интересно, какого типа англичанином окажется мистер Торнтон.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Александр Торнтон, сев на корабль в Тилбери, через три недели прибыл в Трою. Он не показался Софии музейным червем, как предполагал ее муж. На взгляд Софии он скорее походил на спортсмена или альпиниста. Он был высок, очень строен, с заметным после трехнедельного пребывания в море загаром.

Кадри-бей настоял на том, чтобы приветствовать Торнтона в Трое со всей торжественностью. София внимательно, если не сказать жадно, наблюдала за молодым человеком, в то время как он обменивался рукопожатиями и поклонами с руководителями экспедиции и пил поданную ему чашечку турецкого кофе. Он не был неловок, напротив, манеры его отличались сдержанностью и точностью.

— Надеюсь, что застал вас в добром здравии, сэр, — обратился он к Оберманну.

— Никогда в жизни не чувствовал себя лучше, мистер Торнтон. Я просто цвету.

— Рад слышать это, сэр. Мы в Англии слышали о вашей великолепной работе. А теперь еще и это…

— Вы скоро увидите мою великолепную работу, мистер Торнтон. А сейчас позвольте представить вас фрау Оберманн.

— Очень рад. — Торнтон склонил голову, прежде чем взял ее руку, но не сумел скрыть удивления, встретив на раскопках женщину.

Оберманн засмеялся и хлопнул его по плечу.

— Вы не считаете, что здесь неподходящее место для женщины?

— Напротив, я в восхищении.

— Сказано очень по-английски. Разве я не говорил тебе, София? Они всегда учтивы. А знаете, мистер Торнтон, что вы стоите как раз на том месте, где когда-то греками был водружен деревянный конь.

— Это честь, несомненно. Но я всегда считал, что легенда об этом коне… просто легенда.

— Вы слишком долго пробыли в Британском музее, мистер Торнтон. Вы разучились удивляться.

— Я начал работать в музее полгода назад, сэр. Так что вы не должны приписывать мои недостатки пребыванию там. Они мои собственные.

Торнтон в самом деле привык мыслить самостоятельно. Когда ему было пятнадцать, его мать умерла от рака, и с тех пор он сделался задумчив и стал полагаться только на себя. Он начал интересоваться миром. В частности, обществом, в котором жил. Он решил изучать теологию в Оксфорде, потому что хотел стать пастором в лондонском Ист-Энде, где мог бы помогать бедным и бездомным в округе. Затем, во время одной из длительных загородных прогулок неподалеку от Оксфорда, он начал сомневаться в устоях церкви, в которой был воспитан. И, в конце концов, усомнился в собственной вере. Оставив теологию, он начал заниматься относительно новой наукой, палеографией, на отделении археологии в университете. Но интереса к социальной справедливости не утратил. Он был сторонником передовых взглядов на права рабочих и женщин и, вступив в лондонскую Лигу образования, читал в Эксетер-холле лекции о ре формах.

— Вы волевой человек, — сказал Оберманн. — Я рукоплещу вам.

София наблюдала за Торнтоном во время этого обмена репликами. Он казался настороженным, внимательным, но она чувствовала, что поведение ее мужа забавляет его. И не могла понять, нравится ей это или нет.

— Мистеру Торнтону, наверное, хотелось бы увидеть свое жилище, — сказала она. — Ведь он приехал издалека.

— Боюсь, мистер Торнтон, мы не можем предоставить вам золотые чаши с водой или девушек в услужение. Мы еще не дошли до гомеровского уровня. Стараемся изо всех сил, но не можем сравняться с его образцами поэзии.

— На самом деле я бы хотел как можно скорее увидеть сам объект.

— Простите?

— Объект. Таблички. То, из-за чего приехал.

— Вы торопитесь, мистер Торнтон. Но это приводит меня в восхищение. Глубоко уважаю ваше желание. Я в течение всей жизни в каждой ситуации всегда доказывал, что человек с железной волей способен на многое. Я собственноручно тайно совершил обрезание в Мекке, чтобы меня не обнаружили. — София удивленно взглянула на мужа. — Итак, отведем вас к вашему объекту. — Оберманн повел Торнтона к хижине, в которой были сложены таблички. — Они собраны здесь, — пояснил он. — Это подходящее, сухое место. Им здесь уютно, как любят говорить у вас в Англии.

Войдя в помещение, Торнтон отреагировал мгновенно.

— Я не ожидал, что их окажется так много, — сказал он.

— У нас сто семьдесят восемь отдельных объектов. Они приблизительно одного размера и вида, как вы видите. Но, разумеется, изображения на всех различны.

— Обязательно должны обнаружиться шаблоны и повторяющиеся мотивы, — сказал Торнтон. — Можно? — Он взял одну из табличек и принялся изучать задумчиво и удивленно. София подумала, что, возможно, он близорук — так близко он подносил табличку к глазам; еще она заметила, что руки его слегка дрожали. — Могу я задать вам вопрос, герр Оберманн? Каково ваше мнение относительно языков, на которых разговаривали в этом регионе земного шара? Мне приходилось слышать различные мнения.

— Они принадлежали к индоевропейской группе, но отличались один от другого как латынь от греческого. У меня есть сомнения относительно албанского, можно ли его вообще причислять к арийским языкам.

— Но ведь они не были семитскими?

— Весьма сомнительно. По моему мнению, язык, на котором говорили в этом городе, был древнеиллирийским или фракийским.

— Это не то же самое, что пеласгский?

— Я поражен вашими знаниями, сэр.

— Это моя профессия. Но ведь Гомер употреблял этот термин, описывая ахейских греков, а не самих фракийцев. — Он все еще рассматривал табличку, поднеся ее близко к глазам. — Пластинка обожженной глины, формой напоминающая каменный резец. — Похоже было, он разговаривает сам с собой. — С одной стороны надколота. На ней надпись и что-то похожее на цифры. Они прочерчены по мокрой глине и, несомненно, рукой опытных писцов. Уверен, вы пришли к тем же выводам, сэр.

— Совершенно тем же, мистер Торнтон.

— А каковы ваши предположения относительно даты?

— Они были найдены на уровне "сожженного города", поэтому я полагаю, что они сделаны около 1800 года до Рождества Христова.

— Вы очень точны.

— Это моя профессия.

— Довольно ранняя дата для письма такого типа. Если считать его индоевропейским.

— Эта дата будет принята всеми. Я совершенно уверен. — Торнтон смотрел на Оберманна, пытаясь скрыть изумление, которое София, тем не менее, заметила. — Мое первое впечатление меня никогда не обманывает, мистер Торнтон. Вы знаете, чем должен обладать археолог?

— Знанием геометрии?

— А, да вы пифагореец! Нет. Археолог должен обладать вдохновением. Воображением. Фантазией. Могу я рассказать вам историю? Когда мы копали на Итаке, никак не могли найти источник воды. Во дворце Одиссея должны были быть колодцы, но что с ними стало? Забиты мусором веков. Мои люди собирались рыть новый колодец в углу двора, но я понял, что они ошибаются. Приняв во внимание очертания холма, расположенного выше, — вы следите за мной, мистер Торнтон? — я начертил крест рядом с лежавшей на земле большой глыбой, и велел копать там. Я должен был ненадолго уехать. Когда я вернулся, все кругом были просто вне себя от возбуждения!

— Что же произошло, сэр?

— Рабочие прошли не более двенадцати дюймов верхнего слоя грунта, и перед ними открылось засыпанное мусором отверстие древнего колодца около тридцати шести дюймов в диаметре. Это был тот самый колодец, о котором писал Гомер, с его чистым источником! На дне, на глубине сорока футов, находился обильный источник воды, которая оказалась лучше, чем в любом другом роднике в округе. Жители Итаки до сих пор пользуются им и каждое утро благословляют меня в молитвах. Но это еще не конец. Мы обнаружили пару двуручных кувшинов слева от колодца, и тут же нашли им применение. Вот она, археология, мистер Торнтон.

— Очень впечатляющая история.

— Разумеется, мои рабочие сочли мою метку — крест — знаком, ниспосланным свыше, и провозгласили меня кудесником.

— Не сомневаюсь.

— Я с ними не спорил. Вот что я имею в виду под вдохновением.

София слышала эту историю раньше, но была уверена, что раньше речь шла о Тиринфе, а не об Итаке.

— Я думаю, мистер Торнтон хотел бы посмотреть дом, в котором будет жить, — сказала она.

— Должен признаться, что устал.

— Тогда вам нужно просить моего мужа о пощаде. Он уже утомил целую армию людей своими рассказами.

— Мистер Торнтон вдохновлен, София. Он хочет закрыть глаза и увидеть во сне Трою. Со всеми нами так бывает.

— Вряд ли я усну. — Торнтон взглянул на Софию. — Но был бы благодарен за предоставленную постель.

София повела его вдоль невысокой ограды, окружавшей их дома.

— В самом деле, удивительно, — сказал Торнтон, — увидеть здесь женщину. Если вы позволите мне это сказать.

— Вы можете говорить все, что захотите, мистер Торнтон. Здесь царит свобода. — Она рассмеялась. — Но я не единственная женщина здесь. У нас наряду с мужчинами работает много турчанок. Мы считаем, работа идет лучше, когда они работают вместе.

— Я рад это слышать. Я сторонник большего равенства мужчин и женщин в жизненных делах.

София быстро взглянула на него и отметила его серьезное, даже решительное, выражение.

— Вы верите в это равенство?

— О да! Я читал в Эксетер-холле лекцию на эту тему.

— Боюсь, эти теории еще не дошли до Греции.

— Но определенно дошли до вашего мужа. Он сделал вас партнером в работе. Он разрешает вам провожать меня в мой дом.

— Он очень добр.

— Нет, не добр. Просвещен. Нам в Англии не достает таких людей, как он. Знаете, что на работу в Музей не берут женщин? Это позор.

Софии снова бросилась в глаза серьезность Торнтона.

— Покровительница этого города женщина, — сказала она. — Совоокая Афина.

— Я знаю.

— Эпитет означает, что ее глаза светятся в темноте. Она видит нас, когда мы спим. Она присматривает за нами. Но вы не нуждаетесь в защите, мистер Торнтон. Вы сказали, что не будете спать.

— То есть вы хотите сказать, что сны опасны?

— Разумеется. Сновидение может сказаться на вашем здоровье. Мы часто обсуждаем это с мужем. Он любит спать. Он говорит, что сны придают ему сил.

— А вам?

— О, я закрываю глаза и вижу картины. Вижу ручьи, реки и деревья. Я собираю их. Я хочу их видеть. И они появляются. Это одно из главных удовольствий в моей жизни. — Ей показалось, что она была слишком откровенна. — А еще в снах являются пророчества и предупреждения.

— Вы верите в это?

— Вы тоже поверите. Когда поживете в Трое. Вот ваше жилье. — Это была каменная хижина, сооруженная из камней Трои, с соломенной крышей. — Приготовьтесь к тому, что ее будет продувать ветер. Каким-то образом он проникнет сквозь огромные камни и примется петь для вас.

— Замечательно. Ведь это камни, найденные при раскопках, правда? Это честь — быть удостоенным их защиты. Это успокаивает.

— Они крепки и надежны. Вот кувшин и таз. А то, о чем, как выражается мой муж, не следует упоминать, стоит под кроватью. Чтобы помыться, мы спускаемся к реке. Там есть место для мужчин и место для женщин, их трудно спутать. Время еды вы уже знаете.

Он слушал ее вполуха.

— Как вы думаете, могу я перенести таблички сюда?

— Надо спросить моего мужа. Вы считаете, что среди этих старых камней они заговорят с вами?

— Нет. Вовсе нет. Я люблю начинать работать как можно раньше. Мне лучше всего думается на рассвете. Когда просыпается мир, тогда и я.

В нем, показалось Софии, было удивительное смешение романтики и практичности. В несбыточных надеждах относительно женщин он был явным мечтателем, но сам не считал это мечтами. Он был эрудирован и вполне практичен по отношению к табличкам и при этом восхищался тем, что оказался среди камней Трои. Пожалуй, за ним стоило понаблюдать.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

На следующее утро Александр Торнтон начал работать с глиняными табличками. С собой у него была лупа, большой блокнот и несколько ручек.

— Перья заточены по-разному, — объяснил он Оберманну, — чтобы верно копировать знаки.

Он спросил, можно ли ему взять таблички к себе в дом, и Оберманн охотно согласился. Тогда Торнтон, аккуратнейшим образом погрузив двадцать или больше табличек в тачку, отвез их в свою каменную хижину и повторял эту операцию до тех пор, пока все не были перемещены.

Затем, разложив таблички рядами на полу, он принялся копировать их по одной. Он сразу заметил, что на них сочетались символы и рисунки. Тут были кинжал и чаша, колесо и лошадиная голова, была амфора и одноручный кубок Торнтон зарисовывал их не торопясь, в точности повторяя кривые и точки глиняных оригиналов. Лошадиная голова напомнила ему изображение меловой лошади, прорезанное в дерне на холме под Уффинггоном[21], в ней ощущалась та же горячая жизнь. В бытность студентом Оксфорда Торнтон отправился в пеший поход в эту долину по берегу Темзы и до сих пор помнил ощущение чуда при первом взгляде на огромное животное, словно появляющееся из земли. Сейчас он испытывал то же чувство.

Другие пиктограммы было не так легко расшифровать. На одной над колесом располагалось нечто овальное, и, рисуя, он понял, что это колесница. Другой рисунок изображал, вероятно, ткань или тунику, а рогатое существо походило на быка. Эти знаки могли быть только словами или буквами, или слогами; еще здесь были точки и короткие линии, которые, насколько мог судить Торнтон, могли оказаться цифрами. Ряд символов повторялся, а некоторые встречались на многих глиняных табличках. Но кто сумеет прервать их молчание, если и писцы, и сам город давно погребены под пылью веков?

Таблички занимали на полу столько места, что Торнтон едва мог пройти. Но ему нравилось спать среди них; нравилось просыпаться утром, и первым делом видеть их. Рисунки, которые он скопировал, теперь висели на бечевке, спускавшейся с грубых деревянных стропил. Он попытался расположить рисунки вертикальными рядами, так, чтобы были видны те же самые знаки или сочетание знаков; он верил в то, что если жить с ними достаточно долго, неразличимые соответствия и ассоциации станут очевидны. Едва проснувшись рассматривая глиняные таблички из постели, он надеялся, что сумеет обнаружить сходство между ними.

Первым впечатлением Торнтона было, что они вообще не имеют отношения к индоевропейским языкам; знаки казались слишком застывшими или, как он определял для себя, "слишком чуждыми". Разумеется, у него не было убедительных доказательств, но такая система письма, возможно, была ближе египтянам или ассирийцам. Это противоречило теории Оберманна, согласно которой жители Трои говорили на древнем варианте греческого, но Торнтон был уверен, что сумеет переубедить его. Истина выше всех предвзятых мнений и выше готовности выдать желаемое за действительное. Но придется долго и серьезно работать, пока он не придет хотя бы к предварительным выводам. Может быть, ему предстоит убедиться в собственной неправоте.

София постучала в дверь, чтобы сказать, что ланч готов; она собиралась уйти, но Торнтон пригласил ее зайти.

— Простите за беспорядок, — сказал он. — Для меня это не беспорядок, но…

— Но женщины с присущей им тягой к аккуратности подумают именно так. Я согласна с вами, мистер Торнтон.

— Нет-нет, ничего подобного. Вообще любому человеку это должно казаться хаосом. — Теперь большая часть табличек располагалась вертикально, а не горизонтально, а соломенный тюфяк Торнтона был покрыт листами бумаги с изображениями пиктограмм. — Я хотел показать вам вот это, миссис Оберманн.

— Вы здесь уже два дня, мистер Торнтон. Вы заслужили право называть меня Софией. Мы в Трое, а не в Лондоне. И, если позволите, я буду звать вас Александром. Договорились?

— Конечно. Да. Я буду очень рад. Я зову Леонида по имени. И чуть было не назвал Лино Пьером. — София всегда судила о людях по тому, как они смеются, а смеющийся Торнтон был очарователен. — Только я не знаю, как он отреагирует. Мне кажется, он старомоден.

— Вы ошибаетесь, Александр. Мсье Лино всегда рассказывает мне о новейших методах исследований.

Он подошел к постели и поднял лист бумаги.

— Я хотел показать вам вот это. Видите эти два изображения в разных рядах? Замечаете сходство между ними?

— Безусловно.

— Что они напоминают вам?

— Вилку для поджаривания хлеба?

— Взгляните еще раз. Кривая линия или крючок наверху. Затем она делится надвое линиями с обеих сторон. Видите? Затем две линии идут вниз. И как раз тут различие.

— В одном изображении линии внизу пересекаются, а в другом расходятся.

— Вы видите? Это человеческая фигура.

— Теперь, когда вы сказали, вижу.

— Так обычно и бывает.

— Голова. Руки. Ноги. Но почему ноги отличаются?

— Фигура со скрещенными ногами — мужчина. А другая — женщина.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Фигура мужчины встречается гораздо чаще, чем фигура женщины.

— Да вы идеалист, Александр. — Ей нравилось называть его по имени. — Не можете представить себе общества, в котором доминируют женщины?

— Боюсь, нам известна лишь легенда об амазонках. Кроме того, я уверен, что скрещенные ноги — знак силы и власти. Возможно, король или вождь сидели на троне, скрестив ноги. И это стало символом мужского пола.

— А женщина открыта. Готова принять.

— Да, — он казался смущенным. — Именно так.

— Мужчина закрыт. Готов ударить.

— Вы увидели больше, чем я, миссис Оберманн. София.

— Да, теперь, когда я это увидела, это так и есть. А что это за символ?

— Он сбивает меня с толку. Похож на стрелу, воткнутую в горизонтальную линию. Но если эту линию посчитать земной поверхностью, то стрела может оказаться злаком, растущим из почвы. Видите, вот это напоминает ячмень, который словно вырастает из какой-то горизонтальной линии. Но это только предположение. — Они склонились над табличкой, так что их головы почти соприкоснулись, и тут послышался голос Оберманна.

— Ланч никого не ждет, мистер Торнтон. — Он появился в дверях. — София, ты задерживаешь нашего гостя.

— Александр рассказывал, к каким выводам пришел. Совершенно захватывающим.

— Мне не терпится услышать о них от Александра. — Оберманн сделал ударение на имени. — Ланч готов.

После еды Оберманн стал вспоминать путешествие в Боснию, предпринятое в поисках древностей три года назад.

— Моим спутником был англичанин. Вы когда- нибудь слышали об Артуре Макензи, мистер Торнтон? — Торнтон покачал головой. — Это первоклассный геолог. Однажды, испытывая жажду после длительной прогулки к югу от Сараева, он попросил воды в первой же деревне, через которую мы проходили. И сразу же, без дальнейших объяснений маленький мальчик отвел нас к источнику на другом конце деревни. Оказалось, что славянское слово, которое соответствует "water" — "вода". Затем мы обнаружили, что английское слово "milk" звучит как "млеко". И это не совпадение, мистер Торнтон. — По какой-то причине Оберманн адресовал свои замечания англичанину, Софии показалось, что в этом кроется вызов.

— Совсем не совпадение, герр Оберманн. Славянин и англичанин имеют общего предка многотысячелетней давности. Я считаю, что наши предки пришли из горных местностей центральной Азии. Мы выросли из одного индоевропейского корня.

— Как и мои троянцы.

— Это сложный вопрос.

— Неважно. Неважно. — Он замахал руками. — Когда я был в Боснии, ко мне часто обращались "брат", или "brother". Вы знаете, почему в них живет этот дух равенства? Простите, что я говорю это, Кадри-бей, — Оберманн обернулся к турку, — но они считают своих турецких господ деспотами. Их объединяет общинный дух.

— Не будем несправедливы, герр Оберманн. Мы причинили меньше беспокойства и страданий, чем Британская империя.

— Не думаю, что мистер Торнтон согласится с вами, Кадри-бей.

— Напротив. Моя страна виновна во многих больших бедах.

— Вы — необычный англичанин, =— отозвался Кадри-бей.

— Я думаю, сэр, что мы все здесь необычны.

— Хорошо сказано. — Оберманн рассмеялся и захлопал в ладоши. — Мы все в Трое удивительные звери. Каждый из нас — деревянный конь.

— Британская империя, — сказал Лино, — породила нескольких бесстрашных людей. Мне как- то довелось работать с Генри Роулинсоном.

— Неужели вы знали его? — недоверчиво спросил Торнтон. — Он мой герой. Я преклоняюсь передним.

— Он еще жив, мистер Торнтон.

— Герой может быть живым, — заметил Оберманн.

— Я работал с ним в Персии, — Лино пропустил мимо ушей реплику Оберманна, — когда он был там британским посланником. Он занимался политикой, но страсть к древности никогда не покидала его.

— Кто такой Роулинсон? — спросила София у мужа.

— Ты никогда о нем не слышала? Он открыл миру Вавилон и Персию. Был великим путешественником по океану мысли. Разве не так, мистер Торнтон?

Лино, увлеченный своей темой, продолжал:

— Когда он был молодым офицером, ему посчастливилось попасть в Керманшах в горах Загрос.

— Там были бандиты, — объяснил Оберманн жене. — Место было дикое, бездорожное. Все это осталось в прошлом.

— Не совсем, — сказал Лино. — Роулинсон находился в нескольких милях от места, звавшегося Бехистун. Это большая скала, футов сто высотой, в отрогах горной цепи Загрос. Она находится на оживленном караванном пути между Экбатаном и Вавилоном. Персидский царь Дарий, царь царей, приказал, чтобы на поверхности скалы было высечено его огромное изображение с поверженными врагами у его ног. У подножия скалы бьет чистый родник с очень холодной водой. Там есть пруд, к которому местные жители приносят свои дары. Это место считается священным. — Незрячие глаза Лино быстро двигались из стороны в сторону. — Кроме изображения царя там была высечена длинная надпись на трех языках. Затем Дарий приказал мастерам уничтожить ступени, ведущие к надписи, чтобы никто не мог добраться туда и обезобразить великий труд. Так и сделали.

— Роулинсон был искатель приключений, — сказал Оберманн. — Он взобрался на скалу.

— Он скопировал надписи, — продолжал Лино. — Затем понемногу начал расшифровывать. Они были сделаны на вавилонском, древнеперсидском и странном языке, известном как эламский. Такое письмо называется клинописью. Буквы в виде клиньев и черточек. Самые древние человеческие слова.

— Это величайший подвиг расшифровки, — сказал Торнтон. — Достойный соперничать с расшифровкой Шампольоном египетских иероглифов.

— Сколько энергии! Сколько проницательности. — Оберманн помолчал несколько секунд. —

— Но нам этого недостаточно. Мистер Торнтон произнес слово "соперничество", так вот, мы должны стать соперниками Роулинсона. Мы должны расшифровать язык Трои. И это будет величайшим подвигом!

— Интересно, — заметил Торнтон, — что язык персов и вавилонян был семитским.

— Но троянцы не были семитами. У них индоевропейские корни. Я это знаю.

— Что вы знаете, герр Оберманн? — спросил Торнтон. — Я хочу сказать, что вы действительно знаете?

— Я знаю себя в греческом понимании этого слова. Я знаю, когда бываю прав.

— Это великий дар.

— Семиты пришли из Месопотамии. Что общего у Трои с сынами Сима? Троянцы относятся к западной Азии и к индоевропейской группе языков. Поэтому мы с ними так близки.

— Но что, если мы не так близки? — спросил Оберманна Торнтон. — Что, если они более таинственны и чужды, чем мы представляем?

— Я ссылаюсь на свидетельства Гомера.

— Что, если у Гомера не было ничего общего сними?

— Ерунда, мистер Торнтон. Александр. — Возможно, в тоне Оберманна проскользнула чуть заметная насмешка, но он тут же обратился к Софии. — Мистер Торнтон становится еретиком, София. Ты должна обратить его, прежде чем его сожгут.

— Ему приходится рассматривать все возможности, Генрих. Поэтому ты и ценишь его так высоко.

— Разумеется. Я забыл. Но скажите, как может быть, что этот пейзаж вокруг нас в точности совпадает с описаниями в поэме Гомера?

— У меня нет объяснений, сэр. Кроме одного. — Торнтон заколебался. — Я часто замечал, что вселенная словно самым естественным образом приспосабливается к нашим убеждениям и описаниям. Когда астрономы искали новую планету, они нашли Нептун.

— Его открыл немец. На моей памяти.

— То есть, вселенная, как хамелеон? — София мгновенно уловила суть.

— Так значит, вы думаете все это плод воображения? — Оберманн махнул рукой в сторону раскопок. Они сидели снаружи, у внешней стороны каменных стен. Дворец Приама, как называл его Оберманн, был отчетливо виден. В центре находилось то, что считали тронным залом, в котором, казалось, были колонны. В северной и южной частях постройки виднелись другие комнаты и коридоры.

— Вовсе нет. Но, мы не в силах этого постичь.

— Опять ерунда. Если бы это было так, невозможен был бы никакой прогресс в человеческом познании.

— Это теория.

— Но ведь она не хуже другой? — Казалось, его гнев уменьшился. — София, ты слышишь Александра? — Он снова сделал особое ударение на имени. — Я отодвинул штору и показал всем рассвет. А теперь он говорит мне, что это ложный рассвет.

— Он не говорил этого, Генрих.

— Моя жена защищает вас, мистер Торнтон. Ваша мудрость произвела на нее впечатление. Я разрешил величайшую загадку истории, а она бессовестно пренебрегает мною. — Он с собственническим видом обвил ее талию и поцеловал в щеку.

После ланча Торнтон возвращался к раскопу вместе с Лино.

— Пожалуйста, расскажите мне еще о Роулинсоне. Он мне необычайно интересен.

— Он высокого роста. Но ниже вас. — Торнтон задумался, каким образом Лино вычислил его рост. — Он был быстр во всем, что бы ни делал. Носил ботинки без шнуровки, в которые можно просто сунуть ноги. Говорил, что не желает тратить время на завязывание и развязывание узлов. Но при этом мог часами изучать знаки. Он удивительный человек. — Лино ухватил Торнтона за руку. — Он до сих пор жив. Он живет в Криклейде. Вам следует заехать к нему.

— Я не осмелюсь. Я испытываю трепет перед ним. Раскрыть загадку клинописи…

— Вы достаточно смелы, мистер Торнтон. Вы осмелились высказать сомнение по поводу любимой теории герра Оберманна. Вы осмелились усомниться в Гомере.

— Я всего лишь выдвинул гипотезу.

— Герр Оберманн не имеет дела ни с гипотезами, ни с доказательствами. Это Гомеровская Троя. Или ничто. Он человек, глубоко убежденный в правоте своих идей. Он не выносит ничего подобного. Если на него нападают, он становится, как тигр.

— Надеюсь, что никогда не стану на него нападать.

— Вы должны быть в этом уверены. — Казалось, Лино смотрит на него. — Здесь много поводов для волнений, как говорят в Англии.

— Все мы люди науки, мсье Лино. Разумеется, мы можем владеть собой.

— Ха! — Это было выражение насмешки, хотя и в самой мягкой форме. — Герр Оберманн может с вами не согласиться. Он больше, чем человек науки. — Лино на мгновение замолчал, потом поднял голову. — Вы не замечаете, как удивительно неподвижен воздух? Это предвещает бурю.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В тот же день ближе к вечеру Торнтон, увлеченный изучением глиняных табличек, сопоставлением их сходства и различия, вдруг услышал похожий на вздох низкий звук, идущий откуда-то из-под ног. Стол, за которым он работал, затанцевал; постель затряслась, а затем, когда вздох перерос в рев, пол заходил под ногами. Ведро с водой раскачивалось, выплескивая воду.

Инстинкт гнал Торнтона наружу, но прежде всего следовало обеспечить безопасность табличек. Торопливо, поскольку толчки становились все сильнее, он собрал их и сложил в два брезентовых мешка, в которые убирал пропыленную рабочую одежду. Когда он выбежал наружу, Оберманн и все остальные стояли рядом с раскопом, а множество рабочих сбегало по холму на равнину.

— Нам здесь ничего не грозит! — крикнул Оберманн. — Троя пережила не одно землетрясение.

Деревья на холме и на равнине раскачивались из стороны в сторону, дощатые крыши двух домов обрушились; рев земли, казалось, раздавался из-под холма и распространялся по всей равнине. Земля покрывалась рябью и колебалась, словно была морем.

— Зевс говорит! — снова крикнул Оберманн. — Напоминает нам о своей мощи.

Торнтон поискал взглядом Софию. Она стояла рядом с Лино, обняв его за плечи, и выглядела совершенно спокойной среди всего этого столпотворения. Глаза Лино быстро двигались вправо-влево, но он тоже не обнаруживал страха. Торнтону показалось, что Оберманн прав и что Троя каким-то образом защищена от бед. Он с удивлением увидел появившуюся в восточной части раскопок трещину, сквозь которую стала видна небольшая каменная комната.

Толчок длился не более минуты, затем над холмом и равниной поднялось облако пыли, подхваченное порывом ветра. Оно взлетало все выше и выше, пока не смешалось с плывущими облаками.

— Мы услышали рев богов, живущих под землей. К Зевсу присоединились сыновья Теллус, богини Земли! — Оберманн повернулся к Торнтону. — Должно быть, таким образом сам Приам слышал голоса незримого! — Он пребывал в восторженном состоянии, Леонид стоял рядом с ним, и в облаке пыли они были неотличимы друг от Друга.

Слезы лились из глаз Торнтона — не от радости или жалости, но оттого, что в глаза ему попала пыль. Он вытер лицо рукавом рубашки и направился к Софии и Лино.

— Вам нужна помощь? — спросил он их.

— Напротив, — ответил Лино. — Мы намеревались идти на помощь к вам. София сказала, что вы плачете.

— Боюсь, от боли, а не от горя. Везде пыль.

— Деревья плясали?

— О да.

— Наверное, замечательное зрелище. — В первый раз Торнтон услышал от Лино намек на собственную слепоту.

— Земля стала как морские волны, — сказала София. — Это было величественно. Великолепно.

— Вы видели, что открылось в земле? — спросил ее Торнтон. — Огромная расселина в восточной стороне.

— Нам отсюда не видно, — ответила она. — Пойдемте, мсье Лино. Посмотрим. — И они пошли, осторожно ступая, будто это были их первые шаги по земле, и Оберманн последовал за ними.

— Мы в безопасности, София. Боги верят в нашу судьбу.

— Счастливые боги, — заметил Лино.

— Если бы вы могли видеть равнину, — сказал ему Оберманн, — вам открылась бы панорама, достойная Мантеньи[22]. Телемак, тебе следует съездить в деревню, взглянуть, не нужна ли там помощь. Теперь же. А где Кадри-бей?

— Он остался с рабочими, — объяснил Леонид. — Они побежали к подножию холма.

— Там должно быть безопасно. Ну, друг мой Торнтон, как вам наш троянский климат?

— Бодрящий.

— Бодрящий? — Оберманн громко рассмеялся. — Какое подходящее, чисто английское определение. Но тут кроется нечто более древнее. Более темное. Предзнаменование. Предостережение.

— Не могу представить, сэр, почему нас надо предостерегать.

— Дайте же волю воображению, мистер Торнтон. Вы заметили эту щель в земле?

— Мы собирались осмотреть ее.

— Этот дар хранился для нас. Имейте в виду. Мы должны обнаружить здесь нечто очень важное. — Они осторожно шли к только что открывшейся в земле щели, сквозь которую можно было различить очертания прямоугольной комнаты.

— Отсюда надо убрать золу и землю, — сказал Леонид.

— Не важно. Думаю, я нашел то, что искал. — Оберманн подошел и встал у боковой стены комнаты, за которой на невысоком каменном ограждении лежала плоская плита. — По-вашему, что это, мистер Торнтон?

— Не могу сказать.

— Гробница. Это культовое пространство, священное место, и гробница находилась рядом с ним. Давайте быстрее, нам нужно отодвинуть плиту, пока Кадри-бей с рабочими внизу. У меня раньше уже были сложности с найденными останками. Турки хотят похоронить их вопреки всем правилам высокой науки. Если мы успеем опустошить могилу до их возвращения, будет прекрасно. Телемак, спустись к Кадри-бею и предупреди, что продолжать раскопки небезопасно, пока я тщательно не осмотрю все вокруг. Заплати людям и скажи, пусть приходят на той неделе. Кадри-бей трус, он останется с ними. Торопись.

— Вы хотели, чтобы я поехал в деревню.

— Я передумал. Деревенские подождут.

Леонид побежал вниз по склону, а Оберманн стукнул кулаком по плите.

— Она не пуста, — сказал он. — Там, внутри, что-то есть. Когда вернется Телемак, мы сдвинем эту крышку. — В тишине отчетливо прозвучало каждое слово. — Кругом пыль.

Облако пыли начало опускаться.

Торнтон боялся новых толчков. Может быть, это была обманчивая тишина, которую того и гляди прервет новое землетрясение? В первый раз он заметил, что в небе, отбрасывая на холм длинную тень, кружатся сотни птиц, гнезда которых были повреждены или разрушены.

София подняла взгляд в тот же момент.

— Странное зрелище, — сказала она ему. — Все стало таким странным.

— Понимаю. Вы заметили, что птицы не кричат?

— Да, и это самое удивительное.

Вернулся Леонид.

— Рабочие разъехались по своим деревням, — сказал он Оберманну, — проверить, что стало с их семьями. Кадри-бей скачет в Чанаккале посмотреть, какой урон нанесен городу.

— Отлично. Пусть он подольше не возвращается. Телемак, нам нужна твоя сила. Вы готовы, господа?

Леонид и Лино, Оберманн и Торнтон попытались поднять каменную плиту с каменного ограждения.

— Слишком тяжелая, — сказал Оберманн. — Придется сдвигать ее дюйм за дюймом. София, ты не принесешь мне молоток и клин? Мы должны отделить плиту от скалы.

— Но ведь нужно зафиксировать, как она здесь лежит?

— У вас нет фотоаппарата, мистер Торнтон.

— Я могу зарисовать.

— Тогда рисуйте. У Телемака есть фотоаппарат, но подготовка займет слишком много времени. Разве нет, Телемак?

— Если вы заинтересованы в скорости…

— В высшей степени. Как ни в чем другом.

Торнтон вернулся к себе. Дом устоял, но он предпочел оставить брезентовые мешки с табличками за дверью. Он вернулся с карандашом и блокнотом и стал быстро зарисовывать комнату с каменным ограждением.

София подала Оберманну молоток и клин. Он начал вбивать клин между плитой и камнем, которые были разделены слоем слежавшейся земли. Работа шла быстро и ловко. Оберманн прошел все стороны плиты, в то время как вокруг продолжала кружиться пыль. Казалось, настали сумерки, — огромные стаи птиц закрывали небо.

— Теперь, — сказал он, — мы можем легко сдвинуть плиту. Если мистер Торнтон кончил рисовать, мы будем рады его участию.

— Еще несколько минут, сэр.

— Разве не странно, Лино, что нас больше интересует внешний вид, чем то, что внутри? Коща вы изучаете вазу, она возникает у вас в мозгу. Вы воссоздаете ее. Вы видите ее внутренним взором, такой, какой она когда-то явилась первому владельцу. Ни рисунок, ни фотография не могут это передать.

Торнтон присоединился к ним, и четверо мужчин — по одному на каждый угол плиты — стали сдвигать крышку с углубления в камне. Плита медленно поддавалась, наконец, стала видна внутренность каменной полости. Там находился маленький скелет, лежавшей в позе эмбриона; кости были окрашены красным, рядом с черепом лежала головка нефритового молотка. Софии показалось, что Оберманн глядит на находку скорее с ужасом, чем с удивлением. Торнтон потряс головой и запустил пальцы в волосы.

— Что это? — спросил Лино. — Что вас испугало?

— Это ребенок, — сказал Торнтон. — С его костей сняли плоть, а сами кости напудрили красной охрой.

— Я видел такое раньше. — Оберманн пристально смотрел на маленькие кости. — У древних племен Монголии.

— Это типично для поздних мезолитических погребений. — Торнтон был готов спрыгнуть в небольшое углубление, но удержался; по правилам первым должен был войти Оберманн.

— Мне не нравится такая классификация, мистер Торнтон. Я нахожу ее слишком неточной. Кроме того, что общего у каменного века с этим уровнем Трои?

— Нужно достать скелет, — сказал Лино. — Мы не сумеем изучить его там.

— Невозможно, — ответил Оберманн. — Он слишком хрупок. Может рассыпаться на кусочки или просто в пыль. Кто знает, к чему приведет внезапное воздействие воздуха?

— Тогда нам надо действовать быстро. Дайте руку, мистер Торнтон.

Не дожидаясь разрешения Оберманна, Лино быстро шагнул в углубление и с помощью Торнтона опустился на колени рядом со скелетом. Торнтон стал негромко описывать расположение и позу тела, а Лино пробежал пальцами по красноватым костям. Торнтон заметил наконечник стрелы, лежавший рядом с шеей, под головкой молотка, и что-то прошептал Лино.

Оберманн наблюдал за ними.

— Я как в лихорадке, — проговорил он, — жду, что вы скажете.

— Это мальчик лет восьми-десяти, не больше.

— Кости тонкие. Хорошей формы. Череп имеет овальную форму. Височная область увеличена, в теменной области углубление.

— Вам придется, мсье Лино, перевести это для моей жены.

— Она поймет и так. Мальчик был убит стрелой, попавшей в шею. Наконечник стрелы лежит рядом. Он положен специально. И в верхней части позвоночника есть перелом.

— Это невозможно. — Оберманн говорил очень громко.

— И я должен сказать еще одну вещь. Его плоть была съедена. На костях многочисленные царапины, которые могли быть сделаны только ножом.

— Вдвойне невозможно. Гомер ничего не писал о каннибалах.

— Посмотрите сами, — предложил Торнтон.

— Мне не обязательно смотреть. Это не город смерти.

София смотрела на птиц, которые, казалось, плыли в небе над ними.

— Это город жизни, — сказала она. — Жизнь алчна. Такой ее сотворил Бог. Жизнь должна продолжаться.

Мужчины, поглощенные спором, не обратили на нее внимания.

— Кроме того, — сказал Оберманн, — эти метки могли оставить птицы, питающиеся падалью, когда отрывали куски плоти.

— Они слишком аккуратные. Слишком одинаковые. — Лино постукивал по малоберцовой кости мальчика. — Они сделаны последовательно.

— Ни один из вас не имеет ни малейшего представления об археологии. Я открыл новый мир, а вы хотите омрачить его. Вы хотите, чтобы он пал.

Все подняли головы, встревоженные внезапной переменой ветра. Никакого шума не было, но внезапно раздался мощный толчок. Мужчины инстинктивно вцепились друг в друга, София прижалась к ним, охваченная внезапным ужасом. Они стояли в кружок около маленькой могилы. Толчок продолжался несколько секунд, затем все успокоилось.

— Мы пережили последний толчок, — сказал Оберманн. — Больше ничего не произойдет.

— Взгляните на кости! — воскликнул Леонид.

Кости распадались на глазах, крошась и превращаясь в пыль при контакте с воздухом. Оберманн быстрым движением попытался собрать их, но череп и часть грудной клетки рассыпались у него в руках. Вскрикнув, он шагнул назад, причем Торнтону показалось, что скорее это был победный клич, а не тревожное восклицание.

— Кости исчезли, — прошептала София Лино. — Они рассыпались под воздействием воздуха.

— В этом нет ничего необычного. Я знаю случаи, когда мечи и молоты рассыпались в пыль.

— Словно они не хотели, чтобы их обнаружили.

— Они не хотели продолжать существовать. Их труд был исполнен.

— Ваша каннибальская теория исчезла, мистер Торнтон. — Удовольствие Оберманна было заметно всем. — Все свидетельства исчезли. — Он стряхнул с рук пыль. — Была явлена воля богов.

— Но я видел это, сэр.

— Ваши глаза, возможно, обманулись, мистер Торнтон. Ты видел что-нибудь, Телемак?

Леонид покачал головой.

— София?

— У меня не было возможности, Генрих.

— У меня тоже. — Оберманн переводил взгляд с одного на другого. — Я ничего не видел. Ничего, что могло бы опровергнуть самую знаменитую в мире поэму.

София заметила озабоченность и удивление Торнтона. Когда он пошел к себе, она догнала его и легко тронула за плечо.

— Я знаю, что вы расстроены, Александр. Я не прошу вас простить моего мужа. Он…

— Вандал.

— Не так резко. Мы в Греции называем таких людей одноглазыми. Он видит только то, что хочет.

— Как циклопы.

— Да. Но ведь Улисс перехитрил циклопов, верно? — Она с минуту была в нерешительности. — Ищите ваши свидетельства где-то еще. На табличках. Если вы найдете их там, моему мужу придется признать вашу правоту. Я уверена. Ищите доказательства.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

На третий день после землетрясения София увидела вороного коня с всадником, медленно двигавшегося по равнине. Казалось, конь шел как-то неровно, а когда он приблизился, София поняла, что всадник пользуется дамским седлом. Всадник, весь в черном, напоминал какой-то странный вырост на коне, София узнала высокую сутулую фигуру преподобного Десимуса Хардинга. Он пробуждал воспоминания о странной смерти Уильяма Бранда, и она ощутила беспокойство. София подождала, пока он привяжет коня в молодой дубовой роще и поднимется на холм.

— Добрый день, фрау Оберманн, надеюсь, вы в добром здравии после этого землетрясения.

— Добрый день, отец. Да. Мы все в порядке. И в хорошем настроении.

— Рад слышать. — Почему-то он казался разочарованным. — Я никак не мог успокоиться и решил увидеть разрушения собственными глазами.

— Здесь нет разрушений, преподобный. — К ним подошел Оберманн. — Мы видали виды, как вы выражаетесь. И выдержали бурю.

— Я рад, сэр. Очень рад. — Какое-то мгновение у Хардинга был расстроенный вид. — Я слышал совсем другое от английского посла. Мы все очень сожалели о ваших несчастьях.

— "Молва понеслась и наполнила город слухами", мистер Хардинг.

— Да, как говорил Вергилий. Я помню, что вы прекрасно знаете Вергилия. — Намек на обряд очищения дома в деревне был совершенно очевиден. — Не могу не думать, что смерть этого американца была своего рода знамением.

— Мы не обсуждаем это, сэр.

— Разумеется. Конечно. Это бестактно. — Хардинг прочистил горло. — Посол считает, что ваши раскопки очень сильно пострадали.

— Лейард ошибается. — Сэр Остин Лейард, английский посол в Константинополе, был в свое время археологом. Это он обнаружил дворец Синахериба в Ниневии. — Не в первый раз.

— Мы не должны так говорить, герр Оберманн. О нет. — Хардинг выглядел довольным. — Сэр Остин не поблагодарит нас.

— Он ничего не понял в стенных рельефах, — сказал Оберманн. — И не разобрался в ромбическом узоре.

— Пусть эксперты ссорятся между собой, дорогая леди. Мы не разбираемся в таких вещах, — обратился он к Софии, хорошенько запомнив критические высказывания Оберманна. — Так, значит, вы не пострадали?

— Троя процветает, как вы сами видите. Задело ли землетрясение Константинополь?

В пригородах толчки чувствовались, но старый город выстоял. Однако турки, как известно, не отличаются самообладанием. Крик и стон стояли ужасные. Я думал, настал конец света. — Судя по выражению лица Хардинга, он, казалось, приветствовал этот момент. — Толчки едва заметные, ну, скажем, достаточные, чтобы задребезжали чашки, но не больше.

— Пойдемте, преподобный. Разрешите мне показать вам наши находки. — Оберманн взял Хардинга под руку, тот без большого желания повиновался, и они пошли по Трое. — Планировка простая, как видите. Вот эта крутая улица, вымощенная плитами, идет от единственных ворот на западной стороне. Вы заметили вон там фундамент?

— Этот город стоит перед моим мысленным взором многие годы, герр Оберманн, сойдя со страниц божественного Гомера.

— Вам не стоит говорить " божественный". Не при вашей профессии.

— Полет фантазии, дорогой сэр.

— Это я могу назвать его святым из святых, а в ваших устах такие слова звучат богохульством.

— Но мы можем назвать его "священным", правда? Это не смутит даже самую чувствительную совесть.

София подозревала, что совесть Хардинга была не слишком чувствительна.

— Генрих говорит, что в Гомере больше красоты, чем в Библии. Вы согласитесь с ним, отец Хардинг?

— Разумеется, это старейшая в мире написанная поэма. В ней масса удачных мест. Я не "отец", дорогая леди, в моей церкви я "преподобный". Это тонкое различие.

— А сейчас вы на земле богов и героев, — сказал Оберманн. — Видите, главная улица ведет к дворцу? — Он стукнул по земле тростью. — Мы выкопали тысячи кубических метров всякого мусора. Мне пришлось построить дорогу, чтобы вывозить его. Здесь были огромные напластования мусора, дорогой сэр, до пятидесяти футов в высоту!

— Меня не волнуют подробности, герр Оберманн.

— Конечно, поэтому вы и священник. Вам виден слой, лежащий поверх вон тех камней, словно черный туман? — Оберманн указывал тростью на маленькие разрушенные комнаты. — Во время большого пожара ветер гнал пламя с юго-запада, от городских ворот, на северо-восток. Все сокровища найдены на юго-восточной стороне.

— Драгоценности, дорогой сэр? Ахмед Недин будет несказанно рад услышать это. — Десимус Хардинг побывал в музее древностей в Константинополе и познакомился с Ахмедом Недином. Недин обожал все английское, и провел с преподобным Хардингом вечер за кальяном.

— Драгоценные для меня, сэр, — поспешно добавил Оберманн, испугавшись, что сказал слишком много. — Глиняные статуэтки. Чаши.

— Ничего ценного?

— В Трое ценно все.

— Но мистер Недин уверен, что музею вскоре будет передана масса золотых украшений. — Хардинг смотрел на Оберманна напряженно, можно сказать, жадно. — Я рассказывал вам о мече?

— О мече? О каком мече? — голос Оберманна звучал резко. — Я не знаю ни о каком мече.

— Успокойтесь, дорогой сэр. Я имею в виду меч Константина Двенадцатого.

— Последнего императора Византии. И что?

София заметила неожиданное волнение мужа.

Она подумала, что существуют какие-то запутанные связи между Генрихом Оберманном и Ахмедом Недином, между обещанной "массой украшений" и внезапно обнаруженным в раскопках мечом. Но ей не хотелось вникать в эти связи.

— Он был разбит Мехмедом Вторым? — спросила она у мужа.

— Он известен как Мраморный император, — ответил за него Хардинг. — Но мрамор оказался слабым.

— И дело закончилось падением Византии, — добавил Оберманн.

— Золотая империя рассыпалась в прах. — Хардинг с удовольствием произнес эту фразу. — Турки завоевали славную страну. Но я должен рассказать вам о мече, герр Оберманн.

— Если хотите.

— Один турецкий торговец древностями, известный как Иссед Сака…

— Я с ним знаком, — сказал Оберманн. — Все знают, что он развратник. Содомит.

— Он принес Ахмеду Недину меч и уверял, что это меч Константина Двенадцатого.

— Не верьте ему.

— Музейные специалисты подтвердили византийское происхождение меча.

— Подделка. Нетрудно изготовить.

— Именно такой была и моя реакция, дорогой сэр. Вы бы удивились, узнав, сколько подделок поступает в музей.

— Тренированный взгляд отличит их.

— Так ли? — Хардинг заинтересованно смотрел на Оберманна. — Ловлю вас на слове.

Оберманн выглядел обиженным.

— Вы всегда можете положиться на мое слово.

София заметила, что муж мрачнеет.

— Вот мистер Торнтон, — сказала она. — Познакомьтесь с ним, преподобный мистер Хардинг.

Хардинг какое-то время не слышал ее, продолжая обращаться к Оберманну:

— Ахмеду Недину были подарены несколько других мечей, о каждом из которых говорилось, что он принадлежал Константину Двенадцатому. Недин намеревался устроить небольшую выставку по этому поводу.

— Если он захочет, я приеду в Константинополь и обнаружу среди них подлинный.

— Вы ведь с ним не так давно виделись, правда? Когда мы обедали, он превозносил ваши достоинства.

Оберманн ответил не сразу.

— Я был у него с кратким визитом. У меня не было времени обсуждать с ним что-либо. А, вот и ваш соотечественник. Разрешите представить вам Александра Торнтона из Британского музея.

— Очень рад. Будем приветствовать друг друга на турецкий манер?

Торнтон не знал, что он имеет в виду. Он собирался поцеловать Хардинга в щеку, но тот в смятении отступил на шаг.

— Так не годится, — сказал Оберманн. — Англичане никогда не целуются. Во всяком случае, прилюдно. — Он обнял Софию за талию и захохотал во весь голос.

Вечером, за ужином, Десимус Хардинг вернулся к теме падения Византии.

— Все золото непременно обращается в пыль, — сказал он. — В мире нет такой красоты или такого великолепия, которые не были бы тленны.

— Напротив, — заметил Лино, — золото переживает время.

— О сэр, вы имеете в виду лишь чаши и сосуды.

— Вы неверно меня поняли. Я имею в виду идеалы. Стремления. Идея Трои живет тысячи лет. Слава Византийской империи до сих пор светит миру.

— Чепуха какая, — сказал Оберманн, — сравнивать Трою и Византию. Они не имеют отношения друг к другу.

— Они, возможно, ближе, чем вы думаете, герр Оберманн, — Десимус Хардинг с улыбкой обратился к нему. — После падения Константинополя султан Мехмет Второй, завоеватель города, отправил Папе Римскому письмо. Султан высказывал сожаление, что Его Святейшество испытывает к нему неприкрытую враждебность, в то время как у них, в конце концов, общие предки. Мехмет объяснил, что тевкры, троянцы, от которых произошли итальянцы, того же происхождения, что и турки, — говоря это, Десимус Хардинг продолжал улыбаться.

— Смехотворно, — сказал Оберманн, — и нелепо.

Кадри-бей внимательно прислушивался к обмену репликами.

— Нет, это не чепуха, герр Оберманн, — вмешался Кадри-Бей. Многие турки верят, что захват Константинополя был местью за падение Трои, греки сполна заплатили за свое коварство. Вы как- то спрашивали меня, почему турецкие крестьяне почитают могилы гомеровских героев. Теперь я отвечаю вам. Они поклоняются своим предкам.

— Это глупость. — Оберманн поставил стакан. — Безумие. Поверить не могу, что слышу это от вас. — Софии стало ясно, почему Кадри-бей так пристально следит за раскопками. Он считает, что охраняет древнее имущество своей страны. — Разве я не разъяснил это всему миру? Турки это азиаты с востока. Троянцы были европейцами с се вера.

— А где ваши доказательства, сэр? — В спор вступил Александр Торнтон, все еще не простивший Оберманну откровенного пренебрежения детским скелетом.

— Доказательства? Доказательства здесь. — Оберманн коснулся своей головы. — И здесь. — Он показал на сердце. — Другого руководства мне ненужно.

— Это не то свидетельство, — сказал Десимус Хардинг, — которое можно представить суду.

— Никакой суд не обвинит меня в идеализме. Даже английский. — К Оберманну вернулось хорошее расположение духа. — Кроме того, у меня есть свидетель. Рядом стоит Гомер. Неужели вы действительно верите, что Гектор и троянские воины были предками турок? Я нисколько не хочу оскорбить ваш народ, Кадри-бей, но он не из таких, что порождают героев.

— Это не так, герр Оберманн, — снова возразил Хардинг. — А Мехмет, победитель Мраморного императора? А султан Мурад? А Сулейман Великолепный? Каждый из них достоин того, чтобы быть воспетым Гомером.

— Ну, я не стану спорить со священником.

— Священник, как всегда, говорит правду. — Кадри-бей не хотел оставлять тему. — Турки не менее отважны и решительны. И они претендуют на Трою как на свою собственность.

— Посмотрим, — сказал Оберманн. — Мертвые не лгут. Они расскажут нам свои истории. Наш друг, мистер Торнтон, поможет им.

— Возможно, вам не понравится то, что они нам скажут, — заметил Торнтон.

— Ну, в таком случае я попрошу их замолчать.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

В тот же вечер Генрих Оберманн задумал экспедицию для развлечения своих гостей.

— Вы увидите, мистер Торнтон, — сказал Оберманн, — место, где было посеяно семя всех троянских бедствий. Это гора Ида. Ведь вы можете оторваться на день-другой от ученых занятий, чтобы оказаться там, где Афина, Афродита и Гера соперничали друг с другом из-за золотого яблока?

— У меня нет вашего доверия к мифологии сэр. Но если вы смотрите на это таким образом…

— Я действительно смотрю на это таким образом. Древние истории всегда правдивы. Афина предстала перед Парисом в сияющих доспехах и пообещала высочайшую мудрость, если он присудит яблоко ей. Гера показалась Парису во всем царском величии и заверила, что принесет ему богатство и власть. Афродита явилась, прикрытая лишь чудесным поясом, обвитым вокруг талии, и посулила невесту, такую же прекрасную, как она сама. Разве Парис мог сделать иной выбор? Разве вы не пожелали бы красавицу-невесту, мистер Торнтон? Такую же прекрасную, как, скажем, София.

— Не знаю, какой из богинь я отдал бы предпочтение, сэр. Желание высочайшей мудрости могло оказаться весьма сильным.

— Вы меня удивляете. Молодой человек должен мечтать о любви. Разве не так, София?

— Понятия не имею, Генрих. — Она сразу же пожалела о своей резкости и продолжила уже мягче: — В сердечных делах нет правил.

— Вот это речь женщины, — отозвался Оберманн. — А история доказывает, что любовь сильнее всего. Что ей невозможно противиться. Нет на свете силы, которая могла бы сравниться с ней. — Они с Софией обменялись взглядами.

— Но она источник ревности и разлада. В ней начало вражды. — Десимус Хардинг заметил, что они переглянулись. — Древние знали, что любовь и несогласие слиты воедино.

— Что знают о любви священники, дорогой сэр?

— Я вижу ее последствия. — Он окинул взглядом развалины Трои. — Афродита пообещала Парису самую прекрасную женщину в мире, и с помощью богини он похитил Елену и вернулся с ней в Трою. Разумеется, вы знаете эту историю, фрау Оберманн. — Хардинг обращался к Софии. — Ее муж, Менелай, царь Спарты, заручившись поддержкой Агамемнона и других греческих вождей, собрался в поход против Трои. Остальное — Гомер.

— Не следует недооценивать оскорбленного мужа, — заметил Оберманн. — Менелай был неумолим. Гнев его невозможно вообразить. Он хотел перебить жителей Трои. Хотел разорить и разрушить город.

— Мы живем в более просвещенное время, — сказал Хардинг. — Мы сумели обуздать свои страсти.

— Разве? — Оберманн повернулся к нему. — Я в это не верю.

— Вы простите меня, господа? — София встала из-за стола. — Я устала сегодня…

Все поднялись одновременно, и Оберманн последовал за женой по склону к их хижине.

— Не забудьте, — обратился он ко всем, — мы отправляемся с рассветом. Мы пройдем по следам Париса к горе Иде!

Назавтра, только рассвело, четверо путешественников — Оберманн и София, Хардинг и Торнтон — медленно ехали верхом на юго-восток, к горам. Они следовали по дороге вдоль реки Скамандр, пересекавшей равнину Трои.

— Видите, господа? Лебеди! — восторженно показывал Оберманн. — Несомненно, вы считали их английскими птицами. Эйвонский лебедь. Милая Темза.

— У них английская манера держаться, вам не кажется? — Хардинг обращался к ехавшей рядом Софии. — Они преисполнены достоинства.

— Она не могла понять, говорит он всерьез или подшучивает над ней.

— Но они очень свирепы. Шипят на каждого, кто приблизится.

— Это естественно.

— Они прекрасны на воде, — заметил Оберманн. — Но некрасивы и неуклюжи на земле.

Они неторопливо ехали по равнине, сопровождаемые вьючной лошадью с поклажей, мимо возделанных полей и глинобитных домов с соломенными крышами. Солнце грело сильно, но жара умерялась северо-восточным ветром, гнавшим пыль по дороге.

Подъехали к деревне Бунарбаши, где их встретили и окружили ребятишки, протягивая к ним руки.

— Я хочу кое-что показать вам, — сказал Оберманн. Они съехали с дороги на несколько сот ярдов и оказались у холма с обширным скальным обнажением. Оберманн показал на склон тростью. — Иоганн Конзе и мсье Лешевалье готовы были поклясться, что этот небольшой холм и есть то место, где стоял город Троя! Можно ли представить себе более абсурдное и пустое утверждение? Смотрите. Ведь это просто пастбище. — У подножия холма паслись несколько овец, коз и коров. — Теперь мои враги, разумеется, помалкивают. Они не осмеливаются бросить мне вызов.

— Он похож на лебедя, который шипит, — шепнул Хардинг Торнтону.

Путешествие продолжилось после краткого привала, во время которого лошади напились из источника, бившего с западной стороны каменистого склона.

По мере того, как они приближались к горной гряде, воздух становился чище, а стук лошадиных копыт по дороге казался звучнее и резче. Вокруг виднелись похожие на столбы черные базальтовые скалы. Когда София указала на них Торнтону, он объяснил ей, что это остатки лавы, которая когда-то залила долину.

— Значит ли это, что Ида раньше была вулканом? — спросила София.

— Похоже, так. Она потухший вулкан.

— Значит, ее жизнь началась до того, как ее посетили боги?

— Не надо верить в эти истории, София.

— Я не знаю, во что верить.

— Мифологическое время не смешивается с геологическим. Это два разных мира.

— И все же они часть одного мира. Неужели это приводит в замешательство только меня?

Торнтон улыбнулся ей.

— Замешательство естественно в жизни. Мы никогда не знаем наверняка, во что верим или что чувствуем.

— Что чувствуем? О, в этом у меня нет сомнений.

— В самом деле? — Торнтон некоторое время смотрел на Софию. — Но то, что вы чувствуете сегодня, вы не обязательно будете чувствовать завтра.

— Ну вот, вы опять привели меня в замешательство. Я не могу разговаривать с вами.

— Не говорите так. Разговор с вами — одно из немногих удовольствий в этих местах.

— Со мной? — София казалась искренне удивленной. — Но я не умна. И не остроумна.

— Вы добры. Честны. Вы даете мне надежду.

— Надежду на что?

— Надежду на… не знаю. Надежду на то, что все осмысленно. Надежду на будущее.

Софии пришлось самой раздумывать, какое будущее имеется в виду, поскольку Оберманн позвал Торнтона, чтобы показать ему амбар, мимо которого они проезжали.

— Видите в шине фрагменты керамики? — спросил он. — Красной и коричневой. По большей части эллинической. Должно быть, мы недалеко от места, где когда-то был античный город, мистер Торнтон. Черепки лежат почти на поверхности!

— Вы знаете, что это за город, сэр?

— Думаю, это Скамандрия. Невдалеке находится деревня. Тут всегда было поселение.

Довольно скоро они подъехали к скоплению хижин, амбаров и домов. Оберманн спешился и зашагал к маленькой лавке в центре деревни. Через несколько минут он вышел оттуда.

— Эта деревушка называется Ина, — сказал он. — Не знаю, может быть, это искаженное имя речного бога Инаха, отца Но. Добрая женщина не могла мне объяснить. Зато продала вот это за сущую мелочь.

И он протянул спутникам прекрасной формы мраморную женскую головку. Безупречно отполированный овал напомнил Софии драгоценный камень. Она не могла бы сказать, человеческое это лицо или божественное.

— Глаза закрыты, — сказала София. — Она, должно быть, спит.

— Спит или думает, — ответил Оберманн. — Добрый знак для нашей поездки. Возможно, это Афина или Афродита. И даже с закрытыми глазами она может повести нас вперед.

Они добрались до городка Байрамич, стоявшего на плато на берегу Скамандра. Здесь остановились и перекусили хлебом с оливками под доносившийся снизу шум реки.

— Вы заметили, — спросила София, — что птицы поют у реки и никогда не поют на болотах?

— Они подражают звуку воды, — сказал Торнтон. — Отвечают ему. А на болотах нет звуков, там слышен только ветер.

— Тогда почему птицы поют в Оксфорде?

— Слышат, как разговаривают люди. Птицы отвечают им.

— Ах, не может быть! Они разговаривают друг с другом, даже если мы не понимаем их.

— В Оксфорде никто ничего не понимает, — сказал Оберманн. — Пора ехать дальше. Было бы неблагоразумно подниматься по склону Иды в темноте.

Они поехали к деревне Авджилар.

— Авджилар — значит "деревня охотников", — объяснил Оберманн. — Здесь много диких зверей, которые спускаются с гор. Медведи, вепри.

— А это безопасно? — спросил Хардинг.

— Ехать, куда мы едем? Думаю, да. А вы божий человек. Вы помолитесь за нас. — Казалось, Оберманну доставляет удовольствие, что Хардинг нервничает. — Разве Христос не приручал диких животных в пустыне?

— Не помню такого фрагмента.

— Вам следует более внимательно изучать Библию, преподобный Хардинг. Кроме того, я захватил пистолет.

— Чувствуете, воздух становится холоднее? — спросила София.

— Мы поднялись выше, чем на восемьсот футов над уровнем моря, — отозвался Оберманн. — Ида недалеко.

Они подъехали к небольшой поляне, на которой оказался пруд с зеленоватой водой, над ним нависал склон горы, покрытый пологом сосен, дубов и каштанов.

— Надо дать лошадям отдохнуть, — сказал Оберманн, — прежде чем двинемся дальше.

— А как вы намереваетесь взбираться туда? — спросил его Хардинг.

— Тут есть дорога. Ее отсюда не видно. Но люди пользуются ею тысячи лет. Кроме того, мы не станем подниматься так высоко. Поляна богинь ниже первого пика.

— Приятно слышать.

София подошла к Торнтону, который вел свою лошадь к пруду.

— Вы все время молчали, — заметила она.

— Правда? Должно быть, отвлекся.

— Думали о своей работе. Эти мысли не оставляют вас.

— Боюсь, и о других вещах. — Он не глядел на Софию. — Декорации очень хороши. Величественны.

— Каких других вещей вы боитесь?

— Это просто такой оборот. Как вы думаете, какова цель нашего похода? Должен сказать, у меня нет большого опыта путешествий в горах.

— Генрих не станет испытывать нас на прочность. Он бывал здесь раньше и знает дорогу. Вы очень таинственны, Александр.

— Когда я не могу говорить о чем-то без замешательства, я молчу. Только и всего.

София почувствовала приближение мужа.

— Александр хочет знать, куда именно мы направляемся, — сказала она Оберманну.

— Мы движемся к горе Гаргар, мистер Торнтон, в хребте Иды. Именно там богини спустились с небес. По счастливому совпадению именно там зарождается Скамандр. Так что вы увидите его исток. Гора отмечает начало этой божественной реки. И начало Троянской войны. Она вдвойне благословенна. Ведь люди любят начало приключений, разве не так?

Они пришпорили лошадей и поднялись по каменистой дороге, проходившей между густо растущими деревьями. Затем дорога повернула, и они примерно милю ехали вдоль берега ручья, который привел их в долину между двумя пиками Иды. Дно этой долины было покрыто валунами, скатившимися с крутых склонов, возвышавшихся по ее сторонам. Откуда-то сверху доносился звук текущей воды.

— Вы видите гору Гаргар и гору Котил, — объявил Оберманн, возглавлявший группу. — Вершина Гаргара находится на высоте шести тысяч футов над уровнем моря. Не волнуйтесь. Мы не станем подниматься на вершину! — Он рассмеялся. — Поляна на четыре тысячи футов ниже вершины горы. И здесь мы увидим исток Скамандра. Следуйте за мной.

— Думаю, выбора у нас нет, — пробормотал Хардинг, не обращаясь ни к кому в отдельности. Его угнетали тяготы путешествия.

Они поднимались по узкой тропе по одному, вьючная лошадь замыкала шествие. За час трудного подъема они достигли небольшого плато, откуда увидели внизу под собой долину и равнину Трои, простирающуюся до моря. Слышен был лишь звук быстро бегущей воды.

— Мы рядом с поляной богинь, — сообщил Оберманн. — Но прежде чем мы выйдем на нее, я кое-что покажу вам.

Они последовали за Оберманном по тропинке, которая, казалось, шла вокруг горы. Вдруг он остановился и указал наверх. Из пещеры в почти вертикальной скале широкой струей лился поток. Вода падала с большой высоты по выступающим камням, ниже присоединялся меньший ручей, и дальше небольшая речушка пробиралась вниз по склону горы.

— Вот исток божественного Скамандра! — воскликнул Оберманн. — Его питают зимние снега. Он чист! Он несет горё плодородие! — Внизу склоны, окрестные холмы и равнина действительно были покрыты лесами. — Здешние деревья давали древесину для кораблей Париса, когда тот готовился украсть Елену. Но на этой же горе греки нашли дерево, чтобы соорудить огромного коня! Видите, как земля формировала судьбу Трои? Отсюда боги наблюдали за битвой. Это здесь Анхизом и Афродитой был зачат Эней. Вот почему я привел вас сюда. Это часть города.

— Нам самим скоро понадобится дерево, — сказал Хардинг Торнтону, — чтобы развести костер. — Он все с большим беспокойством поглядывал на небо.

Солнце садилось, и ясное небо обещало холодную ночь. Хардинг не ожидал, что их путешествие так затянется, и ему не слишком нравилась перспектива ночевать в турецкой местности.

Но Софию и Торнтона увлек дух странствий, присущий Оберманну, они получали удовольствие от каждого мгновения, проведенного на горе. Торнтон показал ей, как лучи заходящего солнца играют на поверхности скалы, как будто в глубине горы пылает раскаленная печь.

— Ну, — сказал Оберманн, — сейчас мы посетим трех богинь.

Проехав немного назад, они свернули на не большую тропу, идущую среди скал и кустов утесника в лес. Здесь было темно и сумрачно, не видно было горного хребта и не слышно звука воды. Путешественники молчали. Вскоре они выехали на небольшую поляну, где росли рядом три ивы.

— Священная земля, — добавил Оберманн.

Они спешились и привязали лошадей к дубам на опушке.

— Эти деревья растут на том месте, где когда- то стояли богини. Ива любит воду. Они любят Скамандр, как любили его богини, — продолжил Оберманн.

К изумлению Хардинга, Оберманн встал перед ивами на колени, склонив голову в молитве. Хардинг чувствовал, что не должен поощрять этот акт поклонения, подошел к краю поляны и стал всматриваться в деревья. И вдруг отпрянул. Ему показалось, что он заметил движение в листве. Он вернулся к остальным в тот момент, когда Оберманн поднимался с колен.

— Мы можем расположиться здесь лагерем, — сказал Оберманн. — Пока еще светло, нужно набрать веток для костра. — Он засмеялся, заметив неудовольствие Хардинга. — Еда лежит в седельных сумках, и я предусмотрительно захватил четыре одеяла. Земля здесь очень ровная.

В лесу неподалеку от поляны они легко набрали топлива для костра и сложили большой кучей подальше от трех ив.

Когда небо потемнело, над горами появилась полная луна, серебряный шар с отчетливо видимыми долинами и горами. Казалось, до нее совсем близко.

— Я знаю, что мы должны сделать, — произнес Оберманн.

— Надеюсь, — шепнул Хардинг Торнтону, — что это не какая-нибудь церемония. Он совершенный язычник, вам не кажется?

— Мне кажется, это его способ поддерживать хорошие отношения.

— Отношения? С кем?

— С троянцами. С этой землей.

Оберманн подошел к вьючной лошади и вытащил из сумки мраморную головку, которую купил в Ине.

— Это награда, — сказал он. — София, ты должна выбрать среди нас самого достойного и наградить.

— Вы повторяете легенду, герр Оберманн, — заметил Хардинг. — Разве это мудро? Не приведет ли это к новому конфликту?

— Какой тут может быть конфликт? Мы не божества. Мистер Торнтон не станет никого похищать. По крайней мере, я на это надеюсь.

— Не представляю, что я должна делать, Генрих.

— Мы построимся перед тобой. Мистер Хардинг самый благочестивый. Я — самый безрассудный. Мистер Торнтон — что ж, он самый красивый. Тебе просто надо выбрать между нами.

Они стояли рядом с тремя ивами, и яркая луна на мгновение превратила их в мраморные фигуры, немые и неподвижные в серебряном свете. Изваянная голова лежала на земле перед ними и Софией.

— Я не могу сделать этого, Генрих.

— Как она может выбирать между нами, сэр? — спросил его Торнтон.

— Женщины это умеют.

— Я не так уж уверен в этом, — ответил Хардинг. — Вспомните Еву.

Они услышали неподалеку вой волка. Лошади сбились в кучу и негромко заржали, а Оберманн подошел к краю поляны и всмотрелся окружающие их деревья.

— Это предупреждение, — сказал он, вернувшись к остальным. — Только и всего.

— Тебе велят не изображать богов, — предположила София.

— Возможно.

— Мне показалось, я что-то видел между деревьями. — Хардинг был явно взволнован.

— В полнолуние, — сказал Оберманн, — волк обладает человеческой душой. Так говорили у нас в Германии, когда я был ребенком. Но чья душа захотела быть с нами сегодня ночью? — Он посмотрел на Софию. Она подумала об Уильяме Бранде.

Пока они разговаривали, Александр Торнтон набрал еще веток на поляне и в лесу неподалеку. Принес их в центр поляны и положил на уже собранную кучу.

— Огонь удержит на расстоянии любого зверя, — сказал Торнтон.

Он вытащил из кармана спички, и вскоре от языков пламени по всей поляне разошлось тепло и мерцающий свет.

— Давайте петь, — предложил Оберманн. — Петь громко. Это отпугнет ночных зверей. Я спою вам "Einerlei"[23] и "Meinem Kinde"[24].

— И он громко запел, затем стал декламировать балладу, начинавшуюся "Fűr fiinfzehn pfennige"[25]. Никто не понимал ни слова, но когда Торнтон перехватил инициативу, затянув "Плачущего оленя" и "Где пчела собирает нектар", к нему присоединился Десимус Хардинг.

Они пели до тех пор, пока пыл не иссяк, и они уже не могли придумать, что бы еще спеть. Все заснули, а тем временем костер догорал. В лесу все было тихо.

На следующее утро они проснулись в хорошем настроении, отдохнувшие и довольные, что ночью на них никто не напал. Опасность миновала.

Но, когда они свернули одеяла и затоптали остатки костра, Оберманн воскликнул:

— Она пропала! — Оберманн стоял с озадаченным видом, упершись руками в бедра. — Ее унесли!

— О чем ты, Генрих?

— Я оставил ее лежать на земле. Скульптура — мраморная голова — пропала.

— Она должна быть здесь, — возразил Хардинг. — Как она могла исчезнуть?

Они осмотрели всю поляну на случай, если голова каким-то странным образом укатилась. Поискали в лесу рядом с поляной.

— Как это можно объяснить? — с вызовом спрашивал Оберманн спутников.

— Ее мог забрать ночью медведь, — улыбаясь, сказал Торнтон. — Вдруг они собирают такие вещи.

— Совершенно бесшумно, так что мы не проснулись, — отозвался Оберманн. — Вряд ли.

— Может быть, кто-то из нас ходит по ночам? — тоже улыбаясь, предположил Хардинг. — Но вряд ли кто-нибудь из нас пошел бы в лес.

— А как ты это объясняешь? — спросила Оберманна София.

— Не знаю. — Он внимательно оглядел всех. — Вы станете надо мной смеяться, если я рискну предположить божественное вмешательство…

— Три богини спустились на землю и избавились от соперницы. Так?

— Не торопитесь, преподобный. Не забывайте, это священное место. Может быть, именно поэтому волки нас не тронули.

— Значит, — сказала София, — мрамор стал наградой богиням за то, что они защитили нас.

— Вот как, — произнес Хардинг.

— Возможно. — Оберманн обнял жену за талию. — У Софии женское понимание богинь. Может быть, они хотели получить дар.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

После отъезда Десимуса Хардинга в Константинополь прошло несколько недель. София все больше интересовалась тем, как Торнтон внимательно изучает глиняные таблички. Она приходила в его жилище, и они, сидя рядом, сосредоточенно рассматривали странные знаки и символы на разложенных на дощатом столе табличках. Она научилась точно зарисовывать их, и теперь они могли сравнивать свои интерпретации различных изображений. То, что казалось Торнтону пучком стрел, Софии представлялось снопом колосьев.

В свою очередь, Торнтон расспрашивал ее о небольших вотивных фигурках, которые регулярно находили в земле Трои. Одни были терракотовыми, с прекрасно вылепленными мужскими и женскими головами, а другие сделаны более грубо, но ключ к их смыслу можно было найти всегда. На спинах некоторых из них София заметила процарапанные линии, которые, по ее мнению, обозначали длинные волосы женского божества.

— Удивительно, — однажды утром сказала она Торнтону, показывая грубого костяного идола, — что часть фигурок выполнена так тщательно. Словно их сделал какой-то художник.

Они находились в доме Софии и Оберманна и стояли как раз над углублением под полом, где были спрятаны сокровища.

— А что вы думаете об этом? — Он показал на четыре горизонтальных линии ниже головы.

— Это ее броня. Ниже две груди. А пересекающиеся линии на теле придают ей еще более воинственный вид.

— А это?

— Думаю, ее вульва.

— Наши друзья не отличались деликатностью.

— Они не страшились жизни. Это исток мира, Александр.

— Блажен, кто жив был на том рассвете. — Он на мгновение смешался. — Простите. Это просто цитата.

— Вас не за что прощать. Это чудесное чувство. Когда сыновья и дочери Евы приходят в мир, нужно радоваться. Вот другая, похожая на нее богиня. Видите?

— У троянцев было гораздо более здравое представление о своих богах. Они могли радоваться…

— Отношениям между полами? О да. Это часть их божественности. И это нас с ними объединяет.

— Я думал, вы христианка, София.

— Не здесь. Христианство не имеет ничего общего с Троей. — Она подняла фигурку, чтобы на нее падал свет. — Это богиня жизни. Равновеликая Рее. Сейчас вы видите? Мне кажется, это детская игрушка. Или, возможно, амулет, который носили на шее. Видите? Вместо лица нарисован круг.

— Не думаю, что она предназначалась для ребенка. Слишком свирепа.

— Я бы не назвала ее свирепой. Древнее изображение, только и всего.

— А что вот это? — Торнтон поднял тяжелый предмет из диорита с пятью шарообразными выступами.

— Видите эти едва намеченные линий? Это ожерелье. Значит, этот шар — голова. — София поставила фигурку правильно. — Руки-ноги на месте, — сказала она. — Удивительно, в ней до сих пор сохранился дух.

Торнтон шагнул назад.

— Она могла принадлежать тому ребенку.

— Скелет которого мы нашли? Боюсь, его дух отлетел.

— Разве это прежде всего дает ребенку жизнь? Дух?

— Конечно, — ответила она.

— Я обычно называю это душой.

— О, душа так медлительна. Она существует в нас наподобие какого-то камня. А дух прыгает и пляшет. Это сок в стволе дерева, кровь в венах.

— Никогда не знаю, говорите ли вы всерьез, София.

— Да я никогда не бываю серьезной.

— Я видел вас серьезной. Когда вы молчите и смотрите через равнину в сторону Геллеспонта и крутите прядь волос на пальце.

— Вы наблюдали за мной! Это нечестно.

— Я часто наблюдаю за вами.

— Не делайте этого. Сейчас я говорю серьезно, Александр. Прошу вас, не делайте этого.

Увидев ее ужас, он понял, что зашел слишком далеко. Он огляделся вокруг, чтобы не встречаться взглядом с Софией, и заметил ее плащ и шляпу, небрежно брошенные на кровать. На тумбочке лежала пачка американских сигарет Оберманна.

— Вам здесь уютно, София.

— Уютно? Я бы так не сказала. — Она засмеялась. — Я справляюсь, как выражается муж.

— Но вам нравится ваша работа здесь.

— Теперь это моя жизнь. — София с минуту помолчала. Она уже жалела, что не сумела скрыть от него недовольства. — Я никому этого не говорила.

— Я восхищаюсь вами, София. — Он правильно понял ее взгляд. — Я ничего никому не скажу.

Торнтон вернулся к себе и достал начатое письмо, адресованное главе Отдела древних исторических рукописей Британского музея. Алфред Граймс был его коллегой и другом, и Торнтон чувствовал, что должен написать ему о том, как найденный после землетрясения маленький скелет рассыпался в прах у них на глазах. Таким образом, этот факт был бы письменно зафиксирован, хотя и в неофициальной форме, и послужил бы свидетельством реального состояния дел в Трое.

"Мой дорогой Граймс, — начиналось письмо. — Я здесь, на вершине крепостного холма Гиссарлык, иначе известного как Троя. Во многих отношениях это славное место — нигде больше в мире земля не открыла так много остатков древних поселений, лежащих один над другим, со всем их богатым содержимым. — Далее Торнтон описывал слои различных поселений Трои и, в частности, объяснял открытие "сожженного города", о котором, как считается, писал Гомер. На второй странице он выражал свой восторг по поводу возможности изучения глиняных табличек. — Я действительно считаю, что это один из первых образцов письма в мире, — писал он Граймсу. — Возможно, эти таблички появились прежде надписей в Месопотамии, но по этому, как и по многим другим вопросам, я еще не пришел к определенным выводам".

Он описал свои не слишком успешные попытки дешифровки этих символов и, тем не менее, подтвердил свою веру в то, что, в конце концов, "найдет путь сквозь все эти дебри".

Он на мгновение остановился, затем начал новый абзац.

"Тебе известна репутация герра Оберманна как довольно агрессивного и властного человека. Репутация вполне заслуженная. Он настоящий тевтонец, а на археологию смотрит как на инструмент для своих теорий и полностью пренебрегает доказательствами. Он приказывает разрушить что-либо римское или греческое, чтобы можно было обнаружить нечто более древнее. Когда бывают найдены глиняные черепки, относящиеся к классической древности, он выказывает неудовольствие и, если в ходе работ они попадают ему в руки, выбрасывает их! Он недовольно смотрит на каждый стремевидный сосуд, появляющийся из земли. Кроме того, произошел один прискорбный и довольно неприятный случай. — Торнтон кратко изложил историю находки детского скелета, рассыпавшегося в прах. — Я нисколько не сомневаюсь, что видел зарубки ножа на костях и еле ды содранной с костей плоти, но герр Оберманн не скрывал глубочайшего безразличия, более того, он явно обрадовался, когда скелет этого бедного существа начал рассыпаться под нежелательным воздействием воздуха. Он отказался поверить, что его благословенные троянцы практиковали ритуальное жертвоприношение или ритуальный каннибализм, несмотря на то, что подобные обычаи известны у других первобытных племен. По его убеждению, его троянцы вовсе не таковы. Они гомеровские герои в блистающих доспехах. — Торнтон снова остановился, обдумывая написанное. — Итак, я прошу тебя сохранить письмо до моего возвращения, когда я решу опубликовать подробное описание этого случая. Прилагаю рисунок, сделанный на месте погребения".

Далее шли добрые пожелания другим коллегам из Британского музея и подпись: "Сердечно твой, А. Торнтон. Затем он положил письмо в конверт и запечатал".

На следующее утро Торнтон отдал письмо турецкому мальчику, Рашиду, в обязанности которого входило ездить с поручениями в Чанаккале.

Оберманн шел к "арсеналу", где хранились находки; он дал складу такое название после того, как был найден меч. Он видел, что Торнтон вручил Рашиду небольшой пакет и, подождав в дверях, пока Торнтон не ушел, подозвал мальчика.

— Что это у тебя, Рашид? — Он бросил взгляд на адрес на конверте. — Я сегодня утром поеду в Чанаккале и возьму письмо. — Он дал мальчику его обычные чаевые. — Не говори мистеру Торнтону, а то он велит тебе вернуть его деньги.

Оберманн вернулся домой, зная, что София занята на раскопках: в траншее было найдено несколько нефритовых бусин. Оберманн вынул письмо из конверта и, тихонько насвистывая, быстро прочел его.

— Англичанин озадачен моим поведением, — сказал он вслух. — Меня не назовешь славным парнем. — И он сжег письмо на свечке.

София заметила вечером за ужином, что муж веселее и общительнее, чем обычно. Особое внимание он выказывал Торнтону, настаивая, чтобы тот положил себе еще консервированных персиков, которые он полил кюрасо из фляжки, взятой к столу.

— Это не амброзия, — заметил он. — Но и мы не боги. Мы смертные. И должны питаться консервированными персиками. Они вам нравятся, мистер Торнтон?

— И не герои, — добавил Лино. Консервированные фрукты его не привлекали.

— Что, друг мой?

— Время героев прошло.

— Ах, Лино, вы пессимист. Вы согласны с ним, мистер Торнтон? Что время героев прошло?

— Не могу сказать.

— Но ведь у вас наверняка есть мнение по этому поводу. Ваш друг Роулинсон, к примеру. Будут ли его помнить через тысячу лет?

— Он мне не друг, хотя я ценю его очень высоко.

— Так значит, он — герой?

— Не знаю, есть ли у этого слова какая-либо ценность. Его смысл со времен Т^ои изменился.

— Я бросаю вам вызов, мистер Торнтон.

— Простите?

— Я предлагаю вам трижды пробежать вокруг Трои. Как Гектор и Ахилл. Они три раза пробежали вокруг города в героическом состязании. Будем ли мы героями? Последуем ли их примеру?

— Это было не состязание, — возразил Лино. — Это была смертельная погоня.

— Но мы же спортсмены. Мы более просвещены, чем дикие троянцы. Разве не так, мистер Торнтон?

— У меня есть основания полагать, что так, сэр.

— Тогда мы просто побежим по равнине. Кем вы будете: быстроногим Ахиллом или Гектором в сверкающем шлеме?

Торнтон рассмеялся.

— Ахилл звучит слишком пугающе. Лучше я разделю судьбу Гектора.

— Так и будет. Вы выбрали сами. Завтра мы побежим по местам, о которых писал Гомер. Они начали бег от главных ворот Трои, вдоль стены. Пробежали мимо сторожевой башни и дикой смоковницы, прежде чем вышли на наезженную дорогу, к двум источникам, питающим Скамандр. Мимо водоемов, где мы обнаружили каменные резервуары. Таков будет наш маршрут.

— А что будет наградой? — спросила София.

— Вечная слава.

— Не давайте истории повториться, — шепнул Кадри-бей Торнтону. — Гектор был убит Ахиллом, и его тело проволокли по пыльной равнине.

— Я знаю. Но не думаю, что герр Оберманн до такой степени против моих теорий.

— Обежав город вокруг три раза, — сказал Оберманн, — мы покроем девять с половиной миль. Это вас пугает?

— Вовсе нет.

— В вашей школе вы, вероятно, бегали на более длинные дистанции.

— Но не по столь пересеченной местности. В Сассексе нет гор.

— Значит, вы учились на юге Англии? Можно было бы догадаться по стойкости ваших убеждений. Склад ума саксов восхищает меня своей практичностью.

— Разумеется, они верят в справедливость.

— Как все мы. Кстати, о справедливости. Как Гектору, вам позволяется начать бег. Я даю вам тридцать секунд форы.

Тут Оберманн встал из-за стола и, взяв Софию под руку, неторопливо удалился. Слышно было, как он рассказывает жене о созвездиях этой части ночного неба.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

На следующее утро, к удивлению турецких рабочих, Оберманн и Торнтон, в одних льняных рубашках и трусах стояли перед каменными глыбами, отмечавшими место подлинных ворот Трои. С ними были София, Лино и Леонид. Леонид вручил каждому из них металлическую кружку с водой из источника.

Казалось, участники соревнования неравноценны: крепко сложенный Оберманн с обычной для среднего возраста полнотой и достаточно юный Торнтон, сохранивший стройность и спортивное телосложение.

— София, — сказал Оберманн, — будь так добра, ударь вот в это, чтобы возвестить начало. — Он вручил ей большую бронзовую чашу с нарезным орнаментом по краю, добытую в одной из кладовых древнего дворца. — Телемак, тебе придется пойти вперед и проверить наш маршрут. Ты будешь следить за нашим бегом, подобно богам, наблюдавшим бегство Гектора. Вы стартуете через тридцать секунд, мистер Торнтон.

Софию удивляла уверенность мужа. Как он может соревноваться с этим спортивным молодым человеком в беге девять с половиной миль? Он уже вспотел на утреннем солнце. Тем не менее, он полон решимости и ждет не дождется начала состязания.

— Вы будете молодым оленем, мистер Торнтон, и, как только вы появитесь из лесной чащи, я стану преследовать вас по рощам и просекам, "словно пес быстрорыщущий".

— Гомер?

— Мне передается его огромная энергия. Помните этот фрагмент о сне, в котором человек не может обогнать бегущего впереди него? Посмотрим, сбудется ли сон. Ты готова, София?

София ударила ладонью по бронзовой чаше.

Услышав глухой звон, Торнтон начал первый круг. Оберманн, глядя ему вслед, вслух отсчитал тридцать секунд. Затем, послав жене воздушный поцелуй, двинулся следом. Он казался Софии совершенно спокойным, и, как выяснилось, бежал быстрее, чем она ожидала, изящно неся свое большое тело, словно рассекая воздух. Хотя вряд ли у него был шанс догнать Торнтона, бежавшего быстро и сосредоточенно, как опытный бегун. Они скрылись из вида.

— Какой в этом смысл? — спросила София стоявшего рядом с ней Лино.

— Ваш муж хочет дать англичанину урок. Я еще не понял, какой.

— Проиграв ему? Ведь так оно и случится.

— Если случится так, значит, Торнтон чему- то научится, победив человека старше себя. Это вполне возможно. Поступки вашего мужа бывают таинственны.

Наконец Торнтон снова появился, он бежал более размеренно, но без малейшего труда. Он помахал Софии, но ничего не сказал. Спустя две-три минуты появился Оберманн; он двигался ровным, довольно быстрым шагом.

— Я в форме! — крикнул он Софии. — Ежедневное плавание закалило меня! Я — орел, пикирующий сквозь облака на равнину!

— Если они пробегут двадцать кругов, — сказал Лино, — герр Оберманн может победить. Я ощущаю его упорство.

— Я начинаю понимать его, — сказала София. — Он победит любой ценой.

— Если его не поразит молния, что сложно представить.

— Меня бы не удивило, мсье Лино, если бы мой муж сам сумел вызвать молнию.

— Вы считаете его опасным? — Тон Лино был легким и веселым. — Наверняка нет.

— О нет, — София отвечала тоже легко. — Но его боги опасны.

— И если бы он мог призвать их…

— К счастью, это уже невозможно.

— Значит, простой смертный?

— Но он ограничивает возможности смерти, насколько может, вам не кажется?

— Пытается, фрау Оберманн. — Лино помолчал. — Завидую вам.

— В каком отношении?

— Вы проживете достаточно долго, чтобы увидеть, преуспеет он или нет.

Снова появился Торнтон, завершивший второй круг. Он выглядел энергичным и свежим, как раньше. София хотела заговорить с ним, но он поднял руку.

— Я слишком сильно потею, — сказал он. — И нехорош для компании.

Через четыре минуты после того, как Торнтон миновал их, появился Оберманн, двигавшийся таким же ровным шагом и с той же мощью, что и в начале. Минуя Софию, он выкрикнул какую-то фразу по-гречески, но она не разобрала слов.

— Эзоп, — сказал Лино. — "Заяц и черепаха".

На третьем круге, к удивлению Софии, Оберманн появился один. Когда он был еще далеко, София крикнула ему:

— Где Александр?

Оберманн пожал плечами, но ответил, лишь когда приблизился:

— Гектор распростерт в пыли.

— Почему? Что случилось?

— Я не стал останавливаться и выяснять, — Оберманн громко рассмеялся, но не сбавил шагу, пока не достиг каменных глыб, где кончалась дистанция. — Ахилл одержал победу! — Он подошел к Софии с распростертыми объятиями. — &е венок для победителя? Разве ты не хочешь поздравить своего славного мужа?

— Нужно пойти к нему, — София уклонилась от объятий. — Может быть, он ранен.

— Телемак позаботится о нем. Смотри, вон они идут. Заяц хромает, но вполне цел.

Леонид поддерживал Торнтона, они медленно приближались.

Софию удивила собственная острая тревога, она с беспокойством наблюдала, как Торнтон нетвердо идет, опираясь на Леонида. Только когда они приблизились, стало видно, насколько он бледен.

— В чем дело? — спросила она.

— Лодыжка. — Торнтон попытался улыбнуться, но получилась гримаса.

— Вы упали?

— Что-то ударило меня по спине. Камень. Обломок скалы. Я почувствовал боль, споткнулся и упал.

— Нога не сломана, — заметил Оберманн. — Это растяжение. Пусть мистер Торнтон обопрется на тебя и отдохнет, Телемак. Мы отнесем его.

— Обломок скалы? — недоверчиво переспросила София.

— Это невозможно, — ответил Оберманн на ее вопрос. — Около вас никого не было, мистер Торнтон. Ты кого-нибудь видел, Телемак? — Леонид покачал головой. — Со стен Трои в вас не могли ничего кинуть. Вы поскользнулись и упали. Вот и все.

— Я почувствовал удар. И потерял равновесие.

— Значит, это таинственное происшествие, мистер Торнтон.

— Это мог быть камень, выпавший из клюва птицы, — рискнул предположить Леонид. — Такие вещи случаются.

— В таком случае, — заметил Оберманн, — это было бы знамение. Но не думаю, что мистер Торнтон верит знамениям.

— На спине должен был остаться след.

Оберманн осмотрел кожу Торнтона.

— Никакого следа. Нет даже царапины. По моему мнению, в вас попала стрела Афины. Стрелы богов невидимы.

— А почему Афине пришло в голову поразить его? — спросил Лино.

— Ей захотелось сохранить честь основателя Трои!

— Какого основателя?

— Открывателя, не основателя, — Оберманн засмеялся. — Я оговорился.

— Это был камень, — четко выговорил Торнтон, — который швырнули в меня с большой силой.

— Но синяка не осталось.

— Если бы он попал мне в голову, то мог бы убить меня.

— Но вы не убиты! — Оберманн хлопнул в ладоши. — Вы всего-навсего растянули лодыжку. Не будь вы англичанином, я бы, пожалуй, мог обвинить вас в том, что вы не умеете проигрывать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Из-за растяжения лодыжки Торнтон оставался дома и продолжал напряженно изучать глиняные таблички. От длительного разглядывания изображения становились бесформенными, представлялись путаницей линий и знаков. Чтобы избежать этого, он педантично распределял время между различными этапами расшифровки. Например, сравнивал эти таблички с различными видами египетского иероглифического письма, ища сходство. Изучал ряды символов в поисках связи с клинописью Месопотамии. Отделял явные изображения, или идеограммы, от знаков, которые, по его мнению, имели фонетический характер. Он считал, что в фонетических группах может выделить восемь разных сочетаний, или слогов.

— Это определенного рода записи, — сказал он как-то Софии. Она каждый день приходила осматривать его лодыжку и смазывать ее медвежьим жиром, купленным в Чанаккале. Считалось, что это превосходное средство от растяжения мышц, и, действительно, состояние лодыжки Торнтона заметно улучшилось. — Они носят краткий и деловой характер. Они объединены в группы.

— Если это отдельные записи, — заметила София, — в них должны быть цифры.

— Именно. Видите знаки в конце каждого ряда?

— А что это за пометки в начале линий? Похожи одна на другую.

— Верно. Я еще не знаю их смысла. У меня есть предположение, что они означают различные падежные или глагольные окончания. Множественное число, а не единственное. Винительный, а не именительный. Если все это свидетельства грамматических изменений, тогда… Простите, София. Я утомляю вас своей бессмыслицей.

— Это вовсе не бессмыслица. Здесь явный смысл. Смысл, идущий от самого начала мира.

— Столько табличек сгорело или разбилось! Иногда мне кажется, что я веду поиск в золе.

— Муж научил меня ценить воздействие огня. Благодаря огню многое сохранилось.

— Когда вспыхивает пожар…

— Да? — Она насторожилась.

— Кто скажет, что уцелеет, а что погибнет? Смотрите. Вот это кажется мне глиняным ярлыком, но предмет, к которому он был прикреплен, утрачен. Вот глиняная печать, но я не могу различить изображения. Что это. Танцующая фигура? Или цапля?

— Вам следует вооружиться терпением, Александр.

— Знаю. Троя строилась не в один день. Могу я задать вам вопрос, София?

— Если он приемлем.

— Вы счастливы здесь?

— Я довольна. Я занята нашей общей работой.

— Вы не жалеете, что приехали сюда?

— Вы спрашиваете, не сожалею ли я о замужестве.

— О нет. Ничего подобного. — Он был явно смущен. — Я бы никогда не задал подобного вопроса.

— А я бы на него не ответила. А вы счастливы здесь?

— Я доволен своей работой, как и вы. Пожалуй, это самое захватывающее из всего, чем я когда- либо занимался. Поразительно интересная работа.

Они молча рассматривали таблички, затем Торнтон отложил их.

— Есть еще одно, о чем я должен вас спросить, София.

— О чем? — Она, казалось, встревожилась, рука непроизвольно легла на горло.

— Вы замечаете… чувствуете… здесь нечто странное?

— Что вы имеете в виду?

— В меня попал камень, который потом исчез. Кости ребенка рассыпались у нас на глазах.

— Воздействие воздуха. Вполне обычное явление.

— Не только это. Все. Землетрясение тоже. Вы, должно быть, замечали и другие странности.

— Ничего необычного. — Она не стала говорить о внезапной смерти американца, Уильяма Бранда, потому что не знала, как о ней рассказать. Но ей вдруг живо вспомнилось совсем другое. Она снова услышала странный женский крик на ферме Теодора Скопелоса. — Вы оказались в незнакомом окружении. Только и всего.

— Так и есть. И мне стали мерещиться всякие фантастические вещи. Вы этого не одобряете.

— Вы не нуждаетесь в моем одобрении, Александр.

— Напротив. И я чувствую, что мне нужна ваша поддержка.

— Для чего?

— Чтобы оставаться здесь.

Она наклонилась и легко поцеловала его в щеку.

— Вот вам моя поддержка, Александр.

Ближе к вечеру взволнованный Кадри-бей принес Торнтону много табличек, найденных одновременно в одном из последних раскопов зоны кухни или столовой, где уже были найдены кости коз, овец и туров.

— Я рад вручить их вам, мистер Торнтон, — сказал он. — Если я могу высказать свое скромное мнение, они значительно старше других. Их нашли на гораздо большей глубине.

— Где они лежали?

— В каменной печи. Желаю успеха.

Рассматривая вечером таблички, Торнтон обнаружил, что мнение Кадри-бея справедливо. Это были изображения или слова-изображения, идеограммы, похожие на самые ранние из известных образцов иероглифического письма. Там была рыба, была пальма, нечто напоминавшее лодку, гора. Глядя на эти изображения, Торнтон ощущал, что заглядывает в утраченный мир, в котором каждая существующая в природе вещь была священной и обладала жизнью.

Его заинтересовала одна из табличек. На ней было четыре горизонтальных линии и четыре кружка в ряд над ними, справа изображение молота или топора. В каждом кружке две точки. Если бы Торнтон был математиком, его, возможно, могла бы сбить с толку эта симметрия. Но он вдруг понял, что кружки это головы, и у него перехватило дыхание. Четыре головы, отделенные от тел, горизонтально лежащих под ними; они были отрублены топором, дополнявшим идеограмму. Это была запись о четырех убийствах или жертвоприношениях.

— Теперь я знаю, — прошептал он. — Это город смерти.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Воспоминание о женском крике не оставляло Софию и когда она вернулась домой. Для нее крик был связан со сдержанностью в поведении Марии Скопелос, с танцем козла под мелодию флейты и, как ни странно, с неожиданным появлением Леонида после ее долгого сна. Это были отдельные явления, но Софии казалось, что они образуют узор, который она никак не может проследить.

Почему она вдруг потеряла сознание или неожиданно заснула при Теодоре и Марии? Леонид приехал, чтобы сопроводить ее назад. И потом случилась странная вещь. Он не отреагировал на крик женщины. Он утверждал, что козел, в возбуждении после своего танца вбежав в кухню, заставил Марию испуганно вскрикнуть. Но София была убеждена, что это был крик страдания.

И она решила отправиться в поездку.

— Я съезжу в Чанаккале, — сказала она мужу на следующее утро.

— Вот это речь женщины! Конечно, София, ты вправе покупать красивые вещи. Ты заслуживаешь самого лучшего. Фрау Оберманн должна быть совершенством.

— Как ты думаешь, "Центральная" — подходящая гостиница?

— Ты хочешь остановиться там? Конечно. Они хорошо меня знают. Я попрошу Телемака поехать вперед и заказать тебе самый большой номер.

— Нет, Генрих, нет. Это приключение — мое. Я сама все устрою.

— Как пожелаешь. Накупи вещиц из шелка и льна. Купи нарядные туфельки. Вот тебе золото. — Он прошел в угол их комнаты и взял несколько монет из сосуда.

— Не надо, Генрих. У меня есть собственные деньги. И мои афинские драгоценности. Мне не понадобится золото.

— Как хочешь. — Он, казалось, был в замешательстве. — Ты будешь Артемидой в облике смертной женщины, которая шествует, окруженная сияющим туманом, среди других людей.

— Я так не думаю. Мы все смертны.

— Не говори так, София. В своих стремлениях мы боги. Воля это бог.

— У меня опасный муж.

— Преданный муж. Верный муж, который предлагает тебе золото. — Он рассмеялся. — Ни одна женщина на свете не устоит против меня.

— Давай не будем это проверять. Теперь я должна собраться.

У Софии не было определенного плана. Она даже не была уверена в своих намерениях, ей просто хотелось поехать на ферму и разузнать побольше о Марии и Теодоре Скопелосах. Разумеется, она понимала, что таким образом узнала бы что-то о прошлом мужа. Поэтому, пока она ехала верхом по пыльной дороге в сторону Чанаккале, ее не оставляло чувство вины и ощущение собственной греховности.

Два коршуна, круживших в вышине, казалось, следили за ней, и она, пришпорив лошадь, поехала быстрее; птицы продолжили ленивый полет над долиной, и София улыбнулась собственной глупости.

Приехав в город, она остановилась в "Центральной" и забронировала номер; если ее визит на ферму будет безрезультатным, ей нужно будет где-то выспаться ночью. Пока лошадь Софии кормили и поили во дворе, она лежала на постели, а деревянный вентилятор медленно вращался над ней. Вдруг она поняла, что дрожит. Не от прохлады в комнате и не от жары в поездке. От страха. Но чего ей бояться? Или какая-то общая трагическая ситуация подействовала на нее?

Она встала и подошла к окну, откуда было видно, как горожане спешат по своим повседневным делам. И страх понемногу оставил ее.

София поехала из Чанаккале по извилистой дороге в деревню Карамык. Уже перевалило за полдень, и жара угнетала ее, она ничего не пила и не ела после отъезда из Гиссарлыка. Неподалеку бежал ручей, но она остерегалась пить медленно текущую солоноватую воду равнины.

Увидев каменную хижину хранителя моря, она, однако, забыла об усталости. София колебалась, стоит ли беспокоить отшельника, погруженного в раздумья, хотя знала, что существует обычай предложит» еду и питье путнику. Приблизившись к небольшому домику, она увидела, что дверь открыта.

Привязав лошадь к деревянному колу рядом с хижиной, она подошла к двери. Хранитель моря почувствовал ее присутствие раньше, чем услышал шаги, и спросил по-турецки: "Кто там?" Она объяснила, что едет мимо и просит воды, и отшельник вышел на порог.

Он был очень высок, бледен, длинные темные волосы доходили до плеч, усы и борода тоже были длинные. Он смотрел не на нее, а в сторону, но дело было не в вежливости и не в застенчивости. Он сказал, что вода для нее есть, но что она должна подождать снаружи. Вошел в дом и вернулся с кувшином и чашей.

Хранитель по-прежнему не смотрел на нее. Возможно, ему не полагалось смотреть на женщин. Она жадно пила из чаши, а он все это время сжимал и разжимал кисти рук. Когда она поблагодарила, он взглянул на нее, и она ощутила, как ее тряхнуло, в буквальном смысле слова. Глаза отшельника оказались необыкновенно светлыми, радужка была почти белой, словно нечто бледно- бледно-голубое на снегу. В них не было ничего, кроме тишины, одиночества и скорби, в светлых глазах отшельника она увидала пещеры и поросшие кустарником горы, и одинокие тропки. Затем он отвел взгляд, и это ощущение пропало.

Он спросил, куда она едет, и она махнула рукой в сторону фермы. Отшельник покачал головой.

— Не езди туда, — сказал он. — Там живет безумная женщина. Безумная! Deli kadin! — Повторяя эту фразу, он раскинул руки и опустил взгляд, уподобившись распятию.

София поблагодарила его за воду и уехала.

Получалось, ее подозрения справедливы. Странный крик издала женщина, которую хранитель моря считал безумной. Интересно, видел ли он ее на тропинках и дорогах по соседству? Скорее, слышал о ней от тех, кто оставлял ему пищу и воду.

Теперь София продвигалась вперед медленно, раздумывая над тем, что связывало ее мужа с Теодором Скопелосом.

Она ехала по тропинке, повторявшей изгибы ручья, и вдруг ее внимание привлек неожиданный звук — впереди на небольшом расстоянии от нее виднелась безошибочно узнаваемая фигура Леонида на белом коне, направлявшегося к ферме. Она сошла с лошади и спрягалась в тени старого дерева, росшего у ручья. Почему Леонид вернулся сюда? Может быть, за сокровищами, которые она привезла в прошлый раз? Это объяснение казалось наиболее правдоподобным. Тем не менее ей хотелось разузнать, в чем депо. Она привязала лошадь у ручья и пошла вперед по грунтовой дороге.

Увидев впереди ферму, София замедлила шаги. Она не собиралась подходить слишком близко. Ей пока не хотелось, чтобы ее видели.

До нее донесся смех — истерический, дикий смех, полный страдания. Это смеялась безумная женщина.

София шла вперед, словно ее притягивало чужое отчаяние. Стали видны три фигуры во дворе. Подойдя еще ближе, она различила профиль Леонида. Он сидел на земле, рядом с ним, завернувшись в белую простыню или одеяло, стояла женщина. Седые волосы доходили ей до плеч, выражение лица было свирепым, похоже было, что женщину терзают чудовищные мысли. Затем женщина опустилась на колени, и они вдвоем — Леонид и женщина — стали ударять друг друга руками, как собаки лапами.

Зрелище показалось Софии невыносимым. Она продолжала идти вперед, теперь уже быстрыми шагами. Женщина первой ощутила присутствие Софии и зарычала на нее. Леонид обернулся и увидел приближающуюся Софию. Он вскочил на ноги.

— Что это за ужасное существо, Леонид? Что ты здесь делаешь?

Леонид покачал головой и ничего не ответил. Он смотрел на Софию с непонятной жалостью.

— Ответь мне. Что ты делаешь?

— София, это моя мать.

Женщина заверещала, выкрикивая по-русски:

— Мать! Мать! Матушка!

София застыла. И вдруг ей все стало ясно. Она повернулась и побежала изо всех сил, а вслед ей несся смех женщины. Ни разу не остановившись, она добежала до лошади. Торопливо взобралась в седло и галопом ускакала.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В то утро, когда София уезжала в Чанаккале, Торнтон проснулся раньше обычного. Едва открыв глаза, он понял, что тайна табличек разгадана. Язык не был греческим и никак не был с ним связан. Торнтону было известно его происхождение.

Он вышел из своего жилища в тот момент, когда Оберманн обнимал на прощание Софию. Торнтон отвернулся. Ему не доставляло удовольствия смотреть, как Оберманн целует жену.

— Вы рано поднялись, мистер Торнтон, — сказал ему Оберманн на обратном пути к раскопу. — Если верить пословице, вас удача ждет.

— У меня просто много работы.

— Таблички захватили вас? Что вы думаете по их поводу? Можно? — Не дожидаясь разрешения, он вошел в дом Торнтона. Увидел лежавшие на столе таблички, взял одну. Стал внимательно рассматривать. — Гомер говорил, что есть язык людей и есть язык богов. Возможно, это как раз язык богов.

— Вряд ли, герр Оберманн, я так не думаю. Это, безусловно, язык людей. — Торнтон с трудом справлялся с охватившим его возбуждением. — Но это не те люди, которых вы воображаете.

— Да? — В тоне Оберманна слышалось пренебрежение.

— Разрешите кое-что показать вам. Видите эти последовательно записанные знаки? Сначала они ничего не значили для меня, но затем я различил семь разных вариантов.

— Семь падежных форм?

— Именно. Это что-нибудь говорит вам?

— Я имею дело с землей и камнем, мистер Торнтон. Мне не уследить за ходом вашей мысли.

— Они идентичны древнему санскриту. А вот это видите? Два этих отдельно стоящих знака можно увидеть в конце многих слов. Думаю, они обозначают время. Я интерпретирую их как уа и tva. Знаете, что это, герр Оберманн?

— Скажите мне.

— Древний санскрит. — Во взгляде Оберманна читалась невозмутимость и любопытство. — Разве вы не понимаете? Троянцы говорили языком древних Вед. Это люди Ригведы и Самаведы.

— Это невозможно, сэр. Противоречит здравому смыслу. Они были греки, а не индийцы.

— Я не сказал, что они индийцы. Они были частью народа, происходившего из Пенджаба и Уттар-Прадеша. Они бесконечно древнее греков. Разве это не потрясает вас? — Оберманн молчал. — Вот свидетельство письменности, существовавшей задолго до появления финикийского или греческого алфавита. Это огромное открытие!

— Ваша интерпретация ошибочна, мистер Торнтон. Это не так. У вас создалось ложное впечатление.

— На каких свидетельствах, сэр, вы основываете свое мнение?

— Это не мнение. Это мое суждение.

— Но ваше так называемое суждение должно быть основано на имеющейся информации.

— На имеющейся информации? Я потратил жизнь и состояние на изучение этого города, мистер Торнтон.

— Это к делу не относится.

— Я день и ночь работал, чтобы открыть для археологии новый мир. Я сделал столько, сколько ни один человек не сделал и не мог сделать.

— Вы говорите только о себе…

— Не прерывайте меня. Отныне Троя будет стоять в веках, пока на земном шаре живут люди. Жителей Трои воспел Гомер и тысяча других поэтов с тех самых пор, как поэты начали слагать стихи. Троянцы всегда были европейцами, а не азиатами. Мысль о том, что они пришли с востока, противоречит здравому смыслу. Неужели мы станем ниспровергать мировую традицию ради вашей теории?

Торнтон, несмотря на все старание сохранять спокойствие, очень рассердился.

— Разрешите мне продемонстрировать вам еще вот это, герр Оберманн. И скажите мне, если это тоже покажется вам моей теорией. — Он взял глиняную табличку с изображением топора и четырех отсеченных голов. — Разве вы не видите, что это жертвы и орудие их умерщвления? Это изображение человеческого жертвоприношения!

Оберманн отвернулся и не стал смотреть.

— Неужели вы думаете, что мне интересна эта чепуха? — Он выхватил у Торнтона табличку и швырнул в угол. — Вы решили уничтожить меня и мою работу! Вас подослали мои враги в Англии, которые не успокоятся, пока не осмеют меня и не заставят замолчать!

— У меня нет такого намерения. — Как только Оберманн принялся кричать, Торнтон успокоился. — Я рассказываю вам о том, что я открыл. Только и всего.

— Что вы открыли? А как же мои открытия? Я совершил чудо, мистер Торнтон! Никто в Англии не понимает этого! А ваш музейчик — гнездо змей, которые только и ждут, чтобы ужалить меня.

— Поверьте мне, сэр, это неправда. Мы чтим ваше имя.

— Ну, достаточно! — Оберманн с явным усилием взял себя в руки. — Я рассердился на вас, это лишает меня сил и укорачивает мне жизнь. Я не могу этого себе позволить.

— Мне очень жаль, если я вас рассердил.

— В самом деле? — Оберманн внимательно посмотрел на Торнтона. — Тогда давайте мириться. Существует старинный греческий обычай для завершения спора. Тот, кто затеял ссору, произносит строки из восьмой песни "Одиссеи": "И если сказал я дерзкое слово, пусть ветер его унесет и развеет". Другой отвечает ему словами восемнадцатой песни "Илиады": "Гнев оскорбленного сердца в груди укрощаем". Вы помните слова из "Одиссеи"?

— Но я не начинал спора, герр Оберманн. Я просто изложил выводы своей работы.

— Значит, я должен винить себя?

— Вы произнесли резкие слова, сэр.

— Хорошо, пускай. Неважно.

Он прочел наизусть строки Гомера, и с его подсказкой Торнтон произнес ответную реплику.

— Теперь мы снова друзья, — сказал Оберманн. Он попытался улыбнуться, но не сумел, и торопливо ушел.

Торнтона трясло. Он сел на постель и попытался успокоиться. Он в полной мере ощутил гнев и презрение Оберманна и понял, что не сможет оставаться в Гиссарлыке.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Очнувшись, София поняла, что лежит на кровати в номере гостиницы "Центральная" в Чанаккале, а деревянные лопасти вентилятора медленно, с шумом вращаются над ней. В дикой спешке, уезжая с фермы, она не думала ни о чем. Должно быть, она проспала здесь ночь, хотя совершенно не помнила, как сюда вернулась.

Безумная женщина была женой Оберманна, той самой женщиной из России. Когда он нечаянно проговорился об этом браке, то сказал Софии, что жена покончила жизнь самоубийством. Но на самом деле она не умерла. За ней смотрят слуги Оберманна, греческая супружеская пара, приехавшая вместе с ним из Греции в Малую Азию. Леонид — сын Оберманна. Теперь она осознала их несомненное сходство — очертания подбородка, широкий лоб.

София поняла это так ясно, как если бы муж сам рассказал ей. Муж? Вряд ли он развелся с этой безумной женщиной, а в таком случае София никогда не была его законной женой. Она пошевелилась на постели и застонала. Тогда кто она? Впереди неизвестность, перед которой она терялась.

Рядом с кроватью стояли таз и кувшин с водой, София поднялась и сполоснула лицо. Первое, что пришло в голову — бежать, бежать от него, от самой себя, бежать из Трои. Если она вернется в Афины, то, безусловно, будет считаться опозоренной, но эта участь не страшила ее. Она знала, что в делах, которые связаны с деньгами, не может полагаться на чувство чести своей матери, но считала, что сумеет выдержать ее упреки. А отец. Что ж, он не имел никакого значения.

Она снова бросилась на кровать и заплакала. Но вскоре успокоилась, хотя ничем не утешилась и ничего не придумала. Утерла глаза рукавом жакета и встала. Волнение и беспомощность исчезли, теперь она ощущала гнев. Он лгал ей. Он скрывал от нее "эту историю", как писал в послании к Теодору Скопелосу. Он оскорбил и предал ее.

— Бояться не надо, — произнесла она вслух. — Я не должна смиряться. Нужно выдержать. Я должна бороться с ним и победить.

Она не уедет. Она вернется в Гиссарлык и встретится с Оберманном лицом к лицу. Торнтон и Лино послужат ей свидетелями в обвинениях против мужа. Почему она должна стать жертвой его обмана, ведь ее воля так же сильна, как и его, а ее совесть несравнимо чище?

София вышла во двор, сказав гостиничному персоналу, что оставляет за собой номер на неопределенный срок, и забрала свою лошадь. Затем направилась в Гиссарлык.

В гостинице ее предупредили о надвигающейся буре. Небо потемнело, с моря дул сильный ветер.

Выезжая из города, она заметила молнию, а спустя какое-то время послышался гром. В том состоянии, в каком находилась София, молния показалась ей стрелой, указывающей на Трою. Лошадь раздувала ноздри и тревожно выгибала шею, но София подгоняла ее. Полил дождь, а София только громко рассмеялась. Она едва заметила, что платье ее мгновенно промокло, словно она вошла в море. Она все еще была в ярости.

Подъехав к Скамандру, София увидела стремительно несущийся поток и впереди, за завесой ливня, холм Гиссарлыка с поднимающимся, словно дым, паром. И, не уступая в ярости бушующей вокруг стихии, она вновь пришпорила лошадь, полная решимости встретиться с Оберманном, и помчалась к месту раскопок.

Но в изумлении остановилась. Дом Александра Торнтона местами обгорел, а соломенная крыша была уничтожена. Сильный дождь лил внутрь. София соскочила с лошади и побежала к дому. Подойдя ближе, она увидела открытую настежь дверь. Появился сам Торнтон. Чуть ссутуленный, словно от боли, он, казалось, не замечал ее.

— Александр! Александр! Что случилось?

— Все пропало. Размыто. Уничтожено.

— Таблички?

— Да.

Она посмотрела вверх на обугленную и все еще тлевшую солому.

— Должно быть, это молния, — сказала она. — Я видела ее в Чанаккале.

София огляделась, ища глазами Оберманна. В отдалении, за отвалом, он деятельно руководил укрыванием части раскопа мешковиной.

— Я не уверен, что в этом виновата молния. Не уверен. — Торнтон пристально посмотрел на Софию, и она сразу поняла, что он имеет в виду. — Я проснулся от жара пламени. Как раз перед тем, как началась эта ужасная гроза. Но у меня не было возможности спасти их. Ливень. — На мгновение Софии показалось, что он вот-вот расплачется. — Все пропало. Мои рисунки тоже. Они уничтожены.

— Дай мне взглянуть.

Он пригласил ее войти, и она своими глазами увидела, что таблички превратились в клейкую темно-коричневую массу, а рисунки Торнтона, тронутые огнем, совершенно размокли.

— Уничтожены, — повторил он. — Словно их и не было. — Ливень продолжал поливать их. — Этого он и хотел.

София обвела взглядом жилище Торнтона в надежде, что хоть какие-то таблички уцелели. Она уловила на постели какое-то движение и, приглядевшись, увидела небольшую коричневую змейку, ползшую по подушке. Она дотронулась до руки Торнтона.

— Смотри. Вон туда. Змея. Ante!ion. — На белых льняных простынях извивалась змейка, и они оба отступили на шаг. — Нам нужно уехать отсюда, — торопливо сказала она. — Немедленно.

— Но твой муж…

— Он мне не муж! — прошептала София, словно не веря собственным словам. — И он пытался убить тебя.

— Что?

— Змея. Она не могла появиться здесь случайно. Я знаю, что он умеет находить их.

В первый раз стало заметно, что Торнтон испуган.

— Что же нам делать?

— Пошли. Мы должны сейчас же уехать. Он нас не видит.

— Домой…

— Возьми паспорт и все свои деньги. Я вернусь через несколько минут.

София побежала к своему дому.

Оберманн все еще был занят защитой раскопа от продолжавшейся бури и не заметил ее появления.

Войдя в дом, она забрала драгоценности, которые привезла из Афин. Снова выбежала под дождь.

Торнтон ждал, воодушевленный ее энергией и решимостью покинуть Трою.

— Возьми коня и поезжай за мной, — крикнула она.

Под проливным доедем они поскакали к Чанаккале. Еще одна вспышка молнии озарила равнину, превратившуюся в болото с узкой тропкой твердого грунта, по которой они двигались. За пеленой дождя никто не видел, как они уехали, кроме мальчишки, состоявшего на побегушках у Оберманна.

Когда они прибыли в гостиницу, владелец, встревоженно посмотрев на них, заговорил с Софией по-гречески.

— Мадам Оберманн, почему вы ехали в такую жуткую грозу?

— Там случился пожар, — ответила она. — Мы ищем здесь убежища.

— Пожар? Есть пострадавшие?

— Нет, пострадавших нет. У вас найдется номер для мистера Торнтона? Он англичанин, работает у Генриха Оберманна. — Она твердо произнесла эту фамилию.

— Конечно. А теперь вы должны обсушиться и переодеться. После такой грозы легко простудиться.

Как только они разошлись по своим номерам, им принесли полотенца. Торнтону одолжили блузу и широкие брюки турецкого рабочего, а Софии — черный наряд местных женщин.

— Мы аборигены, — сказала она, когда Торнтон открыл дверь своего номера, чтобы впустить ее. — Мне идет?

— Его удивило, что она может шутить в данных обстоятельствах.

— Надеюсь, ты не простудилась.

— Простудилась? Никогда в жизни не чувствовала себя здоровее! — Она рассмеялась, глядя на его озабоченное лицо. — Мы приняли решение.

— Он подвинул ей стул и сел напротив.

— Ты понимаешь, что мы сделали?

— Разумеется, Алекс. Мы убили дракона.

— Мы не сможем вернуться.

— Разве ты действительно хочешь вернуться? Ведь он пытался убить тебя.

— Змея могла приползти во время грозы.

— Он уничтожил твои таблички.

— Это могла быть случайность, София.

— В Трое случайностей не бывает.

— Оба говорили быстро и взволнованно.

— Ты сказала, что он тебе не муж.

— София рассказала ему всю историю. Он очень внимательно слушал. Когда она закончила рассказ, он вздохнул.

— Значит, он привез эту женщину…

— Свою жену.

— Он привез с собой свою жену и поручил ее слугам. Интересно, отчего она сошла с ума.

— Не хочу этого знать.

— И ты уверена, что Леонид ее сын?

— Он назвал ее матерью, Алекс. Мне кажется, это убедительное доказательство, разве не так?

— Он действительно похож на Оберманна. Сейчас я это вижу. Но я никогда не думал…

— Никто не мог этого подумать.

— Конечно, именно поэтому Оберманн называет его Телемаком. Сыном хитроумного Одиссея.

— Я хотела встретиться с ним. Разоблачить его. Но ты прав. Я не могу туда вернуться.

Торнтону стала совершенно ясна ситуация, в которой он очутился.

— У меня нет причины возвращаться. Он уничтожил мою работу. Если нас видели, когда мы уезжали…

— Это могло бы скомпрометировать нас?

— Разумеется.

— Мужчину и женщину, едущих верхом во время грозы?

— К тому же, он скоро узнает, что мы взяли с собой паспорта и деньги, — сказал Александр.

София встала и подошла к окну. Дождь все так же заливал опустевшие улицы.

— Нам надо уехать в Константинополь. Там мы будем невидимы, пока не решим, что делать. Ты, конечно, должен вернуться в Англию.

— А ты, София?

— Не знаю.

— Вернешься в Грецию?

— Я была шлюхой Оберманна. — Торнтон густо покраснел. — Кому я там нужна? Мои родители зависят от его денег. Они не будут рады моему возвращению.

— Мы можем пожениться, София. — Он произнес это легко, почти небрежно. — Я мог бы сказать — для того чтобы спасти твою репутацию. Но это было бы оскорблением для тебя. Я просто хочу жениться на тебе. — Она повернулась и пристально посмотрела на него. — Я знаком с доброжелательным священником в Лондоне. Там тебя никто не знает.

— То есть, никто не знает моей истории? Но я буду помехой тебе.

— Не представляю лучшей судьбы для себя.

София решила, что он предлагает пожениться из сочувствия, чтобы обеспечить ей законный статус и имя.

— В Англии легко развестись спустя какое-то время?

— Я не сказал ни слова о разводе.

София смотрела на него, не зная, как реагировать.

— Не понимаю тебя, Алекс.

— Я буду счастлив жениться на тебе. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Но мы едва знаем друг друга.

— Я наблюдал за тобой, София, как я уже признавался. Видел тебя в тени этого человека. Разговаривал с тобой. Делился открытиями и видел увлеченность в твоих глазах. Это место как бы служит ареной для испытаний. Я знаю тебя так же хорошо, как если бы мы были знакомы сто лет.

— Сто лет было бы слишком много. — Она не знала, что ответить. — Мы бы устали друг от друга.

— Я никогда не устал бы от тебя.

— Я не девушка, Александр.

— Ты носишь его ребенка?

— Нет. Думаю, что нет.

— Мне этого достаточно.

— А что будет с ним?

— Он будет рвать и метать, — ответил Торнтон. — Но ничего не сможет сделать. Гордость не позволит ему обнародовать эту историю.

— Он двоеженец. По греческим законам он должен попасть в тюрьму. — Она вдруг засомневалась. — А что, если он развелся с этой русской?

— Он не мог этого сделать из-за ее болезни. Такой процесс нельзя возбудить. В Англии это невозможно. — Он вспомнил о коллеге из музея, которому пришлось поместить жену в частный сумасшедший дом в Хокстоне. — Стал бы он держать ее так близко на попечении своих слуг, если бы давно развелся? Все кончено, София. Ты больше не увидишься с ним.

Во время разговора они постепенно сближались. Они могли бы коснуться друг друга, но не коснулись.

— А твоя работа?

— Моя работа здесь закончена. Я уверен, что смогу воспроизвести по памяти множество символов, но что это за свидетельства? Их можно счесть плодом разыгравшегося воображения. У меня нет ни доказательств, ни записей.

— Но ведь ты можешь рассказать о том, что ты видел.

— Это было бы глупо, София. И Оберманн меня бы засмеял.

— Ты думаешь, он намеренно все уничтожил?

— В противном случае, как ты говоришь, получается слишком много совпадений. Я слышал, как занялась солома за несколько минут до того, как над нами разразилась гроза. Я уверен, что не было никакой молнии. Не видел ничего похожего. Что могло быть легче для него, чем поджечь солому, когда он увидел, что близится гроза?

— В таких обстоятельствах хватило бы зажженной свечи.

— Он наклонился и в первый раз легко поцеловал ее в лоб.

— И ты думаешь, что он подложил змею?

— Он любит наблюдать за этими змеями. Ему нравится, что они смертельно опасны.

— В камне достаточно трещин и щелей, через которые она могла вползти. Зачем убивать меня?

— Ты не понимаешь. Он ребенок. Он не выносит, когда ему противоречат. Терпеть не может соперников.

— Он не мог допустить мысли, что Троя…

— Его Троя, Александр.

— Что его Троя будет разрушена. Он видел войско гомеровских героев. Я видел племя людей совсем иной культуры, совершавших человеческие жертвоприношения.

— Для него это было невыносимо. Ведь Троя — смысл его существования.

— Что он станет делать?

— Продолжит работать. Без передышки. Когда он раскопает древний город целиком, уедет. Примется искать другое священное место.

— И будет гнать от себя мысль о табличках, словно они никогда не существовали.

— Он уже забыл о них. — София вздрогнула. — Все-таки дождь промочил нас насквозь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Оберманн занимался тем, что защищал раскопы от бушевавшей бури, целый день укладывая мешковину, сооружая укрытия из дерева и листов гофрированной жести.

— Теперь, — сказал он Лино, — пейзаж напоминает поле боя под Севастополем. Но мы сокрушили врага. — Он взглянул на обгоревшее и частично разрушенное жилище Торнтона. — Я не видел мистера Торнтона с тех пор, как разыгралась эта трагедия. Должно быть, он безутешен.

— И мы все тоже, Генрих. Кадри-бей говорит, что молния уничтожила все.

— То, что залил дождь, превратилось в грязь. Вы были у Торнтона?

— Не могу заставить себя пойти. Не могу вынести мысли, что все его надежды рухнули.

— Ваша чувствительность делает вам честь, Лино. Но странно, почему он не пришел сюда. Пошлю-ка я за ним мальчика.

— Англичане склонны к самоубийству.

— Сомневаюсь, что это верно в отношении Торнтона. Он слишком упрям. Рашид, подойди ко мне. Сходи к мистеру Торнтону. Он расстроен. Если его там нет, посмотри, не бродит ли он среди скал. Но будь осторожен. В грозу выползают змеи.

Рашид покачал головой.

— Он уехал, сэр.

— Уехал? Куда уехал?

— Уехал верхом. И мадам вместе с ним. В сторону Чанаккале.

— Тебе, должно быть, это приснилось, Рашид. Мадам уже в городе. Она уехала вчера. — Мальчик опять покачал головой, но ничего не сказал. — Ладно. Я сам расследую таинственное исчезновение Александра Торнтона. — Оберманн направился к лишенному крыши дому и, как только вошел, понял, что англичанин исчез. Хотя он и посмеялся над словами Лино о склонности англичан к самоубийству, все же внимательно осмотрел небольшой альков в главной комнате.

— Он удрал, — вслух сказал Оберманн. — Вот это да!

— Затем подумал о Софии. Невозможно представить, чтобы она вернулась и тут же снова уехала, так быстро и незаметно.

Он услышал стук копыт коня Леонида, а потом увидел его самого, измученного и насквозь промокшего.

— Тебе следовало остаться на ферме. Не было никакой нужды скакать в грозу.

— Была нужда.

На самом деле Леонид оттянул отъезд с фермы Теодора Скопелоса. Он боялся гнева отца. Как только София увидела его рядом с матерью, он понял, что все изменится. Он не собирался сообщать Софии, что эта женщина его мать, слово вырвалось у него само. Леонид не мог отрицать свое родство. Он любил мать, даже при всем ее безумии, и не мог предать.

Оставшись ночевать на ферме, он ломал голову, как лучше поступить. И хотя на следующее утро разыгралась гроза, ему было ясно, что нужно вернуться в Трою и принять на себя ответственность за последствия того, что открылось.

— Да что с тобой, Телемак? Ты выгладишь, будто тебя собираются повесить.

— Я должен кое-что рассказать вам.

Ну, в чем дело?

— София заезжала на ферму.

— Я знаю. Она ездила туда месяца два назад. И что?

— Она снова появилась там вчера. Неожиданно.

— Ну?

— Она видела Елену.

— Прости, я не расслышал.

— Она знает. — Оберманн блуждающим взглядом окинул раскоп. — Она подошла к нам неслышно. София слышала, как я называл Елену матерью.

Оберманн отошел на несколько шагов и склонил голову, словно глубоко задумавшись. Затем поднял лицо к небу и издал полный ужаса и страдания крик, испугавший турецких рабочих. Среди них прошел слух, что герр Оберманн во время грозы утратил множество сокровищ. К Леониду он вернулся, уже овладев собой.

— Когда это произошло?

— Ранним вечером, вчера.

— Ты долго тянул с возвращением.

— Мне было стыдно.

Оберманн сильно ударил его по щеке.

— Никогда не стыдись, Телемак! Горюй. Печалься. Но не стыдись. Стыд — это враг.

Во время разговора с Телемаком Оберманн начал понимать, что произошло. София в гневе вернулась в Трою и встретила Торнтона. Они решили бежать вместе — бежать от Оберманна, бежать из Трои. Пгев и отчаяние объединили их против него. Оберманну было это совершенно ясно, словно он слышал каждое произнесенное ими слово.

— Как поживает твоя мать?

— Она возбудилась, увидев Софию. И не могла уснуть.

— Да, София производит впечатление. — Оберманн подозвал Рашида и велел мальчику повторить то, что тот уже говорил. — Ты говоришь, они оба были верхом? — Мальчик кивнул. — И направлялись в сторону Чанаккале. Ты уверен?

Они ехали по старой тропе. Я наблюдал за ними, пока их не скрыл дождь.

— Тебе надо будет поехать в Чанаккале, Рашид, и разыскать их. Не подходи к ним. Ничего им не говори. Но узнай, где они остановились, и возвращайся. Ты понял?

— Да, сэр. Можно, я возьму Пегаса? Он быстрый конь.

— Скачи, как ветер, Рашид. Надеюсь, ты успеешь вернуться до наступления сумерек.

Мальчик убежал, обрадованный перспективой поехать верхом на берберийце.

— Ну, Телемак, какой у тебя план?

— Я не могу…

— Нет, Телемак, тебе нельзя так говорить. Ты причинил довольно вреда.

— Это несправедливо, сэр. Вы настаивали, чтобы я навещал ее. Вы не хотели видеться с ней сами. Вы вините меня в том, что она моя мать?

— Тише, тише… Я не виню тебя. Я понимаю. Значит, так сложился узор Парок. Лишь они осмеливаются противостоять самодержцу Зевсу. Клото прядет нить жизни. Лахезис отмеряет ее. А Агропос перерезает.

Леонид смотрел на него, с трудом скрывая изумление.

— А вы — Зевс?

— Все мы боги, Телемак, когда обстоятельства требуют этого. — Он с минуту помолчал, ковыряя носком ботинка мягкую землю. — Твоя мать поняла, что София…

— Кто знает, что понимает безумный? Она вопила после ухода Софии.

Оберманн поднес руку к лицу.

— И ее, даже в таком состоянии, не минует горе.

В тот вечер они ужинали с Лино и Кадри-беем, и Леониду показалось, что Оберманн особенно оживлен. Он объяснил отсутствие Александра Торнтона, сказав, что разговаривал с англичанином незадолго до его отъезда. Мистер Торнтон решил вернуться в Англию. Он отправился в Чанаккале, чтобы заказать в пароходной конторе билеты. София задерживается в городе, несомненно, в ожидании новостей о буре, но скоро должна вернуться.

Лино и Кадри-бей хранили молчание. Оба они подозревали, что отсутствие англичанина и фрау Оберманн объясняется другими причинами. Но, разумеется, не высказывались по этому поводу.

— Торнтон не хочет оставаться здесь, — сказал Оберманн. — Утрата табличек сильно на него подействовала.

— На нас тоже, — отозвался Кадри-бей. — Это самый тяжкий удар, который мы пережили здесь.

— Да, это трагедия. — Казалось, Лино смотрит прямо перед собой. — Трудно оценить все ее значение.

— Стоит ли так печалиться, господа? Насколько всем нам известно, это были всего-навсего списки товаров.

— Всего-навсего? — Лино повернулся к Оберманну, который смешался под его невидящим взором. — Это было наше первое представление о неизвестном мире. Исключительно важное открытие.

— А кто сказал, что мы не можем найти еще?

— Если они уцелели после бури.

— Будут другие города и другие места, где под землей лежат такие таблички. Веселее, Лино. Не все потеряно! Всю свою жизнь я сохраняю оптимизм. Вот почему я так успешен.

— Неужели ничего нельзя восстановить? — спросил Оберманна Кадри-бей. — Сохранились ли записи мистера Торнтона?

— Увы, нет. Его записи уничтожены огнем и водой. То, что нам удалось найти, нечитаемо. Возьмите еще анчоусов, Лино. Телемак, ты почти ничего не ел.

— Я не голоден, сэр.

— Трагедия отбила у тебя аппетит. Ничего, к утру он вернется. — В этот момент появился Рашид. Он хотел подойти к Оберманну, но тот замахал руками, чтобы мальчик ушел. — Могу я предложить тост?

— Разве нам есть что праздновать? — Кадри-бей удивленно поглядел на него.

— Тост в честь Александра Торнтона! Пусть он завоюет всемирную славу! — Леонид удивленно посмотрел на Оберманна. — Чудесно, господа, что несмотря на ужасное несчастье, несмотря на нашу печаль, мы сохраняем веселье! Атмосфера Т]рои возвращает нас к жизни.

— Троя пережила большие несчастья, — заметил Лино.

— Совершенно точно. Здесь мы становимся частью мировой души. Простите, одну минуту. — Оберманн вышел из дома и подошел к Рашиду. — Ну, что ты выяснил?

— Они остановились в "Центральной".

— Ты разговаривал с Асадом? — Асад Думанек был владельцем гостиницы, которому Оберманн время от времени делал небольшие подарки из раскопок.

— Мадам в номере 10. Англичанин в номере 4.

— Что еще он тебе сказал?

— Она заплатила за неделю английскими фунтами.

— То есть из кошелька Торнтона

— Мадам расспрашивала о рейсах в Константинополь.

— Константинополь? Они собираются туда? Какая глупость! Неужели они думают, что я не сумею найти их? Они уехали в бурю. Буря окружит их со всех сторон. — Он подошел ближе к Рашиду. — Никому ничего не говори. Если скажешь хоть слово, отрежу тебе язык.

Напуганный предупреждением мальчишка побежал прочь, а Оберманн вернулся к остальным.

— Рашид сообщил мне, что базар в Чанаккале затоплен. Нам придется день-другой прожить без фруктов. Так что только к лучшему, что у нас сегодня вечером меньше едоков.

После того как ужин закончился и все разошлись, Оберманн и Леонид остались поговорить.

— Я склонен думать, — сказал Оберманн, — что камни, найденные у ручья, это остатки храма. Когда сегодня утром лило, в течении ручья у этого места наметилась излучина. Значит, воде преграждает путь сплошная кладка. — Леонида удивило, что в суматохе, вызванной бурей, Оберманн сумел это заметить. Место, о котором шла речь, осматривали всего два дня назад. — С утра там должны начаться работы, Телемак. Нам нельзя терять времени. Там будет найден алтарь.

Леонид в нетерпении спросил.

— Что сказал Рашид?

У них отдельные номера в гостинице, они заплатили за неделю вперед. Собираются ехать в Константинополь.

— Где смогут затеряться.

— Им это будет не так-то просто. У меня много друзей в этом городе. Их увидят. Думаю, они попытаются уехать в Англию.

— Попытаются?

Оберманн отмахнулся от этого вопроса.

Мне только что пришло в голову, что они могут сочетаться законным браком в море. — Оберманн вскочил и обошел во- круг стола. — Теперь, когда она видела твою мать… — Он на минуту остановился и налил себе еще стакан вина. — Женщины знают. Они обладают интуицией.

— Ни один капитан не разрешит совершить брак. У них нет свидетельств.

— Деньги — лучшее свидетельство. — Оберманн поднял стакан. — Англичане не примут ее. Я знаю их. Узколобые. Не любят иностранцев.

— Но в Лондоне она могла бы затеряться. Он большой и темный.

— Какое существование она будет влачить там? Невыносимое. Жить в кишащем людьми городе?

— Говорю тебе, Телемак, оставшись с Торнтоном, она обречена страдать.

— Значит, вы должны спасти ее.

— Ну, разумеется! Вот это будет преображение! Вытащить ее из Лондона и привезти назад, на ее солнечную родину. — Казалось, Оберманн всерьез обдумывает эту возможность. — Она очень скоро устанет от него. Он не личность. К тому же малодушен. Кровь жидковата.

— Тогда сдержитесь, не бейте его до крови.

Оберманн рассмеялся.

— Обещаю тебе, что я его и пальцем не трону.

Вернувшись после ужина, Оберманн лежал одетым без сна. Глубокой ночью нашарил в темноте ботинки. Тихо открыл дверь и вышел в ночную темноту.

Небо после грозы было усыпано звездами, в тихом прохладном воздухе от камней и земли Трои исходило странное свечение. На сосудах, извлеченных им из земли, он не раз видел изображение солнца, луны, звезд — колесо, круг, скопление точек. На это небо смотрели Приам и Гекуба.

Он спустился к остаткам, старых стен; ливень смыл с них большую часть земли и мусора, и они нерушимо стояли, окруженные свечением. В такую ночь, как эта, он ощущал смысл древней жизни в Трое. Ходил по ее людным улицам.

Оберманн спустился к небольшому участку, на котором начали вынимать землю на том месте, где, как он считал, когда-то стоял храм у ручья. Это был приток Скамандра, прокладывавший себе путь по плоской равнине под возвышающимся Гиссарлыком, после бури он бежал быстро. Оберманн слышал его шум в ночи и нашел то место, где звук, казалось, окружал его со всех сторон. Вот здесь был храм, был алтарь. Он воздел руки к небу и поднял лицо к созвездиям. И начал говорить нараспев:

— Будь моим свидетелем, Зевс, величайший и славнейший из богов, и вы, парки, что из-под земли мстят обманщику. Я взываю ко всем богам, чтобы они отомстили за нарушение их законов. Я называю имена Александра Торнтона и Софии Хрисантис. Пусть боги принесут им беды и печали. Тот, кто нарушил божественные законы, должен понести наказание.

Это была ритуальная формула, которую Оберманн помнил наизусть и знал, что Гомер позаимствовал ее из более древних источников.

— Я не приношу жертву, — сказал он обычным будничным тоном. — Но отдаю себя в ваше распоряжение.

В дубовой роще у склона холма ухнула сова.

— Афина Паллада, великая богиня, дочь Зевса, обладательница эгиды, ты услышала мою молитву. Светлоокая Афина, к чьим крылатым словам прислушиваются другие боги, на моей стороне.

Он услышал звук трубы, возможно, трубил сторож, охранявший раскопки. Он воспрянул духом и, поднявшись с колен, вернулся к развалинам Трои.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

София и Александр заказали билеты в пароходной конторе рядом с причалом. Из соображений экономии они предпочли верхнюю палубу, и теперь возвращались в гостиницу, чтобы забрать нехитрый багаж. Софии нужно было взять шкатулку с драгоценностями, которую она положила в гостиничный сейф.

Пароход отплывал через два часа. Им не хотелось оставаться еще на день в Чанаккале, и они взяли билеты на ближайший рейс в Константинополь. Они не знали, что известно Оберманну или о чем он догадывается, но им хотелось покинуть город как можно скорее. Ни один из них не подозревал, что Рашид видел, как они вместе уезжали из Трои.

Идя через площадь к гостинице, они увидели Оберманна. Он стоял рядом с хозяином, Асадом Думанеком, и указывал куда-то в сторону моря. Александр и София остановились и чуть было не повернули назад.

— Он не должен нас видеть, — сказала София. — Мы можем уйти на базар.

— Нет, я отказываюсь прятаться. — Он заметил ее нерешительность. — Ты боишься его?

— Боюсь? Нет. Конечно нет.

— Мы не сделали ничего дурного.

— Ты прав. Сейчас я вижу его таким, каков он есть.

— Что он может нам сделать? Мы отплываем через два часа. Пойдем. Пройдем через площадь. Помни, мы ни в чем не виноваты.

— Это он виноват перед нами. Это он должен бежать от нас.

Оберманн заметил их, когда они подходили к гостинице.

— Друзья мои! — воскликнул он, раскрыв объятия. — Я искал вас. Я тревожился за вас. По счастью, мне встретился Асад, который сказал, что вы живы и здоровы.

— Да, живы и здоровы, Генрих.

— Боги хранят тебя, София. Но мне ужасно тебя не хватает. Пора вернуться, не правда ли?

Она покачала головой:

— Нет. Я не вернусь.

— Разве "нет" подходящее слово при разговоре с мужем?

— Ты не муж мне. И знаешь это.

Оберманн смотрел на них с явным удивлением.

— Неужели законы этого мира рухнули? Или я сплю?

— Разве Леонид не сказал тебе, что я видела твою жену? Я видела фрау Оберманн.

— Телемак так забывчив. Он ничего мне не сказал.

— Удивительно. Тем более что он твой сын.

Оберманн посмотрел на нее и громко рассмеялся:

— Ты словно оракул, София. Говоришь больше, чем понимаешь.

— Я знаю, что ты лгал мне, что ты обманывал и предавал меня.

— Не надо так громко.

— Я могу прокричать это с самого высокого здания. — Ею все больше овладевал гнев.

— Не здесь, София.

— Здесь самое подходящее место. Разве не на городской площади судили прелюбодеев?

— Жестокие слова. Незаслуженные. Ты моя жена в глазах богов. Они благословили наш союз. Человеческие законы неважны.

— Твоих богов на самом деле не существует, Генрих.

— Смотри, как бы они не поразили тебя.

— Они — плод твоего воображения. Твоей гордыни.

— Думаю, этому научили ее вы, мистер Торнтон. — Оберманн повернулся к Торнтону. — Вы постоянно подрывали и осмеивали мои верования.

— Меня никто не учил, Генрих, — сказала София, — опережая Торнтона.

— Я никогда не осмеивал вас, герр Оберманн.

— Я относился к вам с величайшим уважением, — произнес Торнтон.

— Но, как я вижу, мою жену вы уважаете больше.

— Я не твоя жена.

Два-три горожанина остановились понаблюдать за ссорой иностранцев. Асад встревоженно посмотрел на них и повел Софию и Торнтона через дорогу на площадь.

— Нам не нужны неприятности. Никаких неприятностей рядом с гостиницей. Другие постояльцы…

Оберманн шел за ними, покачивая головой, словно испытывая жалость. Разговор продолжился.

— Я не сделал ничего против своей совести. Не совершил ничего дурного, — настаивал Оберманн.

— Ты лгал мне, — упорствовала София.

— Женщина, которую ты видела, умерла для меня. Она все равно что мертвая. Телемак не хотел, чтобы ее поместили в лечебницу. Вот и все.

— Мы отплываем через два часа, — сказала София.

— Если ты оставишь меня сейчас, то оставишь навсегда. Ты это понимаешь?

— Разумеется.

— Нам нужно собраться, — сказал Торнтон. — Время поджимает.

— Но кто поверит вашим лживым рассказам, мистер Торнтон? Вернувшись в Лондон, вы начнете говорить, что Троя — родина азиатов и каннибалов. Вряд ли кто-нибудь примет эту теорию. Это бессмыслица, причем бездоказательная.

— Доказательства уничтожили вы.

— Я — огонь. Я — буря. Я — ливень. Все ваши выводы сводятся к этому? Вас засмеют.

— У меня нет намерения обсуждать с кем-либо таблички.

— Чудесное молчание!

— Но я уверен, что доказательства где-нибудь появятся.

— Станете держать порох сухим. Так ведь, мистер Торнтон?

— Я напишу статью, которая будет опубликована лишь в том случае, если в каком-то другом месте будут найдены неопровержимые доказательства моих предположений.

— Браво! Как благородно! — Оберманн обернулся к Софии. — Куда вы направляетесь? — Она бросила быстрый взгляд на Торнтона. — Можешь не раздумывать, София. Я узнаю подробности вашего путешествия через секунду после того, как вы отплывете.

— Мы едем в Константинополь.

— Город цветов. Город золота. В молодости, мистер Торнтон, я любил золото. Когда я был купцом в Санкт-Петербурге, мне страшно нравилось, как истертая монета переходит из рук в руки. Вы знаете, что я когда-то был банкиром и скупал золотоносный песок в Калифорнии? Как-то, напившись своего немецкого пива, я покрыл лицо драгоценной пылью, и оно превратилось в золотую маску!

— А ты таким образом превратился в великого царя, — заметила София.

— Я уже это знал. Я знал, во мне кроется нечто, что вознесет меня. Как вы будете жить в Константинополе?

— Будем жить, — ответила она.

— Оттуда вы поплывете в Лондон. Я прав?

— Там мой дом, сэр, — сказал Торнтон.

— Британский музей придет в восторг, мистер Торнтон, видя, что вы вернулись. Вы уцелели, побывав у легендарного чудовища Оберманна. Вы станете героем!

— Сомневаюсь, что меня так назовут.

— Но вы привезете с собой бесценную награду. — Оберманн хотел положить руку на плечо Софии, но она отшатнулась.

— Я не награда, Генрих. Александр не завоевывал меня. Я еду с ним по собственной воле.

— Браво! Но ты обманываешься, София. Ты не будешь счастлива в Англии. Когда ты работала в Трое, я видел, что ты довольна, как никогда. Я помню твою радость, когда ты обнаружила лестницу.

— Разве ты не понимаешь? Я делала это ради тебя.

— Ради меня? — Он на мгновение смутился.

— Да, Генрих. Ради тебя.

— То есть ты говоришь, что любила меня, София?

— Я не могу ответить на этот вопрос.

— Нам пора возвращаться в гостиницу, — сказал ей Торнтон. — Скоро на пароход. — Он взял ее под руку и, не сказав. больше ни слова Оберманну, они перешли дорогу.

Оберманн смотрел им вслед, потом вдруг бросился вслед за ними.

— Ты вправду любила меня, София?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Леонид решил скакать в Чанаккале. Рано утром, сразу после отъезда Оберманна в город, была совершена находка. Сильный ливень, смыв камни и мусор, открыл вход в построенную из камня комнату к юго-западу от дворцового комплекса; убрав последние помехи, туда вошли двое рабочих и тут же выбежали назад, чтобы сообщить о своем открытии. Они увидели сотни, если не тысячи глиняных табличек, аккуратно сложенных с внутренней стороны стены. Леонид пошел вместе с ними. Он зажег серную спичку и в ее мерцающем свете разглядел такие же знаки, как те, что пытался расшифровать Торнтон. Значит, англичанин сможет возобновить работу после катастрофы, вызванной ливнем.

Кадри-бей сразу же приказал перенести глиняные таблички в безопасное место. Леонид, понимая значимость находки для Торнтона и Оберманна, решил ехать в Чанаккале немедленно. Таблички могли помочь уладить конфликт. Если Торнтон вернется в Трою, его побег с Софией может быть забыт или подобающим образом объяснен. Может быть даже, Леонид успеет встретиться с англичанином раньше, чем отец.

Взяв Пегаса, он галопом поскакал по равнине. По мере приближения к городу ощущение неотложности поездки все возрастало, возрастало и его возбуждение.

Добравшись до Чанаккале, Леонид быстро проехал по оживленной улице, отходившей от восточных ворот, и свернул к городской площади; он увидел справа гостиницу, но не стал сдерживать коня. Вдруг кто-то побежал через дорогу. Пегас поднялся на дыбы и ударил бегущего передними копытами. Человек упал, испуганный конь снова встал на дыбы, и его копыта со всей силы нанесли удар по распростертому телу.

Оцепеневший Леонид услышал крик женщины.

София, обернувшись на ржание коня, увидела, что Оберманн сбит с ног и опрокинут на землю. Она с ужасом смотрела, как Пегас топтал его тело.

Леонид соскочил с коня. Он увидел своего отца, раненного, истекающего кровью, лежащего в грязи на оживленной улице. Шок от увиденного, казалось, отбросил его назад; он, пошатываясь, подошел к деревянному столбу на обочине и безучастно смотрел, как София и Торнтон бегут к упавшему. Потом увидел, как двое прохожих взяли коня под уздцы и отвели на площадь.

— Нам надо перенести его в гостиницу, — сказала София. — И немедленно позвать к нему доктора. — Оберманн не шевелился. Одна рука была неестественно согнута, а голова пробита копытами. На лбу зияла открытая рана. Кровь заливала лицо и стекала в грязь. — Поднимите его, — попросила София Торнтона и Асада, в замешательстве стоявших рядом с ней. — Поднимите его и позовите на помощь.

Асад взялся за плечи Оберманна, а Торнтон за ноги. Казалось, они несут охапку одежды, так мало жизни оставалось в Оберманне, а рука его, свисая, покачивалась, словно перебитое крыло.

С трудом они внесли его в гостиницу и положили на диван в вестибюле. Асад с тревогой отметил, как быстро зеленый шелк намокает от крови Оберманна.

— Он не выживет, — сказал Асад.

София вышла из гостиницы, подошла к Леониду и обняла за плечи.

— Ты ничего не мог сделать, — тихонько сказала она. — Я видела. Он перебегал дорогу.

— Он — мой отец.

— Я знаю. Ты ни в чем не виноват. Он не заметил тебя. Пойдем, Леонид. Мы должны помочь ему.

Они поспешили в гостиницу.

— Я послал за доктором, — сообщил Асад, как только они вошли. — Но… — Он посмотрел на Леонида.

— Он умер? — спросил Леонид.

— Не знаю точно. Но я не вижу признаков жизни.

Торнтон наклонился над телом и взял Оберманна за запястье.

— Пульса нет, — сказал он. — Не думаю, что какой-либо доктор сможет его спасти.

— Нужно подождать, — возразил Асад. — Этот доктор грек. Очень знающий.

— Мы можем что-нибудь сделать для него? — спросила София и подошла к дивану. Кровь начала свертываться, и София увидела лицо мертвеца. Она поняла, что Оберманн ушел навсегда, и удивилась собственным слезам. Она собиралась оставить мужа, но эта внезапная разлука повергла ее в глубочайшую скорбь. Без Оберманна она ощущала свою незначительность. Она вернулась в обычный мир, в котором не было людей, подобных ему. Все кругом стало меньше и словно выцвело. Ей уже никогда не почувствовать себя такой живой, такой восторженной. Не в том ли состоит смысл трагедии? В том, что жизнь на какое-то время озаряется светом, а затем погружается во тьму?

— Мне будет не хватать тебя, — прошептала она. — Вечная память, Генрих.

Доктор появился довольно скоро и бегло осмотрел тело.

— Он мертв, — констатировал он. — Предпринимать что-либо бесполезно. Прошу извинить меня. — Он подошел к Асаду, стоявшему в коридоре гостиницы. — Единственное, что я могу сделать, это написать свидетельство о смерти.

— Будет дознание?

— В этом нет нужды. Эти люди были свидетелями несчастного случая? — Асад кивнул. — Обстоятельства совершенно ясны. Так значит, это был великий Оберманн. Он скончался мгновенно.

Леонид сидел на позолоченном стульчике в вестибюле, спрятав лицо в ладонях. Он плакал. Затем встал и подошел к Софии.

— Его нужно привезти назад, в Трою, — сказал он ей. — Он так хотел.

— Откуда ты знаешь?

— Он однажды говорил об этом. Говорил о погребальном костре в Трое. Он хотел, чтобы его прах развеяли над Скамандром. — Леонид бросил взгляд на тело отца. — Не могу видеть его в таком виде. Надо прикрыть его. Мы должны отвезти его домой. — Леонид подошел к Асаду и тихонько поговорил с ним. — Все сделано, — сказал он, вернувшись. — Асад даст нам экипаж, который держит для лучших постояльцев.

Через несколько минут ко входу в гостиницу подъехало старомодное ландо, выкрашенное в красный и желтый цвет, в него были впряжены две лошади с упряжью в тех же тонах. Асад задержал Леонида и Торнтона, которые хотели забрать тело Оберманна.

— Подождите минутку, — сказал Асад. Он позвал из задней комнаты жену и быстро переговорил с ней. Через несколько минут она появилась вместе со служанкой. Они принесли охапки свежесрезанного камыша и разбросали по полу экипажа. Леонид с Торнтоном вынесли тело на улицу.

Снаружи собралась толпа горожан, и, при виде Оберманна, женщины запричитали. Оберманна осторожно уложили на камыш, а жена Асада вышла вперед и прикрыла камышом тело, так что оно оказалось под зеленым покрывалом.

— Вы поедете со мной? — спросил Леонид Софию и Торнтона.

Ответила София.

— Конечно, — сказала она. — Мы должны вернуться в Трою.

Когда они подъехали к месту раскопок, их встретили Лино и Кадри-бей. Заметив яркое ландо на равнине, они сразу же поняли, что что-то произошло. Они молча ждали, пока Леонид выйдет и поможет выйти Софии.

Под узкими листьями камыша виднелось тело Оберманна. Кадри-бей, спрятав лицо в ладонях, стал шептать молитву. Лино отвернулся.

— Это был несчастный случай, — сказала София. — Ужасный. Чудовищный.

Торнтон вылез из экипажа и подошел к Лино, стоявшему лицом к равнине. Обнял плачущего француза.

— Он перебегал дорогу и попал под копыта коня Леонида, — объяснил Торнтон. — Ничего нельзя было сделать. Лино произнес несколько слов по-гречески. — Что это?

Отрывок из двадцатой песни "Илиады". Генрих часто повторял эти строки:

После претерпит он всё, что ему непреклонная

Участь

С первого дня, как рождался от матери, выпряла

с нитью.

— Это не Участь. Это случайность, Лино.

— Генрих думал бы иначе. Для него это была не одолимая Участь. Вы знаете, что Леонид его сын?

— Да. София это выяснила. А вы давно знали?

— Много лет. Разумеется, мы никогда об этом не говорили. Возможно, мне следовало предупредить Софию. Но она приехала сюда, уже став его женой.

— Не женой. Нет. Он уже был женат.

— Разве он не развелся с Еленой?

— Мы думаем, что нет.

— Значит, он сам выпрял свою губительную участь. Бедняга. — Лино вздохнул. — Вы знаете, что мы нашли еще таблички?

— Простите?

— Мы нашли сотни обожженных глиняных табличек, таких, как вы изучали. Так что у вас много работы, мой друг. У вас и у Софии.

София стояла рядом с Леонидом, пока турецкие рабочие вытаскивали тело из экипажа.

— Все кончилось, — сказал Леонид. — Троя без Оберманна — не Троя.

— Здесь еще много работы.

— Но он понимал душу Трои. Ее жизнь. Он передавал нам ее магию.

— Магия появится снова.

— Нет. Больше никогда.

— Что ты собираешься делать?

— Вернусь в Россию. Вместе с матерью. Буду заботиться о ней. Не могу представить, как теперь жить здесь. В присутствии отца каждый камень был благословенным, а каждое дерево казалось пристанищем бога. Сейчас я вижу все таким, как есть на самом деле.

— Значит, ты верил в его истории?

— Конечно. В них была истина воображения. Каков мир без воображения? Что ж, теперь мне предстоит это выяснить.

— Мне тоже.

Леонид настаивал на том, что Оберманна нужно сжечь на погребальном костре, а пепел развеять над рекой. Все согласились.

При такой жаре и влажности медлить было нельзя. Церемония состоялась в тот же вечер перед закатом. Священник не понадобился, поскольку, как сказал Леонид, Оберманн был чужд религии священнослужителей.

Мужчины и женщины, работавшие на раскопках, построились в две шеренги, между которыми тело Оберманна пронесли к высокой насыпи в центре внутреннего двора дворца.

Погребальный костер был сложен из дерева, прослоенного пропитанной лигроином тканью. Леонид, Торнтон и Кадри-бей положили на него тело. Торнтон прочел двадцать седьмой псалом по Библии, которую привез из Англии, а Кадри- бей продекламировал отрывок из пятой главы Корана.

Леонид горящей ветвью зажег костер. Ткань и дерево загорелись быстро, и тело Оберманна охватило пламя. В трепещущем над пламенем горячем воздухе Софии привиделись фигуры танцоров. Все молчали, а тонкий столб дыма поднимался к ясному безоблачному небу.

Со стороны горы Иды донесся раскат грома.

Примечания

1

Палладиум — священная статуя-оберег, обычно изображавшая Афину-Палладу. Являлась святыней и талисманом города, в котором хранилась. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Картофель фри (фр.).

3

Музей в Оксфорде, один из старейших в Великобритании.

4

Хаким—лекарь, мудрец (арабск.)

5

Тайна поражающая (лат.).

6

Всегда верен (лот.).

7

Дуб (лат.).

8

Электрум — минерал, разновидность самородного золота.

9

Схематизатор (нем.).

10

Дж. Г. Байрон, "Абидосская невеста", песнь 2, строфа 1, перевод Г. Шульги.

11

Разделяй и властвуй (лат.).

12

В курсе (фр.).

13

Гомер, "Илиада", песнь 21. Здесь и далее цитируется в переводе Н. И. Гнедича.

14

Здесь: Ни в коем случае! (фр.).

15

Битвы и мужа пою! (лат.) Здесь и далее в этом фрагменте Оберманн цитирует "Энеиду" Вергилия. Цитаты даны по переводу С. Ошерова.

16

Благочестивый Эней, от забот и дум не сомкнувший глаз во всю ночь! (лат.)

17

Злая забота меж тем язвит царицу, и мучит! (лат.)

18

О Анна, меня сновиденья пугают! (лат.)

19

Здесь же скончалась и ты, Энея кормилица, чтобы память навек о себе завещать побережиям нашим! (лат.)

20

"Одиссея", песнь 14. перевод В. Жуковского.

21

Уффингтонская белая лошадь— сильно стилизованная меловая фигура длиной 110 м, созданная путем наполнения битым мелом глубоких траншей на склоне 261-метрового известнякового Холма белой лошади близ местечка Уффинттон в английском графстве Оксфордшир. Находится под государственной охраной.

22

Андреа Мантенья (1431–1506) — итальянский художник, представитель падуанской школы живописи.

23

Все равно (нем.).

24

Дитя мое (нем.).

25

За пятнадцать пфеннигов (нем.).

Content

Акройд Питер Падение Трои

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Примечания