Елинек Эльфрида

Посох, палка и палач

Посох, Палка и Палач{1}

«Кто сказал, что речь не о торговле оружием, наркотиками или спекуляциях на продаже автомобилей».

Ю.Х.

Ручная работа

Бесконечные ряды полок в огромном супермаркете из хрома и стекла. Почти все, что открывается глазу, затянуто кремовым, но чаще розовым покрывалом, для некоторых вещей можно, пожалуй, использовать и фетр, во всяком случае, это должен быть мягкий, пушистый материал, постоянно напоминающий о ручной работе. В ходе действия вязаные вещи беспрерывно ощупываются, поправляются, латаются и т. п. Актеры занимаются этим сначала незаметно, а потом с нарастающим усердием. Актеры тоже одеты в вязаные балахоны.

На мониторе или на киноэкране, единственном не обтянутом предмете, появляется надпись светящимися буквами: «Внимание, ЕС, австрийцы идут!» Через некоторое время надпись меняется на такую: «Внимание, ЕС, идут австрияки!» Среди публики, в которой то там, то тут обнаруживаются специально подобранные люди, возникает беспокойство, так как эти люди начинают что-то тихонько нашептывать своим соседям. Беспокойство все время нарастает. Возможен такой вариант: еще до начала представления кого-то хватают за руку и коротко объясняют содержание предстоящего действа. Актерскому коллективу в тех местах, где практически ничего не известно об убийстве цыган в Бургенланде, следует заранее ознакомиться с обстоятельствами убийства и в той или иной форме сообщить об этом публике. Продемонстрировать диапозитивы, показать соседям фотографии и т. п. Можно таким способом информировать публику, а можно — иначе.

Кто-нибудь, все равно кто. Прошу вас, взгляните на этот плоский ландшафт с ямами для навозной жижи, обложенными кирпичом, прудами и могильными холмами, на эту равнину, которая невозмутимо убегает от самой себя! Она пустынна, но все же не совсем, вы это видите, не правда ли? Обычно пустота означает отсутствие чего бы то ни было, но одновременно и отсутствие того, что спрятано в ней и могло бы предстать перед нашими глазами. При условии, что мы своевременно обратим на это внимание.

Вглядитесь спокойно в этот ландшафт! Что, не получается? Эта огромная масса истощенной земли в не поддающейся измерению величине, так как на ее пути встают Венгрия и другие страны, слишком велика, чтобы стать для нас укрытием? И все-таки мы можем все видеть?

У кого-то, затеявшего вчера стрельбу с чердака, видимо, имелась на то причина. Говорят, жена подала на развод и хотела оставить себе детей. Стрелял жандарм.

Ну вот, теперь и я вижу: это всего лишь снимок в газете, сделанный кем-то из нас. Да, надо уметь в нужный момент оказаться в нужном месте! Как, по фотографии вы не можете определить, в чем же необычность этого места?

Так и быть, я подскажу: будто призраки, выходят из своих тел четыре человека, сбрасывают с себя оболочку. Словно хронические больные, привычными движениями счищают с себя боль. А вокруг них все покрыто густой зеленью.

Песчаный карьер, каменоломня: песок! Теперь мы знаем этот слом под покрытым облаками небом, отсюда брали песок, чтобы увеличить вес пакета с взрывчаткой. Этот взрывпакет, едва пробудившись, тут же пристроился к людям, и я пытаюсь в последний момент их спасти, расставив в том порядке, в каком они изображены на фото. Я, должно быть, не совсем подхожу для этой цели, потому что не только показываю, но и сужу, но где вы найдете больше двух-трех по-настоящему подходящих судей?

Ну да ладно. Эти мертвецы не оживут даже благодаря моему заступничеству. Взрывпакетом они были вырваны из самих себя. Чтобы чуть позже появиться на голубых экранах и спросить, все ли с нами в порядке. В данный момент мы в полном порядке. Но эти парни, конечно же, больше не хотят возвращаться в свои жалкие жилища, которые мы для них построили. Так им не удастся получить обратно свою жизнь. Для этого пришлось бы напрячься чуть сильнее.

Никак не пойму, откуда ветер дует. Смотрю вдаль. Вижу тела, прикрытые брезентом, чтобы зрелище не оскорбляло глаз. Проезжают велосипедисты, проходят мимо дети, празднично одетые люди, их тревожит царящее вокруг возбуждение.

Вечереет. Неспешно проезжают экипажи, сидящие в них люди мечтают о былом величии, кажется, они легонько кивают толпе до и после похорон. Они словно слились со своими мягкими сиденьями. И в этот момент они замечают убитых. Да их и нельзя не заметить, ведь тела виднеются из-под выступа скалы, на которой временно установлена дароносица со святыми дарами. Возникает еще большая толчея, — впрочем, это обычное дело, когда стояшие сзади хотят прочесть о себе в газете.

Господин федеральный канцлер тоже как вкопанный стоит в этом застенке, занимающем несколько квадратных километров. Трагический герой предвидел такой исход, когда вместе с товарищами так перенапрягался перед выборами.

Телевизионная картинка давно появилась и постоянно дополняется всеми этими актерами, жаждущими продемонстрировать наконец свое блестящее мастерство.

Дома здесь вполне благопристойные. Они смотрят на себя и не могут насмотреться на свое положение. И хорошо охраняют то, что им поручено охранять. Вероятно, именно потому, что они единственные, кто знает, где их место. Они узнают его по тому, что оно не дрожит у них под ногами. Они затоптали это место до смерти. Оставайся дома, жизнь!

Как? Вы хотите дать эту жизнь именно мне? Но я ей не нянька! Что я буду с ней делать? Она мертва! Как вы себе это представляете? Я ее тут же уроню! Или вы полагаете, что я на годы останусь в этом неудовлетворенном, но, во всяком случае, честном положении, словно намереваясь в любой момент куда-нибудь спрятаться?

Прошу вас, входите, устраивайтесь поудобнее, а я тем временем натяну на себя свое глубокое сочувствие! Оно не уменьшается, поэтому создается впечатление, что я стала полнее, весомее. Переступив через порог, вы становитесь частью этого дома, дорогие покойники, я великодушна. Раз вас окружает в принципе благожелательная местность, вы просто обязаны создать себе собственное пристойное пространство. Вы, четверо абсолютно нищих, совершили ошибку, не приняв своевременно вид и имена наших знакомых. Тогда вы, возможно, нашли бы лучшее применение этой местности, чем просто рассеяться в ней. Что? Жителям зеленого пояса теперь тоже придется потуже затянуть пояса?

Дело нужно исследовать как можно скорее, так как никто не желает найти трагического героя, который не мог больше выносить ваши чужие шаги.

Каждый вечер этот шум. Ваши семьи теперь собрались вместе в своей беде. Крохотная комнатка, кажется, не в состоянии понять, что случилось, так как жандармы, эти люди, не сделавшие пока ничего дельного, рвут все на части. Как вы сказали? Они ставят все с ног на голову?

Жандармы, люди в форме следят за вами, желая понять, почему вы так обособились, что вас пришлось изолировать. Я очень сожалею о том, что случилось, дорогие покойники, но, кажется, в точке разветвления вы сделали что-то не так, в результате не вы раскорчевываете это пространство, которое вам всегда казалось непроходимой чащей, а оно, пространство, вцепилось в вас зубами, словно злая собака. Взгляните-ка на этот ловкий «Фольксваген-гольф»! Как лихо вписывается он в поворот, мотор ревет на предельных оборотах, и все только для того, чтобы штаны водителя не съехали под капот. Из-за откоса доносится чей-то крик, похоже, женский. Только дома никуда не движутся, невозмутимо стоит деревенская церковь, лают собаки, крик никак не утихнет, и вам здесь не приготовлено жилище. И потом, вы не подходите для наших школ и больниц.

По крайней мере отодвиньтесь немного в сторону от места, где лежите! Как, не хотите? Или не можете? Место, где вы лежите, тоже не ваше, оно всего лишь сдано внаем. Как и это время дня и время года. Стучат. Вы вскакиваете. Кому захочется идти куда-то с чужаками?

Другой. Почему вы никому не доверяете? Доверьтесь себе и пойдите под венец!

Мужчина. Маргит, вы социальный работник. Что с вами недавно произошло? Боже мой, вас поймали на подлинно человечном поступке! Что значит подлинность? Вы позволите, дорогая Маргит, ответить за вас? Это нечто соразмерное нам, или, лучше сказать, умеренное. Недавно вы пошли за покупками для пенсионера, которого опекаете. Когда вы подошли к мясному прилавку в магазине самообслуживания, что в венском районе Майдлинг, там стояло в очереди, как вы утверждаете, человек двадцать пять, ой, двадцать пять у нас не наберется. Сколько нас уместится на сцене? Я думаю, человек восемь-десять, не больше. Итак, подходите. Все равно, кто. Ну, и как мы теперь изобразим это состояние?

Несколько человек, некоторые тоже в вязаной одежде, нерешительно поднимаются на сцену и встают перед прилавком. Они тут же начинают что-то поправлять, подвязывать друг на друге.

Тот же мужчина. Что вы сказали? Ага! Висело объявление, что мясные продукты продаются со скидкой. И вы, фрау Маргит, — останьтесь еще ненадолго со мной, — попросили даму, стоявшую в очереди первой, взять для вас триста граммов фарша. Сказали, что вы социальный работник и торопитесь. Трудно даже вообразить, какой ответ вы получили. Фрау Маргит, вы позволите коротко сообщить нашей публике о том, что поведали мне перед передачей? Так каждый может сказать, насмешливо ответила дама. Две следующих дамы даже обругали вас, дорогая Маргит, и только девочка лет шестнадцати, стоявшая в очереди четвертой, согласилась помочь. На что стоявшие позади нее тут же громко запротестовали. Конгресс по вопросам человечности так и не состоялся. Или все же состоялся, как вы считаете? Я с нетерпением жду ваших ответов. Напишите мне или позвоните прямо сейчас!

Мясник — кстати, он тоже в вязаной одежде розового цвета и вязаном фартуке, на нем вязаная шапочка в виде свиной головы, — занимает свое место за прилавком, заворачивает пару пакетов фарша в вязанье и передает их Маргит С., которая прижимает пакеты к груди.

Маргит С. (обращаясь к мяснику). Я думаю, смерть допустима только как результат несчастного случая на производстве, дорогой господин Палкер. Поскольку мы утратили веру в бессмертие, то и верить по-настоящему в смерть тоже больше не можем. Не всех удастся успокоить вопросом о смысле жизни, как меня.

Благодарю вас за предоставленную возможность выступить здесь, хотя и очень коротко. К сожалению, при этом я не смогла полюбоваться собой. Но я запрограммировала свой видеомагнитофон, раз уж не могу взглянуть на себя вживую. Нет, это же не я! Должно быть, мой видеомагнитофон вышел из строя. Стоп, вот теперь я что-то вижу, но не себя! Я вижу женщину, которая начинает делать какие-то упражнения: она делает весьма неловкие, но привычные, часто повторяемые движения в толще вод, а затем вынимает из стиральной машины посуду. Всего лишь посуду. Мне, нашей фрау Маргит, конечно же, это все хорошо знакомо. Ежедневное занятие. Надо внимательно прислушиваться к шуму. С чего это вы так разволновались из-за нескольких покойников? Что вы сказали? Кто волнуется? Да никто. Но слушайте дальше.

У одних, не самых несчастных, душа ребенка, которых еще не спросили о смысле жизни; другие уже не спрашивают об этом, потому что вообще разучились задавать вопросы. А между теми и другими находимся мы, вечно недовольные, закоренелые искатели смысла. Скажите, где я могу купить отечественного сыра? Я хочу «австрийскую корону», он лежит на самом верху, если смотреть снизу.

Покупатель (успокаивающе). Австрийцы бывают иногда немного мелочны, особенно если им приходится вставать в очередь. Но это не составляет сути их характера, а проявляется спонтанно, как результат влияния того, что их ежедневно окружает. Вдруг что-то опускается им на плечи, и они, едва удержавшись на ногах, ахают: это же был орел! О господи, господин Палкер, мне кажется, я сейчас промахнулась и назвала не настоящую причину. Боюсь, мне придется замахнуться еще раз.

Мужчина. Ладно, давайте подойдем к этому с другой стороны, фрау Маргит. Иные из нас, австрийцев, уже не могут опуститься на уровень наивных людей. Жизнь еще не взглянула на них своими загадочными глазами и не спросила, выиграет ли на этот раз господин Бергер{2} или госпожа… как ее, напомните поскорее ее имя. Специалист, овладевший техникой слалома или входа в крутой поворот, не может отречься от природы, так как хочет именно в ней вершить свои дела. Природа диктует ему свою меру, он не перечит, но и не доверяет ей. Он хочет сам наложить на нее узы своей безмерности.

Женщина. Когда я дожидаюсь лифта, меня занимает один принципиальный вопрос: как можно столько времени уделять мертвым? И при этом напевать исполненные миролюбия мелодии? Это же противоестественно. Не лучше ли просто покориться природе, броситься к ее ногам? А когда она поверит, что мы наконец ей подчинились, и станет искать другое место, куда бы метнуть свои камни, вот тогда мы сможем спокойно сокращать численность ее творений. Хотя бы вот так. Вон они лежат, эти четверо. Каменные козлы вымирают, косули хронически больны, и не хватает сосновых ветвей, чтобы хоть как-то укрыть их и другие вымирающие виды. Чтобы потом найти их в другом месте, там, где им уготован лучший прием. Разве не так, господин Палкер?

Кое-кто утверждает, что они еще двигались после того, как их убили, эти четверо, прошу вас, поднимитесь на минуту ко мне, господа умершие, чтобы наши зрители увидели, что вы можете двигаться. Я попросил бы вас улечься вон там, снова в виде звезды, чтобы наши зрительницы и зрители составили представление о вас. Лично я не считаю, что вами что-то двигало. Сейчас принесу тепловентилятор, так как спортивная слава, если она надолго, вероятно, чуть холодновата. Или я ошибаюсь? Во всяком случае, на снегу мы снова довольно быстро добились признания. На снегу мы пролили столько пота, там наш пастырь Господь, я хочу сказать, человек, который нами правит, чтобы мы смогли наконец преодолеть себя и свои недостатки. У меня возникла идея: давайте попросим оркестр сыграть нам! Для вас играет симфонический оркестр австрийского радио ORF! Тон задаем только мы! (Музыка.)

Мясник (прикрывая свиные головы вязаньем). Давайте поаплодируем фрау Маргит! Но в одном я с ней не согласен, а именно в том, что она сказала следующее, не знаю, дамы и господа, поддержите ли вы меня. Она, значит, если я правильно понял, сказала: предохраняющие от непогоды саваны приподнимаются во время траурного шествия. Словно для приветствия, просто ужас! Какое мне дело до имени, которое меня носит? Что-то горит. Я вам скажу, почему вообще заметил, что где-то что-то загорелось, так как запаха гари-то не почувствовал. Я заметил это по тому, как одна из наших самых прилежных спортсменок — мастер скоростного спуска на лыжах — внезапно, буквально как гром среди ясного неба, врезалась в столб, и ей оторвало голову. Ее имя все еще на слуху, но я никак не могу его вспомнить. На мгновение все мы, миллионы телезрителей, непроизвольно простились с жизнью. Почему это мы стали теперь не подлинными? Почему, например, наша победа в прыжках с трамплина оказалась не совсем настоящей, а только почти? Разве не истинная правда, что Томас Мустер{3} вышел в полуфинал Открытого чемпионата Австралии? Это самая что ни на есть правда! Бог ты мой, правдой эта победа стала вчера! И добился ее Мустер! Мы видим даже отсюда красоту его тела, полного жизненных сил, кто же станет отрицать, что он и все другие спортсмены обладают такой красотой, бог ты мой, в это просто невозможно поверить! Господи, что же Ты снова натворил?

Они пронизывают голубизну дня, наш Герхард Бергер например, это воплощенное трудолюбие равнины. Взять хотя бы нашего Анди, как он взмывает к солнцу, а потом опускается сквозь голубое море воздуха. Под ним золотые ленты рек и улиц. Его выпускают из красивого здания, которое мы построили специально для него. Его спускают, как спускают воду. И она даже не всколыхнется, когда он исчезает в затемнении, наш золотой Анди, наша золотая птичка овсянка! (Мясник отрезает вязаные свиные уши со своей шапочки и подкладывает их к мясу.)

Только человеку свойственна страсть к игре, эта единственная в своем роде возможность без всякой на то причины прыгать с трамплина, изгибаться между стоек ворот, гнуть и корежить таблички с названиями селений, устанавливать новые или оставлять все как было. Просто не верится! Цыгане, возвращайтесь в свою Индию! Ведь эти пластичные образования — тоже тела! Но почему в них сделаны разрывы и трещины? Спросим-ка нашего господина Посохера, почему так устроено? А я тем временем задамся другим вопросом: о чем думают, что чувствуют наши парни и девушки, когда стремительно скользят по льду и летят в слежавшийся снег? Что чувствует, к примеру, наша Эмеза?{4} Нет ли ее случайно здесь? Нет. К сожалению, наша Эмеза сегодня не смогла прийти! Ответьте нам вместо нее вы, господин Палкер! Ах, да, это же я сам!

Я, стало быть, спрашиваю себя, а мог бы спросить и спортивного обозревателя Прюллера: что чувствует обычный человек, стоя у края трассы, когда на него мчится чья-то — все равно чья — жизнь, и спохватывается слишком поздно, когда пытается натравить на нее немецкую овчарку — извините, я только сейчас увидел, что, напротив, это моя собака была избита вами, полицейские! Исчезните с моих глаз, причем немедленно! Итак, зритель замечает, что это была не его жизнь, что она принадлежала кому-то другому, кого он совсем не знает. И пока он удивляется, что с ним катит кто-то, кого он не знает, мимо, почти касаясь его, проносится этот лыжник. Он чувствует холодное прикосновение попутного ветра к своей щеке, этот вечный зритель, его чуть не задело ребром лыжи. Ну, наконец-то вы немного оттаяли, дорогие зрители!

Женщина. Подождите, господин Палкер! А в чем заключается наш вклад? Возможно, мы могли бы представить его в виде печи, которая отдает свое тепло для приготовления блюда, делает это блюдо по-настоящему съедобным? Господин верховный судья Палкер: в этом блюде больше мяса, чем я в состоянии прожарить, уж лучше прожарю я сейчас симпатичного Карла Вендлингера{5} из «Формулы-1». Он пережил ужасную катастрофу, кто бы мог подумать, что он вернется?

Я придерживаюсь мнения, дорогие слушатели, что жизнь, какие бы ужасы она с собой ни несла, надо благодарно принимать, ибо тело приюта «Формулы-1» Бергера и тело бывшего пилота «Формулы-1» Вендлингера что-то воплощают. Но эти тела, что лежат у столба, нет уж, увольте! Для меня они не воплощают ничего.

Покупатель. Если мне и захочется прилечь где-нибудь отдохнуть, то только не здесь! Песчаный карьер, пустыня, холмистая местность, сомнение, глубина, у которой вынули дно. Говорят, нужно пожелать успеха нашим отчаянным парням. Тут поневоле впадешь в отчаяние!

Мясник. Дорогая фрау Маргит, меня зовут Палкер.

Фрау Маргит. Как! А я думала, так зовут вон того господина.

Мясник. Его тоже так зовут. В нашем распоряжении здесь, кроме меня, целая куча Палкеров.

И это еще что! Представьте себе, это всё люди, не позволяющие себя использовать! Они-то как раз не пустотелые. Будь они хотя бы соломинками, с их помощью можно было бы пить кока-колу.

Дорогая фрау Маргит, почему вы не рассказали нашей публике о том, что сообщили мне в частной беседе перед этой передачей? Вы сказали, что дух молодости в наших спортсменах вы рассматриваете как субъективное ощущение времени, как игру с пустотой смерти. И что вы боитесь, как бы вследствие этого мы раньше или позже не предали не только нашего конечного, но и бесконечного партнера, и все только ради того, чтобы занять призовое место, правда, не в скоростном спуске на лыжах и не в слаломе, но в этом году хотя бы в командном зачете. Нам, как и любому другому человеку, лучше всего живется тогда, когда мы побеждаем и потом мечтаем побеждать снова и снова.

Женщина. У меня прямо-таки открылись глаза!

Мясник. Я думаю, к тем немногим, у кого большое будущее, стоило бы причислить и значительно более незаметных, тех, кого не знает широкая общественность, но кто благодаря своей внутренней красоте собирает в себе отблески чего-то великого, чтобы потом отраженным светом подарить их немногим и редкостным.

Фрау Маргит. Кажется, господин Палкер, я теперь понимаю, почему вы написали эту огромную кипу статей. В них предложение получается у вас настолько длинным, что начало совершенно теряется в тумане конца. И смысл фразы утрачиваешь, едва начав читать. Ну да, ваш луч исходит из кинескопа, из трубки, в которую смотрит наша публика, но трубка эта вовсе не духовка, а всего лишь образ, картинка, хотя и в ней кое-что покрывается коричневой хрустящей коркой, и эта корка с каждым днем становится все коричневее. Правда, образ принадлежит не нам, а всегда кому-то другому.

Мужчина. Вы совершенно правы, фрау Маргит. Наши дорогие зрители только зря напрягают зрение, к счастью, в руки им дают не живых людей, или все же живых? Иногда мы предлагаем и настоящих людей. Вот и сегодня у нас специальное предложение, бери не хочу! Это однако не значит, что можно брать на выброс. Они и без того сгинут. Их надо вывесить мокренькими. Пусть подсохнут. Это совсем не трудно. Только постарайтесь, дорогие дамы и господа, не быть в том месте, где им придет конец. Существа, попавшие к вам в руки, о, я вижу, к сожалению, что сути истории среди них на этот раз нет, возможно, попадется в следующий раз! Давайте присмотримся к ним еще, да повнимательнее, нет, то, что сейчас вы держите в руках, фрау Маргит, это не ваша суть! Существо слишком маленькое, чтобы быть вашей сутью. Вашу суть, которая к тому же включает в себя и все ваши увлечения, настолько весома, что вам ее даже не приподнять! Кроме того, эти маленькие существа, судя по всему, уже кому-то принадлежат! Разве сейчас кто-то не звал маленькую Оливию?

Так что будьте начеку! Бог ты мой, только что какая-то женщина выбросила из окна двоих своих детей и выбросилась сама! Ужас! Один ребенок шлепнулся на мостовую перед прибывшим к месту происшествия полицейским, а второй приземлился прямо на полицейского. Уважаемая публика! Эта женщина поняла, что почем! Даже вы в состоянии это уразуметь! Вам тоже только и остается что утверждать неповторимость вашей индивидуальной, ибо неделимой, смерти. Но то, как вы, якобы единственный и неповторимый, можете и должны относиться к другому, якобы единственному и неповторимому, так и останется выше вашего разумения.

Эй, вы! Да-да, вы! Не подниметесь ли вы на минутку ко мне на сцену?

Он выбирает из публики одного человека и с быстротой молнии прикрепляет его вязальным крючком к себе.

Женщина (тихо успокаивая избранного). Катание на сноуборде вынуждает вас, особенно вначале, то и дело причинять себе боль. Почему же вы это делаете? Что? Нечто в вас не хочет вам подчиняться? Если хотите, чтобы что-то вам подчинялось, собирайте цветочки!

Мясник. Могу я вмешаться в ваш спор? Это обязанность ведущего, но люди при том не становятся ведомее. Благодарю вас! Я думаю, четыре тела, раскинувшиеся в виде звезды вокруг столба с надписью «Цыгане, возвращайтесь в свою Индию!», все же вам подчинялись, разве это ничего не значит? Пожатие вашей руки, каждый второй убийца, говорит поэт, небольшого усилия руки, нажимающей на крепко привязанный к вам баллон со сжатым воздухом, оказалось достаточно, чтобы вас, наши дорогие отверженные, подбросить вверх, словно глиняные тарелочки, а потом вдребезги разбить на лету. Наверняка вы спортсмены, вы просто обязаны быть спортсменами, иначе такое вам бы не сделать!

Вероятно, вы даже военные спортсмены, спортсмены-контрразведчики. Иногда кому-нибудь, кто уже по горло торчит в воде, протягивают соломинку. И он, само собой, хватается за нее. Надо же за что-то держаться! Стой! Держи его!

Женщина. Если за вспышкой молнии следует гром, это называется гроза с громом и молнией. Так и не иначе! Вглядитесь внимательнее в эту фотографию в вашей газете! Как хорошо она сделана!

Мясник. Кровавые копыта сгребают в кучу поминальные венки, пепел весело перелистывает певчие голоса. Дан и этот старт. Когда-то за ними захлопнулась дверь, табличка с нарисованной мелом звездой. Видите, эти и другие подобные вещи занимают меня сейчас почти постоянно. Я интересуюсь современной историей.

Другая женщина. Простите, что вы только что сказали?

Вместо ответа мясник снимает с себя вязаную лыжную шапочку в виде свиной головы, с прорезями для глаз и рта, какие надевают грабители банков. Он пришивает к ней новые свиные уши.

Следующий пассаж проговаривается сначала как обычно, а потом разбивается на куски: каждый стоящий в очереди произносит только одну строку текста до конца и замолкает, следующая строка уже звучит из уст очередного ожидающего без всякой связи с предыдущей и т. д. При этом они, скрепленные нитями, один за другим задорно подпрыгивают.

Если в более или менее цивилизованном государстве слушается дело об убийстве, то выясняется в первую очередь вопрос, совершил ли обвиняемый инкриминируемое ему преступление. Менее важным представляется то, как он это сделал: задушил, застрелил, убил или заколол. В большой политике все, по-видимому, происходит наоборот. Когда судят за совершенные полвека назад кровавые преступления при гитлеровском режиме против малоимущих евреев — более состоятельные могли чаще всего спастись в эмиграции, а нередко и просто откупиться от нацистов, — речь сегодня, как кажется, идет не столько о том, было ли совершено преступление, сколько о том, какие способы убийства применялись нацистами.

Мясник (продолжая пришивать уши). Да-да, призрачная анонимность смерти оставляет свои отметины на еще живых, никто не знает это лучше меня. Каждая скотина, к примеру, помечена синей печатью. Лично на меня это производит приятное впечатление. Сразу видно, с кем имеешь дело и был ли здоров соответствующий экземпляр при жизни.

(Он резким движением втыкает нож в вязанье и вытаскивает из него нити.)

Как я уже сказал, отметины должны быть. Точнее маркировка. Причем эту маркировку делают, предполагая, что смерть постигнет миллионы других. Практичная штука, она помогает нам избегать вопроса о собственной смерти. Таким образом мы преобразуем его в вопрос о смысле нашего бытия.

Мы собираемся вместе со всеми, кто составляет с нами одно целое, в наших местах отдыха. Однако остается еще очень много не наших, но желающих быть с нами. Со вчерашнего дня сюда в вагоне-холодильнике прибыли двадцать пять человек, не считая тех троих, которых выкинули у придорожного кафе на заправке.

К сожалению, год от года их становится все меньше. Наши кровати кряхтят от недозагрузки. Что мы будем делать, когда все эти не пришедшие сегодня люди захотят войти не в наши закусочные, а в наше забвение, да так, что наши двери взлетят на воздух, и мы вместе с ними? Да, что мы будем делать, если однажды взлетим на воздух? Иногда мы косим под кого-нибудь так долго, что сами превращаемся в косяк, стаю, рой. А потом целых пятьдесят лет снова не хотим ничего о себе знать. Пора с этим кончать. Жизнь — это все и в то же время ничто.

Четыре взорванных тела, словно разорванные бумажные пакеты с едой, вот они, палки для игры в микадо, лежат передо мной, разбросаны вокруг столба с надписью, они медленно вращаются вокруг своей оси, никакая световая реклама не смогла бы этого сделать, цыгане, убирайтесь в Индию, ни слова больше, ни слова меньше, кто бы мог это написать? Кто это сделал, должен немедленно явиться ко мне, но может и позвонить. Как, вы не хотите? На кой я вам сдался? Кто это был? Ни движения, ни слова, но чуть позже и впрямь раздается звонок, и мы входим сами. Так как хотим в любом случае присутствовать при этом. Мы киваем в такт прогнозу погоды.

Мы — ангелы Господа в совершенно особой, рукотворной версии, и мы, моргая своими голубыми глазами и размахивая голубыми шарфиками, словно резиновыми лентами, по которым снисходим к Марии, Герти и Маргит, чтобы передать им следующее послание: кто сказал, что речь не идет о конфликтах, возникающих при торговле оружием, наркотиками, или о спекуляциях на продаже автомобилей?

Нас таких очень много, желающих сказать это или что-либо подобное. Иногда нас даже вынуждают выходить вперед, чтобы еще раз заявить об этом. Бог ты мой, куда вдруг снова пропала камера? Именно в тот момент, когда она нужна, чтобы многократно показать, как отсылалось письмо с предостережением о взрывчатке, она куда-то отъехала. Прошу, собирайте старую взрывчатку и складывайте в конверт! Вырученные деньги кому-нибудь да пригодятся, тому, кто, возможно, совсем не хочет, чтобы его выручали.

Вот как! Экран снова освещается, словно не произошло ничего особенного. Кто пригрел жизни этих людей на своей груди, как любимого музыканта или актера, а то и просто кошку, а потом небрежно отбросил в сторону?

Очередь, как и прежде, ведет себя сначала нормально, а потом, со второй строки, обрывает фразу, люди все задорнее подпрыгивают.

Может быть допущено только одно предположение: что евреев при Гитлере сжигали в газовых камерах. Те, кто заявляет нечто иное, предстают перед судом по делу «лжи об Аушвице». Поскольку я сразу после войны работал в одном крупном американском информационном агентстве, у меня накопился определенный личный опыт. Когда в некоторых концлагерях были обнаружены приспособления для газификации, существование которых можно было неопровержимо доказать, мировая пресса в обычной журналистской манере стала писать об «умерщвлении газом» еврейских жертв Гитлера.

Каждый из стоящих в очереди актеров получает пакетик с мясом, пакетики частично выглядят весьма странно. Актеры один за другим берут пакетики и завертывают их в вязанье.

Женщина (не отрываясь от вязанья). Ну, тут уж ничего не поделаешь. Смерть, во всяком случае, это гений, побуждающий к размышлению. Радуйтесь, господин Палкер, что вы уже познали ее в самых разных проявлениях! Во время войны, а потом и в плену, в том и другом случае в практичной двойной упаковке. А потом вы купили себе абонемент, чтобы дешевле было следить за всем, что происходит вокруг. В теннисе, плавании, спортивном ориентировании. Спасибо вам за то, что кое-что из этого перепадает и нам! Вы ведь знаете, что каждый поступок несет в себе насилие, за исключением вашего собственного поступка. Потому-то и ввозите каждый день в страну питание, мясо с гарниром, салат плюс десерт, будучи уверенным, что свою разницу между ничем не ограниченным вопрошанием и строгой ограниченностью в выслушивании вопросов вы в любой момент можете вернуть нам в качестве ответа. Да, вас, господин Палкер, спрашивают! Спрашивают, чтобы установить соотношение поведения с непостижимой самоочевидностью смерти! Да-да, именно поэтому!

Иные тела очень мягкие, они поддаются любому нажиму. Ветви деревьев превращаются в руки. Люди взлетают вверх, чтобы руки-ветви их погладили. А потом люди падают наземь и лопаются. Предают безмерность своего бытия, ибо бытие в действительности настолько робко и редкостно, что мы даже Бога раз за разом ищем внутри своего бытия, но, разумеется, никогда не находим. Должно быть, он пребывает еше выше. Как, там его тоже нет? В таком случае немедленно снимите это распятие, раз его там нет. А иначе как разобраться, что к чему? По крайней мере прикрепите к нему табличку с надписью, чтобы знать, кто там распят!

Что? Не хотите? Мне кажется, ваша проблема заключается в следующем: вы каждый раз встречаете там только самого себя. Причем не себя лично, а лишь кивок, намек на себя. Мы, во всяком случае, вам не кивали и советов не давали, господин Палкер, хотя вы, похоже, и верите в это. Своими советами мы поддерживаем лыжников, футболистов и прыгунов с трамплина. Вы в наших намеках не нуждаетесь, господин Палкер, вы и так знаете, кого мы имеем в виду. Знаете, потому что вы наш предшественник. Но ваше предшествие — не наше шествие, не надо путать эти две вещи.

Другой покупатель (тоже занятый ручной работой). Вы, господин Палкер, своевременно попытались указать на довольно нескладном немецком языке этим внутренне и внешне совершенно разрозненным людям на неизбежность — вдруг, ни с того ни с сего, — превращения из ничтожных в уничтоженных. Но эти парни уже давно приклеены к крыше неба. Я видел однажды, как в шикарной альпийской гостинице из самодельной катапульты стреляли в потолок кусками масла. И они приклеивались к потолку и оставались там висеть.

А эти мертвые парни, как я вижу, уже свалились. Теперь за ними будет присматривать исполнительная власть. Ваше предостережение запоздало, ваше письмо было послано слишком рано, господин Палкер! Как это вы выразились? Становление обязательно свершится? Нет, я чувствую, сегодня ничего не получится. Не совершайте этого преступного свершения и других свершений тоже! Останьтесь сидеть на своем месте! Это ведь не ваших рук дело, господин Палкер. Вы сказали, оно касается всех людей, не только этих четверых. Жертвы должны наконец успокоиться. Смерть настигнет каждого довольно рано.

Что я здесь собираю? Говорите, смерть дает толчок мысли? Но она же снова и снова становится для мысли камнем преткновения. Ничего не поделаешь. Мы, во всяком случае, можем снова подбросить вверх этих четверых, как дети подбрасывают в воздух опавшие листья или снег. Но мы не станем подхватывать их на лету привычным сочувственным и одновременно равнодушным движением; сочувственное равнодушие отличает все наши движения, особенно то единственное, последнее. Они и без того так или иначе упадут на землю. В землю попадут все: летающие лыжники, птицы, листья, самолет и дети уставшей женщины. Те, что упали с пятого этажа.

Послушайте, в этой связи я могу рассказать вам одну комическую историю. Когда полицейский чиновник вышел из машины, прямо перед ним хлопнулся оземь первый ребенок, мальчик. Второй, падая, задел его. Но полицейский остался невредим. Матери спасла жизнь жестяная крыша полицейского автомобиля — когда женщина на нее рухнула, крыша прогнулась, в то время как дети упали на твердый асфальт. Радуйтесь, что у вас есть надежное место работы в газете, господин Палкер! Вы же видите, каким быстрым бывает переход из одного состояния в другое.

Мясник. А сейчас, пока горят прикроватные скамеечки для ног, съем-ка я эту книгу! Нет, все же не стану! Лучше вместо нее потребую сто граммов печеночного паштета для своей булочки.

Он все время что-то запихивает себе в рот и жует, говорит с полным ртом.

Голоса вразброд. Что вы сказали? Вы это серьезно? Приготовьте себе что-нибудь материальное! Или скажите вот тому хитрому ученику, чтобы он приготовил!

Другой покупатель (кладет на пол только что связанный им коврик и встает на него. Через некоторое время мясник выдергивает коврик у него из-под ног, покупатель падает). Иногда на двери написано: занято. Но вскоре ее снова можно открыть. Это самое худшее, что может со мной случиться! Публика яростно протискивается вслед за мной в это крохотное помещение, гараж, герметически закрытый от проникновения воздуха снаружи и выхода газов изнутри, он не может вместить нас всех сразу. Это плохо. Все туда никак не войдут! Не напирайте же так! Скоро появится еще одна комната, правда, она еще меньше. Размером с телевизор. Терпение, прошу вас! Время я не в состоянии раскатать, но по крайней мере это помещение могу устлать коврами. Я подыскал себе прочное помещение, которому придется кое-что выдержать. Не только этого атлета легчайшего веса.

Уважаемые покойники, давайте поговорим о смерти, сегодня это наша тема. Вы сразу же можете позвонить нам в студию. Вокруг плиты с надписью столпились четыре человека, хотя надпись принципиально отвергала их наличие здесь. Причем сразу все четверо! Почему так сократился приток иностранцев в нашу страну? И тут нам приходится обратиться к самым отъявленным чужакам среди нас. Да, дорогие покойники, именно вам была адресована надпись, вы были сразу же отосланы, можно сказать, своевременно. Вечность всегда наготове, в ее распоряжении две машины для случайных гостей, подошедших в последний момент и не присутствовавших при самом событии. Я представляю себе: четыре человека пытаются все вместе вытащить плиту из земли, это не могло кончиться добром. Разве вы не сумели прочитать, что на ней написано? Если бы кто-то один попробовал это сделать, одним бы дело и ограничилось.

Дорогие зрители, отойдите, пожалуйста, в сторону! Мы тоже хотим войти. Мы купили входные билеты для осмотра этих покойников. Пожалуйста, не толпитесь, толпиться бесполезно! Немного места есть только наверху. У нас занято все до последнего уголка, говорили мы начальственным тоном этим четырем, имея в виду миллионы проводников, водителей автобусов, газовщиков и сантехников. Увы, слишком поздно! Они уже протиснулись вперед и потому должны нести ответственность вместе с нами. Глупо. Из них могли бы получиться носильщики. Почему они немного не подождали?

Итак, эта проблема, кажется, решена. Вот только памятный камень о вашем преследовании, мои дорогие покойники, в ближайшую тысячу лет нам придется охранять.

Кто вы вообще такие? Мы уже никогда не узнаем, кем вы были, ибо мы воспринимаем вас, даже после вашей смерти, только как группу из четырех человек, как четыре закутанных в саван фигуры, в которые мы воткнули жало нашей историчности. В доказательство того, что наш яд якобы был совершенно не ядовит и биологически способен к расщеплению. Свободных мест нет, говорит кондуктор. Все занято. Мы остаемся на этой почве. Прошу, больше не входите!

Одна из ожидающих в очереди (вынимает из своей сумки с вязаньем маскарадный костюм, изображающий животное, и с трудом натягивает его на себя, не переставая при этом говорить). Почему вы не можете взглянуть на это человечнее? Или хотя бы сказать по-человечески, чтобы всем нам было понятно. Почему вы ничего не говорите, например, о великолепной мессе, которую самолично отслужил наш епископ с несколькими другими епископами, этими любимыми созданиями Господа с докторскими степенями, в присутствии высоких и высших носителей светской власти? Это было просто супер, экстрасупер! Очень душевно! За ее ходом можно было следить даже по телевизору. Покойникам были полностью и без остатка отпущены все грехи. Более того, их наградили еще кое-какими грехами! А на доске, к которой в правом углу была весьма оригинально и ловко прибита более короткая доска, один из наших старейших и любимейших профессиональных спортсменов делал, уединившись, свои упражнения, хотя на этот раз и он выступал в роли предшественника, как, впрочем, и большинство из нас, то есть без конкуренции. Пожалуйста, пусть камера на минутку задержится на нем! Бог ты мой, до чего же здорово!

Черт возьми! Как он висит и как выдерживает это положение! Просто не верится! Пожалуйста, вы можете спокойно положить руку на его набедренную повязку. А это потник, нет, не этот, а вон тот, с колючками, а может, это платок или что-то еще? Нет, не там, на голове, разве вы не видите?

Итак, я читаю вслух на полном серьезе: все это произошло не для того, чтобы превратиться в ничто, в конце концов, расстояние до Ничто каждый из этих четырех мертвецов уже преодолел с лучшим для себя временем. А наоборот, для того, чтобы их и наша открытость открылась самому худшему, а самое худшее, чему могут открыться эти парни, — все те же камеры, направленные на покойников камеры австрийского радио ORF и многих других, бесконечно толкующих о конечном, станций. Эти камеры сияют ярче, чем наши глаза, когда мы с легким сердцем отделываемся от всего этого.

К тому же камеры попеременно нацелены то на гробы, то на вышеназванного предшест… э-э… лидера-сноубордиста на новой доске, вам надо обязательно на ней покататься. Это доска, на которой можно катиться не только вниз, но одновременно вправо, влево и даже вверх! Потому что поперек нее приделана еще одна доска. Ясное дело, вам придется прочно прибить себя к ней, если не хотите тут же полететь кувырком!

Покупательница (вытаскивает из вязаного кармана деньги и кладет на прилавок. Говорит на ходу). Мир счастливых совсем не похож на мир несчастных. Как и в смерти, мир не меняется, а прекращается. Смерть — это не событие в жизни.

Смерть не переживают. Это, уважаемые покойники, должно послужить вам неким утешением, я говорю так только потому, что вам сейчас тяжело приходится в ваших домиках, на которые падают крупные теплые хлопья снега. Земля размягчена. Ваши убийцы могли бы в полном смысле слова увязнуть в вашей крови, господин Хорват, господин Хорват, господин Саркёзи, господин Симон!

Как, вы хотите, чтобы о вас скорее забыли, господа почившие? Давайте и дальше искать белый «Фольксваген-гольф» второй серии с молдингами фирмы «Бург» и номерными знаками района Хартберг, Штирия. Но таких ведь тысячи! Здесь не найти того, кто не хочет быть найденным! Здесь найдут любого, кто не скрывается. Вы же знали еще при жизни: к вам, дорогие усопшие, будут присматриваться в первую очередь, а вдруг вы засунули к себе в карманы кости своих отцов и братьев? Говорят, у вас в обычае все засовывать в карманы, я хочу сказать, вы делаете это как будто по внутреннему побуждению!

Теперь ваши кости наконец-то освящены! Лучше поздно, чем никогда. Да, теперь это благословенные кости, кто бы мог подумать, о Господи, я недостойна войти под кров твой! Нет-нет. Их кости не должны быть разбросаны где попало! Мои дорогие покойники, как бы это выглядело! Вон там стоит ведро. Кости нельзя бросать в контейнер с отходами, о них можно порезаться или от них заразиться. Сразу за этим забором начинается Азия. Там вы найдете значительно больше болезней.

Покупатель (доверительно). Мы вообще настолько своеобразная порода людей, что скоро снова начнем вызывать отчуждение. Мы убиваем людей, чтобы воздух в нашем лесу стал чище. Свой мусор мы собственноручно разбираем и складываем в три разных контейнера.

Дорогие ничейные покойники! Мы ведь вам показали, кто здесь хозяин, почему же вы его не взяли, пока еще было время? Теперь порядок наведен. Кто сражается на границе, тот всегда одинок. Вы, мои дорогие покойники, находитесь теперь под нашей защитой, причем исключительно для вашей же безопасности. Мы стоим на трупах, теперь к ним добавились еще четыре, чтобы нам не растренироваться. Ну, и где мы сейчас находимся? Куда нам идти? На братскую могилу придем или куда-нибудь еще? Наша жизнь так же бесконечна, как, в известной мере, безгранично поле зрения с того места, на котором мы находимся. Отсюда видны бескрайние просторы Азии. Слева от нас Альпы. Наше право на подлинность не подлежит сомнению, к чему тогда эти вопросы о правде? Годы уходят. Каждый молчит о чем-то другом.

Мясник (соглашаясь). Тусклые голоса терзают из глубины: ни слова, ни вещи, название того и другого в тебе удобно как для падения, так и для полета, чудесное достижение этого мира. Мне оно ни о чем не говорит. Ему бы надо быть чуть масштабнее.

Другой покупатель (обращаясь к следующему; они прочно пришивают себя друг к другу). Этого и в самом деле не нужно было устраивать. Излагать нам неприятное дело неприязненными словами. А я стою тут и вспоминаю о фирме глазной оптики «Revue», о том, как она изъявила готовность изготовить для меня, молодого человека, бесплатно новые очки, когда меня обокрали в метро. Правда, позднее выяснилось, что я уже заказал в этой фирме очки. Две дамы и три господина сердечно приветствовали меня в филиале фирмы на улице Грабен, что на углу Кертнерштрассе, и подарили мне стекла для очков. А женщина-коммерсант, та, что была готова оплатить мои очки, теперь хочет подарить мне, молодому человеку, кошелек, точно такой же, какой у меня украли. В нем будут и карманные деньги. Я ей так благодарен! (Обращается к мяснику.) Взвесьте мне еще немного воздуха с мясом, благодарю и вас! Нет, так много не надо, взвесьте ровно столько, сколько понадобится для последнего вдоха. Остаток отправьте на воздушный лицевой счет в банке. Накоплю и куплю себе новый внедорожник.

Покупательница. Вы нас одарили и завернули в вязанье, мои дорогие жертвы! Вас могло бы быть и чуть больше. Здесь истлело целое поколение, теперь добавились еще четверо новеньких, и ничего, никакого запаха. Не бойтесь, это место всего лишь игра. Итак, вперед, марш в последний путь! А мы споем по свободно выбранным ароматным нотам. Запаха тления не чувствуется, вероятно, потому, что туда положили виннокислый калий. Такое впечатление, будто это детей уложили спать, так мирно вы лежите, уважаемые покойники! На кладбище вас одарят на несколько минут праздничным, совершенно чистым, очищенным воздухом. Уважаемые мертвецы, сейчас вас опустят вниз — и все, крышка! Нас просто тошнит от бедности и напастей. Так что не робей, знай себе богатей! А ваше место, дорогие покойнички, там, внизу. Устраивайтесь поудобнее! Вот так! Красивая музыка, цыганская скрипка. Всхлипы! Единственные наши успехи — выигрыши при игре в роббер. Если рвется бумага, тут же вылезает наружу наша ослепшая потерянность, долго уверявшая нас, что мы якобы снова существуем. Неправда! Нас нет, потому что теперь и вас нет, дорогие покойники! Но несмотря на это — или благодаря этому? — мы и дальше можем позволять себе все, что захотим!

Мясник спокойно упаковывает мясо. Два покупателя встают справа и слева от него и вытаскивают из своих вязаных сумок вязаные шапочки с пришитыми к ним ушами. Один из них произносит текст так, как он здесь написан, другой подхватывает текст с конца и одновременно с первым произносит его от конца к началу. Может быть, сначала следует просто прочитать текст, как он есть. Покупатели произносят текст утрированно, как декламаторы стихов в прежние времена, но поскольку они говорят как бы навстречу друг другу, акценты должны ставиться в разных местах.

Второй покупатель. С тех пор некоторые знатоки своего дела смогли доказать, что умертвить такое количество людей с помощью газа было невозможно чисто технически. И для многих старых нацистов, тьфу! остался после этого всего шажок до утверждения, что нацисты вообще не убивали никаких евреев, тьфу-тьфу-тьфу. А истина проста. Лишь относительно небольшое число евреев погибло в газовых печах. Остальные умерли от голода или были убиты, погибли от сыпного тифа, дизентерии или просто тифа, так как им не оказывали врачебной помощи, замерзли или скончались от истощения. Благодарю вас за это подробное письменное объяснение, господин Палкер!

Один из пришитых шерстяными нитками покупателей начинает выдергивать нитки из другого, они говорят, перебивая друг друга.

Первый покупатель. Но много лет назад, причем на этом же месте, где сейчас стою, я собственными глазами видел, как они бросали что-то через дымовую трубу в гараж или сарай. Никакого запаха, это было что-то вроде патрона или таблетки, я не видел, что это было. Представьте себе: вы берете щипцами для сахара нечто и кладете себе в кофе. И кофе сразу становится нестерпимо сладким. И вы не знаете, с чего бы это. Когда они это туда бросили, я узнал, что там, внутри, погиб мой брат.

Второй. Ах, ты убогое ничтожество! Жалкий болтун и пачкун!

(Он пытается оторваться от первого, но не может. Тогда он вытаскивает из кармана вязаную шапочку, закрывающую все лицо, и нахлобучивает ее на первого по самую шею. Затем накидывает на шею противнику розовую ленту для детской шапочки, тот сопротивляется, хрипит, ловит ртом воздух, дергается и замирает.)

Я лично считаю, что смерть есть мера всего сущего. Значит, было вполне разумно уничтожить так много людей, причем сразу великое множество, и вот теперь к ним добавляются еще четверо. Мы поймали и их. В нашей борьбе мы все еще придерживаемся своей линии. Хотя этого и не следовало бы делать! Спасибо, я, возможно, возьму еще одного покойника! Напиток излишне крепок! Могу я попросить у вас еще одного мертвеца? Я должен придерживаться своей линии, но еще одного, пожалуй, возьму, спасибо! В виде исключения. Еще одного можете мне дать! В виде исключения. Отправим на тот свет еще одного. Но когда-нибудь надо с этим кончать! На этот раз побеждаем мы! Да-да, именно мы! Когда-то надо же победить и нам. Пора сеять траву, чтобы все, что было, начало зарастать травой.

Другой (яростно, почти задыхаясь, грызет кусок вязанья). Меня зовут д-р X., я университетский профессор. Без удивления и замешательства читаю я здесь беспримерную историю своего успеха. Правда, у меня имеется несколько критических замечаний. Сельское хозяйство сегодня представляет собой моторизированную индустрию продуктов питания, в сущности, точно такую же, как производство трупов в газовых камерах, такую же, как блокада и истощение земли, как производство водородных бомб.

Другой (занимаясь тем же). Такую же, как перенасыщение морей удобрениями и отравление рек, господин профессор X.? (У него припадок удушья, он пытается говорить дальше, но не может, и обессиленно кивает следующему, чтобы тот продолжал за него).

Другой (спокойно занавешивая вязаньем ландшафт). Именно те, что мыслят в верном направлении, могут — причем так, чтобы другие этого не замечали — точнее, могли стремиться только к одному — к умиранию и смерти. Я бы ничуть не удивился, если бы они всю жизнь прилагали усилия только к этому и ни к чему другому. И если бы им пришлось для того выгонять из горящих домов других, таких, кто бушевал бы столь же яростно, как само пламя. Причем выгонять еще до того, как беглецы, еще лежавшие в своих постелях, успеют завязать шнурки на ботинках. Горе спасающимся, в белый свет пускающимся!

А сейчас, господа, начнем делать мертвецов из вас! Начнем делать гвозди из ваших мертвых голов! Эта доска уже обита ногтями, выдернутыми из ваших трупов. После взрыва одна женщина увидела луч света в лесу. Осмотр места показал, что речь может идти о фарах автомобиля или ручном фонарике.

Он вытаскивает вязаную колбасу. Мясник занавешивает свисающие с потолка колбасы вязаньем.

Покупательница (разрывает свой вязаный пакет, вытаскивает что-то из него, сует в рот и жует). Вдвоем плывут мертвецы, плывут себе вдвоем, обтекаемые вином. В вине, которое они пролили на тебя, плывут мертвецы вдвоем. Из волос плетут себе маты и на них спят друг с другом ребята. Брось свою кость еще раз и нырни обоим в глаз.

Следующие фразы произносятся сначала нормально, а потом так же, как и раньше, тремя актерами. Один стоит, чуть выдвинувшись вперед, другие слева и справа от него. Один начинает фразу с начала, другой с конца. Просьба декламировать так, чтобы в произносимом не было смысла.

В нацистских концлагерях и в русских лагерях для военнопленных, судя по свидетельствам выживших, узники страдали до ужаса одинаково. Когда я попал в плен 28 июня 1944 года — кстати, в тот же самый день, что и нобелевский лауреат Конрад Лоренц{6} — мне пришлось быть свидетелем того, как в лагере Тамбов из семи тысяч пленных более двух тысяч умерли от голода или стали жертвами эпидемии. Так имело ли смысл нацистам создавать себе сложности, сжигая евреев в газовых камерах, когда так легко было покончить с ними другими, более простыми способами! Благодарю вас, господин Палкер, что вы не предали это обстоятельство забвению!

Одна покупательница запуталась в нитках для вязанья; она выдергивает нитки и впадает во все большую панику. Изображающая пасхального зайца актриса, с ног до головы одетая в розовое вязанье, грациозно помогает отчаянно размахивающей руками покупательнице освободиться из нитяного плена.

Женщина-кролик (в игривой позе). Дорогие почившие! Мы можем рассматривать тему смерти не иначе, как только извне. Ее внутренняя сторона остается для нас закрытой, как гроб. С помощью мышления осознание смерти в ее истинном значении опытным путем недостижимо в принципе. Ибо как только мы познаем ее на собственном опыте, она тут же исчезает — вместе с нами. (Прикрыв глаза рукой, с преувеличенным испугом оглядывается вокруг, утрированно, как в немом кино, ужасается.) Отсутствие отпуска можно бы счесть шуткой, если бы потом была возможность об этом рассказать. Умерший не может осознать, что с ним произошло. Смерть — это в полном смысле бессмыслица. Бессмыслица чистейшей воды.

Мясник. И ни звука вокруг, снова. Веко никому не встает на пути, ресницы не подсчитывают, кто вошел в глаз. Вбирай в себя образы! Два вместо одного. Иди к окулисту! Да, текучая слеза лишь затемняет глаза, линза зорче, она соберет образы и — обман так обман! — доставит тебе их прямо в карман!

(Он пытается прикрепить себя нитками к кокетливой женщине-кролику, она не позволяет.)

Напротив, я считаю, что мышление позволяет нам увидеть внутреннюю сторону смерти. Таким образом можно усомниться в ее не вызывающей сомнений самоуверенности. Я даже готов идти дальше и утверждать: миллионы плюс эти четверо — пустяк, мелочь, я хочу сказать, этих четверых мы можем просто не принимать во внимание, они не в счет, они вообще не мертвы! Вот в других местах — там, на удивление, значительно больше мертвых! В Америке, например, значительно больше живых и значительно больше мертвых, чем здесь.

Покупательница. Давайте сделаем так: просто больше не будем признавать право разума задавать вопросы за основу взаимопонимания. Вторая ступень: давайте не будем больше удивляться само собой разумеющимся вещам, и все они снова будут с нами, дедушка и бабушка, оба господина Хорвата, господин Саркёзи и господин Симон, а также множество других совершенно чужих нам людей! Они забыты, но несмотря на это снова появляются, хотя мы их вовсе не приглашали. Наши кровати нужны другим иностранцам! Нет, это не настоящие иностранцы, почему к нам не приходят наконец настоящие? Вот они еще не стали нам по-настоящему чужими. Мы хотим более чуждых, чем эти! Для них у нас не хватает чашек и приборов в посудных шкафах!

Женщина-кролик. Зачем нам вообще мучиться с мышлением? Только для того, чтобы попасть туда, где мы и без того уже давно пребываем? Не могу попасть, куда хочу? Так зажгу себе свечу.

Женщина (в отличие от мясника, ей удалось привязать себя к женщине-кролику). В них земля, и они ее роют. Они роют и роют, так проходит их день, их ночь. Они роют. Я рою, ты роешь, но роет и червь, и вот тот певчий твердит: они роют! О кто-то, о никто, о ты: куда же вел наш путь, тот, что не привел никуда? Ты роешь, я рою, я рою под тебя, и на пальце у нас просыпается кольцо.

Оба актера старательно примеряют связанные ими оболочки к мясным товарам, словно колбасы — это люди или животные, которых нужно чем-то прикрыть.

Двое мужчин (попеременно). Третьему поколению выживших евреев нужна сага о мучениках,

Детский хор за кадром поет одно и то же слово: «Варварски! Варварски/ Варварски!»

замученных в газовых печах Гитлера, точно по той же причине, по которой христиане вот уже две тысячи лет

Детский хор за кадром поет, как и раньше, но теперь уже три слова: «еще более варварски еще более варварски еще более варварски».

культивируют память о мученической смерти Иисуса Христа. Но отрезвляющий факт заключается в том, что огромное число еврейских узников нацисты умертвили другим способом. Разумеется, ничуть не менее

Детский хор, как и раньше, в очень высокой тесситуре ликующе поет: «Варварским! Варварским! Варварским!»

Голос за кадром. Вы слушали выступление Венского хора мальчиков.

Мясник (продолжая вязать, в чехле из вязанья уже и его топор; говорит в стиле торжественной проповеди). Дорогой господин Хорват, дорогой господин Хорват, дорогой господин Саркёзи, дорогой господин Симон, дело принимает серьезный оборот! Отправляйтесь в зал ожидания! Лично я верю, что смерть как событие находится по ту сторону любого действия и как чистой воды случайность уже не является актом жизни. Разве мы можем понять смерть? Ну, вы-то, возможно, и понимаете ее, дорогие покойники, но я, человек, которого однажды недооценили, но потом такого уже не случалось, все еще не понимаю смерти, которую я здесь произвожу. В вашем случае речь идет не о массе! Вас только четверо, всего ничего! Для вас я всегда найду место у окна! Или вам, может быть, хочется сидеть у прохода, чтобы было удобнее убраться вон, когда подойдет ваша очередь?

Покупатель (страстно). Лично я при слове «смерть» представляю себе путника, который все время ищет прохлады, откуда-то струящейся ему навстречу. Его темная фигура теряется в лесу, наконец-то он один! Но вдруг там оказывается комната с сотнями других жаждущих прохлады, а бюро путешествий пошло с молотка. Раздосадованный турист отправляется домой. Он уже даже не решается вовремя выйти из поезда, везущего его обратно. Поэтому едет до конечного пункта. Внезапно некоторые из попутчиков хватают его багаж и собираются выйти из вагона. Им стало страшно. А наш путник, в свою очередь, боится, что они хотят украсть его чемоданы, и начинает пинать всех подряд.

Мясник. Здесь я на некоторое время умолкну, призываю вас к терпению. Как мне стало известно, у вас, дорогие покойники, были точно такие же приключения с вашими бюро путешествий. Вас дезинфицировали рано утром, собственно, была еще ночь. Все произошло даже еще до полуночи. Благодарю вас, господин режиссер, за то, что своевременно обратили на это мое внимание. Стало быть, так называемая деревенская стража, то есть вы, господин Хорват, и вы, господин Хорват, и вы, господин Симон, к сожалению, вы уже не можете подняться к нам на сцену, вы, стало быть, вышли осмотреть окрестности, так как в последние дни и недели вас беспокоили проезжавшие мимо чужие автомобили. Но вас было недостаточно для самозащиты, разве не так, дорогие покойники? Мне и впрямь очень жаль вас. С этим вам придется смириться. Вы не местные уроженцы, уважаемые мертвецы, и, опять-таки, не те, кто без всяких условий мог ожидать нашей защиты. Теперь мы можем понять слово «смерть», но не саму смерть. Смерть: нам надо подкрасться к этому слову сзади и замахнуться на него со спины. Тяжелые повреждения вы, разумеется, можете получить и по почте. Слово бьет! Можно понять речь и можно понять поведение.

Например, ваше поведение, госпожа писательница, я не совсем понимаю. Вы, дважды углекислая трещина в глетчере, давно твердите мне, что я виноват в чем-то таком, о чем я сам знаю только понаслышке. Как сказал поэт? Прежде чем подавать жалобу за оскорбление чести, надо, чтобы в этой стране вообще было вдоволь чести! Столько чести, сколько я потерял, купить невозможно. Во всяком случае, моя честь называется верность. И мне наплевать, как называется ваша. Я в ваши дела не вмешиваюсь. Свою честь я сделал себе сам. Для этого мне пришлось посещать специальные курсы. И она у меня неплохо получилась, разве не так? (Показывает на связанную им упаковку.) Но мы, хотите вы того или нет, живем в век судебной ответственности всех членов семьи за деяния, совершенные одним из ее членов{7}, в век сцепляемости волокон в ленте. Что? Ваша смерть наступила всего только несколько месяцев назад, господин Саркёзи, или вас зовут Симон, или вы один из Хорватов? Я вечно вас путаю, извините. Не надо бить меня прутом по ноге, я все равно не вспомню.

Еще одна из стоящих в очереди женщин подходит к мяснику и дергает его за рукав.

Женщина. Еврейские кости, размолотые в сперму, текут сквозь песчаные часы, мы проплыли сквозь них. Что я хотела этим сказать? Вы можете снова успокоиться, дорогие покойники! Вам нет смысла требовать от нас такой уж большой заботливости! Когда-нибудь все должно кончиться. Как я уже сказала, смерть как событие — это не действие. Я имею ввиду, что смерть четырех оборванцев не имеет с массой ничего общего, поскольку невозможно понять смерть даже одного человека. Вашу смерть еще охраняют, как веко защищает глаз, господа умершие. Разве не так, господин Саркёзи? Господа Хорваты? Что вы сказали, господин Симон? Не возражаете? Вы сами смогли закрыть свои глаза или вам помогли? Радуйтесь, что вас не искромсали до неузнаваемости, уважаемые жертвы! Вас ведь можно было разделать на куски. Но вам повезло. Недавно у нас выпрыгнули из окна две дамы, наполовину обгоревшие. Они от чего-то спасались, от возможности, которую мы не хотели от них утаить. Что вы сказали? Что стало с ребенком? Ах, да, ребенка-то и не было! Здесь недостает еще несколько штук детей. Потому что вы просто вышвырнули их из окна! Вам надо бы сказать мне об этом заранее!

Смысл германской героической саги вот в чем: надо до такой степени развивать в себе усердие, чтобы в конце концов выбить из себя слишком многое. А если там ничего нет, нет Зигфрида{8}, нет даже головы Зигфрида, что ж, тогда можно выкинуть и все остальное. Все, что там есть. Как можно больше смысла! Как можно больше горячего воздуха! При необходимости то, что тебе хочется иметь, можно выбить и из кого-нибудь другого.

Мясник. Из вас, четырех чудиков, братской могилы не сделаешь! Ночь тиха, любой звук далеко слышен. Взрыв. Раньше или позже с этим надо кончать. Вон! Назад в Индию! А вы куда хотели? Немедленно назад, в Индию!

Указывает на дверь, входит конькобежец в типичной для любителей роликовых коньков одежде, но целиком вязанной, даже его рюкзак прикреплен нитками к спине, человеческий ландшафт.

Другой покупатель. У меня нет ни в чем недостатка, Господь мой пастырь. Нет, конечно же, не этот господин! (Показывает на мясника.) Нет, это не он взял меня в свою пасть. А вон тот! О, я вижу, это был именно он, но вчера он выглядел не так, как сегодня. Ну да все равно. К счастью, вечность еще держится в своих границах: легко и неторопливо вращается в своих измерительных щупальцах насквозь просвеченная ногтями горошина сахара в крови. Здесь не то место, которое она освещает.

Конькобежец на роликах. Я тоже часто об этом думал! Всегда, когда я куда-нибудь качусь на своих роликах, неважно, куда, за мной следует сумрачный образ мягкой, аморфной прохлады. Такое чувство, словно я все время бегу в тоннеле. А за мной все исчезает, словно стирается кем-то с лица земли.

Утешьтесь, дорогие покойники! В известной мере я тоже уже давно уезжаю от себя самого! Похоже на смерть: мы учимся идентифицировать себя с чем-то, что находится вне нас. Когда-то должен наступить конец.

Две юные покупательницы (они тоже прикреплены друг к другу нитями, говорят особенно звонкими, пронзительными голосами). Быстро — в отчаяние, о горшечники! — быстро время выдало глину, быстро выбило слезу — снова стянул нас синеватыми нитями сегодняшний день. О мои искренние слова-калеки, такие же, как и я. Где.

Мясник (выходит из-за прилавка и отделяет топором одну девушку от другой. Он срезает вязанье с их лиц, но задевает кожу, по ней под вязаньем текут струйки крови). Ситуация, в которой смерть воспринимается как акт милосердия, должна быть описана как можно точнее. Страдающим — как от внутренней болезни, так и от мучительной раны — предстоит верная и скорая смерть, поэтому разницу во времени наступления смерти для того и другого можно просто не принимать во внимание. Об ощутимом сокращении времени жизни умерших можно вообще не говорить, а если кто и говорит об этом, то только педанты. Мы здесь говорим о сокращении жизни вообще. Когда-то же должен наступить конец, мои дорогие покойники! У нас в продаже есть и огонь. Выбирайте один из пяти ускорителей горения!

Три других покупательницы (они уже успели прикрепиться друг к другу и теперь изо всех сил пытаются отделиться. Следующий текст они произносят задыхаясь и перебивая друг друга). Кивки и знаки в больницу. Мы, Сабина, Андреа и Ингрид, три подруги из Граца. Наша четвертая подруга тяжело заболела и сейчас лежит в больнице. В палате у нашей подруги есть телевизор. И когда в Эннштале проходили соревнования женщин по лыжным гонкам, она включила телевизор. Случайно в кадр, введенный наплывом, попали спутник жизни пациентки и ее дочь. Заметив, что камера направлена на них, и зная, что больная смотрит передачу, они кивнули. Наша подруга так обрадовалась, что захотела получить видеокопию передачи. Но ни одна из нас не записывала передачу. Поэтому мы трое обратились в австрийское радио ORF. Мы сообщили о желании нашей подруги и попросили видеокассету с записью соревнований в Эннштале. Мне, Сабине, позвонили с ORF. Ханнес Трнка из спортивной редакции объяснил, что обычно такая кассета стоит 1500 шиллингов, но в этом особом случае нам пришлют ее бесплатно. Потом пришла запись. На ней были соревнования, состоявшиеся в Эннштале 8 января. А кивки-то были седьмого! Еще одно письмо на радио, снова звонок от господина Трнка, и вот приходит вторая кассета. Снова бесплатно. Наша больная подруга очень радовалась. Больные так чувствительны к проявлениям человечности!

Мясник. Меня здесь ничто не удерживает. Ни ночь живых, ни ночь необузданных, ни ночь изворотливых и разнузданных. Иди сюда, привалим вместе камень к двери непобежденного шатра. Супер! Три бомбы, одна и та же техника! Одна перед двуязычной школой в Клагенфурте, затем ваша, господа покойники, а потом, на следующий день, еще одна, она вырвала этому рабочему фирмы по вывозу мусора, его имени я никак не могу припомнить, кусочек мяса из руки. (Что-то показывает.) Попытайтесь еще, возможно, в следующий раз получится лучше! Если сделавшие это господа случайно находятся в зале, я попрошу их подняться ко мне на сцену и объяснить сидящей в зале публике и нашим зрителям, где и зачем они изготовили все эти коробки, мемориальные доски и гипсовые плиты и надписи и перекидные выключатели. Благодарю, теперь я вижу, зачем. Дорогие зрители, вам теперь нет смысла ползать, словно рой мух, по вашим телеэкранам! Я держу этот сомнительный предмет перед камерой, чтобы вы могли его хорошенько рассмотреть. Оставайтесь на своих местах и не беспокойтесь!

Снова и снова вызывает удивление, на что способны люди, если они перерастают самих себя. На большие и мелкие дела. Кто-то в одиночку вытащил из-под трактора маленького ребенка! Кто-то умеет различать цвет карандаша на вкус!

(Он подвешивает дергающийся вязаный пакет к потолку.)

Устранение мучительной боли может быть целебным действием, убийство людей может быть целебным действием! Если смерть становится неизбежной, подмена одной причины смерти другой не является убийством в истинном значении этого слова, это всего лишь вариант ставшей неотвратимой причины смерти. Убийство в таком случае было бы действительно целебным действием!

(Он бьет своей палкой по пакету, который сразу перестает дергаться.)

Причем это вовсе не зависит от согласия больного, ибо во многих случаях находящийся в данный момент без сознания объект не чувствует целебного вмешательства.

(Снова бьет по пакету, на этот раз еще сильнее, из пакета начинает капать кровь.)

Лично я считаю: когда-нибудь должен наступить конец. Так почему не сейчас? (Аплодисменты за кадром.) Радуйтесь, что вы уже прошли через это, мои дорогие покойники. Из моих соседей никто не сказал о вас доброго слова — ни торговец, ни владелец закусочной, ни парикмахер. Имеет смысл подумать, кто был бы для нас лучше, чем вы. Я действительно считаю, что лучше вас был бы любой другой, не обязательно мертвый. Во всяком случае, дети, например, были бы для нас лучше вас, правда живые. А может, и мертвые, как вы думаете? Спросите знаменитую Оливию, больную раком! Да-да, можете спокойно обратиться к ней с вопросом, фрау Маргит! Сейчас, когда ее наконец прооперировали. Как мы все переживали за нее! Мне еще и сегодня дурно от этих переживаний.

С одной стороны, о ребенке, даже еще не родившемся, принято говорить с нежностью. Трудно понять, почему люди впадают в ярость, когда говорят о самых маленьких, они ведь никому не мешают, ну разве что играют возле вашего дома в футбол и кричат так, что дрожат оконные стекла. Да, дрожат и без труда изгибаются, для этого даже не надо поджигать дом.

Покупательница (пришивает себе в разных местах вязаные карманы). С другой стороны, нельзя сказать, что нерожденные и чужие, вроде вас, уважаемые покойники, это одно и то же только потому, что те и другие мало что понимают. Чужой — это человек в искусственно созданной фазе детства! Уважьте своих ближних взглядом! Обратите внимание на их способности! Кто знает, что выйдет когда-нибудь из этого эмбриона? Давайте предоставим им некоторое время. Ведь нерожденный может вдруг проснуться. А вам этого уже не дано, господа мертвецы. В отдельных случаях было бы лучше, если бы вас вообще не существовало. Тогда бы на нас не падала ваша тень, причем как раз в тот момент, когда мы хотим понежиться на солнце. Чужие до сих пор всегда оставались в стороне, они это заслужили. Почему же вы встали на нашем пути, господа покойники? На пути, по которому должен был проехать, почти касаясь вас, «Фольксваген-гольф» второй серии? Почему оказались именно там, где наш выезд? Разве вы не видели щит с надписью «Цыгане, назад в Индию»?

(Знаками показывает другой покупательнице, чтобы та не прекращала вязать.)

У меня давно такое чувство, что смерть торчит, как угол стола, о который мы то и дело ударяемся, потому что не можем привыкнуть к тому, что он здесь находится, как заноза в мозгу, но не та, которая вызывает наше любопытство. Нам неинтересно знать, что лежит на этом столе. Смерть неотвратимо остается предметом этого мира, событием в нем. И нет никакой необходимости упражняться в ней, пока у нас есть специалисты, которые умеют это делать, пусть даже кустарно, на дому. По крайней мере, это отнюдь не вымирающая профессия. Еще есть люди, ею владеющие. Тут что-то лежит. А где-то стоят горы. Не терзайтесь по поводу этого ужасного события! Как бы из-за этих несчастных не случилось несчастье и с вами! Не позволяйте чувству овладевать вами, не позволяйте силе быть сильнее вас! Эй, желающий! (Зовет.) Желающие! Не всякий желающий может поехать умирать в Зальцбург.

(Давится, выплевывает вязанье, внимательно рассматривает его, бросает через плечо.)

Чужаки, даже если вы сейчас в пути, будьте внимательны! Смерть остается с нами, тогда как вы наверняка поедете дальше. Уж об этом-то мы позаботимся! Надеюсь, нас слушает сейчас хотя бы один иностранец! Да, он слушает нас. Взгляните, он уже покупает себе цветные открытки и тенниску. Но когда-нибудь должен же наступить конец!

(Полоска вязанья вырывается из держащих ее нитей. Просьба произносить нижеследующий текст сначала нормально, а потом, как и раньше, в противоположных направлениях.)

Когда господин федеральный президент был с государственным визитом в Израиле, он сделал то, что от него ожидали. С раскаянием отозвался о соучастии австрийцев в зверствах гитлеровского режима по отношению к евреям. Отчасти справедливо, отчасти нет. Справедливо, так как в Австрии, по меньшей мере, было столько же нацистов, что и в немецком рейхе. А может, и больше. Нет, потому что господин федеральный президент представляет сегодняшних австрийцев, которые в подавляющем большинстве не имели ничего общего с Гитлером хотя бы в силу своего возраста. Когда-то же надо с этим кончать.

Происходящее на сцене утрачивает единство, некоторые действующие лица продолжают пришивать себя к соседям, другие все настойчивее пытаются от них освободиться.

Одна из женщин. То, что можно попытаться, но что не удастся сделать — это определить место смерти в самой жизни, чтобы разобраться в феномене неизбежности смерти, три отдавших скорбную дань земле: все три савана из песка, — все, кому уже не поможешь, все, что еще смеется на оставшемся кусочке неба, умирает гордо, скопление звезд принимает ношу, облака и лай! Оседлав безумие, оседлав безумие, они скачут в папоротник. Как мне опять найти путь к себе? Да, как, наконец, мне вернуться в себя? Когда я ссыпаю свой путь в тот, которым шла раньше.

Другая (борясь с первой). Да, только собака могла бы отыскать след, ведущий в другого человека. Я спрашиваю вас, господин комиссар Рекс, раз уж вы находитесь здесь: какое время истинно? Конец не есть следствие начала. Начать все заново мы могли бы не иначе как покончив с тем, с чего начали! Мрачное терпение конца? Конец, я имею в виду конец поколения, которому даже не пришлось разлагаться, так как оно просто исчезло, предшествует, предшествует началу наших нерожденных, еще не появившихся на свет.

Первая (борясь). Однажды все должно кончиться. Как? Здесь кто-то выкрикнул слово «убийство». Не та ли дама в предпоследнем ряду? Нет? Вы совершенно четко сказали: трусливое убийство? А мне послышалось нечто совсем другое! Я услышала: ужасное убийство.

А вон тот сидящий впереди мужчина сказал: чудовищное убийство. В общем и целом у нас все так мило и уютно, что нам уже не хочется восставать из мертвых. Только вчера мы увидели сущность времени, ту, что несет на себе всю тяжесть наших поступков, и обезвредили ее, раз и навсегда! Но теперь исчезли и все наши прекрасные деяния. Рекс! Поди-ка сюда! Хочешь булочку с сосиской?

(Она щелкает пальцами мяснику, тот делает еще одну булочку с сосиской, заворачивает ее в вязанье и протягивает женщине.)

Мой дорогой Рексик! Смерть, как и время, остаются неподвластными нашей мысли. Ищи, Рекс! Ищи! Мы добились того, что, поскольку смерти больше нет, потому что во многих случаях она так и не наступила, то и времени больше нет. Но раз совсем ничего не было, то и время больше никогда не наступит. Однажды всему просто придет конец. А если все же кто-то возникнет — держи его, Рекс! Хватай, бравый Рекс! Лови, бесстрашный пес!

Прежде чем решиться идти в банк за новым кредитом, мы, австрийки и австрийцы, еще ни разу ни за что не заплатившие, можем думать, опережая время, можем бежать впереди времени, словно мы его самые прекрасные разноцветные флаги. На одном зальцбургском вокзале сотни таких флагов! Все зависит только от того, какой фестиваль мы хотим торжественно провести. А потом нам остается всего лишь полоскаться на виду у правды, потрескивая на поднявшемся ветру, как авангард того, что, к сожалению, в связи со сложившимися обстоятельствами, больше никогда не наступит. Правда должна наконец остановиться, тогда мы ее поймаем. Сидеть, Рекс!

Другой покупатель (в вязаном балахоне, дергается, пытаясь во что бы то ни стало освободиться от прицепившихся к нему соседей; те один за другим вмешиваются в его скучную проповедь, произнося свои реплики сначала нормально, а затем, как и раньше, каждую строку в противоположных направлениях, но теперь уже не поодиночке, а группами). Мы живем в век ответственности всех членов семейки за деяньица, совершенные одним из ее члеников. При нацистском режимчике здесь преследовались разве только не подчинявшиеся этому закончику общей ответственности члены одного и того же поколеньица! А сегодня столь предусмотрительно организованная общая ответственность распространяется на деток и внучков вплоть до седьмого коленца! Дожили! Мы будем виноваты всегда, пока не вымрем! Не только наши внучата, но и все грядущие поколеньица должны будут посыпать себе головку пеплом-шмеплом и всякой габсбургской требухой, не делайте этого, повинитесь лучше в банананализации преступленьица ламцадрицаца. Кто захочет взять на себя вину за всех? Может, гунны, разбойничавшие в Европе в эпоху великой прогулочки народов? Но обвинителю придется трудненько, поскольку гуннов давно нет в живых. Однако обратимся к всеведущей науке! Где их искать, потомков живших когда-то гуннов? Где они? Да, где же они?

Другой (тоже начинает дергаться и рвать нити, во внезапно наступившей тишине говорит только он). Раз привлекать становится все труднее, надо отвлекаться и смываться. Но сразу поджигать дом все же следует. В конце концов, даже пламя страсти надоедает, когда она горит слишком долго. Разве у нас нет чего-нибудь помельче?

Женщина (спокойно, старательно примеривая на себя вязанье). Да. Кое-где им хочется сжечь еще парочку человек, но спирт они хотят вылакать сами, причем как можно скорее. Только любящие радуются, совершая смешные поступки. Появляются ноги. Женщины и дети выпрыгивают из дома, словно из-под них вдруг выдернули стулья. (Она запихивает свое вязанье в вязаную сумку.) Облака и собачий лай. Высеченная из камня завеса времени. И все пышнее локоны боли на лике земли. Ну что же. Чего не хочешь знать, того можно не замечать!

Мужчина (грызя вязаный пакет, давясь проглатываемыми кусками и задыхаясь, выдавливает из себя слова, время от времени делая глоток из бутылки в вязаном чехольчике). Мне свое ослепление еще нужно заказать, без него взгляд выглядит каким-то обнаженным. Ничего не поделаешь. Можно бы надеть на себя еще и обтекатель. Он наверняка хорошо смотрится. Я обделаю его фанерой и повешу, словно оленьи рога, в своей обитой кедром комнате. Надеюсь, в таком виде я еще смогу ехать! Вещь довольно тяжелая в сравнении со мной и моим автомобилем. Раньше бывали дни, когда я гнал под двести километров в час. Бывали дни, когда мне приходилось пропускать по 18 тысяч!{9}

Другая женщина из очереди (как только мужчине удается оторваться от нее, она тут же пришивает его к себе снова). У меня еще осталось воспоминание: взгляните на вон тот холм! В сумерках появляется группа людей с собаками; словно безвременно умершие, они еще не могут осознать, что мертвы, поэтому восстают из своих могил и небрежно стряхивают землю со своих саванов. Кое-кто считает преступлением, если ты знаешь эти собачки! И куда они вдруг подевались? Где же они?

Мужчина (в штирийском вязаном костюме, с длинным пастушьим посохом в руках или с охотничьим ружьем за плечами). Кто-то здесь заказывал мне причину своих деяний? Причин сегодня не осталось. Мне пришлось вычеркнуть их из меню.

Другой покупатель. Ну, теперь-то мы наконец покончим со всякими слухами! Я исхожу из научных соображений, когда иронически говорю, что теперь нужно наказывать и за любовь к немецким овчаркам, и за яичные клёцки, по слухам, любимое блюдо Г-ра. Но теперь все эти шикарные белокурые овчарки снова с нами. Посмотрите на них! Не отворачиваться! Лампы устрашения горят ярко, даже в бурю. Обычно индивид, чья индивидуальная смерть предрешена, замирает на месте. Но в массе, в этой огромной массе для нас не остается никого, ни единого человека. Рекс! Где ты, Рекс? О боже, Рексу снова нужны мы! Он снова нуждается в нас! Скорее! (Неохотно, монотонно, небрежно.) Почему снова пропал Рекс? Я уже видел этот фильм и знаю, что Рекс узнал того, кто встраивал бомбы в плюшевые игрушки, а когда он, Рекс, самолично обезвредил бомбы и пошел к миске с едой, то заметил, что миска вовсе не его, а весь дом вдруг поплыл на высоченной волне, это волна наших симпатий.

Женщина (достает плюшевого медвежонка, заворачивает его в вязанье и, хихикая, доверительно обращается к соседке). Раньше сюда приходил мужчина, он искал скелет своего отца! Ну, для этого ему придется съездить в Грац. Но скелет нужен им самим, для исследования.

Обе корчатся от смеха, фраза ходит в очереди по кругу, вполголоса передается работающим вязальными спицами дальше, все время повторяется, вызывая все большее веселье.

Связанная очередь начинает разделяться, среди стоящих в ней появляются голые, розовое вязанье на розовом теле, но это не должно вызывать извращенного эротического любопытства! На ярко светящемся экране или на мониторе появляется морда немецкой овчарки с газетой в зубах и остается там до конца, единственный предмет, не обтянутый вязаньем.

Мясник (выходит из-за прилавка и злобно бьет завернутым в вязанье пакетом с колбасой стоящих в очереди). Вы отняли у смерти территорию, на которой она властвовала над живыми! Вы умалили значение самой смерти, свели его до не воспринимаемого чувствами нуля! Когда убито так много людей, невозможно определить, кто жив, а кто мертв. И какой смысл теперь у нашего очищенного от смерти бытия? Уж лучше бы нас вообще не производили на свет! А вот и собаки, вот и собаки! Рекс возвращается! Наш Рексик снова с нами! Браво! (Монотонно, незаинтересованно бубнит, проглатывая целые слоги, будто читает вслух газету.) Зеленоватой плесенью покрыт дом забвения. Перед каждой распахнутой дверью синеет твой обезглавленный сигналист. Сюда, Рекс! Вот так! Браво!

Связанные в очереди люди все ожесточеннее борются друг с другом. Иные, как немного раньше женщина, достают игрушечных плюшевых зверьков, раздевают их и натягивают на них вязанье, зверьки жужжат и сучат ножками.

Покупатель (идет за прилавок, делает себе сэндвич с печеночным паштетом и сует его в вязаную сумку). Убивать было легко, куда труднее — сжигать. Прежде всего, процесс длился слишком долго. С другой стороны, от больших костров шла такая вонь, что окрестности на много километров вокруг оказались отравлены. По ночам можно было издали видеть красноватое небо. И все же в сорока восьми печах, газовых камерах, за сутки удавалось сжечь при непрерывной работе более 4700 трупов. Спрашивается, где то место, на котором были расположены печи? Если вы, дамы и господа, знаете, пожалуйста, позвоните!

Кто-то из публики (давясь от смеха). И никакая осина, никакая ива не сможет утолить твою печаль, утешить тебя? Разве Господь с усеянным почками посохом не поднимается на холм и не спускается с холма? И не страдает ли мать, как когда-то, от тихой тяжелой немецкой утраты?

Мясник (обращаясь к человеку из публики, снова спокойно). Добиться последнего мы не в силах, но мы можем к этому стремиться, и самое последнее — смерть, наилучшая возможность скрыться от мира. Поверьте, уж в этом-то я разбираюсь! Люди еще потирают руки, вскидывают их вверх, но уже поздно, путь уже изъезжен, истоптан миллионами ног плюс, минуточку, мне надо подсчитать, да, плюс еще восемь, так сказать, в виде добавки. Все одно к одному! Знаете, когда я нарезаю колбасу высшего качества и остается хвостик, я отдаю его бесплатно, для Рекса. Умаляйтесь! Делайтесь такими же маленькими, как овчарка! Тогда у вас есть шанс попасть в телекадр.

Итак, значит, если вы хотите, чтобы восхищались вашими милыми личиками на экране, вам не следует быть чересчур большими. Не переживайте, если сегодня вы еще кажетесь себе достаточно крупными!

Я вообще не вижу смысла впадать в ярость из-за того, что вы не можете вцепиться в нашего сегодняшнего гостя за стеклом экрана. Вцепитесь в кого-нибудь другого! Или побывайте хотя бы разок в каждом домашнем хозяйстве! Вы можете явиться туда по собственному почину. У вас есть на это право. В конце концов, ваше изображение было на экране, оно, правда, принадлежало кому-то другому, одной международной знаменитости. Или эта дурацкая картинка не может успокоиться из-за того, что кто-то сдвинул нашу антенну? Пожалуйста, постойте здесь сами вместо своего изображения, вы достаточно для этого глупы!

Да-да, вы! Кто же еще? Если по-прежнему хотите войти в картинку, не вскакивайте, двери аппарата закрываются автоматически. Внимание, отойдите назад! Поезд отправляется.

Покупательница. Что-то или наступает или не наступает. Мы ждем и бодрствуем, никто, кроме нас, не сделает этого. Из могил торчат руки и ноги, так плохо они были засыпаны землей, пропитанной кровью. Наше бытие неповторимо и непредставимо, но оно не есть нечто само собой разумеющееся. Поэтому я просто не понимаю, почему так много людей судорожно пытаются найти собственный ход бытия, вместо того чтобы просто радоваться жизни здесь, у нас. Сегодня пришло значительно меньше людей. И снова ушли четверо, а ведь нам приходится платить, если в конце кто-то отсутствует! Под липой, побеждая в два счета.

Мясник. Фрау Маргит, о вас я едва не забыл! Начинайте и выигрывайте! Слева вы видите номер вашего лотерейного билета, справа стол для игры в роббер. Это по крайней мере вы способны понять! Тут на кону не только развлечение, но и нервное напряжение. Но от этих четверых вам, к сожалению, придется отказаться, все остальные в вашем распоряжении вплоть до финального розыгрыша. Итак: масса минус четыре. Все эти люди ждут на остановке, но трамвай если и приходит, то всегда переполненный. Стоящий тут же сарай, восемь метров в ширину и тридцать в длину, внутри совершенно пуст. В него входят, но из него не выходят. Не хотите ли этими людьми обогреть, к примеру, вашу комнату?

Итак, туда входят, но оттуда не выходят. Боже мой, не сбросил ли кто-то туда сверху какой-нибудь предмет? Свинство! На мое поле трижды выпадал выигрыш в 100 тысяч шиллингов, я, таким образом, выиграл бы сто тысяч! А вы мне что-то туда вбросили! Я предпочитаю играть в роббер одной монетой, а вы подложили мне свинью, прежде чем я успел увидеть число, и вот я уже ничего не вижу! Почему вдруг все затуманилось? Главное, я не могу видеть число, которое там значится. Почему они вообще еще ходят, эти трамваи? Урожай человечества уже собран. К чему им ходить? Их уже немного осталось, но недавно сняли с нашего персонального счета еще четверых. И теперь мы ждем своего рекламного подарка, ведь мы завербовали еще одного клиента. Я хочу здесь побудить вас, уважаемые покойники, отдать нам ваши органы, возможно, кто-то будет этому рад. Я поставлю также вопрос о том, чтобы сразу после вашей смерти ваши дома подверглись обыску в первую очередь, вы, возможно, обрадуетесь и этой мелочи! Да, последние станут первыми. Не стоит благодарности!

Покупательница. Почему так рыдают ваши близкие? Если вы считаете, что у вас есть на это причина, прошу вас спокойно оглядеться вокруг. Мы к этому привыкли с тех пор, как стали здесь жить. К чему вопросы?

Покупатель (невозмутимо продолжая вязать). Сравнительно-исторические расчеты и просчеты тоже никогда не затрагивают сути. Я предлагаю платить самим до тех пор, пока мы не сможем наконец получить свой бонус, а не ждать, когда перед нами угрожающе предстанет какой-нибудь представитель. Возможно, он представлял нас все это время, с открытым огнем, тридцатью двумя литрами пива и ускорителем пожара в руках, а мы и не заметили!

Завещать что-либо потомкам значит в то же время забывать. Наконец кто-то возвращает нас в наше былое величие и ведет, хотя и с опозданием, к совершенству.

Мясник вытаскивает из-под прилавка белые кости и череп и засовывает их под ковер, один из покупателей пытается ему помешать, возникает небольшая потасовка.

Покупатель. Я хочу вам напомнить на этом месте, дорогие покойники, что каждый человек абсолютно незаменим и неповторим, потому что в нем для нас воплощается нечто другое, грядущее. Собственно, оно, это грядущее, должно было бы прибыть с ближайшим поездом, а если не с ним, то со следующим за ним. Ну да ничего. Поезда приходят и уходят. Они ходят в австроритме, и мы, само собой, обладаем соответствующим чувством этого австроритма разной окраски и на разный вкус. Вы можете в любой момент подобрать себе подходящий. Чтобы и вы наконец могли держать ритм и шагать в такт!

(Собачий пастух снова берет в руки посох и, грызя колбасу из своего пакета, легкими ударами разгоняет остатки очереди.)

Но совершенно ошибочно полагать, что Австрия вообще ничего не сделала для своих изгнанных после вторжения девушек и парней. Вот достоверные цитаты из до сих пор не опубликованного, казенным языком написанного документа.

(Показывает своим посохом на экран. На экране с головой овчарки высвечиваются и одновременно громко читаются вслух следующие цитаты: «Внимание/ Все это правда! 5004 получателей австрийских пенсий! В 1993 году из Австрии было переведено около 1,6 миллиарда шиллингов для пенсионеров и пострадавших. Внимание: это правда! Более 8 миллиардов шиллингов было переведено для преследовавшихся по национальному признаку женщин и мужчин (и соответственно их супругов) по всему миру. Внимание: это правда! Когда-нибудь с этим надо кончать! Подобные выплаты Австрии пострадавшим от преследований по национальному признаку производятся уже несколько десятилетий, составляют в сумме 200 триллионов 300 миллиардов шиллингов и будут ежегодно производиться впредь. Д-р Герберт Кроль, 10 августа 1994 года, регистрационный номер 96-Res/94».)

Внимание: это правда! Но позвольте спросить: кто он, этот д-р Кроль? О нем мы вообще никогда не слышали. Если он случайно смотрит нашу передачу, пусть позвонит прямо сейчас. И если кто-то знает д-ра Кроля, пусть скажет ему, чтобы он нам позвонил. Спасибо.

Покупательница (продолжая вязать). Я боюсь потерять чистоту и безупречность своей мысли, если начну работать над более или менее подходящим моральным преодолением смерти. Впрочем, я в любом случае могу хоть сейчас сделать примерку. (Примеряет плюшевой собачке вязаную попонку.) Таким образом, хотя бы раз победит рационализм. Знаете что? Давайте просто запретим смерть, чтобы она нам больше не угрожала! Что? Ничего не выйдет? О Господи! Жаль! Тогда давайте запретим мышление! А потом запретим задавать вопросы. А потом запретим автомобили. А потом запретим светофоры. А потом запретим собакам какать на улице, где им вздумается. Позволим только моей, и ничьей больше! А сейчас я запрещаю вас! Мне бы полкило фарша, но я, собственно, не собиралась его покупать! Ох, не хотела я этого делать! Знай я все заранее, у меня и желания такого не возникло бы, вы уж поверьте! Если и хотела, то сегодня я об этом еще не знала. Сначала мне надо пройти профилактическое обследование, а потом, на стадии выздоровления, посещать диспансер. Я всегда озабочена своим здоровьем.

Другой покупатель. До чего же оригинальная идея: привести нас к правде, предварительно запретив ее. Взгляните-ка сюда: наше время новехонькое или почти как новенькое. Оно нас почти переросло. А то, что время сегодня снова то и дело оскорбляют, — это штука не заразная. Минуточку, мне надо быстренько прикрепить эту правду!

Оба примеряют попонку игрушечной собачке.

Мясник (подходит с заинтересованным видом). Вы совершенно правы! Лучше всего взять острый нож и отделить ее от костей. А потом, проперчив, сунуть в духовку.

Мясник складывает черепа в мешок, затем один завернутый в вязанье череп показывает остальным: «Не хотите ли еще немного?» Покупательница кивает и сует череп в свою вязаную сумку.

Покупательница (небрежно, нетерпеливо, словно куда-то торопясь, цедит слова сквозь зубы). Вступает в свой предел последний время. И только ты сияешь серебром. И плачешь, мотыльков жалея племя. И спор об облаке заводишь со зверьем.

Внезапно мясник бьет по плюшевой собачке, покупательница локтями и сумкой отталкивает его и одновременно продолжает лихорадочно вязать попонку. Мясник бьет ее по голове, она падает. Остальные стоят, делая вид, будто ничего не произошло.

Покупательница. Вы полагаете, нечто организованное таким способом может снова и смысл обрести и в свою причину врасти, и не только локализовать, но и преобразовать массовые выступления? Превратить их в «движение»? Какое еще движение? Что-то я не вижу, чтобы здесь что-нибудь двигалось! Ой, мне кажется, движение здесь уже было, а я снова пришла слишком поздно. А это не движение. Нет. Я пока еще верю своим глазам. Это не оно. Или все-таки? (Она ощупывает дергающую ногами собачонку.) И это называется движение? Ой, умру со смеху! Жду целых пятьдесят лет, а вы мне подсовываете вот это?! Стоп! Вы правы, извините! Теперь я вижу, что это движение начинает двигаться. Пожалуйста, взгляните сюда, вы такого еще не видели! В этот самый миг я стою в самом начале движения! Просто класс!

Сейчас, когда движение начинает бить хвостом, я, например, вижу, что вон там лежат четверо мужчин. Они расположились звездообразно вокруг столба и как будто спят. Мне они не мешают, но, надеюсь, не мешают и движению. Оно еще как следует не окрепло.

Попробую и себя представить спящей. С закрытыми глазами я вижу даже лучше, чем с открытыми! Так бодрствую я или сплю? Я купила себе новый телевизор и новый CD-плеер, но ведь человеку, в конце концов, и кушать надо. Остался ли у возможности превращения хоть какой-то шанс ввиду этой окружающей нас искусственности, которая делает всех все назойливее в отношениях с остальными, а нападки всех на всех все доступнее, более того, она сама организует такие нападки, причем в этом прекрасном движении, которое сегодня нам подарили, хотя мы ради него особенно и не напрягались?

Несколько покупательниц (продолжая вязать, усердно кивая и перебивая друг друга). Минуточку, я вижу, как кто-то протягивает мне записку: значит, меня уже кто-то схватил! Ах! Когда я сплю, у меня всегда возникает совершенно определенное чувство, вот только не пойму, какое. И вот сейчас у меня определенное чувство, будто меня кто-то хватает. Ой! Кажется, меня кто-то схватил! Движение за своей спиной я скорее почувствовала, чем увидела. Мелькнула какая-то тень. (Падает.)

Похоже, мясник вошел во вкус и лупит своей палкой других покупателей. Они падают один за другим, но без драматизма, как бы играючи.

Мясник. Вот теперь можете попробовать и вы, если не боитесь. Тут еще вон сколько осталось! Но сначала вы должны откупиться от меня! Тут куда ни ткни, появляется ваш мясник. Это профессия, взятая на откуп. Надо лишь слегка потереть, количество и размер вашего выигрыша вы найдете на вашей стороне. Что это вы вдруг завертелись? Смотрите лучше на меня! Я встал таким образом, чтобы вы во мне могли видеть и свою обратную сторону, если достанете еще одно карманное зеркальце. Вот тогда узнаете, сколько было ударов и каков ваш выигрыш!

Если после этого вы не прекратите игру в роббер, приходите туда, где они все погребены. Я ваш драгоценный гроб и немедленный выигрыш! Вы только играйте, играйте! Возможно, вам перепадет что-то и от меня!

Я знаю, что отказ от выигрыша сочтут вашей слабостью. Но только в том случае, если вы откажетесь. Тогда и выяснится, будет ли правда целью, конечным пунктом ваших поисков или же она приведет к мятежу, к неповиновению, а это значит, ах, я и сам не знаю, это значит, что когда вы проиграете весь свой выигрыш, уже вряд ли что-либо сможете увидеть. Да, это можно узнать по звездам, но только если вы подойдете к открытому окну. Если вы ищете свободу, вам придется убрать все, что лежит у нее на пути. Но поднимайте осторожно. Все это еще пригодится в большом заключительном розыгрыше. Не беспокойтесь. Вы тут же можете начать все сначала с дождем, снегом, громом и сверканием ваших глаз! Но вы ничего не найдете или, в лучшем случае, найдете то, что уже находили ранее в лесу из съестного.

Мясник сгребает все в кучу — актеров, ручную работу, плюшевые игрушки, нитки для вязанья.

Писательница снова включила в свой текст цитаты. Но не сказала, откуда. Угадайте! Призы за отгадки не предусмотрены!

От переводчика

Пьесы Эльфриды Елинек (как, впрочем, и все ее творчество) нелегки для восприятия, часто нарочито усложнены, начинены скрытыми и явными цитатами и требуют не только известного интеллектуального напряжения, но и соответствующей подготовки. А значит, нуждаются в некоторых пояснениях. Ее «политический театр» острием своим направлен против заполонившей мир индустрии увеселения, развлечения и отвлечения от насущных проблем, против подмены реальности, нередко весьма неприглядной, действительностью виртуальной, приглаженной и подслащенной. Елинек культивирует искусство эпатажа, протеста, бунта, «искусство поиска и вопрошания» (по выражению А. Белобратова), своего рода авангардистскую шоковую терапию. В этом своем качестве писательница раз за разом наталкивается на резкое, доходящее до поношений и оскорблений противодействие не только публики, но и критики. Столь резкое и откровенное, что в конце 1990-х годов она заговорила об усталости и даже о безнадежности борьбы со злом. «Я ухожу во внутреннюю эмиграцию, — заявила она в одном из интервью в апреле 1996 года. — Для человека публичного жизнь в Австрии становится невыносимой». Тем более если этот человек способен «впадать в бешенство», когда местные СМИ преуменьшают опасности ксенофобии, национализма, манипулирования общественным сознанием.

Именно поэтому она настояла на том, чтобы премьера ее новой пьесы «Посох, палка и палач» состоялась не в Австрии, а в Германии, в Гамбургском драматическом театре. Этим жестом она хотела выразить протест против массированных нападок на постановку ее комедии «Придорожная закусочная» в венском Бургтеатре. После шумного скандала, когда практически никто в Австрии не выступил в ее защиту, она вообще хотела отказаться от жанра драмы. Но произошло дерзкое убийство четырех цыган, пытавшихся убрать доску с надписью «Цыгане, убирайтесь в свою Индию»: сработало самодельное взрывное устройство. Это событие потрясло Елинек до глубины души, и она снова решила растормошить общественное мнение, довольно спокойно встретившее известие об этом преступлении, новой политической пьесой, пронизанной гневом и яростью. Пьесу она назвала «эпитафией» погибшим, и действительно, убийство цыган, проходя лейтмотивом через все произведение, «заряжает текст, как батарею». Но замысел оказался значительно шире отклика на конкретное событие. Елинек здесь обличает глубоко законспирированную сеть правых террористов, в критическом свете выставляет австрийский менталитет, распространенную в Австрии «идею жертвы», привычку матерых «мясников» прикидываться невинными овечками, пустившую глубокие корни тенденцию замалчивать злодеяния, на которые богата новейшая австрийская история.

Известно (и об этом не раз напоминает в своей пьесе Елинек), что вступление немецких войск в 1938 году в Австрию сопровождалось массовым народным ликованием, что большинство населения (за исключением, разумеется, этнических евреев) воспринимало новую власть отнюдь не как чужую и захватническую, что больше всего нацистских концлагерей (47) располагалось на территории маленькой Австрии, что руководящие посты в них занимали отличавшиеся особой жестокостью австрийцы и т. п.

Писательница работает на контрастах. Вся страна переживает за больную раком девочку Оливию, которую родители долго не показывали врачам, надеясь на народных целителей, за разбившуюся во время соревнований горнолыжницу, за социальную работницу, которой, не проявив должного «гуманизма», благовоспитанные венцы не позволили купить без очереди фарш для подопечного пенсионера, — и эта же страна предпочитает не замечать подлого убийства чужаков — цыган, и, конечно же, не ворошить прошлое, не вспоминать о чудовищных по своим масштабам преступлениях нацистского режима. Используя музыкальный принцип контрапункта, Елинек перемежает банальный, выхолощенный язык прессы, радио и телевидения фрагментами пронзительных стихотворений Пауля Целана, истинной жертвы нацизма (эти фрагменты легко узнаются по эмоциональному накалу, необычному словоупотреблению и богатой метафорике). В то же время она вплетает в текст обрывки рассуждений философа Мартина Хайдеггера, пытавшегося понять причины охватившего немецкий и австрийский народы наваждения (понять — значит простить?). Елинек не склонна к всепрощению, она всегда на стороне жертв, на стороне гонимых, униженных, бесправных, тех, чей язык непонятен окружающим.

Заголовок (в оригинале) включает в себя многообразные языковые уровни. Тут и псалмы Давида (намек на то, что правды нет не только на земле, но нет ее и выше), и слегка замаскированные, но понятные для посвященных инвективы в адрес обозревателя «Кронен цайтунг» Штоберля, ее идейного противника, и прямой выпад против начальника концлагеря Треблинка Франца Штангля, и многое другое. Символический смысл придается и «ручной работе», бесконечному и повсеместному вязанию на спицах. Простые жители Австрии как бы вяжут покрывало, вольно или невольно пытаясь скрыть под ним преступления недавнего прошлого. Но находятся среди них и такие, кто пытается порвать эту вязь, разорвать фашину, отделиться, выделиться из бездумной толпы. К ним относит себя и Елинек, видя свою задачу в том, чтобы вскрывать наслоения лжи, тревожить нечистую совесть, расчищать почву для ростков истины. Вот только таких, как она, мало (не будем забывать, что пьеса создавалась еще до того, как Елинек была присуждена Нобелевская премия в области литературы, что значительно повысило ее общественный статус), поэтому финал пьесы воспринимается как акт отчаяния: мясник своим посохом разбивает и сгребает в кучу все, что происходило на сцене. Как будто ничего и не было, и все идет и будет идти по-старому.

Владимир Седельник

Комментарии

1

Перевод названия пьесы (в оригинале "Stecken, Stab und Stangl") представляет определенные трудности. Все три слова означают (с вариациями) примерно одно и то же: палка, посох, жердь, жезл, шток, прут и т. п. Будь это фамилии действующих лиц, тогда название следовало бы оставить без перевода: «Штекен, Штаб и Штангль». Но Штангль ни разу не появляется в тексте, Штекен возникает, причем косвенно, только однажды, и только Штаб — это фамилия мясника, который заявляет, что так, как его, зовут еще многих людей, практически все мужское население Австрии. Если же это «говорящие» имена, имеющие отношение к содержанию пьесы, то для них следовало бы подыскать соответствующие русские эквиваленты. Но и тут нет полной ясности, хотя все же пришлось ввести в текст фамилии Палкер и Посохер. Скорее всего, такая многозначность и неопределенность входит в замысел Елинек. Здесь и далее прим. перев.

2

Имеется в виду Герхард Бергер (р. 1959), австрийский автогонщик. Выступал в гонках «Формулы-1» с 1987-го по 1997 г.

3

Мустер Томас (р. 1967) — австрийский профессиональный теннисист, в 1995 г. был первой ракеткой мира.

4

Эмеза (Эмеса) — встречающееся в Австрии женское имя венгерского происхождения. Вероятно, имя одной из австрийских спортсменок.

5

Вендлингер Карл (р. 1968) — австрийский гонщик «Формулы-1».

6

Лоренц Конрад (1903–1989) — австрийский зоолог, лауреат Нобелевской премии в области медицины (1973).

7

Ответственность всех членов семьи за деяния, совершенные одним из ее членов — судебная норма, действовавшая в нацистской Германии и — после аншлюса — в Австрии.

8

Зигфрид — персонаж германского героического эпоса «Песнь о нибелунгах»; один из символов нацистской пропаганды.

9

Намек на Франца Штангля, коменданта концлагеря Треблинка, хваставшего тем, что в отдельные дни ему удавалось сжигать в крематории огромное число тел узников.

Content

Елинек Эльфрида Посох, палка и палач

Посох, Палка и Палач

От переводчика

Комментарии