Кристофер Добсон, Джон Миллер, Роберт Пейн

Правда о «Вильгельме Густлофе»

Хочу искренне поблагодарить Редкобородова Николая Яковлевича — штурмана подводной лодки «С-13» и Норченко Александра Николаевича — капитана 1-го ранга в отставке, руководителя историко-литературной секции Объединенного Совета ветеранов-подводников ВМФ. Без их помощи невозможен был бы квалифицированный перевод этой книги. Их ценные замечания обязательно будут учтены и в дальнейшей работе по этой теме.

Также хотелось бы выразить признательность Джону Миллеру, одному из авторов книги за то, что он приветствует ее издание на русском языке.

Несомненно, книга привлечет внимание читателей благодаря снимкам из архива Гейнца Шёна — историографа «Вильгельма Густлофа», который дал разрешение на их публикацию.

Историческую достоверность материала, изложенного в книге применительно к судьбе лайнера «Вильгельм Густлоф», подтвердил в своем предисловии крупнейший немецкий специалист по истории военно-морских флотов периода Второй мировой войны — профессор Юрген Ровер.

Всем им еще раз хочу выразить слова признательности за оказанное содействие.

Ю. Лебедев

Предисловие

профессора Юргена Ровера к книге «Потопление “Вильгельма Густлофа”»

В 1937 году в тринадцатилетнем возрасте я ходил в школу в Гамбурге. Мой дядя, начальник отдела кадров гамбургской судоверфи «Блом и Фосс», пробудил у меня большой интерес к мореплаванию. 5 мая 1937 года он взял меня с собой на церемонию спуска на воду лайнера «Вильгельм Густлоф», флагмана флотилии нацистского движения «Сила через радость». Тогда я не мог себе и представить, что буду вновь и вновь встречаться с этим кораблем, причем даже сейчас в свои 80 лет.

В 1939 году я видел, как «Вильгельм Густлоф» возвращался в Гамбург с солдатами легиона «Кондор» на борту (легион участвовал в гражданской войне в Испании. — Ю.Л.).

В 1942 году курсантом я оказался на эсминце «Z-24», который в ходе учебной практики зашел в порт Готенхафен. «Вильгельм Густлоф» стоял здесь у пирса, на этот раз он был плавбазой школы подводного плавания.

В декабре 1944 года я был откомандирован в качестве 1-го вахтенного офицера на тральщик «М-502». В ночь с 30 на 31 января 1945 года «М-502» вышел из Свинемюнде в качестве корабля сопровождения. В то время как мы занимались поиском мин, поступила радиограмма, из которой мы узнали, что восточнее нас, у отмели Штольпебанк, затонул «Вильгельм Густлоф» и теперь идет спасательная операция, так как корабль был переполнен тысячами беженцев.

В тот момент мне больше ничего не удалось узнать. После окончания войны я начал изучать историю в Гамбурге и собирать документы о потерях военно-морского и торгового флотов. В 1951 году я познакомился с книгой «Потопление “Вильгельма Густлофа”» (Гёттинген, 1951 г.) Гейнца Шёна, одного из выживших в этой катастрофе. В ней говорилось, что на борту лайнера было 6100 человек, в том числе 4400 беженцев. Из этого количества удалось спасти всего 904 человека. То есть погибло 5096 человек.

В 1958 году швейцарец Йорг Майстер опубликовал свою книгу «Война на море в водах Восточной Европы 1941–1945 гг.». Он взял за основу цифры Гейнца Шёна.

Опубликованные Майстером данные о гибели «Вильгельма Густлофа» нашли свое отражение в работах В. И. Дмитриева, одного из ведущих советских специалистов по истории советского подводного флота. От него в Германии впервые узнали о подводной лодке «С-13», которой командовал капитан 3-го ранга А. И. Маринеско, и о том, что среди 6100 человек, находившихся на борту лайнера, было 3700 унтер-офицеров и матросов-специалистов из учебного центра подводных сил в Готенхафене. В своей работе он ссылался на архивные документы (Дмитриев В. Атакуют подводники. М.: Воениздат, 1964. С. 249–253.).

В 1965 году в Люнебурге я встретился с группой бывших немецких моряков, которые в 1944–1945 годах отвечали за эвакуацию по Балтийскому морю.

Там же мне довелось познакомиться и с Гейнцем Шёном, помощником казначея лайнера «Вильгельм Густлоф», который продолжал заниматься расследованием гибели корабля. Об обстоятельствах катастрофы я узнал, познакомившись с собранными им материалами, а также с немецкими военно-морскими документами, возвращенными в Германию в середине 60-х годов. Много сведений по этой теме удалось почерпнуть из немецкой и иностранной, в том числе и советской литературы, когда я был директором Библиотеки современной истории в Штутгарте. Этому способствовали также беседы в конце 70-х годов с Кристофером Добсоном, одним из трех английских авторов этой книги, которая теперь переведена в России.

Подробно о морской эвакуации транспортами из Курляндии и Восточной Пруссии Гейнц Шён рассказал впоследствии в своей новой книге «Балтийское море — 1945» (Штутгарт, 1983 г.). Но лишь спустя пятнадцать лет после долгих безуспешных поисков ему удалось встретиться с теми, кто непосредственно участвовал в погрузке людей на лайнер. Они убедили его изменить прежние цифры.

Какой же результат был получен в ходе последних исследований Гейнца Шёна?

В своей книге «SOS “Вильгельм Густлоф”» (Штутгарт, 1998 г.) Гейнц Шён установил на основе данных Вальдемара Терреса, отвечавшего за погрузку, что к 17.00. 29 января, когда закончились тетради учета пассажиров, зарегистрировавшие к тому времени 6100 человек, все еще продолжали поступать многочисленные беженцы, которые остались незафиксированными в списке пассажиров. Исходя из этого, количество беженцев составляло как минимум 7956 человек. Кроме того, поздним вечером 29 января, но главным образом 30 января перед самым отплытием на борт поднялись еще около 500 беженцев с маленького парохода «Реваль», затем прибыли не менее 500 беженцев из Мемеля, Восточной и Западной Пруссии, района Данциг — Готенхафен и восточной Померании. К этому числу необходимо прибавить 918 офицеров, унтер-офицеров и рядового состава 2-й учебной дивизии подводных сил, 373 женщины вспомогательного состава ВМС, 173 члена гражданского экипажа, 162 раненых солдата, то есть всего 1626 человек. Таким образом, общее количество находившихся на борту «Вильгельма Густлофа» должно было составлять, по крайней мере, 10 582 человека.

Из-за отсутствия надлежащего взаимодействия между командованием 2-й учебной дивизии и лицами из 9-й охранной дивизии, отвечавшими за конвойное сопровождение, «Вильгельм Густлоф» не получил необходимой охраны. Поэтому лайнер, подчинявшийся 2-й дивизии, 30 января вынужден был выйти практически без охраны со стороны 9-й дивизии. Сопровождаемый лишь маленьким миноносцем «Лёве» лайнер следовал по глубоководному фарватеру севернее отмели Штольпебанк в западном направлении. Темной холодной ночью подводная лодка «С-13» обнаружила корабль и атаковала его. Пораженный тремя торпедами, «Вильгельм Густлоф» начал тонуть. «Лёве» сразу приступил к поиску уцелевших людей и поднял на борт 472 человека. Незадолго до гибели лайнера к месту катастрофы подошел крейсер «Адмирал Хиппер», сопровождаемый миноносцем «Т-36». В связи с тем, что подводная лодка находилась поблизости, командир крейсера принял решение уйти с места катастрофы. Однако он оставил там «Т-36», который спас 564 человека, и вынудил лодку отойти, забросав ее глубинными бомбами. Из числа спасенных впоследствии умерли от переохлаждения и истощения 13 человек. Таким образом, катастрофу пережили 1239 человек. Погибло по меньшей мере 9343 человека.

После выхода в 2002 году книги писателя Гюнтера Грасса «Траектория краба» о крупнейшей в истории морской катастрофе эти цифры нашли повсеместное отражение в средствах массовой информации.

В Санкт-Петербурге председатель центра «Примирение» Юрий Лебедев стремится рассказать о катастрофе, учитывая позиции российской и немецкой сторон. При этом важным стал вопрос: откуда в советской литературе появились данные о якобы погибших 3700 немецких подводниках? Задав этот вопрос генеральному директору шведского королевского архива доктору Эрику Норбергу, мне удалось установить, что эта вымышленная цифра появилась из короткого сообщения шведской газеты «Стокгольм Тиднинген» от 18 февраля 1945 года.

Отрадно, что в России, наконец, издается книга трех английских авторов в переводе Юрия Лебедева. Через 60 лет после событий 30 января 1945 года она сможет помочь читателям узнать правду, свободную от идеологических наслоений.

В книге с должным уважением говорится об экипаже подводной лодки «С-13» и ее командире Александре Маринеско, который многие годы был незаслуженно предан забвению.

Юрген Ровер.

20 мая 2004 года

Слова благодарности

Мы начали работу над этой книгой два года назад, когда в выходной день Кристофер Добсон, сидя спокойно в своем доме, наткнулся на короткое сообщение о гибели «Вильгельма Густлофа» — самой крупной катастрофе на море, повлекшей за собой огромное количество человеческих жертв. Ни он, ни Рональд Пейн, вместе с которым он совсем недавно закончил исследование по терроризму, никогда не слышали об этом.

Они начали работать над этой темой и выяснили, что во время массовой эвакуации по Балтийскому морю в 1945 году два немецких теплохода были потоплены одним и тем же командиром подводной лодки — капитаном 3-го ранга Маринеско. Они обратились за помощью к корреспонденту газеты «Дейли телеграф» Джону Миллеру, специализировавшемуся по Советскому Союзу, который в тот момент собирался в очередную поездку в Москву. Джон Миллер обещал, по возможности, как можно больше разузнать о советском герое-подводнике.

По возвращении он пожаловался нам, что советские власти предостерегли его не браться за эту тему. У Миллера сложилось впечатление, что Маринеско был замешан в политическом скандале, так как на все свои вопросы он постоянно получал уклончивые ответы. Во время следующих поездок в Москву ему, однако, удалось достать много новых материалов об этом русском герое войны, который более двадцати лет был «нежелательной персоной».

Добсон и Пейн связались с Королевским военным музеем, сотрудников которого мы благодарим за помощь и участие. Они работали также и в западно-германских архивах. Особая благодарность — профессору Юргену Роверу, известному немецкому морскому историку, который дал нам важные сведения по различным темам. В Англии мы нашли в лице капитана Роскилля из ВМС Великобритании дружелюбного консультанта.

В Федеративной Республике Германии Пейну очень помогли капитан Курт Райтш и его жена Вильгельмина, которая в годы войны была служащей ВМС Германии. Они любезно сопровождали его во время визита к гросс-адмиралу Карлу Дёницу, который отвечал за операцию по эвакуации морем. В этой операции участвовал и лайнер «Вильгельм Густлоф». Мы хотели бы выразить адмиралу благодарность за интерес, проявленный к нашей идее. Наши слова благодарности адресованы также капитану Райтшу и его супруге, в частности за помощь в самой тяжелой части нашей работы — поиске тех, кто продолжал жить через 33 года после катастрофы.

Особенно мы признательны людям, пережившим это несчастье, которые были готовы ради нас вновь вспомнить о своем самом страшном переживании. В Гамбурге это были баронесса Эбби фон Майдель и ее сын Гюнтер, которые потратили много душевных сил, чтобы самым подробным образом рассказать о своих переживаниях. Они познакомили нас с записями своего друга, профессора Бока, умершего в 1976 году.

Паула Мария Граф из Рейнланда любезно согласилась представить нас своему первому мужу Вальтеру Кнусту, проживающему ныне в Гамбурге. Господин Кнуст взял также интервью у Гейнца Шёна, одного из тех, кто пережил эту трагедию, автора заслуживающей внимание книги о «Густлофе».

За рассказ о событиях, происходивших на подходах к Данцигской бухте, мы благодарны Фрицу Брустату-Навалю, бывшему морскому офицеру, написавшему захватывающую книгу об эвакуации. Он очень много сообщил нам о лицах, участвовавших в этой операции. Аналогичную помощь мы получили от капитана 2-го ранга в отставке Хуго Хейделя, который во время войны проходил службу в этом районе.

Каюс Беккер предложил нам в своей книге «Бегство по морю» живое и образное изображение событий, имевших место накануне последнего рейса «Вильгельма Густлофа». Его детальное описание разногласий между Леонхардтом и Шютце мы представили в нескольких сценах в этой книге. За это мы выражаем ему большую благодарность.

Мы хотели бы также поблагодарить Альфреда Цаяса, руководителя одного из американских научных семинаров в университетском городе Геттинген и автора книги «Англо-американцы и изгнание немцев». Он познакомил нас с полковником графом Карлом цу Ойленберг и его супругой, которые поделились с нами эпизодами из своей жизни в военное время. Это сделала также и Хильдегард Шнайдер, бывшая военная медсестра.

Мы благодарим Ганса-Юргена Витхефта из отдела прессы фирмы «Хапаг-Ллойд» в Гамбурге, а также концерн «Блом и Фосс», которые предоставили нам планы и схемы «Вильгельма Густлофа». Хотелось бы также выразить признательность Гюнтеру Мольтеру из фирмы «Мерседес-Бенц», предоставившему нам автомобиль и сделавшему для нас приятными поездки по Федеративной Республике Германии.

Джон Энгланд, корреспондент газеты «Санди телеграф» в Бонне, оказал нам большую моральную поддержку. Кристиан Виг, студент из Гамбурга и наш переводчик всем сердцем разделял во время интервью наш энтузиазм.

Гертруд Фишер, которая пережила ужасы немецкого отступления из России, и сегодня проживает в Лондоне, помогала нам в переводе немецкого материала. Кира Миллер оказывала помощь в переводе русских технических документов. Адриан Секер из газеты «Файнэншнл Таймс» дал нам много ценных рекомендаций. Андреа Уайтгекер оказалась симпатичным и опытным специалистом синхронного перевода.

Наша благодарность была бы неполной, если бы мы не упомянули о Питере Брайтманне, человеке увлеченном, с хорошим чутьем на интересные находки, который всегда помогал нам.

И, наконец, мы хотели бы поблагодарить некоторых советских патриотов, которые помогли нам в исследовании взлета и падения капитана 3-го ранга Маринеско.

Читателям, которым известно о цензуре в Советском Союзе, небезынтересно будет узнать, что советские герои могут быть таковыми только в том случае, если они безукоризненно чисты (белее снега), и потому любая книга о тех, кто не вписывается в этот образ, опубликованная на Западе, в самой Советской России наверняка будет воспринята отрицательно.

Несмотря на это, мы благодарны за помощь Михаилу Фатееву, директору Центрального военно-морского музея в Ленинграде, выражаем признательность за содействие сотрудникам Центрального военно-морского архива в Гатчине, за помощь — советскому Комитету ветеранов войны и Союзу писателей.

Были также и другие люди, выступавшие за то, чтобы эта история была рассказана. По их мнению, она не только отражает мужество и степень сопротивления настоящего советского человека, но и призывает помнить об ужасах и бессмысленности войны. '

Мы приветствуем этих людей, и поскольку мы знаем, что они не хотят, чтобы их имена и их вклад в эту книгу были упомянуты, уважаем их желание. Мы надеемся, что их мужество и помощь, позволившие нам добиться желаемого результата, принесут свои плоды.

Глава 1

В ледяную ночь 30 января 1945 года через штормящее Балтийское море с трудом пробивался огромный немецкий пассажирский теплоход «Вильгельм Густлоф» водоизмещением 25 484 тонны. Верхние палубы были покрыты слоем льда, падавший снег временами скрывал бледную луну. Окоченевшие от холода сигнальщики едва различали очертания собственного корабля. В подпалубных помещениях почти все пассажиры страдали от морской болезни.

«Вильгельм Густлоф» не был предназначен для рейсов в таких условиях. Его построили для приятных путешествий по спокойному морю. В мирное время команда из 400 человек обслуживала 1465 пассажиров, которые, не претендуя на роскошную обстановку атлантического лайнера, могли наслаждаться известным комфортом.

Но сейчас «Вильгельм Густлоф» совершал отнюдь не увеселительную прогулку. Шел последний год Второй мировой войны. Над Германией уже нависла угроза поражения, однако отступавшие на всех фронтах немецкие войска продолжали вести отчаянные бои. Настало время «немецкого Дюнкерка» (успешная эвакуация в Великобританию в конце мая — начале июня 1940 года английских, французских и бельгийских войск, блокированных немцами в районе французского порта Дюнкерк. — Ю.Л.)

Миллионы беженцев, охваченные страхом, безжалостно гонимые наступавшими русскими войсками, устремились в немецкие порты на Балтийском побережье. Туда же желали попасть раненые на Восточном фронте немецкие солдаты, томившиеся в переполненных эшелонах. Кроме того, в этих портах находилось несколько тысяч здоровых мужчин, которые были нужны Германии для продолжения войны на море. Это были великолепно обученные экипажи подводных лодок и специалисты военно-морских сил различного предназначения.

Всем им казалось, что их ожидает ужасная судьба, если они попадут в руки русских. По суше перевезти в безопасное место всех людей было невозможно: шоссейные и железные дороги постоянно перерезались прорывавшимися русскими войсками. Единственным путем для бегства оставалось море.

Верховное командование вермахта решилось в связи с этим на эвакуацию морем. В то время эта операция не привлекла к себе особого внимания, оставшись в тени драматических боев заключительной фазы войны. И по сей день о ней мало кому известно. Тем не менее это была широкомасштабная операция. В период между 23 января и 8 мая 1945 года германские военно-морские силы и торговый флот, задействовав все имевшиеся в их распоряжении средства, практически без воздушного прикрытия и при минимальном количестве конвойных кораблей перевезли в безопасное место не менее 2 022 602 человек (в том числе 444 757 раненых, 241 225 солдат). Они пытались спасти их от наступавшей Красной армии.

С этой целью «Вильгельм Густлоф» покинул 30 января порт Готенхафен, расположенный вблизи Данцига, бывшего польского Гданьска. Вместо предусмотренных проектировщиками 1900 человек, на его борту разместились 8000. Корабль стал одновременно пристанищем для беженцев, транспортом для перевозки войск и госпитальным судном.

Активное движение кораблей в Балтийском море, разумеется, не было безопасным. Самую большую угрозу для наспех составленных и плохо защищенных конвойных кораблей представляли русские подводные лодки, которые в этих водах до сего времени добивались скромных успехов. Теперь настал их час.

Когда «Вильгельм Густлоф», тяжело покачиваясь на волнах, шел по усеянному льдинами штормовому морю, его обнаружила и начала преследовать русская подводная лодка «С-13». Командовал подлодкой капитан 3-го ранга Александр Маринеско, настоящий морской волк, любитель женщин и выпивки, человек, не ладивший с воинской дисциплиной и тем не менее являвшийся блестящим командиром-подводником.

Тот миг, когда Маринеско направил свой перископ на немецкий пассажирский лайнер, стал первым шагом к грандиозной катастрофе.

Когда речь заходит о крупных бедствиях на море, в первую очередь вспоминают «Титаник», знаменитый скоростной британский лайнер, столкнувшийся во время своего первого рейса с айсбергом. Затем большинство людей говорят о «Лузитании», потопленной немцами в Первую мировую войну. Далее называют несколько кораблей: или английский лайнер «Атения», торпедированный в первые часы Второй мировой войны, или итальянский теплоход «Андреа Дориа», затонувший в мирное время у побережья Нью-Йорка, или канадский теплоход «Владычица Ирландии», столкнувшийся с другим судном, в результате чего погибло большое количество людей.

О «Вильгельме Густлофе» никто не говорит, даже в Германии вряд ли кто-нибудь слышал о нем. Однако количество погибших при потоплении «Вильгельма Густлофа» в пять раз превышает число жертв «Титаника», он унес больше жизней, чем все остальные названные корабли вместе взятые.

Почти невероятно, что катастрофа такого масштаба привлекла так мало внимания, особенно учитывая, что «Вильгельм Густлоф» был удивительным образом связан с сущностью германского рейха, возглавляемого Гитлером. Примечательно и то, что морская операция, в ходе которой он нашел свой конец, в большинстве книг по военной истории упоминается вскользь.

Для того чтобы понять историю этого корабля, имя которого никому не ведомо, и выяснить, что скрывалось за обстоятельствами его последнего рейса, нужно вначале познакомиться с тем, что произошло в 1944 году в маленьком городке, название которого также мало кому известно.

Городок назывался Неммерсдорф.

Глава 2

Неммерсдорф (сегодня село Маяковское в Калининградской области. — Ю.Л.) располагался довольно далеко от моря, вблизи границы Восточной Пруссии с Польшей. Это был небольшой населенный пункт. Когда Красная армия прорвалась на запад, Неммерсдорфу «посчастливилось» стать первым немецким селением, оказавшимся на пути русских. Он был захвачен солдатами 11-й армии генерала Галицкого.

Понятно, что русские солдаты, видевшие гибель своих семей и пепелища, оставшиеся от родных домов и крестьянских хозяйств, хотели рассчитаться с «фрицами». Неммерсдорф положил начало этому ужасному возмездию.

Русская пропаганда настраивала войска на «уничтожение всех фашистов», поэтому требования к дисциплине были сознательно снижены. Хотя четкого приказа по этому поводу не было, русские взяли на вооружение популярный средневековый лозунг: «Насилуй и грабь». Солдатам дали понять, что изнасилование, считавшееся в Советском Союзе преступлением и каравшееся смертной казнью, становится вполне законным после перехода германской границы. Александр Солженицын в своих книгах рассказывает, что это воспринималось как «боевая награда». Кроме того, солдатам разрешали посылать домой то, что им удавалось награбить и что они не могли унести с собой. Грабежи, убийства, изнасилования стали настолько обычным делом, что в некоторых подразделениях командиры с большим трудом укрепляли дисциплину перед боем.

Через пять дней после захвата Неммерсдорфа сильно ослабленная 4-я армия генерала Фридриха Хосбаха отбросила русских на их прежние позиции. Когда немецкие войска вошли в городок, в живых они не нашли почти никого. Женщины были прибиты гвоздями к дверям амбаров и деревянным повозкам. Танки раздавили тех, кто пытался бежать, а вокруг лежали застреленные дети.

Русские убивали всех без разбора. Сорок французских военнопленных, приветствовавшие русских освободителей, были расстреляны как шпионы.

Та же участь постигла немецких коммунистов, которые давно ждали своих товарищей по партии и наивно встречали русских солдат хлебом и солью.

Казалось, в Неммерсдорфе побывала армия варваров. Хотя происшедшее в городке и не было организованной бойней, какие устраивали немецкие команды экзекуторов в оккупированных областях, но результат был схожим. Все выглядело так, словно солдатня, неистовствуя, выпустила все свои низменные желания на волю. Майор Лев Копелев (он послужил прототипом Рубина — героя романа Солженицына «В круге первом»), восторженный коммунист, задачей которого было обращать немцев в коммунистическую веру, однажды уговорил сдаться целый немецкий военный гарнизон. Позднее его арестовали органы НКВД и отправили в лагеря, так как он пытался остановить изнасилования и убийства в приграничных областях. Ему инкриминировали «буржуазный гуманизм».

Германские власти постарались в полной мере использовать эти ужасы в своих пропагандистских целях: они все еще надеялись вбить клин между союзниками по антигитлеровской коалиции. Неммерсдорф предоставлял нацистам убедительные доказательства того, что, как они утверждали, «Германия борется против восточных варваров с целью спасения европейской культуры». Собственные злодеяния они намеренно замалчивали.

Немецкой пропаганде не удалось повлиять на американцев и англичан. Однако на немецких территориях она оказалась чрезвычайно эффективной и вызвала неожиданные последствия. Вся Восточная Пруссия была вмиг охвачена паникой. Сотни тысяч людей покидали свои дома и хозяйства, которыми владели из поколения в поколение. Возможно, именно эту цель преследовал Сталин, когда развязал руки своим солдатам.

Огромные обозы, состоявшие из повозок, ручных тележек и детских колясок, нагруженные доверху самым ценным скарбом, потянулись на запад. Бежали не только жители близлежащих областей, но и военнопленные разных национальностей, в том числе и русские, которые не желали объяснять органам НКВД, почему они сдались в плен. Восточную часть Германии покидали и беженцы из других немецких городов, спасавшиеся здесь от бомбежек американской и английской авиации. Некоторые счастливчики ехали на тракторах до тех пор, пока не кончалось горючее. Часть беженцев замерзала в снегу, другие попадали под обстрел, погибали под гусеницами танков Или под огнем штурмовиков, которые на бреющем полете расстреливали их из бортового оружия. Немцы называли эти советские самолеты «мясниками». Несмотря на все препятствия, люди продолжали свой путь, обреченные на бегство своим фюрером.

Чем ближе русские войска подходили к Берлину, тем сильнее они вытесняли беженцев на север и к морю. Беженцы устремлялись к Эльбингу, который был крупным железнодорожным узлом, к Кенигсбергу — столице Восточной Пруссии и к портам — Данцигу и Пиллау. Некоторым удалось прорваться на запад по железной дороге или попасть на корабль, который мог доставить их в безопасное место.

До тех пор пока войска Хосбаха удерживали фронт, еще сохранялся определенный порядок. Выдавались продукты. Вешками обозначался путь, по которому обозы с беженцами переправлялись по замерзшему заливу у Фризской Косы и покрытой льдом морской бухте между Кенигсбергом и Эльбингом. Некоторым везло — лед их выдерживал. Но чаще всего нагруженные повозки проваливались под лед и исчезали в воде навсегда.

И Хосбах, и генерал Гейнц Гудериан, генеральный инспектор танковых войск, назначенный после покушения на Гитлера 20 июля 1944 года начальником Генерального штаба, высказывались за сдачу позиций вдоль литовского и эстонского побережья. Они предлагали отвести группировку войск группы армий «Север», насчитывавшую триста тысяч человек, на юг для защиты Берлина. Но Гитлер не хотел ничего слышать об отступлении. Теперь же остатки этой группировки были отрезаны и могли получать снабжение только по морю.

Чтобы поддержать отступавшие войска, из последних, оставшихся у германских ВМС линкоров и тяжелых крейсеров — «Принц Ойген», «Лютцов», «Адмирал Шеер» и «Адмирал Хиппер» — было образовано смешанное соединение — 2-я боевая группа. Это была отчаянная попытка противопоставить тяжелые корабельные орудия сконцентрировавшейся здесь русской боевой технике, артиллерии и живой силе, которые загоняли немцев, несущих большие потери, в котел, создаваемый вдоль побережья Балтийского моря.

Немцы мало что могли противопоставить такому натиску. Ситуация была безнадежной, и солдаты осознавали это. Гудериан, совершив инспекционную поездку на фронт, констатировал, что русские продолжают стягивать новые силы для нанесения последнего крупного удара в сердце Германии. Оставался лишь вопрос времени: когда будет нанесен этот удар?

Наступление началось 12 января 1945 года после двухчасовой артиллерийской подготовки. 117 тысяч снарядов обрушились на немецкие позиции, которые защищали в основном пожилые мужчины и молодежь, вооруженные фаустпатронами. В это холодное ясное утро войска маршала Рокоссовского ворвались в Восточную Пруссию. Соотношение сил не было равным. По войскам оно составляло 10: 1 в пользу русских, по танкам — 7:1. Русская артиллерия в двадцать раз превосходила немецкую. Немецкий фронт начал разваливаться.

Русские войска устремились в самое сердце Германии. Альберт Шпеер, министр вооружений и военного производства, описывает в своих «Воспоминаниях» яркие сцены, которые вскоре разыгрались в Берлине: «Несколько дней спустя мы собрались на совещании по обстановке в так называемом посольском кабинете рейхсканцелярии, который находится перед рабочим кабинетом Гитлера. Когда, наконец, прибыл Гудериан, задержавшийся на встрече с японским послом Ошимой[1], то дверь в рабочий кабинет открыл слуга в форме СС. По толстому, ручной работы, ковру мы направились к длинному столу, стоящему у окна, на котором была разложена карта с обстановкой. Гитлер сидел напротив нас.

Немецкая армия в Курляндии была безнадежна отрезана. Гудериан пытался убедить Гитлера оставить эти позиции и вывезти армию морем в центр Германии.

Гитлер как всегда возражал, когда речь шла об отступлении. Гудериан настаивал на своем. Гитлер продолжал упорствовать. Разговор начал вестись на повышенных тонах и, в конце концов, Гудериан ответил Гитлеру так резко, как никто до него не говорил в этих стенах. Видимо, это было вызвано воздействием алкоголя, который он принял на встрече с Ошимой, и в результате чего потерял самоконтроль. С горящими глазами и торчащими усами он стоял перед Гитлером, который в свою очередь тоже поднялся.

“Это просто наш долг — спасти людей! У нас еще есть время вывезти их оттуда”, — в запале кричал Гудериан: Рассерженный и крайне возбужденный Гитлер стоял перед ним: “Вы будете продолжать сражаться! Эту территорию мы не можем сдать!” Гудериан продолжал настаивать: “Но это бесполезно, — возмущенно возражал он, — жертвовать людьми подобным бессмысленным способом. Сейчас самое время для эвакуации войск. Мы должны немедленно погрузить солдат на корабли…”

Но Гитлер остался при своем мнении».

Гитлера поддерживал в этом безумстве гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох — человек, олицетворявший все самое гнусное, что было в национал-социализме. Вильям Манчестер описывает его как «угрюмого, маленького живодера, не расстававшегося с плеткой». Когда Кох был генеральным эмиссаром на Украине, в 1943 году он выступил в Киеве с речью, в которой, в частности, сказал: «Мы — раса господ и должны править сурово, но справедливо… Я выжму из этой страны последние соки. Я пришел сюда не для того, чтобы нести радость… Население должно работать, работать и вновь работать… Мы пришли сюда не для того, чтобы раздавать манну небесную… Мы пришли сюда, чтобы создать основу для победы… Мы — раса господ, мы должны постоянно помнить о том, что самый последний немецкий рабочий в расовом и биологическом отношении в тысячу раз ценнее представителей местного населения».

Однако прошли дни, когда Кох мог хвастаться перед побежденной расой. Теперь он, как рейхскомиссар по вопросам обороны, делал все, чтобы выполнить приказы Гитлера в Восточной Пруссии. Его представления о защите рейха были ни чем иным, как рабским следованием заповеди Гитлера: не отдавать русским ни пяди немецкой земли.

Играя роль «вождя восточно-прусского фольксштурма», Кох призывал всех браться за оружие и отказывался эвакуировать гражданское население из восьмикилометровой зоны, находившейся непосредственно перед линией фронта. Он отказывался делать это, потому что «ни один настоящий немец не имел права и думать о том, что Восточная Пруссия может оказаться в руках русских». Его фольксштурм занимался розыском и арестом «трусов». Кох организовал собственные оружейные склады и тем самым лишил регулярные войска необходимого вооружения. Каждый вечер он выступал с радиообращением и призывал население Восточной Пруссии продолжать борьбу. Когда генерал Хосбах попытался прорваться на запад, Кох послал Гитлеру следующее сообщение: «4-я армия трусливо бежит, пытается пробиться на родину. Я же продолжаю оборонять Восточную Пруссию со своим фольксштурмом». Гитлер запретил Хосбаху прорыв на запад, и тот вынужден был подчиниться.

Тем временем Кох сам готовился бежать вместе с несколькими своими соратниками по партии и награбленными сокровищами. Он распорядился конфисковать ледоколы «Остпройссен» и «Прегель» и оснастить их зенитными орудиями и специальными средствами радиосвязи.

Вот таким был человек, управлявший Восточной Пруссией, откуда теперь стремились вырваться беженцы, гонимые страшными сообщениями о событиях в Неммерсдорфе и других населенных пунктах. Сотни тысяч людей бежали, преследуемые по пятам русскими танками «Т-34», которые сметали на своем пути фольксштурм с его фаустпатронами. Бежали и немецкие орденоносцы, которые дошли до Москвы, а затем отступали, обороняясь с отчаянием обреченных. Они больше не видели смысла умирать за проигранное дело.

Чем дальше русские продвигались по Германии, тем страшнее становились их действия. Внушающие ужас слова «Фрау, ком» означали изнасилование, и, скорее всего, смерть. Там, где проходили русские, распространялся сифилис. Они занимались грабежами, а то, что не могли украсть, уничтожали и сжигали. Александр Солженицын тогда был капитаном советской артиллерии. Позднее он писал о своем глубоком стыде за себя и своих однополчан, поскольку поддался искушению — украл писчую бумагу и карандаши и оказался в постели с девушкой, единственная просьба которой была: «Не расстреливай меня». В начале февраля 1945 года Солженицына арестовали органы НКВД: среди прочих обвинений ему в вину вменялась критика действий армейских властей, поддерживавших эти бесчинства. В своем романе «Архипелаг ГУЛАГ» он вспоминает: «После трех недель войны на территории Германии мы уже знали: если эти девушки были немками, то каждый мог их изнасиловать, а затем и застрелить. И это считалось почти что воинской доблестью…»

Во время своего восьмилетнего заключения за «антисоветскую пропаганду» в лагере в Экибастузе на севере Казахстана Солженицын написал стихотворение «Восточно-прусские ночи». Он не решился его подписать, но сохранил при себе до своего освобождения. В нем рассказывается о бесчинствах, имевших место в Восточной Пруссии:

Цвай-унд цванциг, Геринг-штрассе.

Дом не жжён, но трепан, граблен.

Чей-то стон, стеной ослаблен —

Мать — не на смерть. На матрасе —

Рота? Взвод ли побывал?

Дочь-девчонка наповал.

Сведено к словам простым:

Не забудем! Не простим!

«Кровь за кровь, и зуб за зуб»

Девку в бабу, бабу — в труп.

Окровлён и мутен взгляд.

Просит: «Тёте михь, зольдат!»[2]

Следует отметить, что ужасные кровопролитные действия совершали не только малообразованные солдаты из Сибири и Центральной Азии. Эти бесчинства получили официальное одобрение. Илья Эренбург, русский военный обозреватель и пропагандист, призывал войска: «Убивайте, убивайте! Нет ничего такого, что оправдывало бы немцев, тех, кто сейчас живет, и тех, кто еще не родился! Следуйте указаниям товарища Сталина и уничтожайте фашистского зверя в его логове. Насилием искореняйте расовое высокомерие германских женщин. Берите их как законную добычу. Убивайте их, вы, смелые, идущие на штурм, красноармейцы!»[3]

Необузданность Эренбурга вызвала критику даже в Москве. Газета «Правда» во время войны опубликовала статью партийного теоретика Г. Ф. Александрова, в которой тот написал, что «немарксистским и глупым является считать всех немцев нацистами и поступать с ними следует по-людски».

Но солдаты предпочитали прислушиваться к Эренбургу и к таким командирам, как генерал-полковник Рыбалко, у которого были свои счеты с немцами: они вывезли его дочь в Германию. Как только русские подошли к немецкой границе, он выступил с призывом к своим солдатам: «Долгожданный час возмездия пробил! У всех нас есть причины для мести: за мою дочь, за ваших сестер, за нашу матушку-Русь, за разрушение нашей страны!»

Даже в официальной советской «Истории Великой Отечественной войны» наряду с перечислениями заслуг Красной армии указано, что «не все советские войска правильно восприняли то, как они должны были вести себя в Германии. Во время первых боев в Восточной Пруссии имели место отдельные действия, которые шли вразрез с установленными правилами поведения». Советские историки, известные своим нежеланием давать оценку собственным просчетам, в конце концов вынуждены были признать, что Красная армия не всегда корректно вела себя. Этот факт убедительно доказывает, что «правила поведения» действительно нарушались часто.

Но где теперь немцы могли чувствовать себя в безопасности? И сколько еще могло продолжаться бегство беженцев, пытающихся ускользнуть от русских танков? Единственной надеждой на спасение миллионов человек, казалось, была эвакуация по Балтийскому морю на кораблях ВМС и судах торгового флота. Поэтому все стремились попасть в портовые города. А там разыгрывались ужасающие сцены. Юрген Торвальд так описывает их в своей книге «Это началось на реке Вайксель»:

«За два дня до этого ураганным ветром и метелью улицы были засыпаны сугробами метровой высоты. И далеко растянувшиеся повозки, на которых постоянно прибывали все новые беженцы, были подобны горам снега, под тентом которых они укрывались. Беженцы, прибывавшие на поездах, разбредались по заснеженным улицам, чтобы в школах, бараках, портовых ангарах найти хоть какую-нибудь защиту от непогоды. Многих из них можно было видеть в очередях в специально созданных распределительных пунктах ВМС, либо у полевых кухонь, которые раздавали хлеб и суп в портовых ангарах, или прямо на свежем воздухе под дощатыми навесами.

Можно было видеть закутанных в одежду матерей с детьми, бредущих от одного дома к другому. Они шли сквозь пургу и просили хлеба или теплого молока. Можно было видеть больных детей, которых матери тащили за собой на санках в поисках врача, постели или теплого угла».

Графиня цу Ойленберг рассказала нам о том, что произошло, когда она прибыла на корабле в Пиллау из маленького портового городка Нойфарвассера, расположенного под Данцигом. Здесь на борт должны были подняться новые беженцы. «Когда мы прибыли, я посмотрела в иллюминатор и не увидела ничего, кроме плотной снежной пелены. Но когда корабль подошел ближе, я поняла, что это была огромная толпа беженцев, ожидавших своего шанса на спасение. Растянув одеяла, они устроили что-то вроде палаток, в которых провели всю ночь. Мы пристали к причалу и сбросили трап. Невозможно описать, что началось, когда беженцы начали штурмовать корабль. Я видела, как толпа растоптала детскую коляску. Один старик упал в воду. Ничего нельзя было сделать для его спасения. К тому же было настолько холодно, что он скорее всего умер в тот же миг, когда коснулся воды…»

Чем ближе подходили русские войска, тем сильнее становилось отчаяние. Советская артиллерия обстреливала порты, штурмовики сбрасывали бомбы и своим бортовым оружием пробивали, большие коридоры в рядах беженцев, стоявших у причала. Но оставшиеся в живых не двигались. Даже смерть представлялась менее значимой, чем возможность попасть на один из кораблей. Детей использовали в качестве проездных билетов. Их заносили на борт, а затем сбрасывали на причал, чтобы обеспечить таким образом другим членам семьи пропуск в безопасность. Некоторые младенцы падали в воду между кораблем и стенкой причала. На это не обращали внимания. Важно было лишь одно — уйти от русских.

30 января Гитлер в своем радиообращении признал, что «в восточной части рейха происходят ужасные вещи», тем не менее он заявил, что Германия будет в конечном итоге праздновать победу, и потребовал беспрекословного повиновения.

В тот же день его заместитель по партии Мартин Борман объяснил своей жене, что ей нужно будет делать в сложившейся ситуации. Ни она, ни дети не должны попасть в руки русских, а для окончательной победы нужно сохранять твердость духа и продолжать держаться.

Ослепленный жаждой мести, Борман был не в состоянии осознать реальное положение вещей. Но был один человек, который понимал, что происходит, — это гросс-адмирал Карл Дёниц. Еще за девять дней до 30 января он отдал кодовым словом «Ганнибал» приказ об эвакуации школы подводных сил из Готенхафена на запад.

Глава 3

После оккупации Польши в 1939 году Гдинген, или Готенхафен, как его переименовал Гитлер, играл важную роль в начатой адмиралом Редером и продолженной Дёницем подводной войне, которая должна была поставить на колени Великобританию, перерезав ее важнейшие морские коммуникации.

Защищенные воды Данцигской бухты и участок моря перед островом Борнхольм отлично подходили для подготовки экипажей подводных лодок. В первые месяцы войны экипажи, прошедшие подготовку в этом районе, получали в Киле и Гамбурге новые лодки. Затем, обогнув Северную Шотландию через Северное море, они проникали в Атлантику для участия в боях. После частичной оккупации Франции немецкие подводники по суше отправлялись в Европу, чтобы получить новые лодки в защищенных базах, расположенных в бухте Бискайского залива.

Весной 1943 года подводная война достигла своей кульминации. Однако, благодаря новым акустическим приборам и методам борьбы с субмаринами, союзникам удалось перехватить инициативу, и подводная опасность, казалось, была устранена.

Неожиданно в январе 1945 года немецкие подводные лодки вновь стали реальной угрозой. Морской историк Стефан Роскилл пишет: «Это прозвучит странно, но первые месяцы 1945 года были для британских ВМС периодом повышенной озабоченности, поскольку мы знали, что на воду спускалось подводных лодок больше, чем нам удавалось потопить. Мы ждали, когда в строй войдут значительно усовершенствованные лодки серий XXI и XXIII. Мы также знали, что наши самолеты, оборудованные радарами, стали значительно менее эффективными после изобретения немцами шноркеля» (специальное устройство с выдвигающейся трубой для работы дизелей в подводном положении. — Ю.Л.).

Дёниц задействовал шноркельные лодки в британских прибрежных водах, где они смогли добиться определенных успехов. Хотя это его и радовало, он с нетерпением ожидал появления новых «электрических» лодок, которые намного превосходили все построенные ранее субмарины. Они должны были свести на нет техническое преимущество союзников в противолодочной обороне. Планы Дёница становились все более нереальными из-за продолжавшихся бомбардировок немецких верфей, но он не оставлял надежды задействовать подлодки суперсовременного типа. А для новых экипажей ему крайне были нужны юные моряки, проходившие обучение в балтийских портах.

По этой причине Дёниц вначале решительно поддержал решение Гитлера, запрещавшее вывод войск из Прибалтики, ведь это привело бы к потере морских портов. Новые суперсовременные подводные лодки были его последней надеждой.

Но было уже слишком поздно. 21 января пришло время принять новое решение.

Учебные дивизионы подводных лодок размещались на крупных судах торгового флота, являвшихся гордостью немецкого морского судоходства. Они назывались: «Ганза», «Гамбург», «Дойчланд».

И «Вильгельм Густлоф».

Глава 4

«Вильгельм Густлоф» занимал особое место среди других плавбаз подводников, поскольку имел непосредственное отношение к национал-социалистической партии. Первоначально он принадлежал Немецкому рабочему фронту (организация, созданная Гитлером вместо запрещенных им профсоюзов. — Ю.Л.). Перед войной каждый член судовой команды обязан был состоять в партии нацистов. Группенфюрер (секретарь парторганизации. — Ю.Л.) Кауфхольд, надев партийную униформу, следил за тем, чтобы на лайнере неукоснительно соблюдались интересы партии. В свободное от партийной работы время он заведовал корабельной прачечной.

Корабль был практически «рожден» нацистской партией: Гитлер лично распорядился построить его и назвал его в честь гауляйтера Вильгельма Густлофа, руководителя национал-социалистов в Швейцарии. В феврале 1936 года Густлоф был убит молодым югославским евреем Давидом Франкуртером, который под предлогом передачи важного сообщения проник в его квартиру и выстрелил в него пять раз.

С первых дней существования нацистской партии Густлоф стал ее активным членом. Его первоочередной задачей в Швейцарии была пропаганда идей национал-социализма среди швейцарцев немецкого происхождения, а также сбор информации о проживавших в этой стране немецких антифашистах. Густлофу удалось добиться таких успехов, что дипломаты ряда стран с беспокойством следили за его деятельностью в Давосе, а швейцарское правительство запретило выпускать его газету «Дер Райхсдойче». Выдвигались даже требования о высылке Густлофа, однако, его сторонники в швейцарском правительстве воспротивились этому. Вплоть до смерти Густлофа мало кому, в том числе и в Германии, было известно его имя. Но поскольку он оказался первым немцем, которого убил еврей, его превратили в мученика, а его смерть послужила поводом для разжигания антисемитской кампании. Что касается траурных мероприятий, то их вполне можно было сравнить с похоронами рейхспрезидента фельдмаршала фон Гинденбурга. В них приняли участие Гитлер, Гесс, Геббельс и Гимлер. Сам фюрер ринулся в истерическую атаку на евреев:

«За ним последует бесконечное число замученных национал-социалистов, которые тоже будут подло убиты из-за угла ударом ножа или выстрелом. Но всегда за каждым из этих убийств будут стоять одни и те же виновники. Нашим скромным и невинным товарищам, подвергающимся гонениям и преследованиям, противостоит пропитанная ненавистью власть нашего еврейского врага. Врага, которому мы ничего плохого не сделали, но который пытается покорить наш немецкий народ и сделать его своим рабом. Этот враг повинен во всех несчастьях, свалившихся на нас в 1918 году и преследовавших Германию в последующие годы!..

Мы воспринимаем это как вызов, и мы принимаем его, мой дорогой товарищ по партии. Твоя смерть не напрасна. Все наши погибшие товарищи обрели бессмертие. Они связаны с нами не только единым духом. Они продолжают жить вместе с нами. И одним из них, устремленных в будущее, является наш погибший товарищ. В этот час мы торжественно клянемся сделать все для того, чтобы он занял место среди бессмертных страдальцев нашего народа. Пусть его смерть породит миллионы новых жизней для блага нашего народа. Еврейский убийца не мог предположить и предвидеть, что, загубив одну человеческую жизнь, он привлек в партию миллионы новых членов на благо процветания нашей германской нации.

Отныне у каждой местной партийной ячейки за границей будет свой национал-социалистический покровитель, святой мученик нашего движения и нашей идеи. На каждом предприятии и в каждом учреждении будет висеть его портрет. Каждый из нас теперь будет носить его имя в своем сердце, и оно останется с нами навеки.

Мы клянемся в этом. Данное злодеяние обратится против самого убийцы. Германия не станет слабее, зато такая участь ожидает ту силу, что породила это злодеяние. Немецкий народ потерял в 1936 году человеческую жизнь, но приобрел для будущего еще одного бессмертного героя!»

Газета «Фелькишер беобахтер» (орган печати нацистов. — Ю.Л.) продолжила истерию, опубликовав ряд статей, в которых убийство Густлофа было использовано в интересах нацистов.

Можно рассматривать пропагандистское использование убийства Вильгельма Густлофа как один из первых шагов Гитлера на пути к его конечной цели — искоренению евреев.

Примечание авторов книги: Обвинивший Густлофа в создании на территории Швейцарии «мини-гестапо», Фракфуртер был осужден на 18 лет тюрьмы, хотя его и защищал опытный швейцарский адвокат.

Вильгельм Густлоф получил свой «памятник» 5 мая 1937 года, когда его вдова, близкая знакомая Гитлера, освятила роскошный лайнер. Имя его готическими буквами было выбито на носу корабля. Судостроительная верфь «Блом энд Фосс» построила его за 25 миллионов рейхсмарок как головной корабль флотилии, принадлежавшей движению «Сила через радость». Возглавлял организацию известный своим пьянством Роберт Лей, черпавший свою радость в алкогольных напитках. Гитлер создал ее, чтобы продемонстрировать всему миру достижения новой Германии. Эта мощная пропагандистская акция должна была показать, что обычный немецкий рабочий тоже имеет возможность наслаждаться всеми прелестями современного мира.

Для данной задачи идеально подходил лайнер «Вильгельм Густлоф», бесклассовый корабль с экипажем в четыреста человек и 1465 радостными пассажирами, предназначенный для круизов по Средиземному морю и к берегам Африки, а также в норвежские воды, где немецкая молодежь из «гитлерюгенда» могла предаваться своим нордическим мечтам.

В свой первый рейс «Вильгельм Густлоф» отправился в марте 1938 года по Средиземному морю под командованием капитана Карла Луббе. Это было время больших трансатлантических лайнеров, когда британские, французские и американские корабли с великолепно оборудованными каютами первого класса и достаточно спартанскими каютами третьего класса символизировали классовые различия в капиталистическом мире. А «Вильгельм Густлоф» являлся убедительным доказательством того, как ценились в гитлеровской Германии рабочие и члены партии. Как выразился один из немецких литераторов, «“Густлоф” предназначался не для высокопоставленных лиц и богачей, а для слесаря из Байрейта, почтальона из Кельна, гардеробщицы из Бремена и домохозяек».

С этой точки зрения становится понятным, почему спуск На воду «Вильгельма Густлофа» превратился в грандиозную пропагандистскую акцию. На торжественном мероприятии присутствовал Гитлер со всей своей свитой. Когда корабль по стапелям начал скользить к воде, заиграл оркестр, затрепетали флаги, завыли сирены, а присутствующие" стали выражать свой восторг.

«Вильгельм Густлоф» отвечал всем ожиданиям Гитлера. Цены на круизы в Италию на этом корабле были доступны каждому рабочему. В апреле 1938 года ему сопутствовала особая удача. Вахтенный радист принял радиограмму «SOS» с британского угольщика «Пегвей», терпевшего бедствие в двадцати милях от голландского острова Терсхеллинг. «Вильгельм Густлоф» поспешил на помощь и спас девятнадцать человек. Газеты особо выделили «товарищескую взаимовыручку в открытом море, когда обстоятельства заставляют преодолевать политические расхождения». Куда бы ни направлялся «Вильгельм Густлоф», он везде олицетворял блеск новой немецкой силы и надежность. Он совершал заходы в Португалию и на Мадейру. Находясь в Англии, он зашел в Темзу, где превратился в плавучий избирательный участок для двух тысяч немцев, изъявивших желание отдать свои голоса за гитлеровскую Германию.

Зимой 1938–1939 годов «Вильгельм Густлоф» прибыл в Геную, чтобы забрать туристов, приехавших туда из Германии по железной дороге. Затем он отплыл в Неаполь и Палермо, а потом в Венецию, откуда пассажиры по железной дороге возвратились домой. Весной 1939 года он совершил свой последний рейс в Норвегию и Швецию.

Вскоре началась война, но через 17 месяцев «Вильгельм Густлоф», как головной корабль флотилии «Сила через радость», был направлен в док для переоборудования в госпитальное судно. Но эту функцию он ни разу не выполнил, так как в 1940 году отправился на восток, в занятый немцами Готенхафен, где превратился в плавучую казарму для подводников на время их обучения. Белоснежный лайнер перекрасили в серый цвет, а богато обставленные помещения переделали в кубрики для матросов. Занятия проводились на солнечной палубе, где когда-то во время круизов по Средиземному морю загорали счастливые пассажиры. Вышколенная команда корабля перешла на службу в военно-морские силы. На «Густлоф» обслуживать подводников прибыли итальянские, литовские и хорватские моряки торгового флота.

Более четырех лет лайнер простоял у причала. Отсюда потоком выходили специалисты-подводники, которые едва не поставили Англию на колени. И хотя адмирал Дёниц послал огромное количество подводников на верную смерть (погибло около 90 %), тем не менее он любил этих парней. Адмирал был убежден, что они олицетворяют лучшие качества немецких военнослужащих.

Поэтому, когда русские стали неудержимо приближаться к Готенхафену, Дёниц принял решение об эвакуации. Он все еще надеялся отправить будущих подводников на новые лодки, однако сейчас главной задачей он считал спасение своих людей от русских. В связи с этим вполне естественно, что «Вильгельм Густлоф», так долго находившийся на приколе, в конце концов, получил приказ о переброске подводников в безопасное место.

Глава 5

В то время как Дёниц начал операцию «Ганнибал», подводные лодки советского Балтийского флота, находившиеся на Балтике и в Финском заливе, готовились к атаке.

После снятия блокады Ленинграда Красная армия продолжила свое продвижение на запад вдоль побережья Финского залива. Это наступление и капитуляция Финляндии, неудачливого союзника Германии, открыли подводным лодкам выход в Балтийское море. Они долго простояли на приколе в Ленинграде и Кронштадте (важнейших русских военно-морских базах) из-за минных заграждений и стальных сетей, раскинутых 141 немецким кораблем весной 1943 года.

Краснознаменный Балтийский флот в то время вряд ли мог похвастаться победами. Когда гитлеровские войска напали на СССР, советские военно-морские силы имели 218 субмарин. Таким образом, это был самый крупный подводный флот в мире. Однако достиг он меньших успехов, чем подводные силы других стран. Он потопил лишь 108 торговых судов и 28 небольших военных кораблей, потеряв при этом 108 подводных лодок.

Советский подводный флот сильно пострадал в результате сталинских довоенных чисток. В начале войны лишь четверть всех капитанов имела более чем двухлетний командирский опыт. Были и другие проблемы. Торпеды срабатывали преждевременно или вовсе не взрывались и шли мимо цели. Гидрофоны (акустические приборы для определения местонахождения кораблей противника) были примитивными в сравнении с аналогичными английскими и немецкими устройствами. Кроме того, двигатели лодок были очень шумными, что выдавало их местонахождение. Экипажи были ослаблены из-за перевода технического состава в Красную армию.

Сталин уделял мало внимания войне на море, но в декабре 1944 года он обсудил операции на Балтийском море с адмиралом Николаем Кузнецовым, одним из тех, кто уцелел в результате чисток. Менее чем за три года он прошел путь от капитана корабля до главнокомандующего ВМФ.

Позднее Кузнецов рассказывал своим Друзьям о том, что произошло, когда Сталин вызвал его к себе. Сталин заявил адмиралу, что пришло время показать Балтийскому флоту, на что он способен. Всеми имеющимися силами он должен принять участие в общем наступлении, атаковать немецкие морские коммуникации и защищать советские воды от немецких подводных лодок и надводных кораблей. В тот период немецкие линкоры и крейсеры контролировали побережье Балтийское моря, а их тяжелые орудия были направлены против наступающих сил русских.

Сталин ожидал не только более существенного успеха подводного флота в Балтийском море, но и более интенсивного использования надводных кораблей. Военно-воздушные силы получили приказ завоевать превосходство в воздухе и повысить эффективность деятельности разведывательной авиации дальнего действия, чтобы поддержать флот.

Однако тяжелые корабли русского флота не решались в то время на выход в открытое море. В большинстве своем они были устаревшего типа и в течение четырех лет использовались лишь для поддержки артиллерии. Многие матросы были переведены в пехоту. Они ничего не могли противопоставить таким немецким кораблям, как «Адмирал Хиппер», имевшим большой опыт ведения войны на море.

Несомненно, Кузнецов проявил большое личное мужество, когда в качестве контраргумента рассказал Сталину о реальном положении дел. Он напомнил о минах, которыми было напичкано Балтийское море, о ледяном поле, затруднявшем движение кораблей, об отсутствии боевого опыта из-за того, что корабли были блокированы в осажденном Ленинграде.

Сталин отпустил его со словами: «Я дал вам лучший подводный флот в мире. Теперь вы должны добиться с его помощью наибольшего успеха».

Это утверждение не совсем соответствовало истине, но Сталин не терпел возражений. В результате подводные лодки получили приказ — выйти в море через пробитые ледоколами проходы в финских портах и топить все, что попадется на их пути. Эта операция преследовала как военную, так и психологическую цель. Лодки должны были атаковать конвои, снабжавшие отступавшую немецкую армию и вывозившие беженцев и военнослужащих в безопасное место. Тем самым они мстили за потери, понесенные в течение последних четырех лет, и за надругательства над своими родными и близкими.

Именно такой приказ получил капитан 3-го ранга Александр Маринеско, командир подводной лодки «С-13», который и привел ее к встрече с «Вильгельмом Густлофом».

Глава 6

Маринеско родился в Одессе, на побережье Черного моря. Мать его была украинкой, а отец — румыном. Отец Маринеско служил в морском флоте Румынии. Во время Балканских войн он совершил побег из Констанцы, после того как его приговорили к смерти за участие в мятеже.

К самым ранним воспоминаниям юного Маринеско относится один из февральских дней 1920 года. В тот день семилетний мальчик помчался к берегу моря, чтобы увидеть бегство «интервентов» и «белых» из Одессы. В период Гражданской войны, последовавшей за Октябрьской революцией, порт сменил нескольких хозяев, недолго его занимали даже британские и французские войска.

Перед Первой мировой войной Одесса была не только одним из красивейших городов царской России, но и важным портом и крупным промышленным центром. Дворцы аристократов с видом на море, широкие бульвары, обсаженные акациями, строгий вид площадей, элегантный университет — все это делало Одессу похожей на один из французских городов.

Отец Маринеско, изменивший свою румынскую фамилию Маринеску, жил в бедном квартале, окруженном портовыми сооружениями, молами и сухими доками. Его соседями были русские, украинцы, армяне, турки, греки, болгары, цыгане и евреи. Все они называли свой город «Одесса-мама» и гордились тем, что являются одесситами.

Гражданская война и советский режим положили конец роскоши и личному благополучию одесситов. Оккупированный «интервентами» порт пришел в запустение. Его обитателями теперь стали портовые крысы и голодные кошки. Есть было почти нечего, и численность населения города сократилась до ста тысяч человек, готовых искать свое счастье вместе с большевиками.

Маринеско, который взрослел в эти судьбоносные годы, проводил время с дворовой шпаной, дрался за каждый кусок хлеба и болтался среди воров, жуликов и спекулянтов. Вместо учебы в школе он подрабатывал сторожем, отгоняя воробьев от садовых участков, раскинутых вдоль побережья. В спокойной воде в районе порта ловил скумбрию и других небольших рыб.

Первыми деньгами, которые он увидел и, возможно, даже украл, были «лимоны» — желтая советская банкнота стоимостью в один миллион рублей. Такой страшной была инфляция после бегства Белой армии. Маринеско тащил все, что попадалось ему под руку, в том числе газеты и спички, обшаривал одесский «Привоз», ставший прибежищем для блатных — сборища воров.

Когда беспорядки прекратились, и Одесса начала привыкать к новой жизни с коммунистами, вновь появились торговые и гражданские корабли под странными чужеземными флагами и с разноцветными трубами. Они следовали в порт мимо Воронцовского маяка. Маринеско нашел новый способ зарабатывать деньги: он нырял за монетами, которые бросали в море пассажиры круизных пароходов.

Но даже серая жизнь под советским господством не могла поколебать славу Одессы — города, где жители с искрометным юмором и беспечностью радовались жизни во всех ее проявлениях. Маринеско рос в атмосфере анекдотов, песен, историй и проклятий. Его жизненное кредо сформировалось на привозе, и он часто повторял: «Кто хочет есть, тот должен знать, как можно продать рукава от жилетки».

В 1928 году Маринеско завершил обучение в школе. Ему было почти пятнадцать лет, но он едва умел писать и читать. Как настоящий одессит, он говорил на странном диалекте с латинскими корнями, славянскими приставками и некоторыми еврейскими окончаниями слов. Когда он говорил по-русски, то зачастую неправильно ставил ударение и спрягал глаголы. Язык и стиль сделали его уже в те годы «оригиналом».

На одном из торговых судов Маринеско нашел работу корабельного юнги. Он заинтересовал солидного чиновника, и через год его отправили в одесский мореходный техникум. Маринеско стал боцманом на маленьком пароходе «Черное море», плававшем от Одессы до Батуми с заходом в небольшие порты.

Прорыв в карьере наступил, когда он храбро спас команду торпедного катера, терпевшего бедствие в бурю в районе Скадовска. На Черноморском флоте этот случай быстро стал широко известным, и в 1935 году Маринеско получил приказ перейти в военно-морской флот для обучения на штурмана. Год спустя его перевели на подводные лодки, где он и нашел свое истинное призвание.

Маринеско был прирожденным подводником. Детство, проведенное на улице, сделало его изобретательным, и он мог выкрутиться из любой сложной ситуации, не теряя хладнокровия. Кроме того, в нем открылся талант руководителя. Маринеско быстро понял, что только на маленьком корабле он получит свободу действий и сможет проявить себя на флоте. Службу на подводной лодке он выбрал в самый подходящий момент: для новых субмарин требовались экипажи. Обучение было трудным и суровым, но ему оно доставляло удовольствие. Маринеско стал комсомольцем, членом молодежной коммунистической организации и большим почитателем Сталина. Обнаружил он также склонность к выпивке и к женщинам.

После девяти месяцев обучения его назначили штурманом на ПЛ «Щ-306» («Пикша»), которая за год до этого вступила в строй. Спустя шесть месяцев его вновь посадили за парту для завершения курса командирской подготовки, а летом 1937 года он, наконец, стал командиром подводной лодки «М-96».

В тот год были проведены сталинские чистки, нанесшие значительный ущерб и советскому военно-морскому флоту. Маринеско старался вести себя незаметно и сконцентрировался на том, чтобы сделать свою лодку лучшей на флоте.

Подводная лодка «М-96», которая сошла со стапелей незадолго до его назначения командиром, являлась модификацией устаревших лодок типа «М», действовавших исключительно в прибрежной полосе. Водоизмещение субмарины составляло лишь 250 тонн, а длина равнялась 45 метрам. На поверхности воды ее скорость не превышала четырнадцати узлов, а под водой — три узла. Максимальная глубина погружения 80 метров. Экипаж состоял из восемнадцати человек. Лодка была тесной, имела только одно 45-миллиметровое орудие и два торпедных аппарата, но для рискового юного офицера она стала идеальной командирской школой.

В Военно-морском архиве в Гатчине, в сорока восьми километрах южнее Санкт-Петербурга, есть папка о «М-96», в которой зафиксировано, что в течение двух лет лодка считалась лучшей на Балтийском флоте. На ней был установлен рекорд скорости погружения — 19,5 секунд, в то время как по нормативам полагалось это делать за 28 секунд. В 1940 году Маринеско и его экипаж получили золотые часы в знак признания заслуг. Теперь они были готовы к войне.

За долгие годы войны Маринеско, как и все остальные русские командиры подводных лодок на Балтике, не раз был введен в заблуждение не по своей вине, и о доложенных им успехах имеются противоречивые сведения.

Один из советских авторов, капитан первого ранга Владимир Дмитриев, сообщает в своей книге «Атакуют подводники», что «М-96» под командованием Маринеско потопила в 1942 году судно водоизмещением 7000 тонн и сумела при этом увернуться от 20 глубинных бомб, сброшенных на нее сторожевыми кораблями. Официальные советские источники за этот период признают потопление лодкой Маринеско только одного корабля, водоизмещением 1850 тонн.

В 1943 году Маринеско стал командиром большой подводной лодки «С-13»[4]. Это была лодка, сконструированная немцами, — продукт заключенного перед войной секретного договора между Гитлером и Сталиным. Маринеско повезло, что он покинул «Пикшу» и «М-96»: обе лодки позднее налетели на мины и затонули вместе с экипажами.

Маринеско потопил один корабль в Померанской бухте. Немецкий военный историк, профессор Ровер считает этот факт «незначительным», так как потопленный «Зигфрид» являлся 563-тонным морским буксиром. Русские источники утверждают, что водоизмещение «Зигфрида» было 5000 тонн. По данным русских, Маринеско стрелял тремя торпедами из подводного положения с расстояния в тысячу метров. Они не попали в цель, так как капитан «Зигфрида» смог уклониться от отчетливо различимых «угрей», то есть торпед.

Маринеско был в ярости, как свидетельствуют члены его экипажа. Он снова выстрелил и вновь промахнулся. Так как времени на перезарядку торпед не было, он всплыл на поверхность и открыл огонь из 100-миллиметрового орудия. Экипаж сухогруза ответил огнем из пулеметов. В конце концов, снаряды с подводной лодки разбили мостик «Зигфрида», и он затонул.

Несомненно, Маринеско было приятно, когда его называли героем, потопившим два вражеских корабля. И, действительно, он был сделан из того же материала, что и советские герои. Маринеско был «новым советским человеком». Не только потому, что умел принимать ответственные решения и отличался высоким чувством долга. Он обладал редким даром руководителя, что позволяло ему сохранять авторитет командира и за дружеским столом. Он был также членом коммунистической партии — этой чести удостаивался далеко не каждый.

А на кителе он носил орден Ленина и орден Красного Знамени. Хотя они значили меньше, чем высшая награда — «Золотая Звезда» Героя Советского Союза, но ценились очень высоко.

В конце 1944 года «С-13» стояла в доке у плавбазы «Смольный» в Турку, в самом старинном городе Финляндии, который в то время подчинялся советской администрации. Лодка была снабжена топливом и продовольствием. Экипаж получил приказ Сталина о начале активных действий на Балтике, и на 2 января 1945 года был назначен выход лодки в море для участия в новом наступлении, которое должно было заставить немцев покинуть прибрежные районы Балтийского моря и Восточную Пруссию.

Подводная лодка и ее экипаж находились в полной готовности. Лишь Маринеско отсутствовал на свою беду. Позади у него был трехдневный загул. Позднее он вспоминал, что выпил несметное количество понтикки — финской водки, которую гнали из картошки. В сравнении с ней русская водка была нежной, как материнское молоко. Он также наслаждался женским обществом, однако никак не мог вспомнить, сколько было дам и где он с ними встречался.

Маринеско не вернулся на лодку в назначенное время. На его поиски выслали патруль. Лишь 3 января, после того как в бане выгнал из себя вместе с потом алкоголь, он вернулся на базу. Его положение было на редкость щекотливым, поскольку советские офицеры, находясь за границей, обычно никуда не отлучались. А теперь это случилось в стране, которая всего несколько месяцев назад была вражеской территорией. Компетентные органы особенно встревожились: они боялись, как бы их соотечественник не перебежал на сторону противника и не стал шпионом. Эта легкомысленная выходка в Турку имела чрезвычайно негативные последствия для карьеры Маринеско. Вначале, казалось, он отделается строгим выговором от своего начальника, 43-летнего капитана 1-го ранга Александра Евстафьевича Орла. Это был подводник довоенной закалки, использовавший любую возможность для выхода своих лодок в море: О нем все говорили, как о справедливом и трезвомыслящем командире, который следил за тем, чтобы боевая подготовка не подменялась политическими занятиями.

Орел понял Маринеско и терпеливо выслушал все, что в состоянии был вспомнить загулявший капитан о трех лихих днях. Он был убежден, что поведение подводника не имело ничего общего с предательством, что это была попойка в истинно русских традициях. Так как ему были нужны все его подчиненные для выполнения приказа Сталина: «Выжать из флота самое лучшее», он решил ограничиться выговором своему нерадивому подчиненному и как можно быстрее выйти в море.

Однако Орел не учел, что НКВД и представитель политорганов капитан 2-го ранга Жамкочьян проводили собственное расследование. Они подвергли Маринеско безжалостному перекрестному допросу, затем предложили передать его дело в военный трибунал, а самого подводника — арестовать и направить в Кронштадт.

Не было ничего удивительного в том, что «ищейки» не поверили Маринеско. Достаточно вспомнить, каким было отношение царского правительства, да и коммунистического политического руководства к людям, служившим на флоте. Так было с экипажем крейсера «Аврора», с первого выстрела которого началась Октябрьская революция, так было с матросами, поднявшими в Кронштадте мятеж против коммунистов. Так было и с Маринеско, которого «обрабатывали» секретные службы, пытаясь шантажом вырвать из него нужное им признание.

Он упорно твердил, что не помнит, где находились бордели и как звали женщин, с которыми он спал. Все остальное он признал: и то, что покинул базу без разрешения, напился и загулял с финками, и то, что не явился в назначенное время на службу.

У Маринеско не было Другого выбора. Его склонности были слишком хорошо известны, и он добровольно признался во всех грехах, которые мог совершить моряк, сойдя на берег. Но он пришел в ярость, когда компетентные органы обвинили его в предательстве. Разгорелись страсти, и Жамкочьян устроил Маринеско разгон, обвинив его, члена партии, в отсутствии патриотизма и потере чувства ответственности.

Капитан 1-го ранга Орел не стал удовлетворять требование Жамкочьяна о безотлагательной передаче дела в военный трибунал. Он направил командиру бригады подводных лодок капитану 1-го ранга Верховскому рапорт, в котором заявил, что не станет прибегать к чрезвычайным мерам, ослабляющим боеспособность его дивизиона. Кроме того, он отверг любую мысль о том, что Маринеско мог быть завербован германской, британской, американской, финской или какой-либо другой разведкой.

Офицеры и матросы «С-13» во главе с другом Маринеско, старшим помощником Львом Ефременковым, капитан-лейтенантом, награжденным Орденом Красного Знамени, приняли свое решение. Собравшись на борту субмарины (что вызвало у секретных служб неприятные воспоминания о Кронштадтском мятеже 1921 года), они решили направить Орлу ходатайство с просьбой вернуть их капитана обратно на лодку. Основную часть прошения, принятую единогласно, составил Ефременков. В ней говорилось, что фашисты до сих пор еще не разбиты, и в патетической форме, которая была в то время определяющей в России, заявлялось: «Родина, услышь нас! Мы клянемся тебе, что будем мстить самым беспощадным образом за пролитую кровь, страдания, горе и слезы наших отцов, матерей и детей. Мы клянемся, что будем неустанно днем и ночью искать и уничтожать вражеские корабли. Мы клянемся на должной высоте поддерживать священные боевые традиции балтийских моряков».

Все это было хорошо и правильно, но своим поведением команда вызвала к себе нежелательный интерес. Капитан 1-го ранга Орел не хотел верить, что инцидент приведет к мятежу на одной из лучших подводных лодок флота. Вместе с тем он опасался, что парни, которые на своей лодке добились выдающихся успехов, могут совершить какую-нибудь глупость, если Маринеско отдадут под суд. Эти суровые, грубые ребята были такими же бесстрашными, как и их командир. Орел знал, что НКВД будет действовать оперативно и безжалостно, если ситуация обострится и экипаж откажется выйти в море без своего командира. Кроме того, не исключено, что и его ждет военный трибунал, если делу дадут надлежащий ход.

Орел вызвал к себе Маринеско и Ефременкова и приказал им незамедлительно выйти в море. Хотя ему и удалось убрать их из Турку и спасти от обвинений Жамкочьяна, он не хотел, чтобы они считали инцидент исчерпанным. Орел приказал им выйти в район южнее Ханко и до 11 января ждать дальнейших распоряжений. К этому времени он должен был получить ответ из Кронштадта, будет ли Маринеско привлечен к суду или нет. Если все уладится, они отправятся в Данцигскую бухту и устроят там веселую жизнь немцам, но только не ему, здесь, в Турку.

Контр-адмирал Николай Смирнов, член Военного совета Балтийского флота, узнав про инцидент, вылетел из Ленинграда в Хельсинки, чтобы на месте разобраться в случившемся. Он вспоминает в своих мемуарах: «Некоторые политработники предостерегали нас и говорили, что там произошли очень неприятные вещи, и поэтому мы должны быть особенно бдительными. Враг все еще сохраняет активность и пытается разложить наши вооруженные силы. Боевой дух и решимость наших подводников уничтожать врага произвели на меня большое впечатление. Никто не хотел оставаться в порту. Этому способствовала и окружающая обстановка. Противник должен был быть разбит».

Таким образом, Маринеско на некоторое время оказался в безопасности. Однако, несомненно, если бы не было приказа Сталина об использовании подводных лодок для тотальной войны в районе немецких транспортных коммуникаций (и в этой связи каждая субмарина ценилась на вес золота), то он находился бы уже на пути в Сибирь или случилось бы что похуже. Вместо этого 11 января Маринеско вывел свою лодку из порта Ханко.

Но он уже был под колпаком. Особый отдел НКВД Кронштадтской военно-морской базы завел дело на Александра Маринеско, кавалера орденов Ленина и Красного Знамени. Несмотря на то, что он был героем войны, его взяли на заметку. Благодаря своему экипажу, Орлу и нехватке командиров подводных лодок, в «архипелаг ГУЛАГ» он попал не сразу. Но в том, что он угодит туда в назначенный срок, не было сомнений.

Глава 7

Ранним утром 11 января Маринеско покинул порт Ханко. Ледокольный буксир пробил для него фарватер, и подводная лодка «С-13» вновь вышла на тропу войны. В составе экипажа был один из лучших штурманов флота — 24-летний капитан-лейтенант Николай Редкобородов из Ленинграда. На лодку были погружены 12 торпед и 120 снарядов для 100-миллиметрового орудия, большое количество продовольственных запасов, рассчитанных на длительный поход. Нам неизвестно, о чем думал Маринеско, выходя в море, но можно с уверенностью предположить, что он был настроен вернуться только с победой. Отрешившись от всего, он должен был смыть с себя позор, который навлек на себя совершенным в Турку проступком. Команда также надеялась на успех, чтобы «закрыть» историю с акцией, граничившей с мятежом. «С-13» шла в Балтийском море на юго-запад, следуя противолодочным зигзагом. Это был слаженный коллектив, командир которого страстно желал спасительного триумфа.

Но ни один корабль не попадался на его пути, ни одна из желанных и необходимых целей. Когда «С-13» через девять дней всплыла южнее Готланда, чтобы зарядить аккумуляторные батареи и доложить на базу, Маринеско смог сообщить только о своем местонахождении, курсе, наличии топлива и погоде. Он очень редко выходил на связь со штабом, так как каждый раз его охватывало беспокойство при выбросе радиоантенны. Он боялся, что его запеленгуют немецкие радиометрические станции, расположенные вдоль побережья. По его мнению, главная причина больших потерь среди подводных лодок заключалась в небрежном и перенасыщенном радиообмене подобно тому, как это случилось со многими немецкими подводными лодками к началу морских боев в Атлантике.

Поэтому сложная, но малоустойчивая к помехам радиостанция подводной лодки «С-13» использовалась крайне редко, что позволяло старшине группы радистов Михаилу Колодникову уделять достаточно много времени контролю за продовольствием. В этот раз, однако, аппарат нужно было включить на прием: на обычное подтверждение последовал длинный ответ, который Ефременков расшифровал и передал Маринеско. В нем говорилось: «От штаба Балтийского флота всем подводным лодкам. Наступление Красной армии в направлении главного удара на Данциг проходит успешно и, по всей видимости, вынудит противника провести эвакуацию из Кенигсберга. Ожидаем резкого увеличения количества судов противника в районе Данцигской бухты».

Это были радостные известия, но «С-13» все еще не могла найти долгожданную цель. Лодка продолжала' монотонное патрулирование: днем шла под водой, а ночью всплывала, чтобы зарядить батареи и проветрить отсеки, спертым воздухом которых дышали сорок шесть моряков «стальной сигары».

Затем поступил приказ присоединиться к «волчьей стае», (маневр немецких подводников с успехом применявшийся во время Второй мировой войны. — Ю.Л.) сгруппировавшейся в районе Мемеля, старинного портового и ганзейского (входившего некогда в Ганзейский союз — путь по воде «из варягов в греки». — Ю.Л.) города, который, находясь в окружении, продолжала упорно защищать 4-я армия генерала Хосбаха. На город наступал 1-й Прибалтийский фронт генерала Баграмяна. Подводным лодкам было приказано топить все корабли, доставлявшие подкрепление или эвакуировавшие солдат Хосбаха.

Утром 26 января, с восходом солнца, в нескольких километрах от порта «С-13» присоединилась к двум другим лодкам: «Щ-310» и «Щ-307». Маринеско получил четкий маршрут патрулирования береговой зоны длиной десять километров. «Щ-307» («Треска») под командованием капитан-лейтенанта Калинина занимала позицию на северо-востоке. «Треска» считалась одной из самых удачливых советских подводных лодок: в 1941 году она потопила немецкую ПЛ «У-144» и позднее еще три корабля, каждый водоизмещением 3000 тонн. Лодка уцелела в войну, ее рубка находится в Кронштадте, в школе подводного плавания, и стала памятником всем подводникам (сейчас она стоит на Поклонной горе в Москве. — Ю.Л.)

«Щ-310» («Белуга») притаилась в северной точке района патрулирования. Командовал ею капитан 3-го ранга С. Богорад, опытный подводник, гордившийся тем, что в прошлом ноябре, патрулируя восточную часть Балтийского моря, потопил четыре корабля, в том числе одно судно водоизмещением почти 5000 тонн. «Щ-310» была первой лодкой, которой удалось вырваться из Финского залива в Балтийское море.

Можно ли было принимать за чистую монету это утверждение? Вопрос спорный, так как советское Верховное командование всю войну сознательно завышало количество уничтоженных целей. Для введения противника в заблуждение и его деморализации такая тактика в военное время абсолютно оправдана, но обычно после окончания военных действий истинные цифры становятся известными. ВВС Великобритании, к примеру, представили реальные данные о количестве немецких самолетов, сбитых над Англией. В Советском Союзе до сих пор не решаются это сделать и упорно настаивают на фантастических цифрах военной поры — частично, возможно, стремясь избежать упреков в том, что русский военно-морской флот ничего не сделал для спасения англо-американских конвоев, которые везли снабжение для Красной армии и понесли огромные потери по пути в Мурманск.

Наглядным примером является линкор «Тирпиц». Русские по-прежнему утверждают, что «Тирпиц» был поражен в июле 1942 года в Баренцевом море двумя торпедами подводной лодки «К-21». Немецкие источники, напротив, заявляют, что линкор не был поврежден и никто вообще не видел следа торпед. А это что-то значит, ведь советские подводные лодки были вынуждены нырять сразу после того, как выпускали ракеты, поскольку отчетливо видимые следы пузырей выдавали их местонахождение. Неудивительно, что люди, которые обнародовали выдуманные и преувеличенные данные, упорно отказывались поверить Маринеско, когда он добился самого большого успеха в истории советского военно-морского флота.

Подводные лодки, патрулировавшие район Мемеля в последние дни января, бездействовали. Когда Маринеско ранним утром 30 января получил радиограмму о том, что Советская армия заняла порт и сломила сопротивление врага, ему стало ясно — здесь ждать больше нечего.

Он собрал своих офицеров для обсуждения ситуации. На «С-13» было еще достаточно топлива, продовольствия на несколько недель и полный боезапас торпед. Что им оставалось делать? Было очевидно, что Данцигская бухта должна превратиться в эпицентр немецких транспортных морских операций. Эта хорошо защищенная акватория, с многочисленными маленькими прибрежными гаванями и большими портами Готенхафен и Пиллау, давала немецким беженцам и судам конвоев, казалось, надежное убежище. Поэтому Маринеско решил покинуть назначенный ему район патрулирования и отправиться в «охотничьи угодья», которые (в этом он был уверен) обещали хорошую добычу. Он правильно оценил обстановку. К сожалению, он не удосужился сообщить о своих планах командованию. Советское военно-морское командование в Кронштадте не имело понятия, где находился Маринеско и что он замыслил, когда «С-13» взяла курс в район севернее полуострова Хель — узкий перешеек в северо-восточной оконечности Данцигской бухты.

Глава 8

В то время как «С-13» шла на юг, в Готенхафене спешно активизировалась эвакуация беженцев, раненых солдат и специалистов-подводников из ведомства Дёница. В центре этой операции находился «Вильгельм Густлоф».

Конечно, это был уже не тот элегантный лайнер, совершавший круизы по солнечному Средиземному морю. За время длительной стоянки с него сняли все спасательные шлюпки, а бассейн переоборудовали в жилое помещение.

На его борту, как ни странно, было двойное командование. Гражданским капитаном являлся Фридрих Петерсен, усталый 67-летний офицер торгового флота, которого англичане освободили из плена, полагая, что его вряд ли в дальнейшем призовут в вооруженные силы. В качестве военного коменданта на корабле находился представитель военно-морских сил — капитан 3-го ранга Вильгельм Цан, темпераментный офицер-подводник, командовавший «Густлофом» как плавбазой 2-го учебного дивизиона подводных сил.

В Готенхафене Цан был известной личностью. Его хорошо знали еще и потому, что его постоянно сопровождала огромная овчарка Хасан. Хороший специалист, педант, сторонник строгой дисциплины, он полностью соответствовал своей роли старшего морского начальника на борту корабля. Карьера его не сложилась, так как он этого желал. Один случай особенно сильно повлиял на него. Цан утверждал, что в 1939 году ему удалось тремя торпедами поразить британский линкор «Нельсон», однако ни одна из них не взорвалась. Примечательно, что в документах Британского Королевского флота об этом случае нет ни строчки, хотя англичане всегда дотошно описывали атаки немецких подводных лодок.

Ошибочное убеждение немцев, что на борту «Нельсона» в тот момент находился Уинстон Черчилль, еще больше деморализовало Цана. Дёниц пишет, что неудача так подействовала на Цана (хотя в этом не было его вины), что адмирал был вынужден отозвать его на некоторое время из боевого состава и перевести в тыл на должность командира учебного подразделения. Хотя позднее он вернулся в море и смог добиться незначительных успехов, ему стало казаться, что ему больше никогда не представится возможность одержать крупную победу. Весной 1942 года разочаровавшийся офицер был откомандирован в Готенхафен.

Сейчас он отдавал приказание всем старшим офицерам «Вильгельма Густлофа» собраться в офицерской кают-компании. Среди присутствовавших были: седовласый капитан Петерсен, его старший помощник и старый друг Луи Реезе, главный казначей корабля Герхард Лут и главный инженер Франц Лобель.

Гейнц Шён, проходивший на «Густлофе» стажировку как ассистент казначея, теперь старается собрать все документальные публикации об этом корабле. Он вспоминает, как Цан открыл совещание следующими словами: «Господа, я вызвал вас, чтобы довести до вашего сведения приказ, касающийся как учебного дивизиона, так и “Вильгельма Густлофа”». Затем он самым подробным образом разъяснил суть приказа Дёница и подчеркнул, насколько сейчас важно как можно быстрее провести все подготовительные мероприятия.

Корабль нужно было подготовить к выходу в море через 48 часов. Большую часть из двухтысячной команды моряков отправили на сушу для оказания помощи при обороне Готенхафена до окончания эвакуации. Следующей задачей была доставка на борт раненых солдат, прибывших санитарным поездом с Восточного фронта. Затем на корабль должны были последовать беженцы.

С военной точки зрения наиболее ценным грузом «Вильгельма Густлофа» являлись 1500 подводников, многих из которых сопровождали члены семей. Но кроме них, бывший круизный лайнер должен был взять на борт еще большее количество беженцев. Каждый свободный уголок корабля немцы стремились заполнить гражданскими пассажирами.

«Этот рейс не будет похожим на круизы флотилии “Сила через радость”», предостерег Цан. «Перед нами, офицерами военно-морского и торгового флотов, стоит общая задача, за выполнение которой мы несем огромную ответственность. Наш долг — сделать все для того, чтобы облегчить положение беженцев, и я ожидаю от команды, что она предпримет все возможное для оказания им помощи!»

Офицеры знали друг друга уже довольно давно, и Цану не требовалось вдаваться в детали того, что им следует делать. Хотя им предстояла напряженная работа, офицеры и команда радовались, что вскоре выйдут в море и возьмут курс на запад, прочь от Красной армии.

Подготовка к «немецкому Дюнкерку» была проведена быстро, эффективно и основательно. До сих пор торговые суда, выделенные для эвакуации, подчинялись гамбургскому гауляйтеру рейхскомиссару по вопросам морского судоходства Кауфманну. Теперь же командование взял на себя гросс-адмирал Дёниц, чтобы обеспечить бесперебойное взаимодействие всех служб. Контр-адмирал Конрад Энгельгардт, начальник морских перевозок вермахта, имевший большой опыт работы в торговом флоте, должен был координировать операции военно-морского и торгового флотов. В ведении адмирала Кумметца из морского командования на Балтийском море в Киле находилась западная Балтика, его штаб разместился в Свинемюнде. Адмирал Бурхарди, человек крепкой закалки, любивший выражения типа «Биться до последнего солдата», теперь отвечал за восточную часть Балтики, а его штаб дислоцировался в Готенхафене. Ему также вменялась в обязанность оборона побережья Восточной Пруссии.

Начался поиск всевозможных кораблей различных годов постройки и предназначения, в том числе и крупных судов, которые когда-то были гордостью пароходных компаний. К их числу относились «Ганза» (водоизмещением 21 131 бруттотонн), «Гамбург (22 117 брт.), «Дойчланд» (21046 брт.), «Кап Аркона» (27 571 брт.), «Вильгельм Густлоф» и восемь других теплоходов, каждый водоизмещением свыше 10 000 тонн. Все они служили плавучими казармами и базами учебных дивизионов подводного флота. Помимо них еще двадцать судов получили приказ принять участие в эвакуации.

«Ганза» должна была взять на борт вооружение учебной дивизии, офицеров и три тысячи беженцев. «Вильгельм Густлоф» предназначался для перевозки 2-го батальона этой дивизии, женщин-служащих ВМС и тяжелораненых солдат. Остальных подводников должны были взять на борт «Гамбург» и «Дойчланд». Кроме того, корабли получили приказ выделить все свободные места для беженцев.

Вечером 22 января команда «Густлофа» усердно занималась подготовкой корабля к приему тысяч пассажиров, многие из которых были ранены, физически истощены и измучены холодом. Эта задача была не самой сложной, так как теплоход несколько лет использовался в качестве плавучей гостиницы.

Вместе с тем имелись и другие проблемы: корабль четыре года не выходил в открытое море, у него были повреждения от авиабомб. Главный инженер, который сейчас работал со своими людьми в машинном отделении, твердо знал, что «Вильгельм Густлоф» больше никогда не сможет развить свою максимальную скорость — шестнадцать узлов. Вальтер Кнауст, заместитель главного инженера «Вильгельма Густлофа», находился с капитаном 3-го ранга Цаном в дружеских отношениях. В более спокойные времена они часто вместе посещали бассейн, который теперь был переоборудован под жилое помещение, и выпивали затем в уютной обстановке по рюмке коньяка. Военный комендант «Густлофа» сообщил Кнаусту: «Мы получили приказ выйти в море». С этого момента подчиненные главного инженера без устали работали в машинном отделении, чтобы привести корабль в состояние готовности. Впоследствии Кнауст говорил: «В течение последующих сорока восьми часов у нас не было времени даже для перекуров».

Вначале «Густлоф» необходимо было загрузить топливом. Во время многолетней стоянки у причала он не нуждался ни в дизельном топливе, ни в угле, так как обогревался через береговую теплоцентраль. Подача тока осуществлялась также с электростанции, расположенной в порту. Заправка топливом требовала много времени, после чего машины нужно было со всеми предосторожностями опробовать в щадящем режиме.

Атмосфера, царившая на мостике, была далека от благоприятной. Капитан Петерсен и его старший помощник Реезе в последние годы не выходили в море. Как и Петерсен, Реезе попал в начале войны в плен к англичанам и был освобожден при содействии Красного Креста. По мнению британских властей, по возрасту они не являлись военнообязанными. Перед освобождением Петерсену пришлось обещать никогда больше не выходить в море в качестве капитана. Поэтому он и стал «береговым начальником» судна, долгие годы стоявшего у причала в порту.

В помощь капитану были выделены два молодых офицера торгового флота — капитаны Кёлер и Веллер, на которых возложили обязанности вахтенных капитанов на время предстоящего рейса. Когда утром 27 января они прибыли в порт, то увидели у причала тысячи людей. У трапа стояли солдаты в касках и с карабинами и проверяли документы.

Один из солдат, увидев обоих капитанов, заметил, что теперь-то корабль скоро отправится в море. Однако проблема четкого управления кораблем не была решена, поэтому между моряками торгового флота и офицерами ВМС возникли серьезные разногласия.

В нормальных условиях «береговому капитану» никогда бы не доверили командовать «Вильгельмом Густлофом». Но сейчас «плавающих» капитанов не хватало, кроме того, в пользу Петерсена говорил тот факт, что он командовал «Вильгельмом Густлофом» во время предыдущих рейсов. Можно сказать принятой у моряков фразой, что Петерсен «был единоличным хозяином на борту, которого Бог благословил на этот рейс».

В царившей неразберихе власти никак не могли определить статус корабля. Военная обстановка и приближающиеся войска русских ломали традиционную схему его классификации. Не было распоряжений, в каком качестве отправится в рейс «Вильгельм Густлоф»: как военно-морской транспорт по переброске войск, как корабль по перевозке беженцев или как госпитальное судно?

В действительности, он был в некотором роде каждым из них. Многие полагали, что он имел эмблему Красного Креста как госпитальное судно. Но даже если бы «Вильгельм Густлоф» имел такую эмблему (на самом деле ее не было. — Ю.Л.), это было бы нарушением Женевской конвенции, ведь он являлся кораблем военно-морского флота, оснащенным зенитными орудиями.

Глава 9

Цану, самому высокопоставленному военно-морскому офицеру на борту «Вильгельма Густлофа», совсем не нравилось получать приказы от гражданского лица, каковым являлся Петерсен, офицер торгового флота. Он был лишь номинальным капитаном корабля.

Пока что Цан решал свои военные вопросы и контролировал установку зенитных орудий. Он проверял сигнальное оборудование и продовольственные запасы. Письменных инструкций на этот счет он не получил, так как на подобные незначительные детали у командования не было времени. Не было также служебных предписаний о том, как строить взаимоотношения с офицерами торгового флота. Позднее Цан так выразился по этому поводу: «Естественно, тяжело отдавать распоряжения 67-летнему капитану без указаний на это свыше, учитывая, что тот за почти пятидесятилетнюю службу привык к единоличной ответственности за свой корабль». Несмотря на это, он был убежден, что Петерсен мало что понимает в современных способах ведения войны и не способен управлять «Вильгельмом Густлофом» в открытом море. Еще до начала рейса возникли конфликты между старшими офицерами торгового флота и офицерами-подводниками, считавшимися элитой вооруженных сил. Тридцатипятилетние офицеры торгового флота Кёлер и Веллер попали в накаленную обстановку.

Вскоре они столкнулись еще с одной проблемой: за долгий период стоянки команда была сокращена до минимума. Стюардов, обслуживавших офицеров-подводников, пожалуй, хватало, зато было слишком мало матросов. Многих из них перевели на боевые корабли, другие воевали на суше в составе новых воинских частей, сформированных для поддержки ослабленных войск. Теперь, когда «Вильгельм Густлоф» готовился к выходу в море, треть его команды составляли хорваты и другие иностранцы.

Будучи подводником, Цан осознавал, какие опасности подстерегают корабль с таким экипажем и пожилым капитаном, и поэтому чаще обычного заходил в штаб, чтобы просмотреть сводки о деятельности подводных лодок противника в Балтийском море. Каждый раз ему сообщали, что никаких данных о деятельности советских подводных лодок на пути следования его корабля не обнаружено. Русские субмарины были настолько малоэффективными на Балтике, что их попросту не воспринимали как серьезного противника. Хотя немцы знали, что некоторые советские подводные лодки прошли Финский залив, они считали, что речь идет лишь о нескольких лодках, не имеющих большого боевого опыта. Гораздо более грозными считались советские самолеты-торпедоносцы и британские бомбардировщики, оснащенные мощными бомбами и минами. Но даже они, по официальному мнению, не представляли опасности для «Вильгельма Густлофа». Величина, скорость и престиж флагманского корабля флотилии «Сила через радость» и плавбазы подводного флота, казалось, уже сами по себе неким образом обеспечивали его неуязвимость. Он определенно должен был благополучно завершить предстоявший рейс…

Вильгельмина Райтш, в подчинении которой в Готенхафене находились десять тысяч женщин-служащих ВМС, рассказывала нам: «Мы считали “Вильгельм Густлоф” надежным и комфортабельным кораблем. По этой причине его выделили для наших девушек в качестве первого эвакуационного корабля».

Фрау Райтш, проживающая сейчас в Гамбурге, является женой капитана Карла Райтша, близкого друга адмирала Дёница и брата знаменитой летчицы-испытательницы Ханны Райтш. Это та самая Ханна, которая за несколько дней до самоубийства Гитлера вместе с раненым генералом Робертом Риттером фон Греймом прилетела в Берлин и посадила самолет при сильном артиллерийском обстреле у Бранденбургских ворот. Тогда она напрасно пыталась уговорить Гитлера бежать вместе с нею.

«Мы решили, что девушки не должны попасть в руки русских, — сказала Вильгельмина Райтш. — И так как в то время перевозка по шоссейным и железным дорогам была очень опасной, то посчитали лучшим выходом посадить девушек — а им было от семнадцати до двадцати пяти лет — на «Вильгельм Густлоф». Число мест было строго ограничено. Исходя из этого, мы тщательно отбирали девушек. Предпочтение отдавалось семейным или тем, у кого были на это особо веские причины».

Девушки были в восторге от известия, что они поплывут на запад. С тех пор как Советская армия начала продвигаться по Восточной Пруссии, они постоянно слышали об убийствах и изнасилованиях, а беженцы рассказывали им, что лучше погибнуть, чем попасть к русским.

Они опасались долгой и опасной поездки по железной дороге и на грузовых автомобилях, которые легко могли остановить враги. Их также пугал пронизывающий холод. Был конец января, и термометр показывал двадцать градусов ниже нуля. Плавание на большом теплоходе по Балтийскому морю казалось девушкам намного более безопасным и комфортабельным.

В сущности, они были правы. Адмирал Дёниц говорил: «99 % людей, бежавших морем, достигли западных портов на Балтийском побережье. Процентное соотношение беженцев, погибших при транспортировке сухопутным путем, значительно выше».

Однако одну девушку поездка на корабле не привлекала. По словам Шёна, это была двадцатилетняя жительница Хагена по имени Анни Фауст, которая предчувствовала несчастье. В то время как ее подруги радовались хорошему известию, она пыталась отказаться от плавания: «Я не хочу на “Густлоф”». Но выбора у нее не было. Вместе с другими 370 девушками, служившими во вспомогательном составе ВМС, одетыми в серо-голубую униформу — юбку до колен, блузку и пилотку с орлом и свастикой — она поднялась на борт теплохода. Большинство девушек разместились на палубе «Е» в бывшем плавательном бассейне, где за ними могли присматривать их начальницы. Некоторые пришли на службу прямо со школьной скамьи, другие работали в барах, театрах и даже в сомнительных заведениях в портах на Балтийском побережье.

«Но ведь даже в нормальных условиях людям требовалась разрядка», — заметила одна из их начальниц.

Анни Фауст вспомнила, как первоначально были отобраны около пятисот девушек, однако записи учетных документов свидетельствуют, что лишь 372 девушки взошли на борт корабля. На «Густлоф» попали также несколько девушек из вспомогательного состава вермахта, жены и члены семей обслуживающего персонала школы подводного плавания. Последним было отдано предпочтение, так как «Вильгельм Густлоф» считался их собственным кораблем. Для некоторых привилегированных лиц попасть на корабль оказалось значительно сложнее: партийные чиновники держали под контролем каждого и отказывали тем, кто казался им нежелательным. Даже капитану 3-го ранга Хуго Гейделю, старшему офицеру 9-й охранной дивизии, отвечавшей за проводку конвоев, не удалось получить место на лайнере для своей семьи.

Подводникам, их семьям и друзьям, женщинам из вспомогательного состава ВМС и раненым солдатам «Густлоф» казался надежным и удобным кораблем для эвакуации на запад. Для тысяч беженцев с востока, переживших ужасные лишения, прежде чем добраться до Готенхафена, «Вильгельм Густлоф» был последней надеждой. Сдерживаемые охраной на трапе, мужчины и женщины, стремясь спасти свою жизнь, умоляли выдать им специально отпечатанные пропуска. Те, у кого имелись большие деньги, готовы были заплатить любую сумму. У кого ничего не было, пытались силой завоевать себе место на корабле.

«В порту скопилось шестьдесят тысяч человек, и, как только мы опустили трапы, люди стали брать их штурмом, продираясь сквозь толпу на корабль, — делился своими воспоминаниями Вальтер Кнуст. — В суматохе многие дети были разлучены с родителями. Они либо попадали на борт, а родители оставались в порту, либо оказывались на берегу, в то время как родителей выпихивала на корабль наседавшая толпа».

На драгоценном клочке бумаги, изготовленном в корабельной типографии, которая в мирное время выпускала корабельную газету и ресторанные меню, готическим шрифтом было напечатано: «Пропуск на теплоход “Вильгельм Густлоф”». На пропуске стояли печать командования 2-й учебной дивизии подводного плавания, имя и адрес владельца пропуска и его родственников. Подводники приобретали пропуска для себя и своих семей. Беженцы, имевшие хорошие связи с нацистской партией, пытались воспользоваться ими, а те, у кого были деньги, старались купить себе разрешение на поездку.

Первыми на борт корабля дисциплинированно поднялись люди, которым удалось получить пропуска, а на причале на них с завистью смотрели тысячи собравшихся. Когда прибыли новые толпы беженцев, обстановка стала накаляться. Чтобы предотвратить отчаянный штурм по трапам в светлое время суток и попытки проникновения на борт ночью, «Вильгельм Густлоф» был отведен на несколько метров от причала. Обладатели пропусков усаживались на паром на другом конце порта и с моря всходили по трапу на корабль под присмотром охраны.

Фриц Брустат-Наваль, известный автор книг на морскую тему, сам морской офицер, активно принимавший участие в эвакуации восточных немецких провинций, поделился своими наблюдениями: «К кораблям практически надо было прорываться силой. Я помню, как сам пробивал себе дорогу руками и ногами вместе с группой раненых солдат, подлежавших эвакуации. Когда мы прибыли на корабль, еще сохранялся порядок, и нужно было предъявлять свой пропуск. Всю территорию заполонили беженцы, везде стояли повозки с лошадьми, на которых люди преодолели тысячи километров по снегу. Отчетливее всего вспоминаю лошадей и собак, прибывших вместе с обозами и брошенных затем своими хозяевами, так как их нечем было кормить. Они были всюду: в центре города и в портовых кварталах».

Баронесса Эбби фон Майдель испытала огромное облегчение, ступив на борт корабля. Жена немецкого аристократа, литовка по происхождению, она жила в Готенхафене с 1939 года, у нее был свой парфюмерный магазин. Она гордилась дружбой с профессором Адольфом Боком, художником, специализировавшимся на морских пейзажах и портретах моряков. В качестве официального военного художника он уже несколько лет имел на «Вильгельме Густлофе» отдельную каюту на командирской палубе.

Бок воспользовался своими связями и обеспечил баронессе и ее обоим сыновьям пропуска на корабль. Однако старший сын, шестнадцатилетний Бернхард, отказался плыть. Он был убежден, что в море полно русских подводных лодок и оно слишком опасно. Он решил рискнуть и передвигаться по суше. Баронесса и ее младший сын Гюнтер вспоминают, что дважды на контроле они были вынуждены предъявить свои пропуска. Затем их отвели на верхнюю прогулочную палубу в маленькую каюту под номером 40, которую они разделили с другой женщиной и ее дочерью. Они были счастливы, что оказались на лайнере, и испытывали глубокую признательность профессору Боку.

С самого рождества, которое праздновали хотя и скромно, но по традиции в прекрасном семейном поместье, баронесса не могла отделаться от ощущения надвигавшегося несчастья. Они в последний раз поужинали в семейном кругу при свечах в зале, на стенах которого висели портреты их предков. В городе говорили только о продвижении русских. Ни дня не проходило без воздушных налетов, постоянно возникали перебои с водоснабжением, отключалось электричество. И все же казалось невозможным, что Германия может потерять Пруссию. Определенно должны были возродиться немецкие рыцари, чтобы уничтожить варваров, как в давние времена! Наверняка им поможет дух фельдмаршала фон Гинденбурга, победившего в 1914 году в битве под Танненбергом русских, вторгшихся в Пруссию. Здесь он был похоронен вместе со своей женой в огромном склепе.

Но все случилось иначе. Бренные останки Гинденбургов в последний момент были доставлены из Кенигсберга на крейсер «Эмден» и благополучно вывезены по Балтийскому морю в безопасное место. А сам Кенигсберг, символ эпохи прусского просвещения XVIII века, был разрушен русскими и стал подобен захолустной рыбацкой деревне.

Итак, Майдели, как и тысячи других, покинули свой дом и отправились по глубокому снегу в порт. По крайней мере, они получили каюту и были благодарны за такую привилегию, так как знали: многие беженцы, попавшие на корабль, оказались в значительно менее комфортных условиях. На следующий день, после того как они поднялись на борт, корабль, казалось, был переполнен людьми. Многие нетерпеливо спрашивали, когда же, наконец, «Вильгельм Густлоф» начнет свое плавание?

Ночью 27 января их разбудила сирена, оповещавшая о воздушном нападении. Все должны были сойти на берег. «С большим трудом нам удалось найти место в одном из трех портовых бомбоубежищ, — вспоминает Гюнтер. — Позднее мы услышали, что сильный налет был совершен на Данциг, в ходе которого погибло много беженцев».

На Гюнтера фон Майделя, проживающего сегодня в Гамбурге, корабль произвел огромное впечатление. Его страстью были приключенческие романы, а сейчас он вдруг сам оказался участником приключения. После того как он с большим трудом на санках по глубокому снегу доставил на корабль несколько ценных фамильных вещей и три чемодана, он сразу отправился знакомиться с ним. Майделя тщательно осмотрел спасательные баркасы. Их должно было быть двадцать два, по количеству шлюпбалок, — по одиннадцать на каждой стороне солнечной палубы. Но некоторые балки были пустыми, а о баркасах, имевшихся в наличии, казалось, никто не позаботился. Они были завалены снегом, а тросы накрепко примерзли к талям. На эту деталь едва ли кто из беженцев обратил внимание, большинство были счастливы и довольны тем, что оказались в теплых и надежных помещениях корабля.

Шестнадцатилетняя Ева Лук рассказала в своем дневнике о том, как она попала на борт корабля: «Рано утром мы покинули нашу квартиру в Готенхафене. Когда мы вышли из дома, небо казалось очень высоким, так как когда я смотрела наверх, то могла видеть миллионы прозрачных снежинок.

Мы все — моя мать, отец и шестилетняя сестра Доррит — направились к порту. Помню, что это была ужасно утомительная и долгая дорога. Ледяной ветер распахивал полы пальто и заставлял слезиться глаза. Доррит плакала от холода, а мой отец подбадривал ее, потому что сильно волновался за нее. Ему не разрешили плыть с нами, и он покинул нас там, где мы сели в маленькую лодку, доставившую нас на корабль. Наши пропуска он получил за день до этого. Я боялась, что меня укачает в лодке. Мама была в отчаянии».

Они предъявили свои документы и пропуска, чтобы попасть на территорию порта. Все каюты были уже заняты, и семье сказали, что этот короткий рейс они проведут в музыкальном салоне.

«Симпатичный матрос дал мне маленький темно-синий спасательный жилет, который очень подходил к моему шерстяному платью, — записала Ева в своем дневнике. — Везде было шумно, вскоре нас позвали на обед. Нам подали очень хороший гороховый суп с мясом, но мы должны были спешить, так как своей очереди ждала другая группа. Затем я осматривала корабль со своими школьными подругами. Мы разглядывали большие салоны и бегали по длинным коридорам до тех пор, пока не заблудились. Один из офицеров показал нам обратную дорогу. Жаль, что папочка не смог быть с нами. Он выглядел таким опечаленным, когда прощался с нами. Иначе бы мне здесь все понравилось. Я ведь никогда еще не была на таком большом корабле».

Двадцатитрехлетняя Паула Мария Кнуст поднялась на борт одной из первых. У нее не возникло сложностей с приобретением желанного пропуска, так как ее муж, Вальтер Кнуст, заместитель главного инженера, служил на «Вильгельме Густлофе» уже два года. Он был доволен своей должностью. В начале войны его, офицера торгового флота, призвали в военно-морские силы. Он стал главным инженером на «Претории». Этот корабль направили в Антверпен, и на борту распространился слух, что им предстоит долгий и опасный рейс в Японию, который совершили несколько немецких судов. Поскольку Вальтер был последним из оставшихся в живых мужчин в своей семье, он воспользовался вышедшим во время войны постановлением, согласно которому такие лица мужского пола освобождались от действительной военной службы. Его мать написала соответствующее прошение, и Вальтера незамедлительно перевели сначала в Гамбург, а затем в Готенхафен на «Густлоф». Когда капитан Петерсен в конце 1943 года принял командование кораблем, Кнуст уже служил на его борту.

У Вальтера и Паулы была квартира в Готенхафене, но когда обстановка в этом районе обострилась, Паула стала все чаще оставаться на борту «Густлофа».

Из родного города Мангейма Паулу направили работать на оружейный завод в Готенхафен, где она записалась добровольцем на вспомогательную службу в военно-морской флот и вскоре добилась значительного служебного роста. Под ее началом оказалась сотня девушек, работавших в бюро и на предприятиях, в то время как их мужья воевали на фронте. Паула отвечала за дисциплину и стрелковую подготовку девушек. Она познакомилась с Вальтером Кнустом, вышла за него замуж в 1944 году и оставила службу. Теперь ее жизнь проходила на «Густлофе», где она практически стала членом команды. Но отношения с девушками по вспомогательной службе Паула продолжала поддерживать, и теперь смогла помочь многим из них попасть на борт корабля.

Некоторые девушки были вынуждены силой прорываться сквозь толпу беженцев. Паула обрадовалась, когда узнала, что девушки хорошо разместились в осушенном бассейне и получили удобные спальные матрацы. «Когда они поднялись на борт, там уже царила неразбериха», — рассказывала она. Паула, увидев профессора Бока, остановилась поговорить с ним. Фрау Кнуст делила со своим мужем каюту на палубе «В», откуда легко можно было попасть в машинное отделение. Поэтому она чаще имела дело с членами команды, нежели с беженцами. Паула вспоминает, как все они, после того как тысячи пассажиров и необходимый провиант были взяты на борт, с нетерпением ожидали приказа об отплытии.

Капитаны Веллер и Кёлер также испытывали беспокойство. Они хотели как можно быстрее завершить этот рейс, так как взаимоотношения между офицерами торгового флота и подводниками становились все более напряженными, а складывавшаяся обстановка им нравилась все меньше и меньше. Офицеры торгового флота общались преимущественно друг с другом и обедали в своих каютах, в то время как подводники ели в офицерской кают-компании. В первый день во время обеда оба капитана попытались присоединиться к морским офицерам, но встреча была скорее формальной, чем дружественной.

Даже во время заключительного этапа погрузки было абсолютно неясно, как распределены полномочия по командованию кораблем и ответственность за проведение рейса, хотя еще в Гамбурге Кёлеру и Веллеру дали понять, что за управление кораблем отвечает вахтенный офицер. Так как считалось, что капитан Петерсен утратил свою квалификацию и уже не способен управлять кораблем в море, ответственность за это была возложена на них, однако они не обладали всей полнотой власти.

Сильно беспокоило их также недостаточное количество на борту корабля морских специалистов. Особенно не хватало боцманов, старшинского состава и старших матросов, то есть тех моряков, от которых в первую очередь зависела безопасность плавания. Удалось найти лишь двоих пожилых боцманов. Поэтому Кёлер и Веллер с облегчением вздохнули, когда к ним прикомандировали с других судов, стоявших в порту, трех молодых офицеров торгового флота, чтобы помочь разношерстному экипажу вести по опасному Балтийскому морю лайнер водоизмещением 25 000 тонн с тысячами людей на борту.

Цан ввел офицеров корабля в курс общей обстановки. Он особо подчеркнул свою убежденность в том, что боевые корабли и подводные лодки противника не представляют никакой угрозы. Его больше беспокоили недавно установленные по курсу движения «Густлофа» минные поля и возможные налеты вражеских самолетов. Когда Цан узнал о том, что на верхнюю палубу до сих пор не удалось поднять зенитные орудия, поскольку не было крановщиков, а польские рабочие не хотели помогать, он пришел в ярость. Цан нашел плавучий кран, подвел его к кораблю на буксирах и прокричал полякам в мегафон: «Даю десять бутылок шнапса, если вы поможете доставить эти орудия на борт». От этого предложения поляки не могли отказаться, и вскоре орудия были смонтированы на верхней палубе.

Военные грузовики, окрашенные в серый маскировочный цвет, непрерывно доставляли на борт продовольствие для четырех тысяч человек. Каждый пассажир должен был получать один раз в день горячую пищу. Это было немного, но некоторые и такие крохи считали роскошью, ведь они уже неделями голодали. На борт было доставлено тридцать свиных туш, а также тонны муки для корабельной хлебопекарни.

За два дня до отплытия на борту «Вильгельма Густлофа» по-прежнему было лишь двенадцать спасательных баркасов. Остальные комендант порта реквизировал во время долгой стоянки корабля для особых целей. Когда начались воздушные налеты, спасательные баркасы «Густлофа» и других кораблей использовались для постановки дымовых завес, чтобы затруднить прицельное бомбометание вражеских самолетов. Поэтому сейчас на корабле не хватало десяти больших спасательных баркасов с дизельными моторами, каждый из которых мог взять на борт до 120 пассажиров.

Наконец удалось раздобыть на других судах и на складах восемнадцать шлюпок, в основном с тяжелыми веслами, на которых курсанты-подводники приобретали первые навыки морского плавания. Эти лодки вывесили на солнечной палубе и закрепили так, чтобы их можно было быстро спустить на воду.

На верхних палубах было сложено большое количество спасательных плотов. Выкрашенные в красный, белый и серый цвета, они состояли из плавающей части и тонких пластин, прикрепленных к ней. Кроме того, всем пассажирам выдали спасательные жилеты, которые были доставлены на пирс на грузовых автомобилях вместе с матрасами для беженцев.

Таким образом, «Вильгельм Густлоф», хотя и в страшной спешке, но с учетом обстановки был оснащен самым лучшим образом для своего первого после четырехлетнего перерыва рейса.

Ранним утром 29 января в Готенхафен прибыл еще один санитарный поезд. Погрузка раненых на корабль шла целый день, а флотский врач, доктор Рихтер, работал все утро, чтобы переоборудовать застекленную смотровую площадку под военный госпиталь и удобно разместить там вновь прибывших. Многие из солдат были тяжело ранены, и казалось невозможным, что им удастся пережить этот рейс.

Аналогичные приготовления велись всего в нескольких сотнях метров на «Ганзе». Она приняла на борт офицеров дивизии подводных лодок, раненых солдат и беженцев. Оба корабля должны были следовать в одном конвое. Теперь стало ясно, что приказ об отплытии может поступить в любую минуту. Каждый день, каждый час приходили новые сообщения о поражениях на фронте.

Пассажиры «Вильгельма Густлофа» получили по корабельной громкоговорящей связи указания, как им вести себя в случае бедствия. Это были обычные инструкции по использованию спасательных жилетов. Кроме того, были проведены обычные в таких случаях учебные тренировки. 29 января в одиннадцать часов командование корабля проверило, как закрываются водонепроницаемые переборки. «Внимание, внимание! — сказал вахтенный офицер. — Проводится учение. Мы закрываем все водонепроницаемые двери. Просьба это учесть! Когда прозвучат подряд три сигнала тревоги, мы начнем учение».

В этот момент Цан получил сообщение от капитана 1-го ранга Шютце, командира 2-й учебной дивизии подводных лодок, которому подчинялся «Густлоф». Корабль должен быть готов к выходу в море на следующий день. Это известие, которое капитан 3-го ранга Цан передал капитану Петерсену, на мостике восприняли с огромным облегчением, так как офицеры совершенно точно знали о подавленном состоянии команды, о растущей нервозности пассажиров, об озлобленности и отчаянии беженцев, толпившихся на набережной и не имевших пропуска на лайнер «Вильгельм Густлоф».

В штабе 9-й охранной дивизии, отвечавшей за сопровождение крупных судов, этот приказ вызвал прежде всего озабоченность и страх.

Глава 10

Человеком, взявшим на себя ответственность за «крупнейшую в истории операцию по эвакуации» (определение профессора Юргена Ровера), был генерал-адмирал Кумметц, командующий ВМС в Балтийском море. В январе 1945 года перед ним была поставлена задача — обеспечить переброску с востока на запад миллионов беженцев, школ подводного плавания, а также солдат и раненых. Недостаточное количество кораблей, постоянный дефицит топлива и полное отсутствие средств воздушной поддержки существенно затрудняли выполнение этой задачи. Кроме того, он должен был заниматься снабжением немецких сухопутных войск, все еще удерживавших здесь свои позиции.

К началу 1945 года в этом районе находилось два соединения ВМС Германии, отвечавшие за проводку конвоев. Восточную часть — от Данцигской бухты до Курляндии — контролировала 9-я охранная дивизия под командованием капитана 2-го ранга Адальберта фон Бланка, который позднее был произведен в контр-адмиралы. Район от Риксгефт на побережье западнее Данцига до датских островов защищала 10-я охранная дивизия, во главе которой с февраля находился капитан 3-го ранга Хуго Гейдель, ранее служивший в Готенхафене.

9-я охранная дивизия состояла из трех флотилий тральщиков-искателей, каждая из которых включала около шести кораблей, двух флотилий тральщиков-ликвидаторов и других вспомогательных кораблей. 10-я охранная дивизия имела похожую структуру. Благодаря дружбе Гейделя с фон Бланком, дивизии хорошо взаимодействовали.

Более крупные корабли класса миноносцев, относившиеся к двум боевым соединениям больших кораблей, действовали автономно. Они были сформированы по указанию адмирала Дёница для нанесения ударов с моря по Красной армии. Время от времени миноносцы использовались для других целей, например для эвакуации войск и беженцев.

Однако самым большим препятствием для эвакуации немцев являлся не советский флот, а британская авиация. В январе королевские ВВС сбросили 668 мин, в результате чего были потоплены восемнадцать кораблей, а в следующем месяце — еще 1345 мин. Британская авиация действовала в основном в районе Свинемюнде, где находился штаб 10-й охранной дивизии, а также намного дальше в восточном направлении у побережья Померании. Таким образом, она накрепко закупорила конвои в портах до тех пор, пока оттуда не были убраны мины.

Советские подводные лодки тем временем атаковали преимущественно немецкие коммуникации, ведущие в Курляндию. Здесь немецкие боевые корабли и вспомогательные суда активно помогали немецким войскам, которые остались в окружении в тылу наступавшей Красной армии, но все еще оказывали сопротивление. Некоторые большие советские подлодки действовали в одиночку в районе между Риксгефтом и Борнхольмом. Немцам пока везло: советская авиация к началу эвакуации была занята поддержкой сухопутных операций и не имела возможности атаковать крупные транспорты с беженцами.

В то время как на «Вильгельме Густлофе» и на других кораблях шли приготовления к выходу в море по различным маршрутам, офицеры охранной дивизии, базировавшейся в Готенхафене и Данциге, прекрасно понимали, каким опасностям подвергаются корабли во время рейсов вдоль побережья Померании. Минная угроза ограничивала выбор маршрута, а активная противолодочная оборона была почти невозможна, так как конвои до второй половины января не имели эффективных противолодочных кораблей с современным оборудованием. Лишь после его получения две флотилии противолодочных кораблей отправились в данный район.

В таких условиях офицеры ВМС в своих штабах, расположенных вдоль побережья и укрытых мешками с песком, разрабатывали планы эвакуации на запад всего имеющегося флота. «Эта задача свалилась на нас как снег на голову и оказалась сложнее, чем мы думали», — рассказывал Хуго Гейдель, отвечавший в Свинемюнде за охрану конвоев в том самом секторе, где наиболее активно действовали русские подлодки и была велика минная опасность. В этой отчаянной ситуации ему и другим командирам удалось организовать ряд блестящих операций.

Сложности окружали со всех сторон. ВМС вынуждены были действовать на большом удалении от своей основной базы в Киле. Из-за дефицита боевых кораблей использовались все средства, имевшиеся в наличии, — все, что могло плавать и ездить по суше. Быстро иссякал запас топлива. А русские перерезали немецкие опорные пункты. Адмирал фон Бланк вынужден был перевести штаб своей 9-й дивизии из Либау обратно в Пиллау.

В конце концов, положение стало настолько угрожающим, что контр-адмиралу Энгельгардту, отвечавшему за переброску морем частей вермахта, пришлось предоставить для эвакуации дополнительно четырнадцать теплоходов водоизмещением от 9554 тонн («Убена») до 27 571 бруттотонн («Кап Арконой»). Кроме того, лицам, ответственным за эвакуацию, дополнительно были выделены двадцать три грузовых судна, каждое водоизмещением свыше 5000 тонн и большое количество малых кораблей.

План эвакуации удалось реализовать исключительно благодаря предусмотрительности адмирала Энгельгардта. Еще осенью 1944 года ему стало ясно, что недалек тот день, когда начнется эвакуация войск и беженцев морским путем, и уже тогда он выбрал корабли для этой цели. Дёниц, позиция которого в данном вопросе пока оставалась двоякой, предоставил ему свободу действий. Энгельгардт воспользовался своим авторитетом флотского адмирала, чтобы отвести упреки партийных чиновников, опасавшихся обвинений в пораженчестве, если они начнут заниматься планами эвакуации. Удалось договориться и с владельцами судов: они не желали отдавать свои корабли до тех пор, пока не решится вопрос о возмещении возможного ущерба, который мог быть нанесен в результате перевозки солдат и беженцев.

В то время как на высшем уровне началась подготовка к эвакуации, а верфи получили приказ переоборудовать определенные корабли, у отдельных партийных функционеров эта операция встретила сопротивление. Например, гауляйтер Кох отдал распоряжение своим людям регулярно выискивать на верфях и в доках хороших специалистов для удовлетворения своих личных интересов. Многие рабочие, выполнявшие важные заказы, под угрозой наказания были переключены на другую работу.

Кроме того, программа реорганизации кораблестроения сильно устарела. Ресурсы Великой Германии в течение многих лет направлялись исключительно на производство подводных лодок, тогда как строительство торговых судов было заморожено.

В этой ситуации все зависело от усилий морских офицеров, которые занимались погрузкой кораблей и координировали действия флотских служб.

Несомненно, успех всей операции стал возможен также благодаря капитану 2-го ранга Бартельсу, 55-летнему морскому офицеру, на которого были возложены не самые приятные обязанности — подготовка торговых кораблей и формирование экипажей для перевозки беженцев. Он должен был не только найти необходимые корабли, но и контролировать погрузку на борт голодных и полузамерзших людей, ожидавших эвакуации в маленьких портах между Готенхафеном и Пиллау. Его штаб находился в старинном прибрежном отеле в Готенхафене, сильно пострадавшем во время войны, а сам он официально считался оперативным офицером адмирала Теодора Бурхарди, который командовал германскими ВМС в восточной части Балтийского моря.

Бартельс был опытным военным моряком. Карьеру в торговом флоте он начал в Первую мировую войну, на которую был призван совсем молодым человеком. После войны он проходил службу в морском тыловом ведомстве, а в тридцатых годах снова перешел на службу в ВМС. Во время Второй мировой войны он участвовал в операциях в Финском заливе, был свидетелем немецкой катастрофы под Ленинградом и утраты финских опорных пунктов на побережье. Когда немецкая армия начала отступать на запад, Бартельсу поручили эвакуировать войска и военную технику. Как человек, переживший отступление из Литвы и Эстонии и эвакуацию морем из Риги и Ревеля, он, пожалуй, лучше, чем кто-либо из офицеров ВМС, разбирался в вопросах снабжения и погрузки на корабли огромного количества людей. Некоторое время он отвечал за общее снабжение армии в Курляндии. Хотя он отличался педантичностью, к нему с одинаковым уважением относились и офицеры, и матросы. «Славный парень, человек, который никогда не плюнет другому в пиво», — такую оценку ему дал один из его старых друзей.

Бартельс по поручению адмирала Бурхарди прибыл в Данциг. Комендант порта, не справившись с проблемой беженцев, впал в истерику и занимался лишь бессмысленной болтовней. Бартельс знал, как можно рационально и эффективно решить этот вопрос, и поэтому перевел свой штаб в Готенхафен. Это решение было одобрено адмиралом Бурхарди и позднее утверждено Дёницем, который приказал ему оставаться в районе Данцигской бухты и организовать эвакуацию из Восточной и Западной Пруссии, «если этого потребует необходимость».

Дёниц велел своим подводникам начать эвакуацию, когда наступил тот самый «необходимый» момент. Для ее организации требовалась большая энергия и решительность. Бартельс идеально подходил для такой работы. Первым делом он отстранил от исполнения обязанностей малоинициативных офицеров и тех, кто не справлялся с возросшими нагрузками. Казалось, ему доставляло удовольствие преодолевать сопротивление и убирать с дороги людей, мешавших ему, будь они членами нацистской партии, судовладельцами или военными. Во время погрузки одного из кораблей, когда толпа ринулась на борт, он продрался сквозь нее и сам начал наводить порядок. В этот момент на пирс прибыло очередное войсковое подразделение. Он подошел к офицерам и заявил: «Я запрещаю вам подниматься на борт. Этот корабль предназначен для раненых и беженцев. Приказываю вам оставаться здесь и продолжать сражаться с врагом».

Постепенно задачи Бартельса настолько усложнились, что в Готенхафен вынужден был передислоцироваться адмирал Бурхарди, чтобы помочь своему подчиненному.

Но ни Бурхарди, ни Бартельс, ни какой-либо другой офицер, занимавшийся проводкой конвоев или эвакуацией, не могли отдавать распоряжения подводникам. Хуго Гейдель рассказал нам, что подводные силы в то время часто называли «пятым видом вооруженных сил». Подводники считались элитными войсками, которые ждали поступления новых подводных лодок, того самого чудо-оружия, которое должно было нанести противнику невосполнимый ущерб. Гитлер возлагал на подводников большие надежды, кроме того, они находились под личным покровительством Дёница.

Возможно, они действительно нуждались в такой поддержке, так как подводные силы несли в Атлантике большие потери: с 1943 года шансы вернуться из боевого похода были ничтожны.

Й. П. Мэлманн Шауэл, отец которого затонул на подлодке «U-377», пишет в своей книге «Подводные лодки под знаком свастики», что он «ни разу не слышал от бывших подводников, чтобы они после 1940 года радовались предстоящему выходу в море. Если бы у них был выбор — вернуться домой или продолжить боевой поход на подводных лодках, то в распоряжении Гитлера осталась бы лишь горстка фанатиков. И хотя новые кандидаты в подводники терпеливо ждали своего боевого крещения, это была скорее дань постоянно проводившейся пропаганде, а не стремление слышать разрывы глубинных бомб».

Й. П. Мэлманн Шауэл сообщает далее: «С 1944 года можно было заметить явное изменение в поведении подводников. Когда на берегу они заходили в служебное помещение, то приветствовали друг друга словами “Доброе утро”, а не обязательным обращением “Хайль Гитлер”. Песни типа “Мы ведь идем на Англию” и “Подлодка U-47” со словами “такая маленькая лодка и такое большое море” сменили мрачные куплеты о плохом вооружении субмарин и опасных вражеских радарах. Моряки понимали, что их песенка спета и конец близок, но никто не знал, как долго Германия сможет продержаться, и они все еще надеялись получить обещанное Гитлером новое оружие».

Когда курсант Ганс Шоттес приступил к обучению в учебной дивизии подводного плавания, то, оказавшись на борту «Густлофа», доложил о своем прибытии лейтенанту Данкелю. Шоттес знал его по студенческим годам в Берлине. Данкель, которому после ранения пришлось вставить стеклянный глаз, не поверил Шотгесу, когда тот заявил, что действительно записался добровольцем в подводный флот. «Ты, видимо, рехнулся, если хочешь залезть в этот гроб», — сказал он и пришел к выводу, что проблема Шоттеса кроется в несчастной любви.

Нельзя забывать, что в учебных подразделениях царила строгая дисциплина, и одна из задач обучения состояла в том, чтобы привить курсантам чувство причастности к категории особо избранных лиц. Преподавательский состав усердствовал, стремясь убедить их в том, что они лучшие в военно-морских силах. Таким образом воспитывалось чувство превосходства, которое определяло поведение подводников с окружающими. Когда был получен приказ об эвакуации из Данцигской бухты, подводные силы хотели провести эту операцию на своих кораблях и по своему усмотрению.

Поэтому не было никаких контактов между теми, кто в подводных силах отвечал за плавбазу подводников «Вильгельм Густлоф», и офицером, задачей которого была организация проводки конвоев, состоявших из крупных кораблей и готовившихся сейчас к выходу в Балтийское море. Этим человеком являлся капитан 3-го ранга Вольфганг Леонхардт, образцовый офицер, имевший большой опыт боевых действий в Восточной Балтике. Он командовал одним из подразделений 9-й охранной дивизии в Готенхафене. На широкой набережной между первым и вторым портовыми терминалами находился штаб Леонхардта, где его подчиненные — пять офицеров и несколько матросов — занимались разработкой маршрутов и радиообменом. Эта небольшая группа отвечала за морской район площадью семьсот миль и, следовательно, за судьбы тысяч людей и десятков кораблей. Когда суда в сопровождении миноносцев выходили в море, Леонхардт наносил их координаты на большую морскую карту и маленькими флажками помечал «надежный маршрут», который он сам для них организовывал.

В то время как на «Вильгельме Густлофе» продолжалась подготовка к рейсу, Леонхардт отправил на запад первый конвой, состоявший из больших кораблей. «Роберт Лей» (27 288 брт.), «Претория» (16 662 брт.) и «Убена» (9554 брт.) с 7000 беженцами на борту покинули Пиллау и под прикрытием 9-й охранной дивизии благополучно прибыли в безопасные порты. Капитан 3-го ранга Леонхардт быстро сформировал еще один конвой из современных грузовых судов «Минден» (4737 брт.) и «Комета» (5123 брт.) с 2500 солдатами на борту, миноносца и двух тральщиков. Но королем среди огромного эвакуируемого флота, без сомнений, был «Вильгельм Густлоф». А он принадлежал подводникам.

Утром 30 января Леонхардт, сидя в своем спартански оборудованном штабе, был вынужден констатировать, что у него больше нет ни одного свободного конвойного корабля. Однако он продолжал координировать проводку конвоев, а затем передавал все данные капитану 3-го ранга Гейделю, контролировавшему район западнее Данцигской бухты. Гейдель сообщил, что он борется с аналогичными трудностями: «К тому времени там уже царил полнейший хаос. Все новые потоки беженцев прибывали и сводили на нет нашу работу».

Из окна своего штаба Леонхардт мог видеть «Кап Аркону» (27 571 брт.), которая когда-то была гордостью тихоокеанской линии Гамбург — Южная Америка. Ее осаждали толпы беженцев. В конце концов, на ее борту оказалось невероятное количество пассажиров — 14 000 человек. Леонхардт пришел к выводу, что он не может выпустить этот лайнер без прикрытия, по меньшей мере, пяти военных кораблей. В Данциге стоял в этот момент лайнер «Дойчланд» с 12 000 человек на борту. В общей сложности численность пассажиров на этих двух кораблях была эквивалентна населению небольшого города. Помимо этих кораблей в порту находилось еще два судна такого же класса, как и «Дойчланд», — «Ганза» и «Гамбург». Свободных конвойных кораблей для них пока не было.

Капитан 3-го ранга Леонхардт решил, что было бы абсолютно безответственно выпускать эти корабли в море без прикрытия. Он знал, что советские подводные лодки перешли к атакующим действиям: у Мемеля им удалось потопить два корабля прибрежного действия. Можно было предположить, что очень скоро они проникнут и в Данцигскую бухту.

«Кап Аркона» и остальные теплоходы доложили 9-й охранной дивизии о своей готовности к выходу в море. Леонхардт подтвердил, что получил их донесения, и приказал ждать, когда удастся найти корабли сопровождения и сформировать конвой.

С «Густлофом» и «Ганзой» дело обстояло по-другому: они подчинялись 2-й учебной дивизии подводного плавания, штаб которой находился в Готенхафене в девятом портовом терминале микрорайона Оксхефт.

О готовности «Густлофа» к выходу в море Леонхардт узнал случайно. Один из его подчиненных, проходя мимо корабля, заметил на борту необычайное оживление.

Капитан 3-го ранга Леонхардт позвонил в штаб 2-й учебной дивизии подводного плавания и поинтересовался ее планами. Ему сообщили, что «Густлоф» выйдет в море в ближайшие 24 часа. На его вопрос о том, какое принято решение относительно кораблей сопровождения, дежурный офицер ответил, что ему ничего не известно. После этого телефонного звонка Леонхардт получил приглашение от капитана 1-го ранга Шютце, командира учебной дивизии, принять участие в совещании в его штабе.

Совещание открыл один из офицеров дивизии: «Мы получили приказ передислоцировать наши плавбазы “Густлоф” и “Ганзу” на запад. Нам доложено об их готовности к выходу. Погрузка пассажиров почти закончена»[5]. Затем Шютце попросил специалистов по конвоям доложить об обстановке на маршруте движения и о деятельности противника в этом районе.

Леонхардт был ошеломлен, узнав, что охраны вообще не предусматривалось. Внезапно ему стало ясно, что подводники всерьез думали о проводке своих кораблей без всякого прикрытия. Он начал было свой обычный доклад о текущем состоянии минной опасности, но неожиданно прервал самого себя. «В настоящий момент я не могу предоставить вашим кораблям необходимую охрану, — предостерег он. — Через несколько дней ситуация изменится, тогда командир конвоя получит подробный доклад о деятельности противника на всех направлениях и рекомендуемый маршрут следования».

Капитан 1-го ранга Шютце ответил: «Мне жаль, но мы не можем ждать, когда будет сформирован конвой. Чем быстрее мы выйдем, тем лучше». Несколько секунд офицеры, каждый специалист в своей области, смотрели друг на друга. Капитан 3-го ранга Леонхардт вынужден был уступить, поскольку Шютце был старшим по званию. Однако Леонхардт был убежден, что подводник поступает безответственно.

Беккер полагает, что в этом споре большую роль сыграла психология, привитая в подводных силах. Для офицеров-подводников главным театром военных действий была Атлантика, а не Балтийское море. Там они в полной мере проявили себя, атакуя британские конвои, обладавшие самой совершенной системой защиты, которая когда-либо существовала. С этой точки зрения Балтийское море было для них детской игровой площадкой, акваторией, где начинали осваивать свое ремесло неопытные экипажи и капитаны. Балтийское море не являлось ареной смертоносных сражений. Пока русскому флоту удавалось оказывать лишь минимальное воздействие на германские ВМС, и многие транспорты снабжения беспрепятственно совершали рейсы в обе стороны.

Капитан 3-го ранга Леонхардт видел эту ситуацию совершенно иначе. В бытность командиром 25-й флотилии тральщиков он действовал на одном из самых опасных участков Восточного фронта в ходе морских операций на Балтике. Флотилия контролировала тогда минные заграждения в Нарвской бухте. Он хорошо знал, как ожесточенно дерутся русские на море. Поэтому Леонхардта встревожило решение учебной дивизии подводных сил самостоятельно провести данную операцию. Вернувшись с совещания в свой штаб, он тотчас позвонил фон Бланку, командиру 9-й охранной дивизии в Виндене, и сообщил о том, что произошло. Фон Бланк согласился с ним, что нельзя выпускать в море корабли с таким большим количеством людей без конвойного прикрытия, и что в рейс они должны отправиться в сопровождении кораблей охранной дивизии.

«Но они скоро выйдут в море. Как я могу их остановить? — спросил капитан 3-го ранга Леонхардт. — Все, что у нас имеется в наличии, — это лишь символическая защита в виде нескольких торпедоловов».

Фон Бланк пообещал сделать все возможное, чтобы задержать выход кораблей в море. Он немедленно проинформировал об этом командующего ВМС в Восточной Балтике. Он даже переговорил по телефону с одним из представителей командования ВМС в Берлине и попросил отдать приказ, запрещающий выход «Густлофа» в море.

Но подводники оставались непреклонными. У них был приказ о выходе, и они должны были ему подчиниться независимо от любых рекомендаций офицеров охранной дивизии. Кроме того, они могли сами позаботиться об охране конвоев, наконец, в их распоряжении были несколько миноносцев, а также некоторое количество малых боевых кораблей, кораблей-мишеней, тральщиков и торпедоловов. В то время как фон Бланк ждал ответа на свои радиограммы, отправленные в Киль и Берлин, капитан 1-го ранга Шютце заканчивал подготовку к отплытию и игнорировал любые упреки.

Кто был прав в этом споре? После войны адмирал Дёниц заявил: (цитируется по книге К. Беккера «Бегство через море») «На учениях подводные дивизии в Балтийском море, разумеется, могли действовать автономно, игнорируя инструкции сил охранения. Но когда они начали эвакуироваться на запад, этот транспорт, также как и любой другой, естественным образом перешел в подчинение командующего ВМС в Восточной Балтике адмирала Бурхарди. Поэтому за проводку конвоев отвечала также и 9-я охранная дивизия».

Когда в 1978 году мы спросили об этом гросс-адмирала, то его оценка не была уже столь однозначной. Тем не менее, он по-прежнему считал, что проводку крупных теплоходов лучше организовала бы 9-я охранная дивизия.

Однако в накаленной атмосфере Готенхафена такое расчетливое и взвешенное предложение не могло быть реализовано. Подводники действовали так, как им казалось правильным, и их поведение заставило Леонхардта опасаться самого худшего. Кроме того, подобные споры не способствовали улучшению отношений между офицерами ВМС и представителями торгового флота, находившимися на борту «Вильгельма Густлофа».

В это время у тех, кто работал на шлюпочной палубе лайнера, появлялось все больше проблем. Луи Реезе вместе с несколькими матросами пытался сбить лед с занесенных снегом спасательных лодок, которые юный Гюнтер фон Майдель увидел на своей первой прогулке по кораблю. Ойген Жесле, начальник корабельной типографии, обратился к Реезе с просьбой разрешить взять на борт жену с новорожденным сыном. Реезе сказал ему, что каждый член команды имеет право взять с собой семью, однако он хотел бы отговорить его от этого. Если бы речь шла о его собственной жене, он постарался бы найти другой способ переправить ее в безопасное место. «Все это мне не нравится», — добавил он.

Но начальник типографии не внял его совету. В конце концов, он сам печатал пропуска, которые давали людям возможность попасть на корабль, и, вероятно, посчитал, что правильнее и дешевле сделать для своей семьи несколько пропусков.

Внизу, в парикмахерской, корабельный парикмахер, безумно радовавшийся тому, что ему удалось покинуть Готенхафен, работал в поте лица, так как беженцы стремились вернуть себе цивилизованный вид. Даже во время войны люди хотят иметь опрятную прическу. Парикмахер был обеспокоен: в городе прошли слухи о предстоящем обесценивании денег, а это могло значительно снизить его чаевые. По этой причине он заблаговременно запасся монетами достоинством в пять марок, которые, как он слышал, сохранят свою ценность благодаря содержащемуся в них серебру. На случай катастрофы он приобрел рюкзак, в который решил положить свои монеты, если придется быстро покинуть корабль.

Глава 11

Лишь несколько пассажиров знали, что корабль должен выйти в море на следующий день. Многие находились на борту уже три-четыре дня, их нетерпение возрастало по мере того, как все громче раздавались раскаты русской артиллерии и рев «сталинских органов» («катюш». — Ю.Л.). Корабль был заполнен пассажирами; когда наступил вечер, ими овладел страх. Всех волновал один вопрос: в чем причина задержки? Затем появился новый слух: уже слишком поздно выходить в море, русские вот-вот ворвутся сюда. Перепуганные мужчины и женщины распространяли слухи о том, что ночью их всех высадят на берег и будут формировать команды смертников, чтобы защищать Готенхафен до последней капли крови. Стремясь узнать о причине задержки, пассажиры осаждали казначея, отвечавшего за регистрацию. Наконец по громкоговорящей связи корабля было передано сообщение, позволившее людям вздохнуть с облегчением: «“Вильгельм Густлоф” готов к отплытию. Завтра мы выходим в море».

Погрузка продовольствия и оборудования на корабль продолжалась всю ночь, а когда весть о предстоящем отплытии распространилась в городе, в порт хлынули новые толпы беженцев. Все агрессивнее становились попытки проникнуть на корабль. Женщины старались тайком провести на борт своих мужей и сыновей. Они переодевали их в свою одежду или прятали в огромных чемоданах. А в это время эссесовские патрули искали среди беженцев мужчин призывного возраста.

Местные партийные функционеры были поставлены перед тяжелым выбором. В порту стоял готовый к отплытию «Вильгельм Густлоф» — партийный корабль, на трубе которого еще можно было разглядеть поблекшую свастику, символизирующую принадлежность к национал-социалистическому движению «Сила через радость». Их связи в партийных кругах определенно помогли бы им получить место на корабле. Но если бы их бегство обнаружил гауляйтер Кох и об этом узнали Гиммлер или Гитлер, то их заклеймили бы как трусов и пораженцев, они не смогли бы и мечтать о помиловании. С другой стороны, на какое помилование они могли рассчитывать? Немцы убивали каждого коммунистического партийного функционера, который попадал к ним в руки. Немецкие партийные функционеры едва ли могли рассчитывать на иное отношение к себе со стороны русских.

До 29 января каюта фюрера на верхней прогулочной палубе оставалась свободной: ее зарезервировали для особо важных персон. Затем бургомистр Готенхафена доставил на корабль свою семью,1 всего 13 человек, и разместил их в каюте фюрера. Бургомистр не решился остаться с семьей и на следующее утро сошел на берег. Вскоре он погиб во время обороны города. В эту же ночь на корабль прибыли и другие важные лица: крайсляйтер Готенхафена, его жена и пятеро детей вместе с горничной и гувернанткой.

В конце концов, была заполнена также и каюта Кауфхольда, руководителя корабельной парторганизации: в кризисной ситуации приходится жертвовать самым святым. Но даже в таких условиях некоторым членам партии и в особенности их женам хватало наглости жаловаться на неудобства в размещении.

Хотя некоторые каюты были переполнены, на корабле еще оставались места для новых пассажиров. Другие теплоходы, находившиеся в ведении подводных сил, — «Ганза», «Гамбург» и «Дойчланд» были меньше «Вильгельма Густлофа», однако на борту каждого из них было по семь тысяч пассажиров. «Густлоф» являлся особым теплоходом — «кораблем нацистской партии», поэтому он взял на борт меньше людей, чем другие лайнеры.

Самым важным и полезным лицом среди тех, кто прибыл накануне отплытия, был 21-летний старший радист Руди Ланге. Он должен был занять место в радиорубке корабля. Сам факт, что он вообще потребовался, говорит о том, что на «Густлофе» была острая нехватка квалифицированного персонала.

Так проходили последние часы перед отплытием корабля, когда уже были завершены самые последние приготовления. Чтобы немного развлечь 162 раненых солдата во временном походном госпитале, доктор Рихтер организовал небольшой оркестр. Пусть музыка и не поднимала настроение, по крайней мере, она заглушала стоны раненых. Невдалеке оборудовали родильное отделение, поскольку многие беженки были беременны.

В то время как на корабле готовились к выходу в море, Кох продолжал выступать с пламенными речам, призывая немцев сражаться, пока Гитлер не применит свое тайное оружие и не отбросит назад русских. И находились люди, все еще верившие ему.

Немецкий военный обозреватель Ганс Йоахим Парис сообщал по радио из Кенигсберга: «Город стал частью фронтовой зоны. Тысячи людей прислушиваются по ночам, не приближается ли к городу шум сражения. Мы привыкли к тому, что на рабочих столах лежат в готовности к действию пистолеты-пулеметы и фаустпатроны. Подразделения фольксштурма, сформированные на предприятиях и в домах, получают оружие, чтобы бороться с танками в уличных боях. Чтобы дать им для этого достаточно места, улицы освобождаются от беженцев».

Глава 12

Во вторник 30 января 1945 года капитан 3-го ранга Цан встал раньше обычного и совершил до восхода солнца со своей овчаркой Хассаном короткую прогулку вдоль набережной. Собака держалась рядом с ним, и Цан подумал, что и в этот драматический день все пойдет своим чередом.

Ночью на «Вильгельме Густлофе» спали немногие: атмосфера была слишком напряженной, ходили тревожные слухи. Пирс, по которому прогуливался офицер-подводник в своем длинном кожаном пальто, был заполнен полузамерзшими, изможденными беженцами. Они с завистью смотрели на вставших с постели пассажиров и мечтали только об одном — попасть на борт и таким образом оказаться в безопасности от русских.

Модель «Вильгельма Густлофа» — первого бесклассового корабля флотилии «Сила через радость»

Заказ на строительство первого корабля, символизирующего расцвет партии националсоциалистов, получает гамбургская судоверфь «Блом&Фосс»

Заказ № 511: так по документам пер во начально значился будущий лайнер «Вильгельм Густлоф»

Вильгельм Густлоф, руководитель отделения национал-социалистической партии в Швейцарии

Давид Франкфуртер, еврейский студент, убивший Вильгельма Грлофа в Давосе 4 февраля 1936 года

Похороны Вильгельма Густлофа 12 февраля 1936 года в Шверине с участием 35000 нацистов

Памятный знак, установленный на могиле Вильгельма Густлофа в Шверине

Роберт Лей, один из членов руководства национал-социалистической партии. По поручению Гитлера создал Немецкий рабочий фронт и нацистское движение «Сила через радость»

Адольф Гитлер наблюдает за парадом кораблей флотилии «Сила через радость»

Спуск на ВОДУ корабля, нареченного по желанию Гитлера «Вильгельмом Густлофом»

Первый рейс «Вильгельма Густлофа» 23 марта 1938 года. На борту — 1 000 австрийцев, 300 членов женского союза Германии и 165 журналистов

«Вильгельм Густлоф» — гордость флотилии «Сила через радость». 1938 год. Вид сверху

Зал в носовой части корабля на 110 сидячих мест с портретом Адольфа Гитлера

На нижней прогулочной палубе, оснащенной особо прочными стеклами, размещались шезлонги для желающих принять солнечные ванны

Бассейн на палубе «Е», к которому ведет широкая лестница. Размер ванны 10×5 м с секциями для умеющих плавать и новичков

Члены судовой команды тоже восхищаются «Густлофом»

Судовая команда за обедом

20 апреля 1938 года «Вильгельм Густлоф» покидает с 1436 отпускниками порт приписки Гамбург для своего первого рейса на остров Мадейра

Сразу же после выхода в открытое море пассажиров приглашают на обед. Одетые в белоснежные кители стюарды обслуживают отпускников — представителей рабочего класса

Отдых на солнечной палубе

В октябре 1938 года «Вильгельм Густлоф» совершает свой самый длительный рейс продолжительностью 20 суток. Целью является Триполи на Средиземном море. Немецкая подводная лодка забирает в открытом море почту пассажиров

Приветствие новых курсантов командиром 2-й учебной дивизии подводного плавания на солнечной палубе «Вильгельма Густлофа»

Практическое занятие в глубоководном бассейне

Получение практических навыков в аварийной ситуации

Практическое обучение подводников выходу из лодки в подводном положении

После трехмесячного обучения выпускники фотографируются на память на борту «Вильгельма Густлофа»

Впервые «Вильгельм Густлоф» использовался, как военный транспорт в мае 1939 года, доставив из Испании на родину солдат легиона «Кондор»

Свастика на трубе «Густлофа» в бытность его военным транспортом

Лайнер «Вильгельм Густлоф» выходит из Гамбурга в Балтийское море для доставки участников гимнастической Олимпиады в Стокгольм. 1939 год

Цан почувствовал растущую напряженность и в девять часов позвонил в штаб школы подводного плавания, чтобы узнать, когда корабль отчалит. Время выхода определялось самими подводниками и не зависело от советов командования охранной дивизии. Капитан 1-го ранга Шютце ответил, что это произойдет ориентировочно в полдень, но точное время выхода все еще не назначено.

Стоявшая у соседнего причала «Ганза», которая должна была выйти в море вместе с «Густлофом», все еще принимала беженцев по приказанию капитана 2-го ранга Бартельса. Цан напомнил во время своего телефонного разговора, что у него на борту четыре с половиной тысячи беженцев и больше он никого не может взять. На свой вопрос о деятельности противника он получил из штаба обычный ответ: никаких донесений о советских подводных лодках не поступало.

Утром все более явными становились признаки того, что рейс начнется с минуты на минуту. В 10 часов на корабль прибыла полевая жандармерия и прочесала его, пытаясь найти дезертиров. Поиск не дал результатов. Чуть позднее на командирском мостике появился лоцман, который должен был вывести корабль из порта. Штаб подводников настоял на том, чтобы лоцман был немцем, так как не доверял полякам. Они могли сообщить русским маршрут корабля. Четыре буксира заняли свои места вдоль бортов корабля. Незадолго до того, как была демонтирована кабельная телефонная связь с берегом, Цан еще раз созвонился со штабом учебной дивизии подводных сил.

«“Густлоф” выходит в море в 12.30, — сообщили ему. — Ориентировочный курс на Штеттин».

Жуткой пародией на обычную ретрансляцию казались инструкции для пассажиров, передававшиеся по громкоговорителю корабля. Каждую палубу в отдельности приглашали на обед, объявлялись фамилии потерявшихся детей. Постоянно повторялся приказ: никому и ни при каких обстоятельствах не снимать спасательных жилетов. «В подпалубных помещениях курение запрещено», — последовало приказание с мостика. «Внимание, внимание, при подаче сигнала воздушной тревоги свет везде должен быть погашен».

Примерно в двенадцать часов моряки заняли свои места согласно штатному расписанию. Кабели питания электроэнергией были отсоединены, все люки задраены, матросы ждали приказа поднять якоря. Перед тем как втянуть забортные трапы и сходни, на катер коменданта порта был передан список всех, кто находился на корабле, изготовленный в пяти экземплярах. «Вильгельм Густлоф» готовился к своему первому после почти пятилетнего перерыва плаванию, поэтому экипаж точно следовал инструкции. Пожилой капитан Петерсен особое внимание уделял соблюдению формы одежды и корректному поведению. Новым членам экипажа приходилось постоянно носить головной убор, так как было известно, что «старик не любит, когда кто-либо “голым” разгуливает по “Густлофу”».

Похожая ситуация наблюдалась на «Ганзе», «Гамбурге» и «Дойчланде». Но нигде так строго не соблюдался морской этикет, как на мостике «Густлофа». После завершения всех приготовлений старший казначей Лут передал старшему помощнику Реезе полный официальный список лиц, находившихся на корабле в данный момент. Реезе пробежал его глазами, чтобы еще раз проверить цифры:

— 918 офицеров и других военнослужащих ВМС;

— 173 члена экипажа;

— 373 женщины вспомогательного состава ВМС;

— 162 раненых;

— 4424 беженцев.

Таким образом, по официальным данным к этому моменту на борту «Вильгельма Густлофа» находились 6050 человек.

В последнюю минуту удалось раздобыть для каждого пассажира по спасательному жилету, но по-прежнему не хватало других спасательных средств. Десять шлюпбалок были пусты. Боцман Горх еще раз проверил баркасы и доложил, что в наличии имеется лишь двенадцать, вместо предусмотренных по штату двадцати двух. По его оценке каждый баркас мог принять на борт до 60 человек. Кроме того, на корабле было еще 18 катеров, выделенных военно-морским флотом, каждый из которых мог взять 30 человек, и тридцать плотов, каждый из которых был рассчитан на десять пассажиров. По расчетам Горха всего на баркасах, катерах, лодках и плотах могло разместиться четыре тысячи человек.

Было почти тринадцать часов, когда матросы отцепили последние канаты и буксиры отвели «Вильгельма Густлофа» от стенки пирса, у которого он так долго простоял. Сразу после этого он был вынужден вновь остановиться, так как к носу корабля и обоим его бортам подплыло большое количество лодок, заполненных женщинами и детьми. Они блокировали корабль, и из переполненных и частично дававших течь лодок раздавались душераздирающие крики и мольбы о помощи.

Женщины поднимали на руках своих маленьких детей и умоляли: «Возьмите нас с собой. Спасите наших детей!» Невозможно было противостоять этому. «Густлоф» снова опустил якоря, тем временем по забортным трапам уже начали карабкаться беженцы. Никто не утруждал себя их подсчетом. Каждый думал лишь о том, чтобы быстрее выйти в море.

Никто не знает, сколько еще человек в эти последние минуты поднялось на борт. Много лет спустя Руди Ланге рассказывал на одной из встреч с уцелевшими пассажирами корабля: «Мы опустили вниз веревочные лестницы, и все сидевшие в маленьких суденышках начали взбираться на борт. Я помню, как один из офицеров приказал мне передать радиограмму о том, что на борт приняты еще две тысячи человек».

Если эти сведения верны, то «Густлоф» отправился в путь, имея на борту свыше восьми тысяч человек. Но точной цифры мы никогда не узнаем.

Когда «Густлоф» наконец заскользил по воде, покидая порт, лишь немногие пассажиры смогли удержаться на верхней палубе, схватившись за поручни. Произошло это потому, что в открытом пространстве подул резкий ветер и на корабль обрушился град со снегом. Стало нестерпимо холодно, и снежная крупа закрыла весь обзор. Поэтому художник, профессор Бок, отказался от мысли увидеть, как корабль покидает порт.

Град барабанил по стеклам командирского мостика. Капитан Петерсен, по-прежнему опасавшийся вражеских подводных лодок, с облегчением отметил, что плохая погода хорошо замаскирует лайнер в море. «Что касается меня, — сказал капитан 3-го ранга Цан, — то по мне еще лучше было бы плыть в самом густом тумане».

Сейчас, когда все ощущали движение корабля и остались позади изнурительные часы ожидания приказа о начале рейса, казалось, начали улучшаться отношения между офицерами на мостике корабля. К работе приступил смешанный экипаж, состоявший из моряков торгового флота и военно-морских сил. У машинного телеграфа стояли военные моряки, а один из них обслуживал штурвал. Приказы они получали от капитана торгового флота и вахтенного офицера.

Пока капитан Петерсен пытался что-то разглядеть сквозь снежную пелену, проплывавший неподалеку тральщик столкнулся с сигнальным буем. Вахтенный офицер взял микрофон и по громкоговорящей связи передал распоряжение пассажирам подпалубных помещений: «Внимание, внимание! Всем пассажирам надеть спасательные жилеты. С этой минуты их необходимо постоянно иметь при себе».

Поскольку спасательных средств не хватало, капитан не стал отдавать дополнительных распоряжений на этот счет, то есть лодки по-прежнему висели над бортом, а не были выведены за его край. «Это было ошибкой, — сказала фрау Кнуст позднее. — Лодки должны были быть выведены за борт. Это обычная мера предосторожности в военное время, она необходима, чтобы подготовить гражданское судно на случай морского бедствия».

Маленький тральщик шел перед «Густлофом» и искал мины перед большим молом на входе в порт Готенхафена. Даже здесь, в непосредственной близости от крупного военно-морского опорного пункта, сохранялась опасность напороться на одиночную мину, сброшенную с британского самолета.

Прогноз погоды был таким: ветер западный, северо-западный, силой 6–7 баллов, постепенно принимающий западное направление с затуханием до 5 баллов; видимость 1–3 морских мили; мороз от легкого до среднего.

Несмотря на непогоду, Гюнтер фон Майдель наблюдал с верхней палубы за выходом корабля в море и с удивлением заметил, что по водной поверхности плавают льдины.

На берегу, в штабе 9-й охранной дивизии, для офицеров которого выход в море «Густлофа» и «Ганзы» стал головной болью, у капитана 3-го ранга Леонхардта появилась возможность немного расслабиться. По крайней мере, стало легче, оттого что удалось вывезти большое количество беженцев из Готенхафена. В городе и в порту освободились места для новых беженцев из городов, находившихся в эпицентре опасности, таких как Кенигсберг.

Глава 13

Вскоре после полудня в штаб Леонхардта вбежал один из офицеров, держа в руках радиограмму: «“Густлоф” встал на якорь. Он ждет “Ганзу”, у которой обнаружена неисправность в машинном отделении».

Услышав это известие, Леонхардт почувствовал облегчение, так как по-прежнему был убежден, что командование учебной дивизии сделало ошибку, отправив в море два больших лайнера без надлежащей охраны. Хотя подводники и уверяли, что они сами способнь? организовать конвойное прикрытие, на самом деле им удалось раздобыть лишь два небольших корабля — миноносец и торпедолов. «Поскольку “Вильгельм Густлоф” один дальше не пойдет, значит, есть время для организации более надежного конвоя», — подумал Леонхардт. Но облегчение он испытывал недолго. Через час пришло новое сообщение: «“Вильгельм Густлоф” получил приказ оставить “Ганзу” и в одиночку продолжить плавание».

Первоначально планировалось, что «Вильгельм Густлоф» и «Ганза» встретятся у Хельской косы, где к ним присоединятся два конвойных корабля учебной дивизии подводного плавания. Но через час после выхода из Готенхафена вахтенный сигнальщик увидел в бинокль, что «Ганза» дрейфует недалеко от Хельской косы. «Густлоф» остановился, и так как капитан приказал соблюдать полное радиомолчание, то корабли обменялись семафорными сообщениями. «Ганза» доложила о повреждении в машинном отделении и передала приказ «Густлофу» «встать на якорь и ждать дальнейших распоряжений».

К этому времени волны уже так сильно раскачивали корабль, что многие пассажиры начали страдать от морской болезни. Остановка «Густлофа» испугала их. Фрау Кнуст, жена инженера, вспоминает, что в страхе сидела у себя в каюте. Баронессе фон Майдель тоже казалось, что произошло что-то нехорошее. Новым стрессом ситуация обернулась и для раненых, размещенных в импровизированном застекленном госпитале.

Вахтенный капитан Веллер пытался успокоить людей по громкоговорящей связи: «Нет никакого повода для беспокойства. Скоро мы вновь отправимся в путь. Позаботьтесь о том, чтобы ваши спасательные жилеты были надеты надлежащим образом».

Больше никаких разъяснений не последовало, и в нервной атмосфере переполненного корабля мигом стали распространяться самые невероятные слухи. В течение получаса на лайнере сохранялась взрывоопасная ситуация, грозившая перейти в панику. А офицеры на мостике ждали решения командования учебной дивизии.

Капитан l-го ранга Шютце мало что мог сделать, чтобы помочь «Ганзе». Она вынуждена была собственными силами устранять неполадки в машинном отделении, в то время как буксиры пробивались через высокие волны, спеша ей на помощь. Оставлять «Густлоф» дрейфовать вблизи от опасного побережья было вдвойне рискованно. Поэтому Шютце решил, что «Густлоф» должен в одиночку продолжить плавание. Это сообщение было семафором передано с «Ганзы» на «Густлоф». Вахтенный офицер «Ганзы» добавил от себя по-французски: «Бон вояж!», то есть «Счастливого путешествия!»

«Густлоф» вновь отправился в путь. Наверху, на мостике, Цан чертыхался про себя, так как обстановка ему совсем не нравилась. Его уверенность, как и его коллег по торговому флоту, совсем не усилилась, когда перед Хелой сквозь снежную пелену они впервые увидели свои сторожевые корабли. Это были старый миноносец «Леве», трофейный корабль, доставшийся Германии после оккупации Норвегии в 1940 году, и торпедолов «TF-1», который раньше использовался для поиска учебных торпед, выпущенных подводными лодками учебной дивизии.

Семафорным сообщением Цан приказал двум жалким посудинам занять походный порядок. «Что за конвой! — пробурчал капитан Веллер, заступивший в это время на вахту. — Разумнее было бы дождаться “Ганзу”».

Цан ответил, что имеет четкий приказ, который они обязаны выполнять.

«Густлоф» сейчас с трудом пробивался через штормящее море, которое для маленьких кораблей стало самым суровым испытанием. «TF-1» снизил скорость, и вскоре вахтенный сигнальщик «Густлофа» прочитал семафорное сообщение: «Имею трещину в сварном шве. Поступает вода. Прошу разрешения вернуться в Готенхафен».

Возвращение «TF-1», естественно, было одобрено, в результате конвой бывшего флагманского корабля флотилии «Сила через радость» сократился наполовину. С ним остался один «Леве», который прокладывал путь лайнеру, зарываясь глубоко в волны. Ухудшение ситуации не способствовало оздоровлению личных отношений на мостике «Густлофа». В таких неблагоприятных условиях капитан 3-го ранга Цан почувствовал себя обязанным взять инициативу в свои руки, и в присутствии остальных офицеров и обоих вахтенных капитанов начал ожесточенно спорить с Петерсеном о маршруте движения корабля. Цан намеревался держаться глубоководного фарватера. По его мнению, у них было два варианта: либо они идут прямым курсом с максимальной скоростью, либо, сохраняя высокую скорость, применяют противолодочный зигзаг. Он склонялся ко второму варианту.

Капитан Петерсен тотчас возразил Цану, и не в последнюю очередь потому что, как ему казалось, офицер-подводник намерен отодвинуть его на второй план. Ведь, в конце концов, он был капитаном. Свои возражения он аргументировал тем, что такой большой лайнер, как «Вильгельм Густлоф», не приспособлен ходить переменным курсом.

«В этом случае, — ответил взбешенный офицер-подводник, который лучше других осознавал, насколько опасна атака вражеской подводной лодки, — я требую увеличить скорость до шестнадцати узлов».

Теоретически он предлагал правильное решение. Такой большой океанский лайнер, как «Вильгельм Густлоф», мог без помех уйти от медленных советских подводных лодок постройки первых военных лет и избежать их атак даже без конвойного прикрытия. По этой причине англичане без всякой опаски отправляли теплоход «Квин Мэри» в рейсы через Атлантику, что особенно уязвляло горделивых немецких подводников.

Но старый капитан, хорошо знавший свой корабль, лишь иронической улыбкой отреагировал на предложение Цана. Вопреки общепринятому мнению, «Густлоф» не являлся быстроходным судном. Кроме того, он уже не был тем чудесным лайнером, когда-то обладавшим отличными тактико-техническими характеристиками. Он строился совсем не для того, чтобы завоевывать «Голубую ленту» — приз за самое быстрое пересечение Атлантики. Напротив, предполагалось, что теплоход будет плавать с «экономичной скоростью». Этот корабль с каютами единого «бесклассового» типа предназначался, в первую очередь, для пропаганды идей национал-социализма. В идеальных условиях, в хорошем состоянии и с опытным экипажем он, вероятно, смог бы достичь своей максимальной скорости в 16 узлов.

Петерсен заявил, что при подобной попытке, возможно, уже через пять минут подшипники раскалятся докрасна. Он также напомнил, что год назад «Густлоф» подвергся воздушной бомбежке, и поврежденный винт лишь наспех залатали. В обычных условиях корабль вообще бы не выпустили в рейс. Двенадцать узлов — это максимум.

Петерсен вошел в раж, и хотя Цан тоже был рассержен и даже взбешен, ему не удалось переубедить старого капитана.

Погода ухудшилась, и матросы, скалывавшие лед с 30-миллиметровых зенитных орудий, быстро вернулись с палубы, промерзнув до костей и не добившись результатов. В этом, скорее всего, и не было необходимости, так как шторм, снежная пурга и темнота помешали бы матросам увидеть самолет.

«Помоги нам Бог!» — с особым ударением произнес Цан.

Под палубой у беженцев настроение было не лучше. Эйфория первых дней, оттого что удалось получить место на комфортабельном корабле, прошла. Теперь на переполненном лайнере, боровшемся с ненастьем, стали заметны все неудобства. В переоборудованном плавательном бассейне девушки из вспомогательного состава ВМС страдали от морской болезни. Туалеты были забиты нечистотами, испускавшими невыносимое зловоние. Вентиляция не справлялась с человеческими испарениями. Стояла невыносимая жара. Люди снимали с себя спасательные жилеты, пальто и свитера. Рут Фляшер, молодая жена морского офицера, призывала следовать указаниям своего мужа и при любых обстоятельствах носить спасательные жилеты и теплую одежду. Напрасно попутчицы пытались ее переубедить.

В двадцать часов, когда вахтенные сигнальщики сменились и спустились в кают-компанию, чтобы согреться, на мостике приняли еще одну радиограмму. Лайнер плыл параллельно побережью Померании, навстречу ему шел отряд тральщиков. В условиях темной штормовой ночи возникла реальная опасность столкновения.

После краткого обмена мнениями Цан порекомендовал включить зеленые и красные позиционные огни, чтобы избежать столкновения. Эти тральщики, по данным подводников, были единственными кораблями, находившимися поблизости. Кроме них в данном районе позднее ожидались тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» и сопровождавший его эсминец «Т-36» — современный корабль водоизмещением 600 тонн. Они покинули Данцигскую бухту через несколько часов после «Густлофа». Примерно в полночь они должны были обогнать «Густлоф», следуя параллельным курсом.

«Адмирал Хиппер» после больших походов был выведен из боевого состава в 1943 году и прошел капитальный ремонт., В конце концов; его отправили в Готенхафен, где он использовался в качестве учебного корабля для подготовки матросов. В начале 1945 года корабль, ограниченно годный к боевому применению, должен был быть переведен в Киль вместе с оказавшимися на его борту беженцами.

В настоящий момент он находился в пути с 1377 пассажирами на борту. На сопровождавшем его эсминце «Т-36» под командованием капитан-лейтенанта Роберта Херинга, который в предстоящей драме сыграет важную роль, было 250 беженцев.

На решение вывести «Густлоф» в одиночку в море, несомненно, повлиял тот факт, что в одном и том же морском квадрате рядом с лайнером в ту ночь должны были находиться два мощных боевых корабля.

Пребывающих в тревоге офицеров охранной дивизии успокаивала также мысль о том, что «Хиппер», даже если он не замедлит хода, чтобы сопровождать «Густлоф», будет находиться поблизости от него, по крайне# мере, в ближайшие два-три часа. В этот момент и в этом районе немецкие корабли особенно нуждались в поддержке друзей, обладавших большой огневой мощью.

Так лайнер «Вильгельм Густлоф», некогда гордость Германии, плыл навстречу своей судьбе. На его борту были беженцы и офицеры, спорившие между собой на командирском мостике. Он шел с включенными позиционными огнями, нарушая, таким образом, все инструкции по маскировке.

Глава 14

Советская военно-морская база в Кронштадте не имела ни малейшего представления о местонахождении Маринеско и его подводной лодки «С-13». Уже 48 часов от него не было никаких сигналов. Но капитан 1-го ранга Л. А. Курников, начальник штаба, не беспокоился о непредсказуемом командире лодки. Он знал, что Маринеско с большой неохотой использовал радиосвязь.

После войны Маринеско рассказал литературному журналу «Звезда» о своих действиях: «Мы искали фашистов повсюду, но эти собаки нигде не хотели появляться и вступать в бой. Я решил, что со следующего дня буду воевать на территории, контролируемой противником. Я намеревался определить нашу позицию по Хельскому маяку и проскользнуть в Данцигскую бухту. Конечно, была опасность напороться на мины, но если корабли нацистов смогли выйти из порта, то “С-13” была в состоянии войти туда. Игра стоила свеч».

В данный же момент на борту «С-13» сложилась обстановка, характерная для обычного и скучного боевого патрулирования. В удушливых помещениях лодки пахло потом и машинным маслом. Маринеско поднял перископ и осмотрел поверхность моря. На лодке царило полное молчание. Прекратились все разговоры. Свободные от вахты матросы лежали в койках. Слышны были только звуки электромоторов и тихие приказания командира.

Как-то они обнаружили одиночный корабль, шедший противолодочным зигзагообразным курсом. Но он находился уже далеко, и не было смысла пускаться за ним в погоню.

Несколько буксиров и другие малые суда с трудом прокладывали путь в штормящем море. Маринеско не стал связываться с ними. Моряки называли их «мелюзгой».

Но однажды экипаж оцепенел: в непосредственной близости от них прошла подводная лодка. На «С-13» отчетливо слышали шум винтов, а гидроакустические приборы зафиксировали переключение механизмов, когда чужая лодка начала менять скорость. Она прошла настолько близко, что «С-13» закачалась в ее кильватерной струе. Шум винтов постепенно стихал, и чужая подводная лодка продолжила свой путь.

Акустическую аппаратуру обслуживал старшина 2-й статьи Иван Шнапцев. Стройного моряка, которому исполнилось 23 года, команда прозвала «Большое ухо» за наушники, которые он постоянно носил с собой. Вечером 30 января он доложил, что в море не замечено никаких подводных лодок. Маринеско дал команду на всплытие и выбрался из рубочного люка на поверхность. Обмундирование русских офицеров-подводников состояло из шапки-ушанки с морской кокардой, резиновых сапог, форменных брюк и шинели, которую носили военнослужащие всех видов вооруженных Сил. Маринеско, однако, имел обыкновение надевать замызганный тулуп, который в ту ночь был как нельзя кстати. Когда он, Ефременков и два сигнальщика выбрались наружу, в лицо ударил ледяной ветер, накрывший их и «С-13» снегом и водяными брызгами. Термометр показывал минус 17 градусов по Цельсию.

В 1970 году штурман Редкобородов описал в одной из ленинградских газет, что чувствовал экипаж лодки, когда они всплыли: «Мы уже двадцать дней были в походе и не сделали еще ни одного выстрела. Но сейчас у нас было чувство, что мы находимся именно в том месте, где и должны были оказаться. Мы знали, что-то должно произойти. Хорошее или плохое. Или мы кого-нибудь потопим, или нас уничтожат. Мы были собраны и готовы к бою».

Но пока все было спокойно. Вентиляторы нагнетали в лодку свежий воздух, дизеля работали на подзарядку аккумуляторных батарей, а команда гадала, кому повезет выйти на поверхность, чтобы покурить. На мостике находились Маринеско, Ефременков и старшина 2-й статьи Анатолий Виноградов, смуглолицый моряк из Москвы. Он был сигнальщиком, но сейчас отложил свой бинокль в сторону. Брызги воды и снег делали его бесполезным. Сигнальщиком, осматривавшим горизонт по корме, был Андрей Пихур, двадцативосьмилетний командир отделения комендоров. За свои действия во время успешного похода на «С-13» в октябре прошлого года он был награжден орденом Ленина. По данным советского журналиста Виктора Геманова, Маринеско оставался на мостике до тех пор, пока не убедился, что вокруг нет вражеских подводных лодок, которые могли бы торпедировать «С-13». Затем он сказал Ефременкову: «Я спущусь вниз выпить чего-нибудь горяченького. Смотри в оба. Эти гады должны быть где-то поблизости».

Он, не колеблясь, передавал командование Ефременкову. Они служили вместе почти три года. Крупный, молчаливый, с выразительным лицом, Ефременков был полной противоположностью Маринеско. Место командира теперь занял один из радистов, который собирался выкурить папиросу, но ветер вырвал ее из рук и он чертыхнулся на погоду.

В этот момент Виноградов показал рукой в направлении побережья, где он заметил огонек. Вначале он подумал, что это огонь маяка на Хельской косе. Ефременков изучил перед всплытием карту района и посчитал, что вспышки принадлежат маяку Риксгёфт. Но это мог быть и другой маяк на полуострове Хель.

Он вызвал Редкобородова на мостик, чтобы определить точное местоположение неизвестного объекта. Вспышки затрудняли определение позиции объекта (собственно говоря, им не удалось установить ее, так как координаты, которые Маринеско позднее указал в отчете, находились на десять миль в стороне от цели). Вместе с тем это могло означать, что из Данцигской бухты вышел конвой, который вскоре должен повернуть на запад от полуострова Хель.

Когда Виноградов доложил о новых огоньках, стало совершенно ясно, что это корабли. Ефременков попросил Маринеско вернуться на мостик, объявил боевую тревогу и приказал команде занять места согласно боевому расписанию. Было 21.10 по московскому времени. Первым делом Маринеско решил перевести «С-13» в позиционное положение, чтобы легче было уйти в глубину. В случае обнаружения вражеские сигнальщики и радары смогли бы увидеть только силуэт небольшого судна. Волны, перекатывавшиеся через лодку, также ввели бы радары противника в заблуждение в условиях штормящего моря.

«С-13» была похожа на небольшой утес, который во время прилива скрывался под волнами. Однако такое положение лодки доставляло дополнительные трудности боцману Николаю Торопову. Если бы он потерял контроль, волны накрыли бы лодку в тот самый момент, когда на мостике находились офицеры и был открыт рубочный люк. В этом случае «С-13» ушла бы на дно и осталась там навечно.

Шнапцев без устали работал на своей акустической аппаратуре. Он доложил о запеленгованном шуме: «Винты корабля по курсу 160 градусов. Цель быстро удаляется. Крупный корабль с двумя винтами. Возможно, крейсер». Сообщение должно было понравиться Маринеско, так как ни одной советской подводной лодке не удавалось до сих пор потопить немецкий корабль больше тральщика. Шнапцев не ошибся: это, действительно, был крейсер, находившийся у побережья с целью оказания огневой поддержки немецким войскам. Через несколько часов крейсер «Адмирал Хиппер» открыл огонь.

Редкобородов приступил к расчету курса на перехват цели, затем Маринеско пробурчал (как это витиевато описано в книге В. Геманова «Подвиг тринадцатой»): «Думаю, что надо бы увеличить ход. Мы не должны опоздать на нашу долгожданную встречу. Эти твари, случись им оказаться на нашем месте, ничего бы нам не простили».

Произносил ли он эти слова или нет, — неизвестно, но в любом случае они соответствовали его характеру. За его бунтарским, строптивым поведением скрывался отличный знаток подводной войны, пришедший к выводу, что советскую тактику нужно принципиально менять, для того чтобы топить конвои, спасавшиеся бегством.

Он давно хотел опробовать на практике немецкий метод — атаковать из надводного положения и использовать «С-13» не в качестве подводной лодки, а как торпедный катер, способный нырять под воду. Это был рискованный способ, который абсолютно противоречил устаревшим русским и британским концепциям. Первоначально он приносил немцам небывалый успех. Лучше всего он подходил для атак в ночных условиях, когда подводная лодка могла незаметно проскользнуть сквозь строй конвойных кораблей и под прикрытием теней от их силуэтов выйти на курс, параллельный конвою. Особенно этот маневр удавался, когда луна освещала цель. В надводном положении подводная лодка двигалась и маневрировала почти с такой же скоростью, что и корабли сопровождения, могла использовать все свои орудия и намного точнее стреляла торпедами. Используя противолодочный маневр, субмарина могла перехитрить конвой и вызвать замешательство в его рядах.

Разумеется, это был чрезвычайно опасный маневр. Самолеты дальнего радиуса действия, оборудованные радарами, способные атаковать подводные лодки в ночных условиях, в конце концов потопили такое множество субмарин, что те вновь были вынуждены стрелять торпедами из подводного положения. Экипаж противолодочного самолета, отчетливо увидев лодку на экране радара, фиксировал ее лучами прожекторов, и у нее уже не было шансов ускользнуть от его бортового оружия и глубинных бомб.

Но подобные рассуждения не могли помешать Маринеско, так как на Балтике отсутствовали немецкие самолеты, оборудованные радарами. Ему достаточно было только отслеживать появление кораблей противолодочного охранения, которых у немцев также не хватало. «Если осторожно сближаться с целью, то риск не будет слишком большим», — рассуждал Маринеско. Насколько недисциплинированным был капитан на берегу, настолько расчетливым и собранным становился он на борту своего корабля. Маринеско решил атаковать из надводного положения.

Глава 15

На Балтике снежные заряды, приносимые с берега, не редкость. Они налетают без предупреждения, полностью ослепляют корабль и исчезают так же внезапно, как и появляются. Один из таких зарядов накрыл «С-13». Люди, стоявшие на мостике, ничего не могли различить. Сигнальные огни исчезли. Но как только заряд улетел, Маринеско увидел не только огни, но и очертания двух кораблей: небольшого и огромного.

В одном из интервью, отраженных в официальной истории Краснознаменного Балтийского флота, Маринеско вспоминает: «Когда метель прекратилась, я вдруг увидел силуэт океанского лайнера. Это был огромный корабль. Он шел с включенными ходовыми огнями (по утверждению Н. Я. Редкобородова, лайнер был полностью затемнен. — Ю.Л.). Я тотчас понял, что его водоизмещение около 20 000 тонн, никак не меньше. Я также был уверен, что он был переполнен теми, кто раньше топтал нашу Матушку-Русь, а теперь спасался бегством. Лайнер должен был быть уничтожен, решил я, и сделает это “С-13”. Но меня волновал вопрос: где и когда? В душе я уже решил атаковать его из надводного положения, чтобы повысить вероятность поражения носовыми торпедами.

Затем мне в голову пришла мысль обойти конвой с кормы и атаковать его со стороны побережья. Отсюда они вряд ли ждали нападения. Их сигнальщики были заняты тем, что пристально осматривали открытую часть моря. Мы должны были только правильно произвести расчеты и действовать без паники».

Он приказал держать максимальную скорость до тех пор, пока не вышел на параллельный курс с «Вильгельмом Густлофом» и не оказался между ним и побережьем. Подводную лодку могли обнаружить, если бы луна вышла из-за облаков и снежных зарядов. Побережье играло при этом роль теневого фона. Все зависело теперь от везения и внимательности немецких вахтенных сигнальщиков.

Вдруг возникло два опасных момента. Неожиданно взлетела сигнальная ракета и застыла на несколько мгновений на небе. Маринеско задавался вопросом, было ли это сигналом, что его обнаружили, или таким образом немцы давали знак на изменение курса. Затем с лайнера последовали мигающие световые сигналы, возможно в направлении «С-13». Сигнальщик Виноградов, который мог читать немецкие морские сигналы, отсемафорил короткую фразу на немецкий манер. Ответа не последовало (Н. Я. Редкобородов отрицает все это. — Ю.Л.).

Маринеско шел вдоль побережья, держась левее лайнера и конвойного судна на расстоянии две тысячи метров. Он боялся напороться на мину или быть обнаруженным, а также вынужденного внезапного погружения там, где глубина была всего лишь тридцать метров. В любом случае «С-13» требовалась большая удача, чтобы уцелеть. Корабль готовился к атаке. Редкобородов монотонным голосом сообщал необходимые данные: цель следует курсом 280 градусов, скорость 15 узлов, удаление 2200 метров. Ночной прицел был включен, торпедные аппараты приведены в боевую готовность.

Замполит, капитан-лейтенант Владимир Крылов ходил по отсекам и сообщал команде о происходившем. «С-13» потребовалось почти два часа, чтобы перегнать «Густлоф», и Маринеско считал невероятной удачей, что он не был обнаружен, столь долгое время находясь в надводном положении. При более сильной охране такой успех был бы невозможен. Он не понимал, почему этот большой корабль не следовал противолодочным зигзагообразным курсом и зачем он включил огни. Маринеско приказал выйти на курс атаки.

Миноносец «Леве», единственный корабль сопровождавший «Вильгельма Густлофа», с трудом пробивался через штормовое море. Оба корабля оставили позади маяк Риксгёфт и приблизились к отмели Штольпебанк, которую собирались обойти слева, чтобы затем вновь выйти на глубину. Хотя Маринеско этого и не мог знать, тем не менее у него не было особых причин для беспокойства, так как «Леве» был совершенно «ослепшим». Его гидроакустические приборы полностью обледенели и вышли из строя. Обнаружить вражеский корабль могли только вахтенные сигнальщики.

На «Густлофе», казалось, впервые воцарилось спокойствие. Пассажиры, в том числе и страдавшие от морской болезни, пришли в себя. Корабль шел с хорошей скоростью. Через несколько часов он должен был миновать опасную зону. Из окна на мостике капитан Петерсен видел белые кормовые огни миноносца «Леве», которые вселяли спокойствие. Не было никаких признаков опасности и оснований для тревоги. Петерсен отправился с капитаном З-го ранга Цаном и старшим помощником Луи Реезе в каюту, чтобы перекусить в первый раз после выхода корабля в море. Макс Бонне, старший стюард, сервировал стол. В безупречном белом кителе он подал гороховый суп и холодную рыбу. После ужина офицеры постепенно начали приходить в себя от волнений и споров, которые велись в последние 24 часа. В довершение вечера Цан угостил всех коньяком, и они выпили за успешный рейс.

За штурманским столиком третий помощник пытался по огням маяков Риксгефт и Стило определить местонахождение «Густлофа». Капитан Веллер, несший вахту, попросил подменить его. Он хотел сходить в штурманскую рубку и убедиться в правильности курса. На часах было 21.04 по берлинскому времени.

«С-13» приближалась с левого борта. Ефременков приник к ночному прицелу. Четыре носовые торпеды были подготовлены к стрельбе из надводного положения. Маринеско приказал установить их на следование к цели на трехметровой глубине. Он посмотрел на часы. Было 23.04 по московскому времени.

Редкобородов доложил позицию, скорость и удаление. Цель находилась сейчас на расстоянии менее тысячи метров, и в ночном прицеле казалась Ефременкову гигантской. Он выждал, пока нос лайнера не вошел точно в центр перекрестия ночного прицела. Еще мгновение, и Маринеско отдал приказ открыть огонь.

Прежде чем «С-13» покинула Ханко, старшина Пихур сделал надписи на всех торпедах. Разумеется, в политическом отношении они были безупречны. Очередность надписей понравилась Крылову. Торпеда в первом аппарате имела надпись «За Родину-мать», во втором аппарате — «За Сталина», в третьем аппарате — «За советский народ», в четвертом аппарате — «За Ленинград».

Торпеды из аппаратов 1, 3 и 4 вышли без сбоев. Они поразили цель и взорвались, вызвав мощную вспышку огня. На подлодке эти взрывы были восприняты, как удары по плохо натянутому барабану. Но торпеда из второго аппарата с надписью «За Сталина» застряла и при малейшем сотрясении могла разорвать на куски подлодку и ее экипаж.

В вахтенном журнале «С-13» появилась запись: «23.08. Три торпеды выпущены в левый борт цели. Все попали. Удаление 400–600 метров. 23.09. Цель начинает тонуть».

Глава 16

Веллер возвращался на командирский мостик. Он входил в дверь, как вдруг громкий глухой взрыв поднял его в воздух и он головой ударился о дверной косяк. «Мины», — закричал он и бросился к машинному телеграфу, чтобы скомандовать: — «Стоп». Последовали два новых взрыва, затем прозвучал аварийный колокол.

На корме, в каюте старшего помощника с грохотом упали на пол стаканы и тарелки. Овчарка капитана 3-го ранга Хассан, спавший в койке, вскочил. Три офицера побежали по накренившейся палубе. Нос корабля опустился, а сам он получил крен пять градусов.

Цан, как опытный подводник, сразу понял, что «Густлоф» поражен тремя торпедами. Капитан Веллер попробовал связаться с машинным отделением, но телефон и бортовая переговорная система молчали. Офицеры, стоявшие на мостике, услышали доносившийся снизу шум: это означало, что некоторые переборки сломаны.

Инженер Вальтер Кнуст спал во время своей свободной вахты в машинном отделении, так как не хотел будить свою жену Паулу Марию, отдыхавшую в их общей каюте. Ботинки, носки и пиджак он снял, чтобы чувствовать себя свободнее. «Я услышал два громких взрыва и сразу же понял, что случилось, так как машины остановились, а затем я увидел, как струя воды проникает в машинное отделение. Вначале корабль под воздействием взрыва накренился в правую сторону, затем он вновь выпрямился, а потом накренился на левй борт. Я надел ботинки и куртку и выбежал в коридор».

Наверху в радиорубке Руди Ланге пытался привести в порядок свои приборы. Корабельный передатчик вышел из строя, а резервное устройство работало с перебоями. «Я достал переносную рацию, которая имелась на экстренный случай на борту, и полузамерзшими пальцами начал передавать сигналы “SOS”, — позднее вспоминал Ланге. — “Вильгельм Густлоф” тонет. Координаты; отмель Штольпебанк — 55 градусов, 07 минут северной широты, 17 градусов, 42 минуты восточной долготы. Просим помощи».

Дальность действия небольшого передатчика Ланге не превышала 2000 метров, поэтому на берегу его сообщение не услышали. Миноносец «Леве», который плыл перед лайнером, пока не обратил внимания на то, что корабль, который он сопровождал, вдруг остановился. Только когда его радист принял от Ланге слабый сигнал бедствия, капитан узнал о несчастье.

Пока «Леве» разворачивался и плыл навстречу лайнеру, его мощный передатчик посылал дальше сигнал «SOS». Однако сообщение передавалось не на особой частоте боевых кораблей 9-й охранной дивизии, а на запасной частоте 2-й учебной дивизии подводных сил, специально выделенной для данного рейса. Поэтому радист «Ганзы» первым узнал о драме «Густлофа». Драгоценное время было потеряно, и именно тогда, когда «Густлоф» находился всего в 25 милях от побережья, в непосредственной близости от нескольких немецких кораблей.

Капитан 3-го ранга Гейдель рассказал нам: «Главная ошибка заключалась в том, что мы в своем штабе в Свинемюнде услышали о “Вильгельме Густлофе”, когда прошло уже много времени с начала катастрофы. А ведь корабль находился в зоне нашей ответственности».

Бортовой журнал соседней 10-й охранной дивизии содержит следующую запись от 30.1[6]:

«В 23.00 поступила следующая открытая радиограмма: “Квадрат 9452, быстро тонет корабль — “М-118”. Что такое “М-118”, нам неизвестно. Поэтому пока непонятно, о каком корабле идет речь. Только в 23.30 более подробные радиограммы внесли ясность, что “Вильгельм Густлоф” затонул в 22.18 в районе 55 градусов, 7,5 минут северной широты и 17 градусов, 42 минуты восточной долготы. Причины пока неизвестны.

Лишь после этого поступила телеграмма от отдела боевой подготовки командования подводными силами от 30.01 о том, что “Вильгельм Густлоф” в 15.15 вышел от полуострова Хела с 4749 пассажирами на борту, сопровождаемый миноносцем “Леве”. Таким образом, охранной дивизии вначале стал известен факт гибели корабля, и лишь позднее поступили сообщения о начале рейса и о его местонахождении в данном районе.

Командир 2-й охранной флотилии».

Напротив радиорубки находилась каюта профессора Бока. После приятного ужина, состоявшего из ростбифа и бутылки бургундского вина, которое было подано обходительным стюардом Максом Бонне, он удалился к себе вместе с баронессой фон Майдель. Гюнтер фон Майдель после ужина пошел в свою каюту на верхней прогулочной палубе, которую он занимал вместе со своей матерью, другой дамой и ее дочерью. Когда взорвалась первая торпеда, профессор Бок откупоривал бутылку вина, а баронесса фон Майдель начала читать сборник стихов. Баронесса сразу подумала о сыне. «Я побежала по коридору, чтобы найти его. Тускло горело аварийное освещение. Я почувствовала невероятное облегчение, когда увидела бегущего ко мне Гюнтера. Профессор Бок вывел нас на шлюпочную палубу».

Когда торпеда попала в корабль, Гюнтер лежал в своей койке и читал индейский роман Карла Мая. Каюта № 40 все еще сохраняла уютный предвоенный интерьер круизного лайнера. Полки были заполнены книгами, а на туалетном столике стояли флаконы духов его матери. «Я рад, что мы, наконец, находимся в море», — сказал он своей матери перед тем, как она покинула каюту. Гюнтер фон Майдель вспоминает еще и о том, как он воспринял попадание в корабль торпед: «Бум, бум, бум! Вот так, похоже, прозвучало это».

В свои тринадцать лет он был на удивление рассудительным мальчиком. Соседку по каюте охватила паника. «Что нам делать?» — кричала она. Гюнтер посоветовал ей надеть пальто и спасательный жилет, и она ринулась из каюты в поисках своей дочери, которая вместе с двумя своими подругами отправилась в другую каюту. Мальчик, который уже хорошо ориентировался на корабле, побежал искать свою мать.

«Как только мы нашли Гюнтера, я бросился вместе с ним в мою каюту, чтобы взять пальто, шляпу и перчатки, так как было очень холодно, — рассказывает профессор Бок. — Помню, что подумал, нет смысла оставлять здесь шубу, если корабль потонет. Затем я вывел их всех на правую сторону прогулочной палубы. Мы уже имели сильный крен, и я осознавал, что будет трудно подготовить лодки к спуску на воду».

Они ринулись по обледенелой накренившейся палубе к одной из спасательных лодок, которую матросы безуспешно пытались спустить на воду. Это была почти невыполнимая задача, так как спусковые механизмы шлюпбалки насквозь промерзли. К тому же члены команды не были обучены управляться с лодками в таких условиях.

Привилегированные пассажиры, имевшие собственные каюты, хотя корабль был переполнен, оказались в лучшем положении, так как могли без затруднений выбраться с верхних палуб и добраться до лодок. У большинства беженцев, переполнявших нижние палубы, положение было намного хуже. Лишь очень немногие ориентировались на корабле, и едва ли кому-нибудь из них удалось запомнить расположение аварийных выходов, на которые команда предусмотрительно прикрепила перед отплытием соответствующие надписи. Беженцы радовались уже тому, что получили место на корабле. Многие из тех, кто ни разу не был на море, не имели понятия, куда им надо бежать в случае бедствия.

На палубах «Е» и «D» взрывные волны, пройдя наверх по переборкам, сбросили людей на пол. Пока не включилось аварийное освещение, сохранялась полная темнота, сильно пахло газами, образовавшимися в результате взрывов. Двигаясь на ощупь, беженцы искали места, откуда они спускались к себе в нижние помещения. На своем пути они не встретили матросов, которые могли бы указать им дорогу. Вскоре все проходы были забиты перепуганными до смерти женщинами и детьми.

Кнуст побежал из машинного отделения в каюту своей жены. «По пути я натыкался на людей, страдавших от морской болезни. Я призвал их следовать за мной, потому что знал дорогу, но они не решились на это. Остается лишь надеяться, что их смерть была быстрой, а не мучительной».

Первая торпеда попала в носовую часть «Густлофа» — под ходовую рубку и глубоко под ватерлинию. На мостике к этому времени еще не знали о масштабах повреждений. Никому из команды не удалось спуститься вниз, чтобы определить их. Отсутствовала связь между командирским мостиком и внитрипалубными служебными помещениями, там, где по боевому расписанию должны были находиться группы оценки повреждений.

Капитан Веллер хотел удостовериться, что. эти группы закрыли водонепроницаемые переборки, чтобы изолировать смятую взрывом часть корпуса корабля. Морякам «Густлофа» удалось по собственной инициативе закрыть некоторые переборки. Совсем непросто было принять и осуществить такое решение, так как закрытие переборок являлось смертным приговором для тех, кто находился в зоне опасности.

Торпеда поразила носовую часть рядом с матросскими кубриками. Почти все свободные от вахты матросы погибли от осколков и устремившихся туда потоков воды. Оставшиеся в живых, оглушенные взрывами и пораженные горячим паром остались за переборками, закрытие которых должно было предотвратить быстрое затопление корабля. Моряки, которые задохнулись в воде, поступившей в носовые отсеки, как раз и являлись теми, кто должен был показать пассажирам дорогу на верхние палубы, и теми, кто отвечал за спуск спасательных лодок. Никто не мог заменить их, потому что даже курсанты-подводники были недостаточно подготовлены для проведения таких спасательных операций.

Вторая торпеда взорвалась рядом с плавательным бассейном, расположенным на палубе «Е», где размешались девушки вспомогательного состава ВМС. Сейчас там были лишь трупы, разрушенные перекрытия, дымящиеся части обшивки и разбитые куски мозаики, украшавшей бассейн и стены.

Третья торпеда попала в центр передней части машинного отделения, разорвала корпус корабля и разрушила двигательные установки.

Несколько девушек из вспомогательного состава ВМС уцелели после взрыва. Они занимали каюты между бассейном и машинным отделением, так как в осушенном бассейне им не хватило места. Одной из них была Гертруд Агнесонс, 17-летняя девушка, делившая каюту вместе с пятью своими подружками.

Глухой взрыв разбудил Гертруду, спавшую в маленьком, душном помещении. Она никак не могла сориентироваться в кромешной темноте. В ушах все еще стоял голос одной из ее соседок, которая кричала в истерике: «Воздушная тревога, воздушная тревога».

Через несколько секунд она спрыгнула со своей верхней койки и попыталась зажечь свет. Кто-то рухнул на нее сверху. «Я потеряла ключ от шкафа. Там мой спасательный жилет», — кричала еще одна девушка.

Гертруд чиркнула спичкой и обожгла пальцы, пытаясь найти ключ в прибывавшей воде. Они зажгли вторую спичку и попытались выбить заклинившую дверь.

Внезапно сверху на них полилась широкая, с мужскую руку, струя воды и потушила спичку. В свете следующей спички они увидели стонавшую девушку, которая лежала на своей койке. Она, видимо, не могла двигаться, в руке держала фонарик, сил включить его у нее уже не было. Она, по всей вероятности, лишилась рассудка. При слабом свете фонаря им удалось открыть дверь и выбраться в коридор. Гертруд, борясь с водой, доходившей ей уже до пояса, вдруг с ужасом увидела проплывавший мимо труп одной из девушек. На поверхности воды качались недоеденные бутерброды. Она смутно помнила, что где-то видела аварийный выход, и направилась в предполагаемую сторону. Никто не последовал за ней, так как остальные искали трап. Когда Гертруд нащупала железную лестницу, то почувствовала, что осталась одна.

Она поднялась на следующую палубу и оказалась в пустом коридоре. Двери всех кают были распахнуты, но никого не было видно. Теряя голову, она побежала по палубе, затем увидела матроса и закричала ему: «Подождите! На помощь! Я не могу выбраться отсюда». Наполовину оглушенный моряк, казалось, не понимал ее. «Вы не видели мою подругу? — спросил он. — Она была в бассейне. Где она?»

Он начал спускаться по железной лестнице. В отчаянии Гертруд закричала ему: «Помогите! Где выход?»

«Вы, видно, ослепли, — сказал матрос. — Там, на той стороне, справа».

Гертруд Агнесонс открыла одну из дверей и оказалась на лестнице среди толкавших друг друга, кричавших, боровшихся друг с другом людей.

Отчаявшаяся огромная толпа, казалось, была охвачена лишь одной мыслью: подняться на верхнюю палубу, чтобы убежать прочь от подступавших потоков воды. Поднимаясь наверх, люди безжалостно толкали и били друг друга. Толпа в панике затаптывала тех, кто падал. Маленьких детей, которых матери роняли, растаптывали насмерть.

Другая служащая ВМС, 19-летняя Зигрид Бергфельд, пробиралась сквозь зияющую дыру в стене каюты. Находясь по пояс в воде, она карабкалась наверх через узкий проход до тех пор, пока не нашла железную лестницу, которая вела к главному выходу и на шлюпочную палубу.

Те, кому повезло добраться до лестниц, ведущих к шлюпочной палубе, столпились перед узкими закрытыми дверьми. Разыгрывались ужасные сцены, когда отчаявшиеся люди пытались попасть в коридор.

На солнечной палубе лейтенант Данкель, один из офицеров корабля, организовал команду из нескольких матросов, чтобы они попытались навести хоть какой-нибудь порядок среди прорывавшихся сюда людей. Часть из них уже начала штурмовать спасательные лодки.

Почти никто не прислушивался к традиционному в таких случаях приказу: «Вначале помощь оказывается женщинам и детям». Мужчины были сильнее, именно они толкались и пробивались вперед всех. Хотя корабельная громкоговорящая связь была восстановлена и с мостика поступала обнадеживающая информация, тем не менее в первые двадцать минут нарастала паника. Лейтенант Данкель и другие офицеры, пытавшиеся сдержать людской поток, напрасно кричали, что в спасательных лодках места хватит всем. Возможно, это действительно было бы так, если бы люди вели себя дисциплинированно. Но так поступали лишь немногие.

В отчаянии Данкель вытащил пистолет и сделал несколько предупредительных выстрелов. Он пришел в еще большую ярость, когда один из матросов доложил ему: «Господин лейтенант, несколько моряков готовят для себя к спуску спасательную шлюпку». '

Когда лодка, вмещавшая до 50 человек, опустилась на воду, имея на борту лишь десяток моряков, он вновь открыл огонь. «Свиньи», — кричал Он и продолжал стрелять. Но он ничего не мог сделать. Все больше людей устремлялось на палубу, а его подчиненные беспомощно наблюдали, как матросы в спасательной шлюпке пытались запустить мотор. Когда у них не получилось это сделать, они взялись за весла и начали быстро удаляться от корабля.

Спасательная лодка под номером четыре была первой, которую удалось надлежащим образом спустить на воду. На ней тоже было несколько матросов, но они, по крайней мере, старались помочь женщинам и детям забраться в лодку до тех пор, пока она не отчалила. Поскольку порядка никакого не было, сотни людей погибли на шлюпочной палубе, пытаясь спастись в отчаянной борьбе за выживание.

Зигрид Бергфельд решила пробиться к шлюпкам и приблизилась к одной из тех, где было какое-то подобие порядка. Один из матросов вытолкнул ее вперед и приказал садиться. Но в этот момент женщина с ребенком опередила ее, и она сделала шаг назад. Женщина села в лодку, и та пошла вниз. Зигрид наблюдала за ее спуском и увидела, как лодка перевернулась, ударившись о воду. Всех сидевших в ней смыло в море.

Зигрид пробралась сквозь толпу к другой спасательной лодке. В спешке и эта лодка была неправильно спущена на воду. Повиснув на талях одним концом, она накренилась, и все пассажиры, крича от ужаса, посыпались в волны. Спустя миг трос оборвался, тяжелая лодка упала на тех, кто оказался в воде.

Не нашлось никого, кто бы мог помочь самым несчастным пассажирам: беременным женщинам, тяжелораненым, в том числе с ампутированными конечностями, которые находились в импровизированном госпитале — в «беседке» в носовой части корабля, рядом с надстройкой мостика. В мирное время пассажиры, уютно расположившись здесь, пили коктейли и сквозь застекленную веранду любовались морем в лучах солнца.

Вначале одному из врачей и нескольким санитарам удалось перенести на шлюпочную палубу нескольких беспомощных мужчин и женщин. Но те были не в состоянии сами добраться до лодок, а тем более сесть в них. Обермаат (унтер-офицер на флоте. — Ю.Л.) Шоттес обнаружил нескольких матросов, которые спрятались в одной из спасательных лодок, заставил их вылезти и помочь погрузить в нее раненых. Но лишь немногие были готовы оказать помощь.

К тому времени корабль уже сильно накренился на левый борт, что чрезвычайно затруднило спуск лодок на воду. Правым бортом «Густлоф» все больше выпирал из воды. Теперь он напоминал боковую поверхность металлической пирамиды, заканчивавшуюся острой гранью. Тем, кто оказался на правом борту, приходилось хуже всех.

Не осталось никаких свидетельств о самых ужасных сценах трагедии, так как все люди, участвовавшие в ней, погибли. Почти четверть гражданской судовой команды оказалась запертой в служебных помещениях из-за закрывшихся перегородок в носовой части корабля, куда попала первая торпеда. Эти водонепроницаемые переборки должны были быть намертво задвинуты, чтобы предотвратить поступление воды через огромную дыру в остальные помещения корабля. Для тех, кто там остался, не было никакого спасения. Как только в эти помещения попала вода, люди тотчас же погибли.

В других отсеках корабля пассажиры оказались отрезанными аналогичным образом. Очевидцы, которым удалось пробиться к верхним палубам, рассказывали, что слышали выстрелы по другую сторону переборок. Можно с уверенностью предположить, что каждый, кто находился в этих частях корабля и имел при себе оружие, предпочел застрелить себя и своих близких и избежать медленной и мучительной смерти от утопления.

Гейнц Шён, который в пятидесятые годы опросил нескольких человек, переживших катастрофу, сообщает об одном таком случае в каюте нижней палубы. Один из матросов бежал по коридору и открывал перекосившиеся двери. В одной из кают он услышал выстрел и ударом распахнул дверь. На полу лежали мертвые женщина и ребенок. Рядом с ними стоял морской офицер, держа в руках еще дымящийся пистолет. Пятилетний сын в ужасе обнимал отца за ноги. «Вон!», — приказал офицер, направив на матроса бессмысленный взгляд. Матрос понял, что он помешал коллективному самоубийству семьи.

Шён сообщает об аналогичном случае, касающемся высокого партийного функционера. На обледенелой палубе жена этого чиновника кричала ему: «Скорей покончи с нами!» После этого раздались три выстрела: он убил свою жену и двоих детей. Затем наступила тишина. Пистолет дал осечку, когда он попытался убить самого себя. Он выругался, потерял равновесие и сорвался в море.

Глава 17

В то время как некоторые избрали для себя как выход самоубийство, тысячи людей цеплялись за последнюю надежду на спасение. Вооруженные матросы окружили пятидесятиметровую застекленную часть верхней прогулочной палубы. Они угрожали оружием каждому, желавшему оттуда выбраться, таким образом им удалось сдержать напор нескольких сотен пассажиров. По громкоговорителю непрерывно звучали призывы сохранять спокойствие и ждать скорого спасения. Но это не помогало, и матросы вынуждены были стрелять в воздух, чтобы заставить людей оставаться на месте.

Вальтеру Кнусту удалось проникнуть в машинное отделение. После двух лет, проведенных на «Густлофе», он знал здесь каждую лестницу, каждый проход. Он побежал в свою каюту, ударом ноги распахнул дверь и вывел оттуда свою жену. Коридор был битком набит кричащими людьми, которые хотели выбраться к главным выходам.

«Я крепко держал жену за куртку, чтобы не потерять ее, — рассказывал нам Кнуст. — Я хорошо знал, что железная лесенка, предназначенная для команды, была единственным шансом пробраться на шлюпочную палубу, минуя эту толпу. Я закричал окружившим меня людям, чтобы они следовали за нами, но никто не слушал меня. Когда мы выбрались на шлюпочную палубу, на ней уже было полно людей. Я виДел, как они прыгали в воду. Некоторые даже снимали одежду, прежде чем прыгнуть в штормящее море. Холод мгновенно убивал их. Я закричал людям, чтобы они надели теплую одежду, но все были в состоянии шока и никто не последовал моему совету».

Фрау Кнуст, которая впоследствии развелась с мужем, до сих пор отчетливо помнит эту сцену на верхней палубе. «Мы стали пробираться сквозь толпу к одной из лодок. Как только мы оказались на воздухе, то почувствовали ледяной ветер и страшный холод. На мне были лишь брюки, блузка и куртка. Корабль уже сильно накренился. Волны поднимались очень высоко, и вы не можете себе представить, насколько ужасно все это было».

Как морской офицер Кнуст был обязан в случае кораблекрушения возглавить команду на одной из спасательных лодок. Сейчас это была не стандартная шлюпка, а моторный баркас, который во время круизов использовался в норвежских фиордах для проведения экскурсий.

«Моей жене пришлось держаться за поручни, в то время как я замерзшими руками пытался справиться с креплениями баркаса, — рассказывал он. — Это, действительно, было тяжелой работой, так как все насквозь промерзло и было покрыто снегом. Никогда не знаешь, откуда в критических ситуациях берутся дополнительные силы. Невероятно, но мне удалось голыми руками освободить лодку от креплений.

В одиночку я возился с лодкой, а увеличивавшийся крен на левый борт еще больше затруднял мою работу. Мне удалось снять держатели, но вывесить лодку над бортом в одиночку я был не в состоянии.

Я придержал ее руками и помог жене взобраться туда. Подбежала женщина с грудным младенцем, и ее я тоже усадил туда. Оказавшийся поблизости электрик по фамилии Рогер начал помогать мне. В то время как мы пытались вывесить лодку, за нами наблюдали матросы, находившиеся в соседней лодке. Видя, как мы мучаемся, они стали кричать, чтобы мы пересаживались к ним. Но я отвечал за свою лодку и остался в ней. Человек, который согласился пересесть к ним, не удержался на скользкой палубе и упал через борт. Ударившись о поручни нижней палубы, он размозжил себе затылок и мгновенно умер.

Как только нам удалось вывесить лодку над бортом, я потянул за трос и лебедка начала ее опускать. Когда мы миновали нижнюю палубу, находившиеся на ней женщины стали кричать нам, призывая остановиться и взять их. Но мы ничего не могли сделать для них.

Моей главной заботой теперь было освободить лодку от тросов. У меня ведь не было помощников. Но нам повезло: как только мы опустились на воду, нас приподняла волна, и таким образом тросы вышли из креплений. Я помню, что подумал тогда: “Мы должны отойти от корабля, иначе он завалится на нас”. Веслом я оттолкнулся, и мы начали удаляться от него».

Фрау Кнуст вспоминала о том, как испугалась, что тонущий лайнер поглотит их. «Когда мы опускались с лодкой на воду, я видела везде людей, прыгавших вниз с борта корабля. Я подумала, что те, кто не утонет сразу же, затем замерзнут. Было невероятно холодно».

Среди прыгавших за борт был (по словам Шёна) также корабельный парикмахер, который так скрупулезно собирал пятимарочные монеты. Прежде чем начать пробиваться к шлюпочной палубе, он наполнил рюкзак монетами и надел его на себя. Прыгая через борт, он надеялся приземлиться в лодку, но просчитался и под тяжестью собранных им монет ушел под воду. Больше его никто не видел.

После первоначальной большой паники, вызванной взрывами и сильным креном корабля, оставшиеся в живых пассажиры несколько успокоились и стали надеяться на спасение. Капитаны Веллер и Кёлер направили с командного мостика несколько групп матросов для установления размера повреждений. Ракетами также подавались сигналы бедствия. Корабль стабилизировался в накренившемся положении, и некоторое время все надеялись, что он осядет на дно носовой частью, а корма останется на плаву до тех пор, пока не подойдет помощь.

С мостика звучала и другая успокаивающая информация: «Корабль не потонет», «Спасательные корабли на подходе», «Кольберг всего лишь в сотне милях отсюда». Эти заверения основывались скорее на шатких надеждах, нежели на достоверных данных. Однако они несколько успокоили людей, а именно это сейчас им было нужнее всего.

Профессор Бок и его друзья, семья фон Майдель, волнуясь, ждали у спасательной лодки. Вдруг они почувствовали, как корабль начал раскачиваться из стороны в сторону. Бок посмотрел на часы: они показывали 21.15. Баронесса фон Майдель бросилась к спасательной лодке, которую пытались освободить от креплений. «Нет, — закричал Бок. — Это безумие. Ее не удастся освободить. Я знаю, где другая лодка».

В Готенхафене он наблюдал за последними приготовлениями перед выходом в море и видел, как плавучие краны сгрузили на солнечную палубу за трубой «Густлофа» морские катера. Тогда их на скорую руку прикрепили к палубе. На воду спустить катера было невозможно, но, по крайней мере, появился шанс, что они останутся на воде, когда лайнер начнет погружаться. Волны тем временем уже захлестывали палубу.

Палуба сильно накренилась, а снег вперемешку со льдом сделал ее поверхность чрезвычайно скользкой, так что люди были вынуждены карабкаться по ней. Около пятнадцати минут понадобилось им, чтобы добраться до катера. Поблизости почти не было людей.

Было примерно 21.30, когда Эбби фон Майдель увидела, как казначей Герхард Лутц, крупный, сильный мужчина, снял с себя спасательный жилет и надел его на женщину, которая с потерянным видом стояла на палубе, ожидая своей участи. Сам он прыгнул за борт и был позднее подобран одной из лодок.

Карабкаясь вперед, они держались за оказавшиеся к тому времени в наклонном положении стены палубных помещений. Корабль крутило в разные стороны, и они прикладывали все усилия, чтобы удержаться на скользкой палубе.

«Когда корабль раскачивало вправо и влево, я видела, как десятки людей срывались в воду. Когда мы добрались до лодки, то водяные валы захлестывали палубу, — рассказывала Эбби фон Майдель. — Гюнтер забрался в лодку вместе с профессором Боком. Один из матросов и профессор втащили меня в лодку, так как одна я была не в состоянии этого сделать. Никогда в жизни со мной так грубо не обращались. Я думала, мне сломают шею. Но я почувствовала огромное облегчение, оказавшись в лодке. Все произошло в один миг. В этот момент я почувствовала, что корабль лег бортом на воду».

Глава 18

Устав втаскивать людей на катер, Бок отпустил борт и рухнул, обессиленный, на пол. Он упал прямо на человека, который, скрючившись, лежал внизу, и к своему удивлению разглядел четыре золотых шеврона, блестевших при слабом свете луны.

«Мой бог, это же наш капитан», — вскричал он. Действительно, это был капитан Фредерик Петерсен, главный человек на «Вильгельме Густлофе». С первых минут после попадания торпед он вместе с другим офицером приютился в этом комфортабельном катере, предназначенном для особо важных персон.

Едва мать и сын Майдели и Бок оказались в катере, как высокая волна подхватила его и смела с палубы. Их погнало к трубе лайнера, и все в этот момент подумали, что катер разобьется об нее. Но затем его развернуло и направило на шлюпбалки. Теперь все боялись, что он застрянет между ними, но в конце концов огромная волна вынесла их вместе с катером в море.

Лейтенанту Данкелю, который карабкался по железной лестнице трубы, были отчетливо видны катера, находившиеся на палубе. Он мог бы сесть в один из них, но с высоты видел, какую они представляли опасность. Он был убежден, что их всех разнесет в щепки. Когда первый катер благополучно вынесло в море, он очень удивился. Второму катеру тоже повезло, но третий ударился о надстройку и разбился на несколько частей.

Примерно в это же время волна смыла Эву Лук, шестнадцатилетнюю девушку, которая попала на корабль вместе с матерью и шестилетней сестрой. На ее счастье, на ней был спасательный жилет. Семья Луков оказалась заблокированной в музыкальном салоне на нижней прогулочной палубе, поэтому они не имели почти никакой надежды на спасение. «Затем все помещение как-то накренилось, и люди начали кричать, — записала Эва позднее в своем дневнике. — Они в буквальном смысле были сметены в одну кучу вдоль накренившейся палубы. Огромный рояль вдруг сорвался с места и поехал по переполненному людьми помещению, калеча женщин и детей на своем пути, отбрасывая уцелевших в разные стороны. С диким звуком, как будто чья-то огромная рука одновременно нажала на все клавиши, рояль ударился о левую стену».

Эва взяла свой чемодан с фамильным серебром й пошла дальше наудачу искать выход. Один из матросов схватил ее за руку и, прокричав: «Быстро отсюда», повел маленькую группу сквозь толпу.

«Моя мать забыла надеть ботинки, а я поднималась наверх по железной лестнице в туфлях на высоком каблуке. Люди вокруг меня попадали на пол, когда корабль начало перекатывать из стороны в сторону, но мне удалось схватиться за ступеньку и втащить вслед за собой младшую сестру. Моя мать последовала за нами на верхнюю палубу.

Когда мы туда поднялись, то увидели страшную картину. Корабельная труба лежала параллельно воде. Люди прыгали в волны. Я услышала звук корабельной сирены и почувствовала, как ледяная вода вцепилась в мои ноги. Я крепко прижала к себе сестру. Больше я ничего не ощущала, кроме воды, которая сбросила меня с борта в море».

Последняя ужасная конвульсия «Густлофа» произошла, когда переборки и бронированные двери стали лопаться под давлением тысяч тонн воды, затопившей нижние палубы. Это продолжалось около минуты, после чего лайнер лег на левый борт. Труба лежала теперь горизонтально поверхности моря и на одной высоте с ним.

Матросы, откачивавшие помпой воду, оказались в ловушке и погибли. Только одному из них удалось выбраться через вентиляционный люк.

На нижней прогулочной палубе заблокированными оказались около двух тысяч человек. Некоторые были загнаны туда вооруженными матросами, которые пытались таким образом пресечь панику. Другие сами ринулись туда, поверив успокоительным сообщениям с мостика и стремясь укрыться от холода и ужаса, творившегося на открытой палубе. Они Надеялись на обещанную скорую помощь.

Когда «Густлоф» накренился так, что палубы встали под прямым углом по отношению к поверхности моря, все эти пассажиры посыпались вниз к окнам, которые обрамляли палубу. Стекла разбились, и они ринулись навстречу своей смерти. Лишь одному человеку удалось избежать ужаса последних минут в этом помещении. Это была Мария Купфер, которая' вскарабкалась на плечи одного из мужчин и выбралась через разбитое окно на правую сторону, находившуюся теперь наверху.

Гейнц Шён с ужасом вспоминает о тех минутах, когда он карабкался по обледеневшей палубе. «Вы просто не можете себе представить, что это было, — рассказывал он нам в своем уютном доме в Бад Зальцуфлене, где находится также и его архив о “Вильгельме Густлофе”. — Даже спустя много лет мне трудно говорить об этом.

Было темно и холодно. Когда взорвалась первая торпеда, я сидел в своей каюте на палубе “В” и пил коньяк. После нескольких дней напряженной работы я чувствовал огромную усталость, поэтому решил выпить. Ударная взрывная волна прошла по батареям отопления. Я понял, что должен встать и пойти на палубу, и притом очень быстро. Надел форму, шинель и сапоги и вышел. Вряд ли я смогу подобрать слова, чтобы объяснить, что тогда чувствовал. С этого момента все происходило как будто в моем подсознании. У меня не было никаких чувств, было полное отупение.

Я знал дорогу наверх, но толпа так сжала меня, что я с трудом выбрался на палубу и только там обнаружил, что я лишился большей части своей теплой одежды. Было очень холодно. Я начал осматриваться на верхней палубе в поисках дальнейшего пути спасения. Увидел гору квадратных плотов и взобрался на лежавший сверху. Время от времени я кричал тем, кто стоял на мостике, спрашивая, насколько вода затопила накренившуюся и раскачивавшуюся вверх и вниз палубу. Помню, кто-то мне ответил: “Десять метров”. Я просто продолжал ждать, прекрасно понимая, что сам ничего не могу предпринять. Спустя некоторое время — оно мне показалось вечностью — плот вместе со мной смыло с борта корабля в море. Все произошло обыденно просто. Мне очень повезло».

Единственным местом, где даже в последние минуты катастрофы царил порядок, был командирский мостик. В 21.50, через сорок пять минут после попадания первой торпеды, когда приборы в рулевой рубке показали крен в двадцать пять градусов и волны начали захлестывать окна командирского мостика, капитан 3-го ранга Цан проконтролировал уничтожение корабельных документов и шифросредств. Сразу после этого появился стюард Макс Бонне, как всегда в белом кителе. Несмотря на всю сложность ситуации, ему удалось, жонглируя, принести поднос с напитками. «Последний коньяк, господа», — сказал он. Все выпили и выбросили рюмки. Спустя миг разлетелось прочное оконное стекло, и, словно в фантастическом фильме, они увидели, как на плот карабкаются двое мужчин. Через секунду плот подхватила огромная волна и смыла с надстройки мостика.

Цан взобрался на поручни и начал искать, как лучше пробраться по правому борту кормовой части корабля к одному из оставшихся плотов. Добравшись до пустых шлюпбалок, на которых были когда-то спасательные лодки, он увидел человека, вскарабкавшегося на стрелу для спуска лодок и крепко вцепившегося в нее. Неподалеку стояла женщина с маленьким ребенком на руках. «Помогите мне», — кричала она. Но никто ничего не мог сделать для нее.

В отчаянии она бросила ребенка мужчине, сидевшему на шлюпбалке. Он вытянул руку, чтобы схватить ребенка, но промахнулся. Тот упал на палубу и сорвался в море. Женщина с криком прыгнула вслед за ним.

Цан взобрался на последний из плотов, которые находились в поле его зрения. Плот удерживали двое моряков, они кричали, чтобы он помог им. Цан лег на живот и схватил короткий канат. В этот момент налетела новая волна и смыла их всех в море.

С мыслью о том, что тонущий корабль наверняка потянет его за собой, Цан начал погружаться под воду. Но спасательный жилет удержал его на поверхности, и, отдышавшись, он увидел невдалеке еще один плот.

По маленькой веревочной лесенке ему удалось вскарабкаться на него, и с плота он увидел сотни голов, которые то погружались, то выныривали в штормовом море. Он также заметил не менее двадцати плотов, которые плавали близко друг от друга. Все они были пустыми. Стремясь как можно дальше отплыть от «Густлофа», он перепрыгивал из одного плота в другой, пока в пятом или шестом из них в изнеможении не опустился на его дно.

А сзади, образуя бурлящий водоворот, погружался на мелководье Балтийского моря «Вильгельм Густлоф».

Оставшиеся в живых с ужасом наблюдали эту сцену. Казалось, что здесь в форме мелодрамы проигрывалась финальная сцена краха нацистского режима. Когда «Густлоф» пошел на дно, взорвалось котельное помещение, вдруг вновь заработал генератор и осветил корабль.

Эбби фон Майдель наблюдала за этим спектаклем из спасательной лодки: «Казалось, на корабле загорелись все лампы. Лайнер полностью осветился, и над водой загудела его сирена».

Фрау Кнуст вспоминает, как сидела, наполовину замерзшая, в лодке со своим мужем, и смотрела на корабль. «Никогда не забуду чистого, громкого звука сирены, прозвучавшей, когда погружался в волны ярко освещенный “Густлоф”. Я отчетливо помню, как люди, все еще находившиеся на борту лайнера, карабкались на его поручни. В море повсюду вокруг нас плавали пассажиры корабля, многие из них, уже обессиленные, безжизненно качались на волнах. Как сейчас вижу руки тех, кто хватался за нашу лодку. Но она была и без того уже переполнена, мы больше никого не могли взять».

Вальтер Кнуст тоже был очевидцем того, как ударилась о поверхность моря корабельная труба. Когда она легла на волны, раздался звук, похожий на рев. Это было ужасно.

«Вильгельму Густлофу» потребовалось около семидесяти минут, чтобы уйти на дно. Теперь вода стала братской могилой для людей, боровшихся за свою жизнь. Лишь немногие выжили. Холод, волны, темнота, отчаяние — все это привело к тому, что спаслись лишь немногие: самые стойкие и те, кому просто повезло.

Глава 19

Во время атаки «С-13» находилась в позиционном положении, то есть из воды была видна лишь рубка. Опасаясь ответной атаки со стороны кораблей конвоя, Маринеско покинул рубку, как только увидел, что «Вильгельм Густлоф» стал тонуть. Он приказал начать срочное погружение и оказался в сомнительной безопасности на мелководье. Страх распространился по лодке. Каждое мгновение моряки ожидали разрыва глубинных бомб. Экипаж знал, что у них очень ограниченные возможности для маневрирования. Подводникам было также известно, что торпеда с надписью «За Сталина» зависла во втором торпедном аппарате и при любом сотрясении могла взорваться. В то время как «С-13» уходила в глубину, акустик Шнапцев через наушники стал свидетелем агонии «Густлофа». Со звуком, напоминающим стон, прогибались и разрывались переборки, не выдерживавшие напора воды.

Но не эти звуки интересовали его. Он прислушивался к шуму, приближавшихся винтов кораблей. Опасность, возникшую в торпедном аппарате, заметил старшина 1-й статьи Владимир Курочкин. Статный, бородатый командир отделения торпедистов славился своей необычайной силой и несметным запасом ругательств. Он рассказал Геманову, как он удивился, когда из аппаратов вышли лишь три торпеды. «Я дернул за рукоятку второго аппарата. Разумеется, я знал, как торпеды приводятся в действие. Мне стало ясно, что торпеда готова к взрыву. Ее мотор заработал, пропеллеры начали вращаться. Мне вдруг стало жарко, так как я понял, что при малейшем сотрясении сработает детонатор. К счастью, автомат-коробка не сработала и мотор остановился». Ему удалось закрыть внешние створки торпедного аппарата, поставив его на предохранитель.

«С-13» неслыханно повезло. Так как единственный корабль сопровождения миноносец «Леве» был занят спасением пассажиров лайнера, прошло достаточно много времени, прежде чем были сброшены первые глубинные бомбы. К тому времени торпеда «За Сталина» была уже обезврежена.

Глава 20

Через четыре часа после выхода «Вильгельма Густлофа» из Готенхафена тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» водоизмещением 10 000 тонн поднял якорь и взял курс на Киль. Покидая операционную зону восточной части Балтийского моря, он вез на борту военное имущество, 1377 беженцев и 152 портовых рабочих.

После полудня он встретился в открытом море со своим конвойным кораблем, миноносцем «Т-36» под командованием капитан-лейтенанта Роберта Херинга, и полным ходом последовал за ним. На борту «Т-36» находились детали машин, предметы снабжения и 250 беженцев.

Оба боевых корабля прошли в 20.00 северную оконечность Померании и взяли курс на запад. Через сорок пять минут сигнальщик с «Т-36» доложил, что видит сигналы бедствия какого-то корабля, а чуть позднее дежурный радист вручил капитану сообщение о сигнале «SOS» с «Густлофа».

Капитан 1-го ранга Хенигст, командир «Хиппера», приказал миноносцу «Т-36» идти полным ходом к месту катастрофы. На своем более медленном корабле он также последовал туда. Капитан «Т-36» приказал команде занять места по боевому расписанию и подготовить спасательные лодки к спуску на воду. Примерно через час был обнаружен сильно накренившийся и медленно уходивший на дно «Густлоф». Напрасно пытался капитан-лейтенант Херинг установить контакт с лайнером, пытаясь при этом найти наилучшую возможность подойти к нему бортом.

Очень скоро выяснилось, что при таком маневре находившиеся в воде люди будут раздавлены.

Поэтому он решил поставить свой корабль в сотне метров от лайнера. Он только успел закончить маневр и остановить машины, как услышал дикий рев сирен на «Густлофе», после чего тот затонул.

Херинг приказал приготовить веревочные лестницы. Матросы закрепили их по бортам и пытались таким образом вытащить потерпевших бедствие. Для спасения людей на воду были также спущены лодки.

Несколько других кораблей уже были на подходе. Если бы «Густлоф» затонул позднее, можно было бы спасти намного больше пассажиров. Но к моменту гибели судна шансы на выживание были незначительными даже у тех, кому удалось найти место на плотах и в лодках. Для тех, кто находился в воде среди льдин, они были практически равны нулю.

Многие сразу умерли от шока, вызванного холодом. Другие погибли, борясь за место в лодках. Люди были готовы драться друг с другом, чтобы спастись. Вооруженные мужчины открывали огонь по плававшим людям, которые, хватаясь за борта переполненных лодок, грозили их перевернуть.

На плоту, на который наконец забрался Цан, находился только один матрос, пытавшийся спасти кого-то. В плотном сетчатом покрытии днища плота торчала голова обезумевшей от ужаса девушки. Она вынырнула как раз под днищем, и ее голова застряла в нем. На поверхности был лишь ее рот, а тело оставалось под водой.

Матросу никак не удавалось освободить ее. Ни у него, ни у Цана не было ножа, чтобы перерезать прочное сетчатое покрытие. Не обращая внимания на крики девушки, они делали единственное, что было в их силах: заталкивали голову вниз и пытались протащить тело под водой к плоту с наружной стороны. Им это не удалось сделать. Девушка исчезла под водой.

Дрожа от холода и совершенно обессиленный, Цан увидел проплывавшую мимо пустую лодку. Он собрал последние силы, прыгнул в воду и взобрался в лодку лишь для того, чтобы убедиться, что у нее отсутствовало днище. На ней он пробыл некоторое время, пока вблизи не увидел еще одну лодку.

Он вновь прыгнул в воду и поплыл к большой лодке, которая уже была целиком заполнена беженцами. «На помощь! Возьмите меня на борт», — кричал он. Как только лодка приблизилась, над бортом появилось знакомое лицо. Это был матрос машинного отделения Герберт Шульц, который знал Цана. «Это наш командир», — закричал он и помог взобраться тому в лодку.

Это был именно тот катер, в котором ранее предусмотрительно обеспечил себе место капитан Петерсен и на который попали профессор Бок и баронесса фон Майдель с сыном. Юный Гюнтер отважно греб, когда до него дошла очередь, пока силы не оставили его.

В это время на катере шел ожесточенный спор о том, следует ли брать новых людей на борт. Многие пассажиры не хотели рисковать, опасаясь, что катер перевернется. На счастье Цана, его узнал тот матрос.

Вскоре после того, как профессор Бок волной был сброшен с палубы «Густлофа», и затем оказался в лодке, он помог спасти жизнь одной из женщин. «Если мы будем и дальше брать людей на борт, то все погибнем», — протестовал капитан Петерсен. Женщина держалась за борт, и один из пассажиров пытался бить по ее рукам. Бок стоял на своем. «Нет! — кричал он. — Мы не можем дать ей утонуть». Он затащил женщину в лодку. «Вы не имели права так поступать», — пробурчал Петерсен.

«Вначале в лодке было немного людей, — вспоминала Эбби фон Майдель. — Но когда мы отплыли от корабля, то оказались среди плававших в воде людей. К нам подплывало все больше народу, пока нас не стало около 50 человек. Когда очередной из них перевалился через борт, то катер сразу же зачерпнул воду. Снег в катере уже растаял, и мы сидели по колено в ледяной воде. Казалось, что он будет и дальше наполняться водой до тех пор, пока мы не перевернемся. Тела многих людей безмолвно проплывали мимо нас. Видимо, они уже были мертвы. Я помню, что позднее видела несколько трупов в нашем катере. Это были женщины и дети, которые, обессилев, упали лицом вниз на пол и захлебнулись в ледяной воде.

Я помню, как профессор Бок, сидевший рядом со мной, сказал, начав грести, что у него что-то лежит под ногами. Позднее он рассказал мне, что через некоторое время понял — это был труп захлебнувшегося ребенка. Мы были эмоционально настолько обессилены, что тогда такие ужасные вещи нас совершенно не трогали.

В этот момент из-за туч на мгновение вышла луна. После того, как мы целый час плыли в темноте, все вдруг увидели силуэт миноносца “Т-36”. Корабль был уже окружен плотами и лодками».

Лишь оказавшись на его борту, люди ощутили, насколько было холодно. Профессор Бок вспоминает, что абсолютно не чувствовал ног, хотя когда он греб, то немного согрелся.

Цан поднялся на командирский мостик к капитан-лейтенанту Херингу. Тот был очень обеспокоен поступившим от акустика докладом о вражеской подводной лодке, находившейся в непосредственной близости от них.

В течение последующих минут ему предстояло принять решение, от которого зависела безопасность его корабля и жизнь десятков людей, уцелевших после катастрофы «Густлофа».

«Т-36» уже целый час дрейфовал, подбирая плававших людей. Миноносец подвергался серьезной опасности, ведь советская подводная лодка могла решиться на новую атаку. «Адмирал Хиппер», следовавший за Херингом, остановился лишь на короткое время. Его капитан решил, что полностью загруженный крейсер, перевозивший беженцев, ни в коем случае не должен подвергаться атаке подводной лодки. Кроме того, высокие борта крейсера исключали возможность участия в спасательной акции. «Адмирал Хиппер» полным ходом продолжал двигаться в западном направлении. Его капитан приказал Херингу сделать все возможное для спасения людей и оставаться на месте катастрофы до тех пор, пока позволят обстоятельства.

Боцман Шоттес был старшим на одном из катеров, спущенных с «Густлофа». Когда лучи прожекторов начали обшаривать водную поверхность, он увидел крейсер «Адмирал Хиппер». Большое количество плававших людей и тех, кто уже находился на плотах, оказались в непосредственной близости от крейсера. Если бы он подвел свой катер к левому борту «Адмирала Хиппера», то плававшие в воде люди оказались бы в еще большей опасности и могли быть зажаты между ним и стальным бортом крейсера. Поэтому он решил подплыть с правой стороны. Затем он приказал грести изо всех сил, чтобы удержать катер на этом месте, и ждать, когда «Адмирал Хиппер» развернется.

Через несколько минут струя воды за кормой крейсера вновь стала более сильной, и он понял, что корабль не будет их дожидаться. Он вспомнил позднее об ужасных криках людей, затянутых в водоворот гребными винтами и разорванных ими на куски, и это в тот момент, когда, казалось бы, спасение уже рядом. Капитан 1-го ранга Хенигст определенно не был виноват в случившемся. В тот момент, когда поблизости была обнаружена вражеская подводная лодка, ему не оставалось ничего другого, как позаботиться, в первую очередь, о безопасности своего корабля.

Но для сотен людей, плававших вокруг «Адмирала Хиппера» в ледяной воде, это было самым большим предательством.

«Из-за большой опасности повторной атаки подводной лодки он был вынужден уйти от места катастрофы, не взяв на борт никого из потерпевших бедствие, — доложил на следующий день капитан, прибыв в Свинемюнде. — Если бы “Адмирал Хиппер” продолжал оставаться в этом месте, то легко мог стать следующей жертвой подводной лодки».

Глава 21

У капитана Маринеско, который в данный момент мучился с застрявшей торпедой, была прекрасная возможность атаковать один из самых крупных кораблей военно-морских сил Германии. Поскольку «Т-36» все еще подбирал уцелевших пассажиров «Густлофа», то дрейфовавший «Адмирал Хиппер» представлял для командира подводной лодки заманчивую цель. Но, вне всяких сомнений, советский подводник переоценил возможности конвоя «Хиппера».

Описания этого эпизода в сообщениях спасшихся после катастрофы и в советских источниках удивительным образом расходятся. Гейнц Шён в ходе своих исследований нашел свидетелей, которые утверждали, что сразу после гибели «Густлофа» видели в море рубку подводной лодки и даже слышали, как подводники разговаривали между собой по-русски. Однако советские источники не сообщают о всплытии «С-13» в тот момент. Записи в бортовом журнале также свидетельствуют, что она уже ушла под воду. Может быть, в районе катастрофы находилась еще одна подводная лодка?

В любом случае немецкие офицеры полагали, что «Хиппер» подвергается чрезвычайно большой опасности, и потому на полной скорости ушли оттуда. «Т-36» и «Леве» были теперь единственной надеждой для спасшихся людей, которые посылали проклятия удалявшемуся «Хипперу».

Море все еще было усеяно головами мужчин и женщин, то выныривавших на поверхность, то погружавшихся под воду. Они удерживались на ней только благодаря спасательным жилетам. Когда катер с капитаном Петерсеном приблизился к борту «Т-36», Гюнтер фон Майдель, у которого силы оставались лишь на то, чтобы всхлипывать от холода и страха, заметил нечто, что он определил, как «целый остров из плотов». Они находились так близко друг от друга, что выглядели, как остров, и на многих из них были люди.

Когда катер подошел к ним, кто-то закричал: «Не подходить так близко. Они все пытаются взобраться в нашу лодку, она перевернется». В борьбе за выживание каждый стал друг для друга потенциальным врагом.

На борту «Т-36» обстановка стала критической. В то время как матросы продолжали затаскивать на борт терпящих бедствие людей, поступали новые донесения о вражеской подводной лодке. Матросы подняли на борт несколько беременных женщин. В ночь катастрофы на борту «Густлофа» родились трое младенцев, и под руководством доктора Рихтера в роли акушерок выступили сами матросы.

Капитан 3-го ранга Цан, находившийся на мостике рядом с Херингом, предложил ему свою помощь как специалист по ведению подводной войны. Миноносец стоял без движения и превратился в легкую цель для любой подводной лодки. Акустический прибор сообщил местоположение «С-13». Она находилась на расстоянии тысячи четырехсот метров и продолжала приближаться.

«Когда она будет на удалении восьмисот метров, вы должны включить скорость», — предостерег его Цан.

В данный момент Херинг медленно разворачивал корабль на месте, чтобы держать нос параллельно приближающейся подводной лодке, тем самым он максимально сокращал угол атаки.

Когда акустический прибор зафиксировал удаление меньше тысячи метров, Херинг решил воспользоваться советом Цана. Но прежде чем дать приказ начать движение, он в последний раз попытался предупредить людей, скопившихся в воде вокруг его корабля, в особенности тех, кто находился в непосредственной близости, так как в случае резкого рывка корабля они бы погибли.

Он взял мегафон, подошел к краю борта и закричал: «Поблизости находится подводная лодка. Мы должны уйти, но мы вернемся опять. Держитесь». По всей видимости, его мало кто услышал, но, по крайней мере, он пытался предостеречь их и успокоить. Когда корабль начал движение, то люди увидели две торпеды. Одна прошла по правому борту, от другой «Т-36» уклонился резким маневром (на самом деле не было никакой повторной торпедной атаки. — Ю.Л.). Акустик доложил, что подводная лодка находится недалеко от кормы.

На борту «Т-36» находилось двести пятьдесят беженцев (среди них была и мать Херинга). Корабль был полностью загружен и не мог уже брать людей на борт.

«Капитан-лейтенант Херинг и “Т-36” совершили великое дело и заслуживают особого поощрения», — говорил позднее Цан.

Когда «Т-36» отошел на некоторое расстояние, то опять же по совету Цана были сброшены несколько практических (имитационных) глубинных бомб. По словам Херинга, на борту миноносца было очень мало настоящих глубинных бомб. Кроме того, почти никто из членов экипажа не имел опыта борьбы с подводными лодками. Но даже малые заряды, взрывавшиеся в воде, были достаточно сильными, чтобы убить людей, плававших поблизости.

Новые взрывы повергли в ужас людей, которым удалось подняться на борт «Т-36». Среди них была и Эбби фон Майдель. «Я как раз задремала на “Т-36”, радуясь, что осталась в живых и снова оказалась в тепле, как вдруг меня разбудил громкий взрыв. Вслед за этим последовали новые взрывы, и каждый раз казалось, что корабль выпрыгнет из воды», — рассказывала она. Один из офицеров успокоил ее, объяснив, что миноносец атакует глубинными бомбами подводную лодку. Баронесса завершила свой рассказ словами: «Некоторые из тех, кто находился в воде и просил, чтобы их взяли на борт, остались в море, предоставленные своей судьбе».

Но это была лишь часть правды. Неожиданный маневр миноносца смертельно ранил несколько человек, плававших в воде, а его кильватерная струя отбросила других от плотов.

Недалеко от миноносца находился в воде Руди Ланге. «Я смертельно перепугался, услышав взрывы, — рассказывал он. — При каждом новом взрыве я думал, что лопнут мои барабанные перепонки».

Ланге одним из последних покинул «Густлоф». Он старался как можно дольше подавать сигнал «SOS». «К концу мои руки настолько замерзли, что переносная рация постоянно выскальзывала и падала на палубу. Я подумал, что пришел мой последний час. Я стал карабкаться по палубе, забрался на плот и начал кричать. Огромная волна смыла меня вместе с плотом с палубы, из дальнейшего я помню только то, что плыл по морю среди трупов».

«Т-36» уже отошел от места катастрофы, да и «Леве» готовился включить скорость, когда его прожектор обнаружил Ланге. Тот громко стал звать на помощь, и вскоре матросы подняли его на борт. «Я был без сознания и ни о чем не знал до тех пор, пока не очнулся, лежа в койке. Матросы разрезали мою форму, так как она полностью затвердела на морозе».

Ланге был одним из последних спасшихся, кого взял «Леве» на свой борт, прежде чем покинул место катастрофы. Этот небольшой корабль уже подобрал двести пятьдесят два человека, в том числе Гертруд Агнесон, служащую ВМС, которой удалось вырваться на шлюпочную палубу «Густлофа», и Марию Купфер, единственную из тех, кто остался в живых после страшных минут, проведенных на заблокированной нижней прогулочной палубе. На борту «Леве» оказались также старший помощник Луи Реезе и капитан Хейн Колер. «Леве» взял курс на Кольберг.

После того как «Т-36» прекратил операцию по спасению, еще примерно двадцать минут он кружил вокруг места катастрофы и бросал глубинные бомбы.

Затем капитан 3-го ранга Цан, измученный событиями этой ночи, спустился с мостика, чтобы отдохнуть, а «Т-36» покинул место катастрофы со скоростью семнадцать узлов. 31 января в 04.30 он догнал «Адмирала Хиппера», а в 14.00 прибыл в Засниц на остров Рюген. Там уже стояло датское госпитальное судно «Принц Улаф», готовое принять пассажиров «Густлофа».

Тем, кого спас «Т-36», повезло. Десятки других испытали еще более мучительные страдания.

Когда Вальтеру Кнусту наконец удалось отплыть на небольшой лодке от «Густлофа», он столкнулся с новыми трудностями. Грести пришлось с большими предосторожностями, так как повсюду в воде барахтались люди. В первые же минуты в лодку взобралось слишком много людей. «А она была рассчитана на восемнадцать человек. Сейчас в лодку набилось не менее тридцати шести человек, и она сидела так глубоко в воде, что края бортов лишь на пятнадцать сантиметров выступали над поверхностью моря», — рассказывала фрау Кнуст. Единственным преимуществом лодки была небольшая будка для радиста, где можно было укрыться от ветра.

Но когда Кнуст и Рогер попытались начать плыть, их ожидала очередная неприятность. В лодке не оказалось уключин, и весла пришлось наспех подвязывать к отверстиям в бортах. Наконец, они смогли отчалить от «Густлофа».

Кнуст не особенно радовался тому, что у них оказалась именно такая лодка, и опасался, что она может потонуть из-за слишком большой нагрузки. Увидев поблизости другую лодку, он сказал своей жене: «Давай, пересядем в нее». Но прежде чем они смогли это сделать, знакомый ему моряк, сидевший в той лодке, прокричал им: «Господин Кнуст, мы тонем».

«Что случилось?» — поинтересовался Кнуст. Ему ответили, что в днище спасательной шлюпки отсутствуют затычки. Лодка была полна воды, и Кнуст велел заткнуть отверстия платками и кусками одежды. Позднее он задавался вопросом: не было ли это саботажем со стороны польских портовых рабочих?

«В нашей лодке был компас, — рассказывал Кнуст, — и я направил ее на юг, так как знал — в этом направлении должна быть земля. Один из моряков предложил запустить дизельный мотор, но я решил использовать его только в крайнем случае».

Паула Мария Кнуст вспоминает, как, скрючившись и закутавшись в свитер, она сидела в лодке, в то время как ее муж вместе с другими моряками пытался сориентироваться. Ей пришлось снять чулки, потому что они насквозь промокли и затвердели на морозе.

«Когда нам представилась возможность помочь другим людям, сидевшим в лодке, то оказалось, что некоторые из них уже умерли. Один моряк сошел с ума и прыгнул в море. Женщина, которую мы подняли из воды, громко кричала, что хочет умереть, и мы были вынуждены насильно удерживать ее, чтобы она не выпрыгнула за борт. Она потеряла своих детей и от горя наполовину лишилась рассудка».

Некоторые матери, видевшие смерть своих детей, кончали жизнь самоубийством или в буквальном смысле умирали от горя. Одна из таких женщин сидела в маленькой лодке вместе с двумя матросами. По ее словам, старший сын был раздавлен в каюте чемоданами, упавшими на него после первого взрыва.

Ее второго ребенка, восьмилетнего мальчика, во время штурма лестниц растоптали насмерть обезумевшие пассажиры. Младшего сына волна вырвала из ее рук, когда она выбралась на верхнюю палубу. Это было выше ее сил. Она умерла в лодке.

«Я помню, что подумала тогда о том, как по-разному люди реагировали на ужасы этой ночи, — рассказывала фрау Кнуст. — Большинство испытывали панический страх и истерически кричали. “Но как это могло помочь?” — спрашивала я себя. Другие вели себя очень мужественно. Один из немногих мужчин, что были в нашей лодке, перепрыгнул в другую, в которой находились только женщины и дети. Он взял одно из наших весел, чтобы грести им в этой лодке».

Плывя в своей лодке в южном направлении, Кнуст через некоторое время с облегчением увидел позиционные огни приближавшегося корабля. «Я крикнул одному из мужчин в лодке, чтобы он начал махать зажженным фонариком, но на корабле его не заметили».

«У меня есть пистолет, — сказал мужчина, — может быть мне выстрелить?»

«Хорошо, но только один раз, — ответил я. — Неизвестно, когда еще может пригодиться пистолет. Он выстрелил и, видимо, кто-то услышал, так как через пять минут мы увидели, что огни начали приближаться к нам».

Это был миноносец «TS-2», которым командовал морской офицер по фамилии Брикманн. Он тоже прибыл на место катастрофы. Было почти 03.00. 31 января. Кнуст и другие жертвы кораблекрушения уже более пяти часов находились в лодке.

«Было очень страшно, так как в эту минуту волны подняли нашу лодку почти на высоту палубы миноносца, а в следующий миг вновь бросили вниз. Пришлось дожидаться наиболее подходящего момента, чтобы прыгнуть на палубу, — рассказывала фрау Кнуст. — Мой муж крикнул сидевшим в лодке, что подаст знак, когда им нужно будет прыгать. Потом он начал толкать их по очереди, заставляя прыгать на палубу миноносца. Я была предпоследней, затем прыгнул Вальтер Кнуст. Он провел меня в каюту капитана, где мне дали коньяк и кофе. Новая серия взрывов повергла всех в ужас. Но это были глубинные бомбы “TS-2”. Он сбрасывал их, опасаясь подводной лодки, которая все еще могла находиться поблизости. Мы взяли курс на Свинемюнде».

Прежде чем прыгнуть последним на борт миноносца, Вальтер Кнуст сообщил одному из его офицеров, что в лодке находятся три трупа.

«Оставьте их там, — ответил старший помощник. — Пусть море будет их могилой».

Некоторое время Кнуст провел на мостике: капитан предложил ему рюмку шнапса и угостил сигаретой. Он с благодарностью вспоминает капитана, подарившего ему целую пачку сигарет. Один моряк с «Густлофа», поднятый на борт миноносца раньше Кнуста, дал ему пару специальных чулок, которые носили подводники. «Позднее моя жена распустила их и связала два свитера», — рассказывал Кнуст. Но даже на борту «TS-2» жизни спасенных угрожала опасность. На рассвете корабль чуть не наскочил на мину, которая уничтожила маленький тральщик, шедший, перед ними в двухстах метрах. «Нас оберегал сам Бог, ведь никто не приказывал этому тральщику плыть впереди», — заметил позднее Кнуст.

В память о той ужасной ночи фрау Кнуст получила, перед тем как сойти на берег в Свинемюнде, полуразорванный клочок бумаги. На нем было написано: «Справка дана Пауле Кнуст в том, что она в ночь с 30 на 31 января 1945 года была подобрана, как терпящая бедствие экипажем “TS-2”». Подписал бумагу и поставил служебную печать миноносца старший лейтенант Брикманн. Даже в таких катастрофических ситуациях моряки соблюдали морские законы.

Незадолго до полуночи, когда «Леве» и «Т-36» уже ушли с места катастрофы на запад, появился новый конвой, состоявший из сухогруза «Готенланд» (водоизмещением 5266 брт) и тральщика «М-387». Корабли с четырьмя тысячами беженцев на борту шли из Либау в Свинемюнде. Ни один из них не принял сигнала «SOS». Они случайно наткнулись на место катастрофы и взяли на борт людей, терпящих бедствие. В общей сложности им удалось спасти сто шесть человек.

Еще через час появился сухогруз «Геттинген» (водоизмещением 6227 брт) в сопровождении тральщика «М-375», извещенный о катастрофе радиограммой. «Геттинген» взял на борт пятьдесят семь человек. Среди них была Эва Лук, шестнадцатилетняя девушка, которая оказалась заблокированной в музыкальном салоне вместе с тем злополучным роялем, искалечившим несколько человек.

Зигрид Бергфельд, одну из немногих служащих ВМС, которой удалось спастись, снял через много часов с плота маленький торпедолов «TF-19».

Из семи человек, подобранных в море этим кораблем в утренние часы 31 января, лишь двое смогли самостоятельно сойти на берег. «TF-19» вышел в море из Готенхафена, и после завершения рейса его капитан сделал такую запись в вахтенном журнале: «31 января. Полдень. Возвращение в Готенхафен». После ужасов этой ночи, после того как несчастные люди пережили самую страшную катастрофу в истории морского судоходства, через сутки они вернулись на то же самое место, покинуть которое они так стремились на.»самом надежном корабле» — «Вильгельме Густлофе».

С обморожениями ног Зигрид Бергфельд вместе с другими спасенными была доставлена в госпиталь Готенхафена.

Писатель Ги Сайер, рассказавший в своей книге «Ад тех дней» волнующую историю о своей военной службе и страданиях на Восточном фронте, оказался в Готенхафене примерно в то же самое время. Он разыскивал свою дивизию «Гросдойчланд». Он пишет: «Среди толпы беженцев распространяется слух. Говорят о каком-то крупном транспорте с беженцами, несколько дней назад вышедшем на запад с тысячами гражданских лиц на борту, которые были безмерно счастливы, что эвакуируются в безопасное место. Транспорт предположительно был торпедирован подводной лодкой. Нетрудно себе представить, как разыгрывалась эта ужасная драма в черной ледяной ночи.

Известие о гибели корабля, о котором нигде официально не сообщалось, тем не менее, каким-то образом дошло до встревоженной толпы. Оно повергло в ужас людей, возлагавших последние надежды на эвакуацию морем. Сообщение, которое власти охотнее всего хотели бы замолчать, передается от одного человека к другому. Речь, скорее всего, идет об огромном лайнере “Вильгельм Густлоф”».

Так родственники и друзья пассажиров, благодаря слухам, узнали о гибели «Густлофа». Адмирал Дёниц официально сообщил об этом в Берлине 31 января в 16.00 в ходе совещания у фюрера по обстановке на море:

«По вопросу о потере пассажирского судна “Вильгельм Густлоф” в результате его торпедирования подводной лодкой в открытом море в районе банки Штольпе командующий ВМС докладывает, что при активной транспортировке в Балтийском море потери должны быть заранее приняты в расчет. Как они не болезненны, необходимо считать за особую удачу, что до сих пор они были незначительными. Однако следует отметить, что русские подлодки могут безнаказанно действовать в Балтийском море лишь только из-за отсутствия немецких самолетов с гидроакустической аппаратурой для обнаружения подводного противника. Из-за нехватки собственных сил прикрытия ВМС вынуждены ограничиваться только защитой конвоев от атак противника и способны лишь в самой минимальной степени сами вести борьбу по уничтожению подводных лодок. Единственным эффективным средством является самолет, оснащенный аппаратурой для обнаружения подводных лодок. Будучи использован нашим противником, такой самолет в свое время парализовал боевую деятельность немецких подводных лодок…» Фюрер своей подписью одобрил рассуждения командующего ВМС и потребовал проверить возможности авиации по оказанию помощи в этом вопросе.

«Вильгельм Густлоф» С началом Второй мировой войны был переоборудован на короткое время в госпитальное судно

Большим событием для 2-й учебной дивизии подводного плавания в Готенхафене-Оксхёфте стал визит гросс-адмирала Дёница в марте 1943 года на плавбазу «Вильгельм Густлоф»

После того, как в октябре 1944 года советские танки ворвались в Восточную Пруссию, началось бегство местных жителей на Запад

16 октября 1944 года русские танки внезапно ворвались в Восточную Пруссию, захватив городок Неммерсдорф и уничтожив там все живое. Церковь, в которой скрывались дети, женщины и старики, тоже не пощадили

Гросс-адмирал Дёниц, командующий военно-морскими силами Германии

Капитан «Густлофа» Фридрих Петерсен. Оставался в этой должности до самой гибели корабля 30 января 1945 года

Капитан 3-го ранга Вильгельм Цан, командир 2-го батальона учебной дивизии подводного плавания, военный комендант «Вильгельма Густлофа»

Адмирал Бурхарди, командующий восточным районом Балтийского моря

Капитан 2-го ранга фон Бланк, командир 9-й охранной дивизии

Капитан 1-ro ранга Шютце, командир 2-й учебной дивизии подводного плавания

Обозы с беженцами в одном из балтийских портов. Многие в отчаянии: удастся ли попасть на какой-нибудь корабль и добраться до западных районов Германии

Беженцы на одной из дорог в Померании. Они стремились добраться до порта Штольпе в надежде попасть на спасительный корабль

Смертельный маршрут «Густлофа» по глубоководному фарватеру у отмели Штольне

Александр Иванович Маринеско, командир подводной лодки «С-13», капитан 3-го ранга

Прекрасный белый «Штойбен». Так выглядел теплоход перед войной. 10 февраля 1945 года он был потоплен подводной лодкой «С-13» под командованием А. Маринеско

Пропуск на последний рейс «Вильгельма Густлофа», выданный Пауле Кнуст. Указаны домашний адрес ее и родственников

Справка, выданная Пауле Кнуст командиром сторожевого корабля «TS-2», подтверждающая, что она была спасена им при кораблекрушении в ночь с 30 на 31 января 1945 года

Схема попадания торпед в лайнер «Вильгельм Густлоф»

(Слева направо и сверху вниз): командир дивизиона подводных лодок, в который входила «C-3», капитан 1-го ранга А. Е. Орел; старпом Л. П. Ефременков; штурман Н. Я. Редкобородов; командир отделения гидроакустиков И. М. Шнапцев; командир отделения торпедистов В. А. Курочкин

Два человека — две судьбы: Владимир Курочкин, выстреливший тремя торпедами по «Густлофу» В январе 1945 года и Гейнц Шён, ассистент казначея, один из немногих оставшихся в живых после этой торпедной атаки. Встреча под Санкт-Петербургом через 48 лет

Матрос 2-й учебной дивизии подводного плавания Гарри Шён со своей женой и сыном, которые погибли вместе с «Густлофом». Фотография из личного архива

Ассистент казначея Гейнц Шён через несколько дней после своего спасения. Сегодня наиболее авторитетный историограф трагедии «Густлофа»

Спасенные торпедоловом «Леве» (слева направо и сверху вниз): Гертруд Агнесенс, Вальтер Шпехт, лейтенант Вольфганг Блум, Эрика Барзун, оберштойерманн Генрих Бартлинг, Ксавер Бойре, Ирене Дарнедде, Дуня Хенке и ее муж Фриц Хенке

Художник-маринист, профессор Бок в своей каюте на лайнере «Вильгельм Густлоф»

Последняя рукописная запись о количестве лиц, находившихся на борту «Густлофа» за два дня до отплытия 28 января 1945 года

Первое сообщение из шведской газеты «Афтонбладет» о потоплении лайнера «Вильгельм Густлоф»

В докладной записке Дёница присутствует известная доля иронии. Ведь именно он в 1942 году отдал печально известный «Приказ о Лаконии». Дёниц отдал этот приказ после того, как с воздуха были атакованы его подводные лодки, спасшие английских и итальянских военнопленных с торпедированного ими судна «Лакония», хотя лодки вывесили Красный Крест и тянули за собой на буксире спасательные шлюпки с оставшимися в живых пассажирами и членами экипажа этого корабля. На Нюрнбергском процессе Дёниц успешно защищался, оправдывая свои действия тем, что для него превыше всего была безопасность его подводных лодок. Тем не менее его приказ стал еще одним доказательством бесчеловечности немцев. Этот приказ не только обязывал экипажи подводных лодок атаковать без всяких предупредительных сигналов, но и запрещал оказывать помощь экипажам потопленных кораблей, подбирать людей со спасательных средств и обеспечивать их провиантом.

Теперь враги Германии имели преимущество и действовали теми же методами. Капитан Маринеско определенно ни на миг не задумался над тем, чтобы спасти экипаж и пассажиров торпедированного им лайнера. В его представлении все они были фашистами и заслуживали смерти.

Глава 22

Последняя уникальная спасательная операция была проведена утром 31 января, после того как с места катастрофы удалились все корабли за исключением одного. Старый катер береговой охраны «VP-1703» под командованием капитан-лейтенанта Ханефельда осторожно прокладывал себе путь между льдин к месту крушения. Никто из команды уже не надеялся найти кого-либо в живых, когда они наткнулись на одну из спасательных лодок, в которой лежали безжизненные тела. Старший боцман Вернер Флик прыгнул в лодку и вынужден был констатировать, что все ее пассажиры, мужчины и женщины, замерзли. Но под трупами он нашел посиневшего от холода младенца, который, казалось, еще дышал. Он поднял маленького мальчика на борт, попытки оживить его в теплой каюте увенчались успехом. Никто не знал, чей это был ребенок, и боцман усыновил его.

Холодным утром «Т-36» вошел в Засниц. Многих спасенных им людей на берег пришлось доставить на носилках. Власти распорядились выделить для них стоявший в порту теплоход «Кронпринц Улаф». Печально наблюдал за происходившим капитан Херинг. Когда последний пассажир покинул корабль, он салютовал в их честь.

Большинство из тех, кому удалось выжить, оставались в шоковом состоянии и с трудом вспоминали о том, что произошло с ними. Они беспомощно стояли на пирсе и спрашивали, что теперь будет с ними. Многие поднялись на борт госпитального судна, которое доставило их в Свинемюнде. Способных передвигаться самостоятельно высадили там на берег. Фрау Кнуст рассказала нам о том, что затем произошло.

«Мой муж был из Гамбурга, поэтому мы хотели, несмотря на бомбежки, вернуться именно туда. На вокзале мы сели в поезд. Из-за воздушных налетов все окна были выбиты. В нашем купе сидели еще одна женщина и восемь мужчин с “Густлофа”, в том числе главный инженер и несколько стюардов. На нас по-прежнему были спасательные жилеты, а у меня на ногах были лишь кроссовки. Двое полицейских зашли в наше купе и потребовали наши паспорта. Естественно, у нас не было никаких документов, удостоверяющих наши личности. У нас вообще не было ничего с собой, после всего того, что с нами произошло, мы просто не могли взять в толк, зачем эти люди требуют наши документы. Я подумала, что все происходящее похоже на сцену из плохой комедии: сейчас нас запрячут в концентрационный лагерь, поскольку мы потеряли наши бумаги на торпедированном судне. Но они этого не сделали. Они сказали, что этот поезд зарезервирован для женщин и детей, и попросту вышвырнули нас оттуда».

Пассажиры «Густлофа» вернулись в порт, где нашли добропорядочного капитана, который взял их на борт своего корабля, в скором времени отправлявшегося на запад. Он сообщил им, что слышал о предстоящей отправке в Гамбург санитарного поезда. Врач этого поезда разрешил Кнустам занять в нем место, и через трое суток они наконец добрались до Гамбурга. Это было в середине февраля.

Свинемюнде, еще до прибытия пассажиров с «Густлофа», было переполнено беженцами из Пруссии и Померании. На следующий день после гибели лайнера адмирал Дёниц проинформировал рейхсканцелярию фюрера, что город по существу блокирован двадцатью тысячами беженцев. Поскольку они мешали переброске войск из Курляндии, он считал необходимым провести еще одну массовую эвакуацию беженцев. Гитлер приказал Мартину Борману распределить беженцев по близлежащим деревням и начать их быструю эвакуацию.

После всего пережитого ужаса Эбби фон Майдель и ее младший сын Гюнтер наконец оказались на суше, в этой переполненной людьми части Балтийского побережья. Когда они шли по городу в поисках ночлега, произошла одна из тех редчайших встреч, которые могут случиться только на войне. Они встретили Бернарда, шестнадцатилетнего брата Гюнтера, отказавшегося подняться вместе с матерью и братом на борт «Густлофа». Он по суше прибыл в Свинемюнде, где до него дошли первые слухи о гибели «Густлофа». Он считал мать и брата погибшими и был невероятно счастлив, увидев их снова живыми.

Миноносец «Леве» завершил свой рейс раньше другого миноносца «Т-36». Он высадил 252 спасенных пассажира «Густлофа» в Кольберге (Померания) — в порту, который тоже находился под угрозой захвата быстро продвигавшимися русскими войсками. Во время этого короткого рейса несколько человек умерли от шока и истощения. Большая толпа жителей города вместе с беженцами собралась в порту посмотреть, как спасенные пассажиры сходили на берег и медленно направлялись в город. Они потеряли все, когда затонул «Густлоф», и не было никого, кто организовал бы для них хотя бы сбор обуви.

В связи с тем, что в катастрофе погибли и представители военно-морских сил, Цан, как военный комендант «Густлофа», должен был представить объяснение комитету ВМС по расследованию происшествий. Комитет так и не дал однозначной оценки степени его ответственности за происшедшее. Война близилась к концу, и у военно-морского командования было много других забот. Но на карьере Цана в военно-морском флоте был поставлен крест. В дальнейшем он стал коммерсантом. Он очень ожесточился и был убежден, что сделал все возможное, что его превратили в козла отпущения. Капитан Петерсен больше никогда не выходил в море и умер вскоре после катастрофы.

Сколько человек погибло при потоплении «Густлофа»? Это никому неизвестно. Ни одна попытка пересчитать всех беженцев, в действительности находившихся на борту «Густлофа», не увенчалась успехом. Старший помощник капитана Реезе доложил незадолго перед выходом в море, что на корабле было 6050 человек, но почти сразу после этого прибыли новые беженцы на маленьких лодках. Руди Ланге оценил их численность в две тысячи, так что на корабле могло находиться свыше восьми тысяч человек. Известно, что удалось спасти 964 пассажира, из которых впоследствии несколько человек скончались. Предположительно погибло минимум семь тысяч человек.

С той поры юристы спорят, правильно или нет поступили люди, потопившие лайнер? Многие немцы говорили нам, что, по их мнению, со стороны русских было подло топить корабль с таким большим количеством женщин и детей, ведь нет никаких сомнений, что в этой катастрофе погибли тысячи невинных людей. Много лет спустя был направлен запрос по этому поводу в институт морского права в Киле. Он высказал свою позицию в письме Гейнцу Шёну, историографу «Густлофа». Институт рассматривает «Густлоф» как законную цель. То обстоятельство, что он был оснащен зенитными орудиями, и на нем находились сотни специалистов-подводников, в известном смысле придало ему статус военного корабля. Хотя на борту «Густлофа» были раненые, он официально не назывался госпитальным судном.

Людям, пережившим ужас торпедирования, а также жителям балтийского побережья, вылавливавшим сотни замерзших трупов в течение многих недель после 30 января, такие выводы показались скорее научными рассуждениями.

Вильгельмина Райтш, отвечавшая за отбор девушек из вспомогательного состава на «самый надежный корабль», все еще находилась в Готенхафене. Вместе со своими подчиненными она проводила идентификацию трупов.

Глава 23

Когда началась операция по спасению людей с «Густлофа», Маринеско уводил свою лодку из опасной зоны. Немецкие и русские сообщения о том, что происходило после торпедирования лайнера, существенно противоречат друг другу. По немецкой версии «С-13» или другая русская подводная лодка атаковала, по крайней мере один раз миноносец «Т-36» и настолько серьезно угрожала тяжелому крейсеру «Адмирал Хиппер», что тот был вынужден спасаться бегством. Однако в русских архивных документах не упоминается о второй атаке подводной лодки. Все опубликованные документы говорят лишь об уходе «С-13» из опасной зоны под шквалом глубинных бомб.

После войны Редкобородов написал в одной из ленинградских газет: «Команде “С-13” пришлось пережить самые ужасные мгновения, которые когда-либо доводилось испытывать. Нас преследовали более четырех часов и сбросили 234 глубинных бомбы в отместку за потерю лайнера. В таких условиях мы в основном двигались на глубине сорока метров, но однажды были вынуждены выйти на мелководье, где толща воды составляла лишь пятнадцать метров. Только благодаря опыту Маринеско, его интеллекту и интуиции нам удалось уцелеть».

По другим сообщениям, Шнапцев, услыхав вдали разрывы первых глубинных бомб, доложил о них Крылову, который начал подсчитывать их. Он обозначал их черточками по десять штук, фиксируя на листке бумаги количество гидравлических импульсов локаторов неприятеля, которые очередями обстукивали рубку лодки. Он отмечал, как взрывы подбрасывали всех, кто находился на борту, как разбивались лампы и выходили из строя механизмы.

Однако мы знаем, что акустические приборы миноносца «Леве» отказали из-за полного обледенения, а «Т-36» имел лишь практические (учебные) глубинные бомбы. Кроме того, миноносцы были переполнены спасенными людьми, поэтому не могли атаковать подводную лодку.

Скорее всего, обе стороны преувеличили опасность, а Маринеско упустил возможность потопить «Хиппер». С другой стороны, «торпеды», вынудившие «Т-36» прекратить спасательную операцию, являлись оптическим обманом, вызванным лунным светом и волнами. За них приняли лунную дорожку с водяными пузырьками.

Вместе с тем не исключено, что акустические приборы «Т-36» обнаружили «С-13», когда Маринеско решил повторно подойти к месту катастрофы, рассчитывая ввести в заблуждение вражеские корабли. По его убеждению, они должны были теперь за ним охотиться.

В любом случае Маринеско к 04.00 31 января пришел к выводу, что ему удалось ускользнуть от немцев. Взрывов глубинных бомб больше не было слышно. Шнапцев также не фиксировал новых шумов винтов. «С-13» тихо отошла от побережья и устремилась в открытое море.

Маринеско всплыл на перископную глубину и осмотрел горизонт. Не обнаружив признаков опасности, он, тем не менее, посчитал слишком опасным всплывать для зарядки аккумуляторных батарей и доклада в Кронштадт о своем успехе. Его решение означало для экипажа еще один неприятный день, а в Кронштадте по-прежнему не знали, где он находится и что делает. Но риск при всплытии был слишком велик.

Он подождал наступления ночи и отправил радиограмму: «30 января. 55 градусов, ноль две минуты, ноль две секунды северной широты, 18 градусов, 11 минут, ноль пять секунд восточной долготы. Время 23.08. Из надводного положения произвел выстрел тремя торпедами. С большой долей вероятности потоплен лайнер водоизмещением около 20 000 тонн. В течение четырех часов подвергался атакам различных кораблей. Повреждений нет. Продолжаю боевой поход».

Капитан 1-го ранга Курников скептически отнесся к сообщению Маринеско. Он поинтересовался, не поступали ли секретные донесения, подтверждающие потопление крупного корабля в районе полуострова Хель, и узНал, что подобной информации не было. Поэтому Курников сделал вывод, что Маринеско все преувеличил. Не было ни одного донесения о том, что в море находится транспорт водоизмещением 20 000 тонн. Для доклада в Москву требовались более точные данные о факте потопления. После этого там будут решать, что станет общеизвестным, а что нет. Даже пропагандистские материалы должны были содержать хоть крупицу истины. Поэтому он проигнорировал радиограмму Маринеско и, в свою очередь, послал сообщение на «С-13». В нем говорилось, что Ленинград 27 января был награжден Орденом Ленина на одном из праздничных мероприятий в Кировском театре (ныне Мариинский театр оперы и балета. — Ю.Л.).

Маринеско продолжал свой боевой поход. Он по-прежнему не знал названия корабля, который ему удалось потопить. Не ведал он и о масштабах случившейся катастрофы. Он вышел в более спокойный и глубоководный район Балтийского моря, чтобы проверить исправность механизмов. Гирокомпас вышел из строя, поэтому определение курса движения лодки стало возможным лишь после того, как старшина Юрий Иванов его отремонтировал. Маринеско также распорядился перезарядить торпедные аппараты.

Это была очень трудоемкая работа. С помощью талей, других подъемных механизмов и тросов торпедисты дружно действовали, уподобляясь команде по перетягиванию каната. В каждый из аппаратов требовалось загрузить полторы тонны стали и взрывчатого вещества. Эту работу они выполняли довольно долго, и, как вспоминают члены команды, Маринеско постоянно их подгонял. Он стремился как можно скорее выйти в очередную атаку. Мы не знаем, что он при этом чувствовал. Но несложно представить, что он был решительно настроен смыть с себя позор, который он навлек на себя проступком, совершенным в Турку. Он прекрасно понимал, что ни одной русской подводной лодке еще не удавалось потопить такой крупный корабль, какой уничтожил он. Эта мысль побуждала его к новым успехам.

Как только «С-13» была приведена в полную боеготовность, Маринеско продолжил патрулирование по маршруту движения конвоев и к ночи снова вышел к отмели Штольпебанк. Он решил атаковать любой корабль, идущий подобно «Густлофу» по-глупому, без должной охраны. Он рассчитывал также «брать на мушку» конвои на другой прибрежной полосе вдоль отмели Штольпбанк. Это был опасный маневр. 6 февраля, когда «С-13» в густом тумане проходила по успокоившемуся морю в районе Хельского маяка, она чуть не столкнулась с немецкой подводной лодкой. Та прошла на расстоянии пяти метров от «С-13». Не веря своим глазам, Ефременков смотрел с мостика на немецких вахтенных офицеров, когда их лодка проходила мимо, едва не протаранив «С-13». Он слышал, как немцы передернули затвор скорострельной пушки. Но когда их орудийная прислуга приготовилась к стрельбе, лодки уже потеряли друг друга из виду и исчезли в густой туманной пелене.

Глава 24

Немцам в феврале тоже хватало дел. Полмиллиона людей — солдат и беженцев — нужно было доставить по морю на запад. Погода была ясной и очень холодной, почти как в Арктике. Порты сковало льдом, поэтому дорогу кораблям пробивали ледоколы.

Еще до выхода «Густлофа» в море русские прорвались к побережью и угрожали портам Данцига и Готенхафена. После эвакуации последней учебной дивизии подводного плавания штаб конвойно-сопроводительных групп передислоцировался из военно-морской базы на полуостров Хела. Капитан 2-го ранга Бартельс и его начальник адмирал Бурхарди оборудовали новый штаб в подземном бункере недалеко от порта. Их задача состояла в том, чтобы забирать беженцев на небольших катерах и рыбачьих баркасах с южной оконечности Данцигской бухты и переправлять их на крупных кораблях с полуострова Хела на запад.

Полуостров Хела, когда-то заселенный несколькими сотнями рыбаков, теперь был переполнен тысячами беженцев. Он постоянно находился под обстрелом советской артиллерии и подвергался воздушным налетам.

Другим, все еще действующим центром эвакуации был город Пиллау (сегодня Балтийск в Калининградской области. — Ю.Л.), находившийся в восточной стороне Данцигской бухты, в двадцати километрах от Кёнигсберга. Хотя город в течение нескольких недель был почти полностью блокирован, раненым солдатам и беженцам удавалось уходить из него по сельским дорогам или через замерзший залив у Фризской косы. В Пиллау также устремились вырвавшиеся из окружения войска и изможденные беженцы. Они прибывали сюда на катерах из Курляндии, где все еще шли ожесточенные бои. '

В порту группы ВМС, отвечавшие за эвакуацию, врачи и другой медперсонал пытались взять под свою опеку нескончаемый поток беженцев и раненых. В конце войны Пиллау ежедневно подвергался налетам советской авиации. Несмотря на все эти трудности, на огонь русской артиллерии и бомбежки, с запада прибывали на помощь эвакуационные корабли, принимая на себя все «огневые» гостинцы русских в виде снарядов и бомб.

Три четверти судового фрахта составляли гражданские лица, оставшаяся часть приходилась на военнослужащих. Их делили на две категории: тех, у кого был шанс выжить, и тех, у кого его не было. Первых сажали на корабли, другим приходилось решать свою судьбу самостоятельно.

Лишь четверть людей могла попасть на борт кораблей, остальные разбредались по территории порта. Они рассказывали ужасные истории о своем бегстве и о семьях, терявших в пути своих родственников. Те, у кого еще оставались силы, направлялись по льду в Данциг. Эта дорога была более удалена от русских, и беженцы полагали, что здесь у них больше шансов спастись, чем в Пиллау.

Другие, вверив свою судьбу Богу, ждали спасения на кораблях. Они образовывали длинные очереди перед разрушенными зданиями, где власти раздавали беженцам суп. Выдавали также мясо, так как некоторые беженцы взяли с собой в дорогу коз и другой скот. Один из солдат рассказывал, что самое ужасное впечатление производили дети, потерявшие своих родителей: «У них даже слезы замерзали».

Действительно, в страшной игре за выживание, проходившей в Пиллау, маленькие дети стали разменной монетой. С началом эвакуации поступило распоряжение отдавать предпочтение мужчинам и женщинам, имеющим детей. Но, как уже отмечалось, некоторым беженцам, отчаянно боровшимся за место на корабле, удавалось уговорить матерей, уже оказавшихся на борту, вновь передать маленьких детей на пирс своим родственникам, которые затем использовали тех, как пропуск на корабль. Иногда дети падали между кораблем и пирсом в воду. Нередко чужие люди вырывали детей, и в дикой давке многие из них были насмерть затоптаны.

Войсковой священник по фамилии Дорфмюллер, прибывший в порт в середине января, рассказывает, что никогда в жизни он не видел ничего подобного. Детей воровали у родителей, когда те спали. Рассказывают, что дезертиры брали чужих детей, чтобы получить для себя место на корабле. Некоторые мужчины переодевались в женское платье, стремясь ускользнуть от эссесовских патрулей.

Когда священник Дорфмюллер прибыл в Пиллау, вначале обстановка показалась ему нормальной, Но когда он прошелся по улицам, пытаясь помочь людям, и увидел, что произошло в городе с того времени, как в середине января в него прибыли первые группы беженцев, он ужаснулся. К кон* цу месяца каждое здание было битком набито перепуганными людьми, и страх, вызванный их рассказами, распространялся повсеместно, как заразная болезнь. 26 января в городской крепости взорвался склад с боеприпасами. Взрыв был настолько опустошительным, что в Пиллау не осталось ни одного целого здания. Погибли сотни людей, учитывая, что в ночь взрыва в город прибыло двадцать восемь тысяч беженцев.

Спустя десять дней на город обрушились первые русские бомбардировщики. Еще несколько месяцев назад немецкие самолеты их быстро отгоняли, но теперь русская авиация не встретила никакого сопротивления. Из-за нехватки топлива не могли подняться в воздух истребители «Мессершмидт-109» и «Фоккевульф-190». Дождем падали русские бомбы, превращая город в развалины. Везде царило зловоние смерти. Бомбежкам и обстрелу подвергались и беженцы из Кенигсберга, и те, кто с обозами перебирался через Фризскую косу.

Однако ничто не могло сдержать поток беженцев: слишком велик был страх перед русскими. Мужественно и организованно взялись немецкие моряки за выполнение поставленных задач. Из больших пассажирских теплоходов и маленьких катеров, которые давно нужно было отправить на свалку, они составили настоящую морскую армаду. Все, что имело на борту оружие, использовалось в качестве конвойных кораблей. Они курсировали под постоянным обстрелом туда и обратно вдоль побережья Померании, чтобы снова и снова забирать беженцев, подвергаться атакам и нести потери. Рейсы осуществлялись главным образом по ночам, чтобы избежать встречи с русской авиацией. Днем она несла им гибель, но у нее не было на вооружении радаров, позволявших эффективно действовать ночью. Ночное время подходило скорее для русских подводных лодок. Однако, несмотря на достаточно плотное движение немецких кораблей, они добились относительно небольших успехов.

Одним из кораблей, попавших под обстрел, была «Кап Аркона». У этого судна особенно странная и трагическая история. Дважды Коновалов, командир подводного минного заградителя «Л-3», пытался его потопить. И оба раза неудачно. В конце концов, это удалось британским самолетам-торпедоносцам: они пустили ко дну «Кап Аркону» 3 мая 1945 года. Трагизм этой истории заключался в том, что на борту корабля находилось пять тысяч заключенных из немецких концентрационных лагерей, размещавшихся на территории Польши. После невыносимого ужаса, который им довелось пережить, и когда, казалось, была близка долгожданная свобода, большинство заключенных погибли на этом корабле.

В бухте все еще плавало огромное количество трупов, когда в Любек вошли английские войска. Они были так возмущены видом немногих оставшихся в живых заключенных, что один из англичан вырвал маршальский жезл из рук сдавшегося при полном параде фельдмаршала Эрхарда Мильха и бил им его по голове до тех пор, пока жезл не сломался.

С конца февраля до начала марта в районе побережья у отмели Штольпебанк действовала другая советская подводная лодка большого радиуса действия «К-52» под командованием капитана 3-го ранга Травкина. Он доложил о проведенных им за этот период шести атаках, в результате чего были потоплены пять кораблей, а также торпедный катер. Немецкие документы не подтверждают ни одного из этих потоплений.

А вот Маринеско уничтожил еще один крупный корабль. 9 февраля, на тринадцатый день своего патрулирования, он нанес еще один удар. Незадолго до полуночи Шнапцев уловил шум корабельных винтов. Он доложил об этом Маринеско, который находился на мостике вместе с военфельдшером Георгием Степаненко и рулевым-сигнальщиком Георгием Зеленцовым. Они осматривали горизонт в ночные бинокли, как вдруг Зеленцов обнаружил странные огоньки. Маринеско приказал команде занять места по боевому расписанию и попытался сблизиться с конвоем, чтобы атаковать его из надводного положения. Но на этот раз выполнить подобный маневр оказалось сложнее. Внезапно один из сторожевых кораблей повернул и на большой скорости пошел на «С-13». Подводная лодка быстро погрузилась и отошла в сторону. Прошел целый час, прежде чем Маринеско возобновил погоню.

По сообщению инженер-механика Коваленко, которое было опубликовано в газете «Красная звезда», цель впервые была классифицирована, когда Маринеско приблизился к конвою на расстояние в четыре тысячи метров. «Командир был убежден, что мы вышли на крейсер типа “Эмден”, но корабельный справочник не смог помочь точно определить цель. Маринеско сказал морякам, стоявшим на мостике, что этот корабль должен иметь водоизмещение около 15 000 тонн. Его нужно потопить, после чего можно возвращаться домой. Но в этот раз он решил подойти к своей жертве как можно ближе в подводном положении и выстрелить в нее из кормовых торпедных аппаратов. Если корабли конвоя начнут его атаковать, он к тому времени уже погрузится на глубину и отойдет от этого места». (На самом деле атака была проведена из надводного положения, как и в случае с «Густлофом». — Ю.Л.).

Обе торпеды были выпущены в 02.50 по московскому времени. На этот раз все прошло без осложнений. Через перископ Маринеско наблюдал, как торпеды взорвались у борта корабля. Он сразу затонул, при этом последовал еще и третий взрыв. Маринеско подумал, что взорвался паровой котел или пороховой погреб. Он развернул «С-13» и исчез в Балтийском море.

Корабль, который ему удалось потопить, не являлся крейсером. Это был «Генерал фон Штойбен», круизный лайнер северогерманской фирмы «Ллойд». Судно было довольно старым, на это указывали две высокие трубы, которые, вероятно, и ввели Маринеско в заблуждение при определении его типа. Корабль построили в 1922 году в Штеттине на фирме «Вулкан», со стапелей он сошел под именем «Мюнхен». После пожара на борту в тридцатых годах его переименовали в «Генерала фон Штойбена». Как и в случае с «Вильгельмом Густлофом», его название также имело значение. Пароходная компания хотела задействовать лайнер на североатлантических морских коммуникациях с заходом в Нью-Йорк, поэтому требовалось имя, которое было бы значимым как для немцев, так и для американцев. Наиболее подходящим оказалось имя барона Фридриха фон Штойбена, прусского генерала, служившего гофмаршалом у князя фон Гогенцоллерна-Хехлинга.

В 1777 году его друг Сен-Жермен, французский военный министр, уговорил Штойбена предложить свои услуги революционной американской армии в качестве военного советника. Американская армия в тот момент чрезвычайно нуждалась в советнике по оперативно-тактическим вопросам. Предложение было принято, и он начал работать с войсками Вашингтона в форте Валли. Однажды ему пришлось выполнять очень неприятную миссию. Он стал членом военного трибунала, присудившего к смертной казни через повешение английского шпиона майора Джона Андре. Англичанин смог вызвать к себе настолько большую симпатию, что даже его противники плакали, когда он умер. Генерал Штойбен принял американское гражданство, после того как обученные им солдаты завоевали независимость, и провел последние годы жизни в городе, который впоследствии назвали его именем. Теперь это город Штойбенвилл в штате Нью-Йорк.

Теплоход «Генерал фон Штойбен», который, как и «Густлоф», считался надежным, пользовался большой популярностью на рейсах через Атлантику. Его компактный силуэт привлекал к себе внимание в Нью-Йорке, когда он стоял у пирса на фоне небоскребов среди других гордых кораблей-великанов. Как волнительны были минуты прибытия и отплытия: развевающиеся флаги, бокалы шампанского, поднимаемые в последнюю минуту, и команда «Провожающим покинуть корабль», в то время как колокол отбивал сигнал на отправку корабля. Но война все изменила. Последние четыре года «Штойбен» провел совсем в другом порту. Как и «Густлоф», он служил плавбазой морякам-подводникам. Сейчас уже никто не подавал команду покинуть корабль. Напротив, каждый стремился попасть на его борт.

«Штойбен» отправился в свой первый, после длительной стоянки, рейс спустя несколько дней после гибели «Густлофа», а еще через три дня он совершил переход из Пиллау в Свинемюнде. Медсестра Хильдегард Шнайдер, работающая сегодня секретаршей в Гёттингене, оказалась одной из немногих, кому посчастливилось участвовать в этом рейсе. Она поделилась с нами своими впечатлениями. В Пиллау она прибыла госпитальным поездом вместе с сотнями раненых солдат. Рядом с доками они провели целую неделю в ожидании, когда прибудет теплоход из Готенхафена, который возьмет их на борт. Пятнадцать медсестер в немыслимо тяжелых условиях делали все возможное для раненых. Еды почти не было, у врачей закончились медикаменты. Не было никаких болеутоляющих средств и даже бумажных бинтов, которые к тому времени в Германии стали единственным средством перевязки.

«Ничего не было подготовлено, — рассказывала медсестра Шнайдер. — Мы были вынуждены, как нищие, просить еду на военных кораблях. Зато прием раненых на борт прошел без всяких осложнений. Для этого армейским медикам потребовалось несколько часов. В тот же вечер мы вышли в море».

Пароход сопровождали конвойные корабли, однако, пройдя опасную зону, они покинули «Штойбен». Теперь у них были другие задачи. Несколько раненых умерли в пути на борту корабля. Но в остальном рейс прошел без происшествий, которые могли случиться, учитывая сложную обстановку. В Свинемюнде раненых быстро перенесли на берег, и «Штойбен» начал готовиться к возвращению в Пиллау.

На обратном пути корабль попал в такой густой туман, что был вынужден остановиться на целые сутки. 8 февраля он прибыл в Пиллау. Это произошло в один из самых драматичных моментов: среди тысяч беженцев, скопившихся в порту, распространился cjjyx, что русские прорвали линию обороны Кёнигсберга. Теперь оставалось совсем мало времени. «Штойбен» немедленно приступил к погрузке раненых. Давно отслужившие свой срок санитарные автомобили доставляли раненых в доки прямо с фронта. Беженцы запаниковали и начали угрожать силой прорваться на корабль. Тяжелораненых вносили на носилках и располагали друг за другом, в результате они заняли всю прогулочную палубу. Легкораненые разместились в нижних помещениях корабля вместе с беженцами, которые заполнили каждый свободный уголок.

К полудню 9 февраля на борту «Штойбена» находилось не менее двух тысяч раненых и тысяча беженцев. Эти цифры приблизительные, так как не было возможности заниматься точным подсчетом. Известно, что обслуживающий персонал на корабле состоял из 450 человек, включая 30 врачей и 320 медсестер, ухаживавших за ранеными. Таким образом, точное количество членов судовой команды не превышало 100 человек.

Измученным морским офицерам, следившим за погрузкой, такого рода картина была уже хорошо знакома. В 15.30 буксиры вытянули теплоход из порта, и «Штойбен» вышел навстречу кораблям сопровождения. Лишь два маленьких корабля нашлись для выполнения этой задачи: старый сторожевой корабль «Т-196» и еще более старый торпедолов «TF-10». На самом сторожевом корабле находились двести беженцев из Кёнигсберга. Их взяли на борт в последнюю минуту, после чего корабль чуть было не потонул от перегрузки.

Море было спокойным. Небо покрылось густыми тучами, когда конвой начал свое движение. Внезапно из облаков вынырнули два русских самолета: они обрушились на конвой и обстреляли «Т-196». Сторожевой корабль, открыв ответный огонь, избежал существенных повреждений. Однако в этот момент русские самолеты установили радиоконтакт с подводными лодками, подкарауливавшими свою жертву у отмели Штольпебанк. Скрывшись за облаками, самолеты передали сообщение о выходе очередного конвоя противника, который мог идти только по одному маршруту.

Командир конвоя тотчас осознал опасность. Покинув Данцигскую бухту, все три корабля пошли на максимальной скорости противолодочным зигзагом. Это был один из тех маневров, которые вынудили Маринеско произвести экстренное погружение. Стремясь не отстать от «Штойбена», торпедолов «TF-10», работавший на угле, выпускал вместе с дымом сноп искр. Именно эти странные вспышки привлекли внимание Георгия Зеленцова, находившегося на мостике «С-13». Они-то и указали Маринеско дорогу к своей второй жертве. 10 февраля в 00.53 по немецкому времени его торпеды поразили правый борт корабля под мостиком и под второй трубой.

«Т-196» повернул, чтобы атаковать подводную лодку, но когда были сброшены первые глубинные бомбы, Маринеско уже ушел из опасной зоны. Старший лейтенант Хартиг, командир «Т-196», прекратил погоню и вернулся к «Штойбену». В свете своего прожектора он увидел, как тот начал тонуть, накренившись на правый борт. Нос быстро исчезал под водой, а раненые беспомощно лежали на своих носилках, захлестываемые волнами.

Хартиг подал ракетами сигнал «SOS» и попытался выловить из воды оставшихся в живых. Через семь минут все было кончено. Времени на спасение пассажиров с самого корабля, многие из которых были тяжело ранены и не могли самостоятельно передвигаться, оказалось недостаточно. Судовая команда не успела даже спустить спасательные лодки.

Лишь несколько человек, находившихся в носовой части теплохода, смогли выбраться на верхнюю палубу. Большинству раненых солдат все стало сразу ясно, и не в силах подняться со своих носилок многие из них застрелились. На верхней палубе люди пытались из последних сил взобраться на вставшую вертикально корму корабля. Они надеялись, что нос уткнется в дно моря, а кормовая часть останется на поверхности. Но прежде чем пойти на дно, корабль лег бортом на поверхность воды, и все шансы на спасение исчезли. Многих из тех, кто прыгнул в этот момент с кормы в море, разорвали на куски все еще вращавшиеся винты корабля. По оценочным данным, в течение семи минут погибли три тысячи человек. В тот момент, когда «Штойбен» скрылся под водой, раздался жуткий оглушительный крик людей, оставшихся на корабле. Он навсегда остался в памяти тех, кто находился на кораблях сопровождения.

Наиболее впечатляющий рассказ о том, что происходило в эти ужасные минуты на борту «Штойбена», оставил Франц Хубер, один из немногих раненых солдат, кому удалось уцелеть после катастрофы. Позднее он стал директором страховой компании. Морской историк Фриц Брустат-Наваль приводит его рассказ в своей книге «Операция по спасению»:

«Во время артиллерийского обстрела под Пиллау он был ранен в голову и испытывал сильнейшую головную боль, когда санитарная машина везла его в порт. На борту корабля ему сделали перевязку и положили на матрас среди других солдат, получивших ранение в голову.

Вокруг него умирали люди, в то время как корабль выходил из порта. Впервые за прошедшую неделю он больше не видел грязи окопов и крови на поле боя. Из забытья его вернул к действительности раздавшийся взрыв.

“Тело корабля сотрясалось и дрожало… Все вокруг кричали и ревели от ужаса. Санитары и медсестры стояли в дверях, корабль сильно раскачивался из стороны в сторону. Ходячие раненые пытались встать, но их тут же бросало на стены помещений. Носилки с лежачими ранеными начали скользить по палубе в разные стороны. Мы били друг друга, пинали ногами и наносили друг другу новые увечья в придачу к тем, которые уже были получены”».

Хубер был одним из тех немногих, которым удалось выбраться на верхнюю палубу. Там он увидел, как сотни людей — раненые солдаты, врачи и медсестры, женщины и дети — прыгали в воду.

«Я сидел на корабле один в темноте и слышал крики, раздававшиеся вокруг. Я слышал, как читают молитву “Отче наш”, притом таким голосом, который можно услышать лишь раз в жизни». Он также видел, как корабль загорелся и как со всех сторон люди начали прыгать в воду.

Когда корма «Штойбена» поднялась над водой, Хубер решился на прыжок и поплыл вместе с одной из медсестер и тяжелораненым солдатом к надувной резиновой лодке. В ней находился человек, обезумевший от страха. Это был хауптфельдфебель (ранг унтер-офицера. — Ю.Л.), который даже не пытался помочь им, в том числе и медсестре, забраться в лодку. Увидев на воде луч прожектора, он решил, что тот принадлежит русской подводной лодке. Он наверняка подумал, что она хочет взять его в плен и переправить затем в Сибирь.

В эту ледяную ночь Хубер и его спутники провели в открытом море целых пять часов, пока наконец маленькую лодку не обнаружил «Т-196» и их, почти без признаков жизни, подняли на борт.

Большинство прыгнувших в море умерли от холода или от потери сил. Лишь триста человек из числа тех, кого подобрали корабли сопровождения, остались в живых. Они были доставлены в Кольберг, где и сошли на берег. На рассвете корабли конвоя покинули место катастрофы. Спасать было больше некого.

Глава 25

Итак, капитан Маринеско в течение десяти дней потопил два крупнейших немецких теплохода и уничтожил более десяти тысяч человек. Нет никаких свидетельств, что он сожалел о содеянном.

По советской версии, эти десять тысяч человек являлись фашистами, хотя среди них были женщины, дети и раненые. После того, что они сделали в России, к ним не было сочувствия. И реальным фактом было то, что они мстили по принципу: «Кровь за кровь».

Конечно, у Маринеско были и личные причины радоваться своему успеху. Он стал королем советского флота по тоннажу потопленных кораблей. Он доказал на практике правильность своих взглядов и свел на нет обвинения в свой адрес за случай в Турку.

Спустя три дня он получил радиограмму, разрешающую возращение на плавбазу «Смольный». Топлива из 110 тонн осталось не так уж много. Значительно уменьшилось и количество торггед. За 35 суток похода команда устала, а «С-13» нуждалась в ремонте. Маринеско возвращался домой.

Через два дня он приблизился к Турку. Когда он увидел мачты затонувшего голландского сухогруза у входа в порт, то произвел два выстрела, сигнализируя о своих успехах. Ледокольный буксир пробил ему фарватер, и Маринеско завел лодку в порт.

Как только «С-13» пришвартовалась, на борт поднялись поприветствовать Маринеско его боевые друзья, опытные подводники. Они были наслышаны о его победах и верили, что так оно и было. Командиры подводных лодок целовали его в обе щеки, пожимали руку, хлопали по плечу.

Капитан 1-го ранга Орел сообщил Маринеско, ссылаясь на шведскую газету «Стокгольм Тиднинген», что он потопил «Вильгельм Густлоф». Вероятно, он уничтожил также и «Генерала Штойбена», а не крейсер, как предполагалось. «С-13», по словам Орла, может записать на свой счет обе победы.

По традициям Балтийского подводного флота успех командира отмечали праздничным обедом. Каждый член экипажа имел право пригласить столько гостей, сколько было уничтожено кораблей. Кульминацией праздника считался перевязанный голубой лентой жареный поросенок, который кок вносил на подносе ножками вверх.

Говорят, что обед для Маринеско устроили без поросенка. Якобы его просто не оказалось в наличии. «Позже, — сказали ему, — когда ты станешь Героем Советского Союза».

Глава 26

На следующий день после гибели «Генерала Штойбена» адмирал Дёниц представил на совещании по обстановке в рейхсканцелярии фюрера краткое сообщение:

«По вопросу о гибели госпитального судна “Штойбен” командующий ВМС докладывает, что, несмотря на болезненные потери, нельзя отказываться от использования крупных кораблей для перевозки раненых из восточных районов. В противном случае возможности по транспортировке раненых могут сократиться на 40 000 человек ежемесячно. Имеющимися в распоряжении малыми судами можно в общей сложности перевозить за тот же период не более 17 000 раненых солдат.

Было бы правильнее задействовать все наличные средства для эвакуации раненых, учитывая при этом возможные новые потери. Это лучше, чем вообще отказываться от эвакуации большого числа раненых. К настоящему времени все же удалось вывезти морским путем из восточных земель на запад в общей сложности 76 000 человек. Таким образом, потери от общего количества перевезенных людей составляют небольшой процент».

Фюрер согласился с этим предложением.

Примечательно, что Дёниц сделал упор на важность транспортировки раненых. Несомненно, он хотел произвести большое впечатление на Гитлера, который даже на последнем этапе войны верил в ее удачный исход и надеялся, что солдаты будут продолжать воевать и после выздоровления. У самого Дёница на этот счет уже не оставалось никаких иллюзий. Он понимал, что война проиграна.

Его единственной целью было вывезти из-под удара русских как можно больше людей, а перевозка раненых послужила для него лишь предлогом.

Позднее, став преемником Гитлера, Дёниц продолжал вести боевые действия на западе и отказался подписать безоговорочную капитуляцию, так как она поставила бы крест на всех спасательных операциях. Он рассказал нам, что был благодарен фельдмаршалу Монтгомери, когда тот подписал сепаратную договоренность о капитуляции: она позволила продлить эвакуацию еще на два дня до окончательной капитуляции 9 мая. Взгляды Дёница на ведение подводной войны и то, что на короткое время он стал наследником Гитлера, сделали его известным. Однако самая большая его заслуга заключалась совсем в другом. Он стал ни много, ни мало творцом крупнейшей в истории эвакуации людей морским путем.

Еще до начала весны 1945 года ему удалось собрать воедино все морские силы и средства и задействовать их для выполнения этой задачи в условиях постоянно сокращавшихся запасов угольного и дизельного топлива. В середине апреля русские заняли Готенхафен и Данциг. Другие советские войска глубоко продвинулись по Померании. Уже в начале месяца они взяли Кёнигсберг. Тридцать дивизий катком прошлись по городу и прилегающим районам. Сам город был полностью разрушен, когда генерал Лаш, раненный в ходе возглавляемой им оборонительной операции, капитулировал 9 апреля, чтобы избавить население от новых страданий. Гитлер приговорил его к смерти, а эссесовцы взяли его семью в заложники. Все это время гауляйтер Кох успешно компрометировал Лаша, постоянно докладывая Гитлеру о своей собственной борьбе и о капитулировавших предателях. Речь Геббельса, транслировавшаяся по радио из Кёнигсберга, должна была поднять у мирного населения моральный дух и укрепить волю к сопротивлению. «Немцы, — заявил он — могли бы сейчас сказать, как римляне о карфагенском полководце: “Ганнибал стоит у ворот”. Но не следует при этом забывать, что было три пунических войны, и что римляне в конечном итоге победили». С этой точки зрения, называя операцию по эвакуации кодовым словом «Ганнибал», немцы, возможно, вкладывали в нее особый смысл. Германия терпела неудачу, и враг стоял у ее ворот. Но, в конце концов, победа должна была бы остаться за ними.

Жителям Кёнигсберга победа не показалась столь очевидной, когда русские взяли город. Граф Ганс фон Лендорф, хирург и глубоко религиозный человек, который отнюдь не симпатизировал нацистам, оставил в своем «Восточно-прусском дневнике» волнующие строчки об этом времени. Он писал, что жизнь шла своим чередом. Мужчины продолжали обрабатывать поля, а рядом шли бои. Женщины подметали территорию перед своими домами, тем временем русские с боями занимали улицу за улицей.

А затем они взяли город. Описанные Лендорфом случаи, которые произошли в его госпитале, заставляют вспомнить ужас дантовского «Ада».

«И вот в дикой улюлюкающей толпе началась драка за обладание консервами и другим продовольствием, которыми могли бы питаться целый год сотни людей. За несколько часов все было уничтожено… Невдалеке русские, обступив раненых немецких солдат, обыскивали их на предмет наличия часов и годных к носке сапог. Один из них, совсем еще мальчик, вдруг ударился в слезы, потому что до сих пор ему не удалось достать себе часы. Он поднял вверх три пальца: трех человек он расстреляет, если тотчас же ему не дадут часы… Пронесся слух, что на шесть-восемь суток город будет отдан на разграбление. Я вдруг понял, что впервые за время войны в руках русских оказалось такое количество женщин. Об этом я никогда не задумывался, но происходившие события привели меня к такой мысли».

После падения Пиллау у немецких солдат и непрекращающегося потока беженцев больше не было надежного порта. В их распоряжении остались лишь песчаные дюны Хелы и несколько позиций для круговой обороны вдоль побережья. Замыкавшие отступление подразделения окапывались спиной к морю, а беженцы приютились на песчаном берегу в ожидании небольших лодок, которые могли бы доставить их на корабли, продолжавшие курсировать вдоль побережья.

Аналогия с Дюнкерком была поразительной. Русские истребители и эскадры бомбардировщиков летали над дюнами. Русская артиллерия обстреливала песчаное побережье. Теперь настал час для немцев залечь в выкопанные ими ямы и уповать на то, что смерть минует их.

Глава 27

Когда наступление 2-го Белорусского фронта приобрело широкий размах, а передовые соединения прорвались вдоль Балтийского побережья в западном направлении, операции по переброске морем стали намного опаснее. В конце февраля и начале марта 2-я боевая группа сконцентрировала свои усилия на том, чтобы отстоять немецкий плацдарм напротив Воллина. Это смешанное боевое соединение состояло из линкоров «Адмирал Шеер» и «Лютцов», тяжелого крейсера «Принц Ойген», миноносцев и сторожевых кораблей, в том числе «Т-36», сыгравшего важную роль в спасении уцелевших пассажиров «Густлофа».

Два эсминца и сторожевой корабль поддерживали трехтысячную группировку немецких войск в Кольберге, находившуюся с 7 марта в окружении. Их действия позволили военно-морским силам доставить из окружения семьдесят пять тысяч беженцев на десантных кораблях и паромах к крупным боевым кораблям, стоявшим неподалеку от побережья. В ночь на 17 марта эта операция была завершена.

В предыдущих боях 2-я немецкая армия была отброшена к линии обороны в южном направлении к маяку Риксгёфт. Здесь ей удалось стабилизировать фронт при поддержке тяжелой корабельной артиллерии, так что оставалось некоторое время для дальнейшей эвакуации. В начале марта крейсер «Принц Ойген» и старый линкор «Шлезиен» нанесли удар по советским береговым позициям. Когда у «Шлезиена» закончились боеприпасы, они были вынуждены отойти.

Чтобы противодействовать этим операциям, русские применили свою авиацию против немецких кораблей. Главным образом, это были штурмовики и самолеты-торпедоносцы с бомбами и минами на борту. Они совершили не менее 2023 самолетовылетов, чтобы помешать погрузкам в районе Данциг — Готенхафен и перед Хелой. Единственным средством зашиты от этих самолетов стал заградительный огонь зенитных орудий крейсеров и пулеметов, размещенных на малых кораблях немецкого флота. Часть транспортов была потоплена, но таким большим теплоходам, как «Дойчланд», все еще удавалось перебрасывать на запад за один рейс до одиннадцати тысяч человек.

Мины, установленные перед Хелой советскими подводными лодками, привели к некоторым потерям. На минах, которые подложила «Л-21» под командованием капитана 3-го ранга Могилевского, подорвались немецкая подводная лодка и два сторожевых корабля. На борту «Л-21» находился в это время командир дивизиона, капитан 1-го ранга Орел, человек, который в Турку спас Маринеско от трибунала.

В районе отмели Штольпебанк, ставшей для немцев чрезвычайно опасным местом, барражировали с переменным успехом подводные лодки «Л-3», «Л-21» и «К-53». В то время как немцы, несмотря на обстрелы русской авиации и артиллерии, продолжали наращивать масштабы эвакуации, советские подводные лодки выбивали поодиночке корабли из походного ордера (порядок построения кораблей в море. — Ю.Л.) конвоев. В конце концов, немцы пошли на то, что пытались сделать с ними в начале войны английские корабли и авиация. Они затопили «Гнейзенау». Перед самым падением Готенхафена и Данцига 28 и 30 марта этот линкор, получивший тяжелые повреждения и вышедший из строя, пустили на дно, чтобы создать заграждение перед входом в укрепленный военно-морской район.

В начале апреля началась операция «Вальпургиева ночь» по спасению восьмитысячного 7-го танкового корпуса, окруженного в районе Оксхёфтер Кампа.

В операции приняли участие шестьдесят десантных кораблей и небольшие плавательные средства, доставившие солдат через бухту на Хельский полуостров. Этой флотилии удалось в ночь с 4 на 5 апреля перевезти не менее тридцати тысяч беженцев из района Оксхёфтер Кампа на Хелу. Там их посадили на крупные теплоходы и транспортные корабли, которые под защитой «Лютцова», нескольких миноносцев и сторожевых кораблей, в том числе вездесущего «Т-36», стояли у побережья.

Одной из последних, кому удалось покинуть Хелу на борту миноносца, была Вильгельмина Райтш, командовавшая девушками из вспомогательного состава ВМС. Она отбирала тех, кто должен был плыть с нею на «Густлофе». Полковник граф цу Ойленберг, жена которого еще раньше успешно завершила опасный рейс, покинул Хелу в пасхальные дни. «Когда мы плыли на запад, у меня было такое чувство, что мы движемся по кладбищу погибших кораблей, — вспоминает он. — Повсюду вдоль побережья можно было видеть остовы транспортных и военных кораблей».

Теперь наступило время для успешных действий русской авиации. В начале апреля в течение лишь одной недели были потоплены тринадцать немецких кораблей. Чтобы еще больше осложнить жизнь офицерам, отвечавшим за организацию эвакуации, советские торпедные катера начали совершать рейды из района Нойфарвассер под Готенхафеном. Они стали новой угрозой. Тем не менее в апреле удалось эвакуировать 264 887 человек из района, простиравшегося от Данцигской бухты до Хелы. Немецкие боевые корабли стояли перед Хелой, прикрывая заградительным огнем своих зенитных орудий корабли с беженцами от вражеской авиации.

Ги Сайер, ставший свидетелем падения Готенхафена, в последнюю минуту был эвакуирован в Хелу. Когда его десантный корабль пристал к берегу, была объявлена воздушная тревога. Умудренный боевым опытом, солдат не поверил полицейскому, когда тот начал объяснять ему, что бояться нечего, так как зенитные орудия отгонят нападавших. Однако, когда самолеты подлетели, одна из зениток поразила самолет, после чего другие улетели обратно.

Впрочем, отражение воздушных атак с боевых кораблей было эффективным лишь непродолжительное время. Вначале «Лютцов», а затем и некоторые из эсминцев были отведены из этого района, так как у них начали заканчиваться боеприпасы и топливо. Остальные корабли получили значительные повреждения в результате не прекращавшихся воздушных налетов. 15 апреля другой большой конвой, состоявший из четырех теплоходов и транспортных судов, покинул полуостров Хелу с 20 000 беженцев и солдат. В его составе была и «Претория», а на ее мостике, забившись в угол, сидел страдающий от голода и жажды Ги Сайер. Однако он был счастлив, что наконец-то смог покинуть Восточный фронт.

Сопровождал корабль верный «Т-36». Позднее ему пришлось выйти из состава конвоя, чтобы сопровождать в Свинемюнде один из поврежденных миноносцев.

Глава 28

На следующий день в Хеле сформировали другой конвой, который должен был выйти в западном направлении. Пришло время эвакуировать 7-й танковый корпус. Его солдаты участвовали в боях под Ленинградом и проделали долгий путь, отступая с востока. Они были очень нужны, так как планировалось, вооружив их новыми танками, бросить на защиту Берлина. Среди них были капитан Юосперт и 200 солдат — остатки 35-го танкового полка, который перед отходом с Хелы принял участие в обороне плацдарма на реке Вайксель. Когда они покидали порт, то видели дым и огонь, поднимавшиеся над Данцигом.

В то время как подразделения из состава 2-й армии под командованием старшего лейтенанта Бринкманна поднимались на малые суда и баржи, чтобы переправиться на большие теплоходы, русские самолеты кружили над портом. Это было 16 апреля в 10 часов утра. Баржа, на которой нашлось место и для Бринкманна, подплывала к теплоходу «Гойя» (водоизмещение 5230 брт.) Когда они приблизились к судну, Бринкманн увидел паром, уже причаливший к нему. На пароме находились около тридцати стариков, мужчин и женщин. Две бомбы угодили в маленькое суденышко. Бринкманн не заметил какого-либо движения на пароме, когда его взрывом отбросило от теплохода. Но лейтенант видел, как в воду стекали ручейки крови.

Сразу после восхода солнца получил повреждение и «Гойя». Одна из бомб вырвала кусок палубы и ранила нескольких солдат из зенитного расчета. Капитан Плюннеке, командир корабля, спал в это время в своей каюте. Осколком бомбы его ранило в голову. Однако в сложившейся ситуации он, как и его корабль, «остались на плаву» и смогли продолжить подготовку к рейсу.

Хотя война закалила старшего лейтенанта Бринкманна, он пришел в ужас от того, что увидел на «Гойе», когда этот корабль начал принимать все новых беженцев. В течение дня на борт были взяты около 7000 человек, а новые лодки продолжали подходить. Когда погрузили весь багаж и военное имущество, на пирсе еще оставалось огромное количество отчаявшихся беженцев. В конце концов, капитан Пиннеке заявил, что может дополнительно взять не более двадцати человек. Среди беженцев была одна группа из четырех человек. Бринкманн слышал, как молодой человек с женой уговаривали пожилую пару, по-видимому его родителей. Мужчина, у которого была только одна рука, на повышенных тонах пытался убедить стариков остаться, так как они уже отжили свое и непригодны к чему-либо, а у него и его молодой жены еще все впереди. Оба старика беспомощно смотрели, как он со своей женой взбирался по веревочной лестнице, не оглянувшись на тех, кого покидал навсегда.

После 19 часов «Гойя» поднял якоря и начал движение в сторону пяти других кораблей, ожидавших его, и скудной охраны, состоявшей из двух тральщиков, которые должны были сопровождать их на долгом пути в Копенгаген. К тому времени западные порты Балтийского побережья были настолько переполнены, что корабли направлялись дальше, к оккупированной датской столице.

Построенный в 1942 году, «Гойя» был современным кораблем и курсировал по маршруту Гамбург — Америка до тех пор, пока не перешел в подчинение военно-морского флота. Он был самым быстроходным из кораблей, составлявших конвой, поэтому в походном строю занял место, наиболее удаленное от берега. Днем во время воздушного налета вблизи порта было потоплено небольшое судно «Бельке», и командир конвоя прекрасно понимал, что русские самолеты успели в деталях сообщить на торпедные катера и подводные лодки о характере конвоя и времени его выхода в море.

Из-за повреждения в двигательной установке одного из кораблей конвой приостановил свое движение. Когда неисправность наконец устранили, «Гойя», как самый быстроходный корабль в составе конвоя, вынужден был подстроиться под движение самого тихоходного из судов.

Когда корабли подошли к самой опасной точке в районе отмели Штольпебанк, наступила ночь. Луна скрылась за тучами, на палубе почти никого не осталось. Одним из немногих, находившихся там, был старший лейтенант Бринкманн, который заступил на вахту с 22.00 до полуночи. Перед окончанием дежурства он решил подняться на мостик. К этому моменту «Гойя» находился в 60 милях от побережья Померании, как раз напротив порта Штольпе.

В своем старом минном заградителе, подводной лодке «Л-3», которой не удалось потопить «Кап Аркону», поджидал новую цель капитан 3-го ранга Владимир Константинович Коновалов. Крупный, серьезный мужчина, он считался одним из лучших штурманов в подводном флоте. Прежде чем стать в октябре 1944 года командиром подводной лодки «Л-3», он прослужил на ней три года старшим помощником. В то время «Л-3» считалась самой удачливой подводной лодкой советского флота. В 1941 году на поставленных ею минах подорвались четыре корабля, в 1942 году — шесть, а в первые три месяца 1943 года — еще три корабля, включая подводную лодку U-416. Успеха Коновалов добился заслуженно. Он хорошо знал Маринеско и восхищался его выдержкой и мужеством, однако не скрывал, что ему претят выходки одессита. Через двадцать лет после окончания войны Коновалов скончался от инфаркта. К тому времени он был контр-адмиралом, а его сыновья, Евгений и Марк, стали командирами атомных подводных лодок. Но корабли его сыновей представляют собой совсем другой мир в отличие от подводной лодки «Л-3» с ее конструктивными недостатками, в которой их отец подкарауливал врага в засаде у отмели Штольпебанк.

Когда старший лейтенант Бринкманн поднимался на мостик, Коновалов изучал через перископ очертания приближавшегося корабля. В 23.56 он выпустил две торпеды, которые попали в центр и корму «Гойи».

Офицеры «Гойи» и Бринкманн услышали два оглушительных взрыва. Затем был подан сигнал покинуть корабль, и со всех сторон на верхнюю палубу устремились солдаты и беженцы. Сразу после этого корабль разломился надвое, а его мачты обрушились на метавшихся людей. Через четыре минуты «Гойя» затонул. Он исчез с поверхности воды, и у Коновалова, наблюдавшего за ним с мостика «Л-3», создалось впечатление, что его вообще никогда не существовало.

Но у людей, находившихся на борту «Гойи», было время почувствовать смертельный ужас. Некоторым из них удалось спастись. Волна смыла Бринкманна в море. Взбираясь на спасательную лодку, он увидел, как из воды ударил столб пламени. Это взорвались паровые котлы. Затем наступила тишина. Когда остатки конвоя исчезали в ночи, спасшиеся люди могли услышать лишь несколько криков и выстрелов. Бринкманн тоже достал свой пистолет, но, преодолев первое импульсивное желание покончить жизнь самоубийством, он выбросил его в море.

Ему пришлось отбиваться от нескольких солдат, пытавшихся вышвырнуть его из лодки. Бринкманна выловил из воды спасательный катер, на котором ему удалось добраться до Копенгагена.

Он оказался одним из немногих, кому повезло. Из 7000 мужчин и женщин, которые, по различным оценкам, находились на борту «Гойи», удалось спасти только 183 человека. Едва ли когда-нибудь за столь короткое время в море одновременно погибало такое большое количество людей. Среди погибших был также капитан Кюсперт. Лишь семеро его подчиненных достигли берега. 35-й танковый полк прекратил свое существование.

По данным советских источников, лодка Коновалова «подверглась атаке глубинными бомбами, но в их разрывах погибли сами трусливые солдаты противника». С трудом верится, что действительно был проведен массированный сброс глубинных бомб, так как маленький конвойный корабль едва ли мог причинить подводной лодке серьезный ущерб.

На следующий день Коновалов вновь маневрировал в этом районе. Советские самолеты повредили небольшую канонерскую лодку «Роберт Мюллер-6», а «Л-3» нанёсла ей завершающий смертельный удар.

В то время потопление «Гойи» почти не привлекло к себе внимания. Германия уже привыкла к катастрофам. Тем не менее его гибель была скрупулезно зафиксирована 18 апреля в документе, представленном на докладе по обстановке в главной квартире фюрера. Это была последняя, так называемая конференция, о которой сохранились документы в немецких архивах: Гитлеру оставалось жить всего двенадцать дней.

«Гибель нескольких сотен человек (это ошибка машинистки, должно быть слово “тысяч”) дает основание командующему ВМС обратить внимание на крайне низкий процент людских потерь — всего 0,49 % — в ходе осуществленных до настоящего времени транспортных перевозок по Балтийскому морю. Болезненные утраты, вызванные гибелью отдельных кораблей, производят сильное впечатление. Однако при этом забывается, что в то же самое время благополучно достигает портов назначения огромное количество кораблей со многими ранеными и беженцами на борту».

Эти факты соответствовали действительности. В период с 1 по 8 мая небольшие суда вывезли 150 000 человек с песчаного побережья на полуостров Хела. Оттуда транспортные и боевые корабли начинали свой опасный путь, огибая отмель Штольпебанк. 3 мая два транспорта, сопровождаемые миноносцами, покинули Хельский полуостров. Одним из кораблей сопровождения был «Т-36». Он отправился в свой последний рейс. На следующий день в районе Свинемюнде в него попала бомба, затем он напоролся на мину и затонул. Корабль и его командир, капитан-лейтенант Роберт Херинг, прошли короткий, но суровый отрезок войны. Когда затонул «Густлоф», они проявили удивительную храбрость. Они перехитрили Коновалова и «Л-3». А с 25 января «Т-36» непрерывно использовался для эвакуации в качестве корабля сопровождения.

, За указанный период германский торговый флот и военно-морские силы, используя корабли всех типов — от самых роскошных теплоходов до рыболовного траулера, переправили на запад в общей сложности 1 420 000 беженцев.

Последний конвой вышел 8 мая, в день капитуляции Германии, из Либау, самого восточного из Балтийских портов. До самого конца войны эти порты удерживали немецкие дивизии, продолжавшие сражаться в Курляндии. Конвой состоял из 65 небольших судов, поделенных на четыре группы. На борту этих кораблей находилось почти 15 000 человек.

На следующий день русским кораблям удалось настичь самый тихоходный из них и взять в плен 300 человек. Это событие положило начало новой эре. Солдаты, которым удалось избежать пленения, добрались до своих домов и помогли Западной Германии стать мощнейшей экономической державой Европы. Попавшие в плен были доставлены в лагеря и помогали возрождению Советского Союза.

Глава 29

20 апреля 1945 года штаб Краснознаменного Балтийского флота опубликовал список моряков, награжденных орденами и медалями за мужество, проявленное в боевых походах в первые три месяца года.

«С-13», все еще находившаяся в порту Турку после продолжительного похода, была отмечена коллективной наградой и стала «Краснознаменной подводной лодкой». Это была почетная награда. «С-13» стала второй лодкой в дивизии, которая получила ее.

Но Маринеско был разочарован. По его мнению, «С-13» могли бы перевести в разряд элитных лодок, сделав ее «гвардейской», то есть удостоить звания, которое в ходе войны получили только шестнадцать подводных лодок.

Каждый член экипажа был награжден Орденом Отечественной войны. Но во время войны миллионы получили этот орден. Маринеско считал, что он заслужил звание Героя Советского Союза. Однако пятиконечную звезду с красной колодкой, которую носили поверх всех других наград, ему так и не вручили. Он не получил даже второго ордена Ленина и довольствовался очередным орденом Красного Знамени, который вручался за время войны 250 000 раз.

Быть Героем Советского Союза означало совсем другое. Это была честь, которой удостоились только 11 600 человек.

Маринеско особенно рассердило то, что нигде ничего не говорилось о потоплении «Вильгельма Густлофа» или «Генерала фон Штойбена». Это означало, что начальство не в полной мере признает факт потопления этих кораблей лодкой «С-13».

Маринеско не уставал доказывать, что потопил фашистские корабли общим тоннажем 52 144 тонны. Это был рекорд. Он утверждал, что отправил на морское дно по меньшей мере 10 000 фашистов, то есть целую дивизию. Это тоже был рекорд. Но ‘никто не прислушался к нему. Его гнев не знал границ, когда он узнал, что капитану 3-го ранга Владимиру Коновалову дали звание Героя Советского Союза за потопление теплохода «Гойя».

Коновалов был одним из шести балтийских подводников, из 600 моряков, получивших такую награду. Он, действительно, заслужил ее. Командование признало факт потопления им десяти кораблей противника. Хотя тоннаж четырех кораблей не удалось точно установить — это могли быть и небольшие траулеры, к тому же водоизмещение «Гойя» составляло лишь 5600 тонн, в его пользу говорило то, что он с первых дней войны непрерывно участвовал в боевых операциях. Спокойный й надежный, он совершил больше боевых походов, чем его непоседливый соперник.

Война близилась к концу, и теперь у Маринеско было не так уж много дел. В течение шести недель его лодку отремонтировали и подготовили к выходу в море. Но командование подводными силами в Кронштадте, казалось, не спешило выпускать лодку в море. Маринеско становился все более раздражительным, пил и вступал в конфликт с каждым, кто плохо отзывался о его подводной лодке. Много времени он проводил за составлением большого отчета о своем последнем походе, исходными данными для которого послужили записи в вахтенном журнале.

Позднее капитан 1-го ранга Орел отправил этот отчет в Кронштадт. Маринеско начал работать над еще более крупным проектом — научной разработкой на тему «Анализ торпедных атак “С-13”». Он надеялся, что его работа станет на советском флоте настольным пособием по ведению подводной войны.

Маринеско не страдал ложной скромностью. Он считал, что его опыт и его успехи давали ему основание выступать с рекомендациями по проведению атак. Он полагал также, что его заслуги превосходят достижения всех остальных командиров подводных лодок, и как только штаб' ВМФ официально их признает, они станут известны всему флоту. Он был асом. Он был убежден в том, что имел право сказать то, что стоило бы услышать другим.

Маринеско прилежно работал над рукописью, детально описывая свои методы атак. Разбирал сильные и слабые стороны подводных лодок класса «С» и критиковал технические недостатки и тактическую отсталость советского подводного флота.

Действительно, было что критиковать. Независимые военно-морские эксперты указывали на технические недостатки торпед, плохую акустику и слишком большую шумность двигателей. Но русские моряки без всякого преувеличения воевали смело и настойчиво на этом плохом вооружении. Командная структура и тактические концепции также были консервативными и устаревшими. Особенно доставалось от Маринеско авиации, которая была не в состоянии модернизировать свою разведывательную аппаратуру для наведения подводных лодок на цели. Он критиковал устаревший метод использования подводных лодок в строго указанных квадратах, поскольку он ограничивал маневрирование. Подводные лодки могли только отсиживаться в засаде, не имея возможности охотиться. Маринеско требовал большей свободы для охоты, главным образом в контакте с авиацией и другими подводными лодками.

Его работа являлась, по сути, разумно составленной докладной запиской о современном ведении войны. Прежде чем капитан 1-го ранга Орел дал ей дальнейший ход, Маринеско ознакомил с ее содержанием своих друзей. Они справедливо предостерегли его, что он тем самым дает козыри в руки своих врагов. Они объяснили, что штабное руководство с большой неохотой воспримет его замечания о вооружении, тактике и командной структуре, и он вновь вызовет неприязнь в высших инстанциях. Докладная записка Маринеско могла иметь и другие негативные последствия, так как он критиковал не только ВМФ, но и военно-воздушные силы.

Обычные командиры не самого высокого звания, наверное, задумались бы после таких дружеских предостережений, стоит ли подавать такую докладную записку, учитывая, что и в менее значимых подразделениях вооруженных сил СССР аресты и казни были повседневным явлением.

Сейчас, когда Советский Союз не нуждался в активной пропаганде патриотизма и мужества тех, кто отважно воевал с Германией, Сталин и его тайные службы вновь начали усердно хватать всех, от кого исходил дух свободомыслия.

Но Маринеско игнорировал все предостережения и делал все, чего опасались его друзья. Он показал свои исследования и тем, кто ему завидовал, давая им, а также терпеливо ждущему своего часа Особому отделу, который не забыл, что Маринеско ускользнул от него после инцидента в Турку, в руки желанное оружие.

Его докладная записка никогда не была опубликована и никто не знает о ее дальнейшей судьбе. Единственный след, который мы смогли найти, указывает на школу подводного плавания в Кронштадте, где преподаватели использовали в своих лекциях отдельные положения его исследований.

В начале мая 1945 года Маринеско в последний раз отправился в боевой поход. 8 мая капитулировала некогда мощная гитлеровская машина, а 9 мая Москва салютовала советским Вооруженным силам 30 залпами из 1000 орудий. Это был День Победы.

Александр Маринеско и его экипаж услышали об окончании войны, когда всплыли у острова Борнхольм для зарядки аккумуляторных батарей. Лед растаял, вечер был теплым и приятным. Мягкий ветер приносил с острова ощущение близкого лета. «С-13» отпраздновала конец войны водкой и копчеными сосисками.

Отныне не надо было опасаться прохождения минных полей. Не нужно было лежать на дне мелководного Балтийского моря, затаив дыхание, когда вокруг взрывались глубинные бомбы. Больше не будет перекрестного обстрела немецкой артиллерии, когда приходится идти вдоль Финского залива будто сквозь строй шпицрутенов. Не будет и выходов в атаку, и ожидания взрывов торпед по курсу немецкого корабля. Все это осталось в прошлом. Но Маринеско оставался в море до окончания срока похода, так как Сталин не доверял союзникам и продолжал держать свои вооруженные силы в боевой готовности. «С-13» вернулась в Кронштадт к вечеру 24 мая. В этот день в Кремле устрожили большой банкет, и первый тост был произнесен за здоровье русских воинов.

Спустя месяц в Москве состоялся грандиозный двухчасовой Парад Победы. По Красной площади шли танки «Т-34», сокрушившие германский вермахт. За ними следовали большие колонны сухопутных войск и военно-морского флота, а над их головами с грохотом проносились сотни боевых самолетов.

Ни один член экипажа «С-13» не был приглашен в Москву для участия в параде. (По данным Н. Я. Редкобородова, в параде участвовали командир отделения мотористов В. Прудников и радист С. Булаевский. — Ю.Л.). Никто из них особенно не печалился по этому поводу. Они сполна насытились войной и хотели лишь одного — вернуться домой. Все, кроме Маринеско, одержимого одной мыслью. Он должен был заставить командование ВМФ признать факт потопления подводной лодкой «С-13» немецких кораблей «Вильгельм Густлоф» и «Генерал Штойбен» и согласиться с тем, что эти операции принесли единственную в своем роде славу экипажу, дивизии и всему Балтийскому флоту.

Он признался — друзьям, что ведет самый трудный бой в своей жизни.

Маринеско потребовалось пятнадцать лет, чтобы одержать победу. Он приобрел врагов и потерял друзей. Он надоедал штабным офицерам просьбами пересмотреть указ о награждении от 20 апреля. Он замучил всех, кто его окружал, горькими жалобами на несправедливость.

«Война окончена, Саша», — говорили ему сослуживцы. Вначале они сочувствовали ему, затем потеряли терпение. «Забудь о “Вильгельме Густлофе”», — просили они его. Но Маринеско продолжал бороться.

Спустя 23 года адмирал Николай Кузнецов описал атаку «Густлофа» так как ему это было известно на данный момент. В своей статье, опубликованной в одном из ленинградских журналов («Нева». 1968. № 7. — Ю.Л.), он с похвалой отозвался о достижениях «С-13». Однако Кузнецов настаивал, что ему, хотя тогда он являлся Главкомом ВМФ, до начала марта ничего не было известно о гибели «Густлофа». В начале февраля на Ялтинской конференции, на которой Черчилль наседал на Сталина с просьбой как можно быстрее занять данцигские порты, чтобы снять угрозу со стороны немецких подводных лодок, о гибели немецких подводников, находившихся на борту «Густлофа», не было сказано ни слова.

Кузнецов полагал, что потопление «Густлофа» в этой связи определенно стало бы предметом разговора, если бы Сталин или кто-нибудь в ставке знал о гибели корабля. По его мнению, никто не был проинформирован об этом. Кузнецов писал: «Дело в том, что наши Вооруженные силы одерживали одну победу за другой. Не проходило и дня без салюта в честь освобождения одной из столиц или города, победы над крупной вражеской группировкой, форсирования важной водной преграды и овладения дорогой или железнодорожным узлом. Грохот орудий и разноцветных ракет, которые сопровождали каждый залп — иногда до 24 выстрелов — заглушили взрывы торпед “С-13”, которые потопили фашистские корабли».

Адмирал Кузнецов утверждает также, что статья в газете «Стокгольм Тиднинген» является единственным подтверждением факта потопления. Ее прочитали в Москве только после войны. В ней говорится, что одновременно с лодкой Маринеско в тот период в Данцигской бухте действовала советская авиация, поэтому не исключалась возможность, что лайнер потопили летчики. Во всяком случае, некоторые из офицеров могли считать именно так.

Кузнецов вспоминает, что в начале апреля Генеральный штаб получил представление на награждение Маринеско особо почитаемым званием Героя Советского Союза. Но это предложение не было поддержано. «Нашлись люди, которые указали на слабости и недостатки Маринеско, и напомнили, что, даже совершив героический поступок, он способен на следующий день с опозданием вернуться на корабль или другим образом нарушить воинскую дисциплину».

Были и те, кто открыто выступал против Маринеско… Завидуя его популярности, некоторые из его сослуживцев считали, что ему просто повезло, что оба корабля попросту представляли собой удобную цель. Они утверждали, что среднестатистический командир лодки с обычными знаниями и стандартной храбростью точно также уничтожил бы оба корабля и скрылся под защитой темноты.

Кузнецов достаточно дипломатично отводит эти аргументы. Он признает, что каждый русский командир в подобной ситуации поступил бы точно также, но добавляет, что Маринеско искал врага и «С-13» совершила блестящий маневр, чтобы выйти на позицию атаки. Кроме того, когда его преследовали и накрывали глубинными бомбами, он принял правильное решение и вывел подводную лодку и экипаж в безопасное место.

Адмиралу тоже пришлось пережить удары судьбы. После войны он был смещен с поста 1-го заместителя Министра обороны и Главкома ВМФ. В конечном итоге его назначили на незначительную должность в аппарате Министерства обороны, понизив в звании до вице-адмирала.

В своих мемуарах Хрущев описывает, как на Президиуме ЦК КПСС отклонили предложение Кузнецова о создании ударного, но дорогостоящего Военно-морского флота. «Я видел, как кипел от злости Кузнецов. С того дня он открыто выступал не только против наших решений, но и против членов нашего руководства. Он начал спорить с нами, и часто его упрямство и нетерпимость проявлялись в открытую…»

Эти слова можно отнести и к Александру Маринеско, который летом 1945 года начал спорить со своим командованием.

«Ас атаки» был отстранен от командования «С-13» в сентябре 1945 года. Ему предложили стать командиром тральщика. Озлобленный и в подпитии он отказался командовать этим кораблем, за что его понизили в звании до старшего лейтенанта. Враги сразу набросились на «одесского рубаху-парня», а дело, заведенное на него в НКВД, снова сняли с полки. В октябре его уволили из военно-морского флота «за халатное и недостойное отношение к службе».

Потрясенный этим ударом, но не потерявший мужества, Маринеско пытался защищаться. Он устроился в торговый флот, который был своеобразной частью военно-морских сил. Он полагал, что там оценят его опыт. Вместо этого было установлено, что он страдает близорукостью на один глаз. В обычных условиях близорукость не стала бы препятствием при устройстве на работу в торговый флот, он смог бы даже занять командную должность в военно-морском флоте. Определенно это не помешало ему потопить «Густлоф». Но его дело вновь было открыто в НКВД. Маринеско считался неблагонадежным. Возможно, сочли нецелесообразным давать ему должность, позволявшую посещать иностранные порты.

В апреле 1946 года 33-летний бывший командир подводной лодки Александр Маринеско, кавалер ордена Ленина и двух орденов Красного Знамени, награжденный многочисленными боевыми медалями, был списан на берег. Он устроился на работу заведующим складом на предприятие, занимавшееся продажей стройматериалов.

Глава 30

Владимир Дмитриев, автор книги «Атакуют подводники», пишет: «Вскоре после войны Маринеско покинул ВМФ и вернулся к своей довоенной профессии. Это был торговый флот. В должности капитана (на самом деле старшего помощника. — Ю.Л.) советских теплоходов “Ялта” и “Север” (в действительности “Севан”. — Ю.Л.) он побывал на многих морях. Но война заставила его заплатить свою цену. Левый глаз капитана стал видеть хуже, и в 1950 году Маринеско решил сойти на берег. Бывшего подводника Балтики сердечно встретил коллектив одного из ленинградских предприятий».

Эти данные не соответствуют истине. Маринеско не вернулся в торговый флот. Он не командовал ни «Ялтой», ни «Севером». В 1950 году он уже был в Сибири.

Ленинград находился 900 дней в осаде немцев, которые не дошли до центра города всего семь километров. От бомб, артиллерийского огня, болезней и голода во время блокады умерли 600 000 человек. Оставшиеся в живых делали лепешки из древесных опилок, в единичных случаях дело доходило даже до каннибализма. Город лежал в развалинах. После войны жизнь была серой и суровой. Продовольственных и промышленных товаров чаще всего не хватало. На черном рынке торговали все и всем. Взяточничество и коррупция стали частью жизни. Там, где дело доходило до каннибализма (сегодня обнародованы факты и людоедства. — Ю.Л.), незначительные «преступления во имя выживания» казались несущественными.

Одесский парень, который провел детство рядом с жуликами всех мастей, мог стать своим в этой среде. Озлобленный и униженный увольнением из рядов ВМФ, Маринеско не мог найти работу на море и пил. Ему бы многое простили, свяжись он с коррумпированными чиновниками и спекулянтами. Но он этого не сделал.

Маринеско не потребовалось много времени, чтобы установить: на предприятии, куда он устроился на работу, директор и часть рабочих брали взятки за поставки стройматериалов с партийных чиновников, строивших себе дачи в окрестностях Ленинграда. Маринеско мог промолчать. Вместо этого он громогласно заявил о том, что видел и против чего выступал: «Не для того мы победили фашистов». Он не хотел иметь с этим ничего общего. Директор выжидал, когда Маринеско совершит промах.

Многое из того, что затем произошло, осталось неясным. Ленинградские власти не очень охотно открывают дела, которые они презрительно называют «мелкими». И по тогдашним масштабам, действительно, этот случай был незначительным. Но он стоил Маринеско значительной части его жизни.

В ловушку его завело великодушие. Обнаружив во дворе своего предприятия несколько тонн бракованных стройматериалов (на самом деле слежавшихся брикетов угля. — Ю.Л.), он предложил директору, раздать их рабочим в качестве новогоднего подарка, вместо того, чтобы их попросту выбрасывать. Маринеско лично контролировал распределение этих стройматериалов и отказался брать за это деньги.

Но осведомители и провокаторы являлись частью российской действительности, и через несколько недель один из них донес о поступке Маринеско в милицию. Расследование привело на строительное предприятие и к Маринеско. Директор заявил, что этот хлам был вывезен со двора без его разрешения. Маринеско арестовали. Ему предъявили обвинение в расхищении государственного имущества. Кража стройматериалов была в то время широко распространенным явлением, которое едва ли поддавалось контролю. Чиновники и милиция чаще всего закрывали глаза на такие дела. Некоторое время казалось, что Маринеско избежит уголовного наказания, ограничившись исключением из коммунистической партии. Однако, в конце концов, он предстал перед ленинградским народным судом. Прокурор, бывший морской офицер, констатировал, что Маринеско не совершил преступления и его случай не подходит под уголовную статью. Он потребовал оправдать подсудимого — случай весьма необычный для российского суда. Члены суда согласились с ним. Неожиданно председатель суда (женщина) выступила против. Она распорядилась оставить Маринеско под арестом и назначила повторное судебное разбирательство.

С этого момента у бывшего командира «С-13» уже не было шансов на то, что его дело будет иметь благополучный исход. Дело Маринеско передали в Особый суд, состоявший из трех офицеров НКВД, именуемый «тройкой». Он специализировался на политических преступлениях и отправлял осужденных в трудовые лагеря. Вынесенный Маринеско приговор — «три года» — сам по себе был не слишком суровым наказанием. Самым ужасным было место, где предстояло его отбывать. Маринеско отправили на Колыму. Хотя это был лишь один из островков «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына, зато он был известен как самый страшный среди всех трудовых лагерей.

В своей книге «Колыма, лагеря смерти» Роберт Конквист пишет:

«Ужас Колымы заключается не в географических или климатических особенностях, а в решениях, сознательно принятых в Москве. До 1937 года лагерь имел хорошую систему хозяйствования, и смертность была низкой. Хотя это был район вечной мерзлоты, здешний климат удивительным образом благоприятно отражался на здоровье хорошо питающихся и тепло одетых мужчин. В первое время лагерное начальство главным образом было озабочено увеличением добычи золота. Позднее более приоритетным направлением деятельности стало уничтожение заключенных (это открыто признал один из начальников лагеря).

В начальный период деятельности рабочих лагерей символом всей системы являлись Соловецкие острова в Белом море. Именно там фиксировалась самая высокая смертность. В тридцатые годы на первое место вышли лагеря на Беломорском канале. Когда система принуждения достигла своего наивысшего развития, Колыма превратилась в место устрашения и оставалась им последующие пятнадцать лет, символизируя все худшее в системе трудовых лагерей в зоне вечной мерзлоты».

Маринеско, по-видимому, услышал о Колыме еще в ленинградской тюрьме «Кресты» и понял, что у него мало шансов выйти на свободу через три года. ГУЛАГ так легко и просто не отпускает своих жертв. Ему оставалось надеяться, что он выдержит бесконечно долгий путь этапирования на Дальний Восток Советского Союза. Он прилагал усилия, чтобы к нему относились не как к политическому заключенному и давали сносную работу. Возможно, готовясь к ссылке, он вспоминал песню, которую пели в Одессе арестанты: «Прощай, Одесса, сладкий карантин. Завтра мы едем на Сахалин» (карантином называли медпункт в одесском порту, где арестанты проходили медобследование).

Неизвестно, как повлияло на приговор дело Маринеско, заведенное когда-то органами НКВД. Определенно, оно было знакомо судьям, когда они решили отправить Маринеско в Сибирь, уготовив ему судьбу, способную сломать жизнь самым мужественным людям.

Вагоны, в которых заключенные перевозились в Сибирь, назывались «столыпинами», по фамилии одного из царских сановников, подавившего революцию 1905 года и направлявшего в подобных вагонах арестантов на Восток. «Столыпин» — обычный железнодорожный вагон, поделенный на купе, но без окон. С виду типичный почтовый вагон. В пяти из девяти отсеков размещались заключенные, в остальных сидели охранники. Двери в купе заменяли решетки. Незабываемое описание дает Солженицын: «Если посмотреть от входа, то вагон поразительно напоминает зверинец. На полу и подвесных досках скрючились воющие человекоподобные существа, протягивающие с мольбой руки сквозь решетку, молящие о воде и еде. Ни в одном зоопарке не встретишь одновременно такого количества живых существ, размещенных в одной клетке».

Солженицын описывает, как один человек три недели провел в таком отсеке, где вначале было набито 36 человек. Несколько дней подряд он висел между людьми, не касаясь ногами пола. Постепенно заключенные умирали, и их вытаскивали наружу между ногами оставшихся. Таким образом, появлялись некоторые удобства. Это было осенью 1946 года.

«Путешествие» Маринеско из Ленинграда в Сибирь по дороге протяженностью 9000 километров началось в 1949 году и продолжалось несколько — месяцев. Кроме суровых условий этапирования, созданных охранниками, были и другие опасности. Закоренелые преступники и убийцы мучили и обирали тех, кого они считали наиболее уязвимыми: политических заключенных, осужденных по 58-й статье за антисоветскую агитацию. «Блатные» — воровская община, которые запугивали и грабили «политических» — господствовали в ГУЛАГе. Кроме того, они пользовались покровительством охраны. В вагоне Маринеско также имелась подобная группа. Возглавлял ее бывший полицай, осужденный на 25 лет за то, что помогал немецким карателям устраивать облавы на гражданское население. Охранники назначили его старостой вагона и поручили ему особое задание — распределять еду.

Позже Маринеско рассказывал, что этот человек и небольшая группа уголовников начали терроризировать всех остальных. «Эта свинья и его компания себе наливали по две тарелки супа, а остальным выдавали по одной, да и то лишь половину порции. Скоро я понял, что никогда не увижу Тихого океана, если так дело пойдет и дальше. Я должен был что-то предпринять.

Нас было восемь моряков в вагоне. Довольно легко удалось их сплотить. Когда началась раздача супа, я подал знак, и мы набросились на уголовников. Полицая избили так, что он чуть концы не отдал. Во всяком случае, он заткнул свой рот. Затем я выбрал старосту, молодого парня, получившего пять лет за кражу банки тушенки при разгрузке судна. Комендант поезда увидел, что мы не намерены бежать, и закрыл глаза на инцидент. Таким образом, мы добрались до Владивостока».

Но это еще не было концом поездки. Корабль с арестантами ходил от Находки до Ванино, что недалеко от Хабаровска (300 км. — Ю.Л.), и далее в северном направлении к колымскому порту Нагаево — воротам лагерей смерти.

Десятки тысяч голодных и больных мужчин и женщин сгонялись группами в плавающие тюрьмы. Там они вповалку лежали в переполненных помещениях. Об этом пишет Рой Медведев в своей книге «Наша сила в правде»: «Хлеб им бросали через люки на палубе, как диким зверям. Тех, кто умирал в пути, а таких было немало, просто выбрасывали за борт. Ответом на беспорядки или организованный протест была ледяная вода, которую закачивали в трюмы из Охотского моря. После такого “душа” тысячи заключенных или умирали, или с тяжелыми обморожениями попадали в магаданские больницы».

Другой характерной особенностью этого перегона были изнасилования. Заключенные женщины становились жертвами и охранников, и уголовников. Женщины, последовавшие в лагерь за своими мужьями, вынуждены были заниматься проституцией, чтобы выжить.

По прибытии в Нагаево заключенных распределили по 125 лагерям. Многие оставались в них навсегда.

Достаточно было от двадцати до тридцати дней, чтобы здоровый мужчина превратился в развалину. Варлам Шаламов, ветеран колымских лагерей, пишет: «Шестнадцать часов работы в шахте без отдыха, систематическое истощение, одежда, превратившаяся в лохмотья, сон в дырявых палатках при температуре — 60 °C — все это оказывало самое негативное воздействие. Избиение со стороны бригадиров, старост бараков из числа уголовников, а также охраны ускоряли гибель людей».

Медведев сообщает, что все ворота в колымских лагерях были украшены надписями, взятыми из лагерных инструкций, такими как «Работа — дело чести, мужества и героизма».

В такое место прибыл Маринеско, ас-подводник Балтийского флота. (А. Крон в повести «Капитан дальнего плавания» пишет, что Маринеско оставили в порту Ванино. — Ю.Л.). Его сообразительность помогла ему и здесь. Баржи, доставившие заключенных, привезли также продукты для шахт и лагерей. Их требовалось разгрузить, а затем заполнить баржи продукцией ГУЛАГа для обратного рейса во Владивосток. Маринеско неплохо разбирался в такелажных работах. Физически он был крепким мужчиной и не проходил по политической статье. Почему он не имел права стать одним из привилегированных заключенных? Почему он должен умереть, как три миллиона других арестантов? Он убедил начальство, что вместе с другими восемью моряками сможет организовать великолепную бригаду докеров.

Как когда-то в Балтийском море, сейчас речь шла о спасении собственной жизни.

В 1955 году, через два года после смерти Сталина, открылись ворота трудовых лагерей. Миллионы заключенных вернулись домой, к прежней жизни. Некоторые были реабилитированы посмертно. Немногие из выживших дождались извинений за «перегибы, связанные с культом Сталина».

Маринеско пережил все и после долгого пути вернулся в Ленинград, где нашел работу на одном из предприятий (о котором писал Дмитриев). Его восстановили в рядах коммунистической партии. Это было знаком, что ему простили то, из-за чего он был отправлен на Колыму.

Маринеско не забыли. Даже в самые мрачные послевоенные годы друзья вели борьбу за его освобождение и реабилитацию. Постепенно дело продвигалось. Прорыв наступил в 1960 году, когда советское телевидение рассказало о гибели «Густлофа», а Маринеско назвали человеком, которому удалось потопить его.

Сразу после этого он был восстановлен в звании капитана 3-го ранга запаса и получил право на соответствующую пенсию. Центральный военно-морской музей в Ленинграде также по достоинству оценил его заслуги.

В этом музее (расположенном в здании бывшей Биржи труда) хранится 200 000 экспонатов. В одной из витрин зала № 8, посвященного «победе над фашизмом в Восточной Пруссии в 1945 году», помещена фотография Александра Ивановича Маринеско с шестью медалями, орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны обеих степеней и медалью «За оборону Ленинграда» на груди.

Посетителям сообщают, что А. И. Маринеско в период с 1943 по 1945 годы командовал подводной лодкой «С-13», которая потопила три вражеских транспорта, а 30 января 1945 года атаковала германский фашистский лайнер «Вильгельм Густлоф» водоизмещением свыше 25 000 тонн. Три торпеды, как свидетельствует запись, поразили цель, и вражеский корабль затонул. На борту лайнера, который нацисты использовали для эвакуации из Данцига, находились несколько тысяч солдат, матросов и офицеров, а также большое количество подводников.

Фоторепродукция статьи одной из шведских газет служит подтверждением этой записи. Ни название газеты («Стокгольм Тиднинген»), ни дата публикации не приводятся. Статья переведена на русский язык и гласит:

«По сообщению одной из утренних газет немецкий корабль “Вильгельм Густлоф” водоизмещением 20 000 тонн был торпедирован в четверг вскоре после выхода из Данцига и затонул. Из 8000 человек, находившихся на борту, спаслись лишь 988 человек. На корабле были 3700 специалистов-подводников, участвовавших в войне, и 4000 беженцев из Восточной Пруссии. Спустя десять минут после попадания торпед, лайнер начал погружаться и еще через пять минут затонул» (сообщение без упоминания фамилии автора с большими неточностями. — Ю.Л.).

Признание пришло слишком поздно. Хотя теперь имя Маринеско стояло в одном ряду с другими знаменитыми именами и справа от его портрета висели фотографии героев-подводников, тем не менее пятнадцать лет, до 1960 года, он оставался «нежелательной персоной». Ни его имя, ни достижения не упоминались в советской прессе. Музей в то время также был ненамного информативнее. Информацию посетителям подавали так, словно никакого Маринеско никогда не существовало и не было потопления двух немецких лайнеров. Единственным скупым напоминанием о подводной лодке служила картина, написанная маслом, и без всякой подписи висевшая на стене музея. На ней была изображена подводная лодка «С-13» в штормовом море, а на заднем плане — корабль. Сотрудники музея рассказывали об успехах подводной лодки и называли имя ее командира, только когда посетители просили разъяснений.

Отметим, что благодаря усилиям и мужеству писателей Александра Крона и Сергея Смирнова, а также поддержке адмиралов Ивана Исакова и Николая Кузнецова герой войны был реабилитирован, восстановлен в звании и в пенсионном пособии, а также занял место в музейной экспозиции.

В октябре 1963 года на традиционной ежегодной встрече подводников-балтийцев в Кронштадте друзьям Маринеско наконец удалось вручить ему жареного поросенка. Все встали и начали аплодировать Маринеско. Справедливость, наконец, восторжествовала.

Но это произошло с опозданием на восемнадцать лет. Три недели спустя Маринеско умер от рака.

Глава 31

Война на западе закончилась в полночь 8 мая. В последние дни район Балтийского моря — территория, где когда-то все началось — вновь превратился в эпицентр событий.

Эвакуация по Балтийскому морю была последней крупной операцией Третьего рейха. Всегда есть что-то особенно трагическое в последнем сражении войны, в смерти мужчин и женщин в преддверии мира. Возникает вопрос: почему должно было погибнуть так много людей на «Вильгельме Густлофе» и других кораблях в холодных северных морях в тот момент, когда наступление мира уже было совсем близко? Каков истинный результат последних морских операций, принесших так много страданий и лишений?

Чтобы найти ответы на эти вопросы, нужно вспомнить то, что произошло в Европе после окончания войны. В первую очередь следует принять во внимание образование Федеративной Республики Германия и ее интеграцию в новую Европу. В Европу, которая сплотилась в условиях угрожающего давления со стороны Советского Союза. Также интересно выслушать мнение государственных деятелей того времени, которые сегодня имеют возможность спокойно вспомнить события, происходившие тогда.

Гросс-адмирал Карл Дёниц с гордостью утверждает, что невозможно переоценить значение морских операций того времени. Он убежден, что они помогли заложить основу послевоенной Германии. В своих мемуарах он пишет: «В районе Балтийского моря эвакуация солдат и беженцев полностью зависела от транспортных морских операций, проводимых военно-морскими силами. Сухопутный путь русские уже перекрыли. В период с 23 января по 8 мая 1945 года 2 022 602 человека были вывезены, морем на спасительный запад из Курляндии, Восточной и Западной Пруссии, а позднее из Померании и частично из Мекленбурга. Эти рейсы осуществлялись в условиях непрекращающейся борьбы с англо-американской авиацией, русскими подводными лодками и торпедными катерами, зачастую по заминированным коммуникациям. Ужасной была в этой связи гибель транспортных кораблей “Вильгельм Густлоф” с 4000 человек на борту (по последним данным Г. Шёна на корабле находилось свыше 10 000 человек. — Ю.Л.) и “Гойя” с 7000 пассажиров, а также госпитального судна “Штойбен” с 3000 человек. Но даже с учетом огромных потерь они составляли только 1 процент от общего числа перевезенных людей. 99 процентам посчастливилось добраться в морские порты западной части Балтийского моря. Потери при транспортировке беженцев поездами по суше были значительно выше».

Когда один из авторов книги посетил адмирала Дёница в июне 1978 года, то не осталось сомнений в том, что этот неординарный человек, сохранивший ясный ум в свои 87 лет, считает успех на переговорах о заключении мира своим высшим достижением.

Одряхлевший, но все еще старающийся сохранить военную выправку, гросс-адмирал Дёниц скрупулезно следил за соблюдением протокола. Он принял Рональда Пейна на своей вилле в Аумюле, комфортабельном поместье под Гамбургом недалеко от Эльбы. Дёниц несколько минут потратил на определение порядка размещения за столом лиц, собравшихся в его гостиной, заставленной книгами.

Сам он уселся на диван перед длинным низеньким кофейным столиком. Напротив него строго определенным образом должны были занять места следующие лица: капитан Райтш, отставной морской офицер, и его адъютант; госпожа Райтш, которая, как мы знаем, командовала в Готенхафене девушками из вспомогательной службы ВМС, и Кристиан Виг, молодой переводчик. Стул Пейна находился в конце стола, справа от адмирала и слева от Райтша.

«Вы англичанин или немец?» — спросил адмирал переводчика, когда был определен порядок размещения.

«Немец».

«Какой нации?» — переспросил плохо слышавший адмирал. Он с трудом воспринимал незнакомый ему голос.

«Немецкий студент», — пролаял капитан Райтш своим образцовым командирским голосом.

Лишь после этого занял место сам адмирал. Он резко выделялся среди присутствовавших своей прямой спиной, темно-серым костюмом на фоне белой рубашки и галстука в полоску. Служанка уже поставила перед ним серебряный поднос с бутылкой минеральной воды, хорошим английским шерри и несколькими серебряными бокалами. Старый адмирал настоял на том, чтобы самому поставить бокал перед каждым присутствующим. Сам он выпил немного минеральной воды.

«Я бы хотел поговорить с господином Пейном на английском языке, — сказал он. — Я не говорил по-английски больше двадцати лет, но хотел бы попробовать».

Он произносил слова медленно, но правильно, тщательно делая ударения. Голос его был высоким и пронзительным, но твердым, когда он задумчиво рассказывал о событиях тридцатитрехлетней давности, которые имели такие тяжелые последствия, и в которых он сам сыграл большую роль. Когда он упомянул о своих попытках заключить сепаратный мир с англичанами и американцами, стало заметно, как трудно ему было решиться произнести неприятное для него словосочетание «немецкая капитуляция». В конце концов, подбадриваемый четой Райтш, он произнес эти слова.

Адмирал достал толстую папку с документами и, чтобы оживить воспоминания, вынул из нее несколько машинописных листков с цифрами. Одно место особенно взволновало его. Речь шла о значении его успехов при спасении соотечественников от русских, а точнее о том времени, когда уже стало очевидной неизбежность поражения Германии, а сама страна погрузилась в хаос.

«Это чрезвычайно важно, — заявил он. — В декабре 1944 года мне стало ясно, что подводная война больше не является главной задачей ВМС Германии. На это уже не было времени. Теперь все силы и средства ВМС были брошены на выполнение одной задачи — переправку людей с востока на запад. Поэтому я старался уговорить правительство, а значит и самого Гитлера, выделить в мое распоряжение все торговые суда. Все, что могло плавать.

Я хотел спасти людей, находившихся в восточных германских землях. Я обладал всей полнотой власти в северной части Германии и сам решал, как расходовать запасы топлива. Я реквизировал горюче-смазочные материалы для транспортировки людей».

Понятно, что адмирал Дёниц был сильно озабочен судьбой людей на востоке, куда прорвалась Красная армия, и он точно знал, что эти люди нужны его стране. Он родился в Берлине. Он происходил из старой прусской династии, служившей государству из поколения в поколение либо в качестве офицеров, либо священников. Маленький коренастый Дёниц не вписывался в столь часто изображаемый карикатурный образ прусского офицера, хотя он, также как и другие, воспитывался в прусских традициях послушания и готовности к самопожертвованию.

В 1910 году в девятнадцатилетнем возрасте он пошел служить в военно-морской флот. К тому времени он превратился в скуластого юношу с большим вздернутым носом. Прежде чем попасть в только что созданные подводные силы, он послужил на крейсерах кайзеровского флота.

В 1915 году подводная лодка «U-68», на которой он проходил службу, была повреждена и вынырнула в Средиземном море между английскими миноносцами. Дёниц попал в плен. Ему удалось пережить годы плена без новых приключений, а в 1919 году он поступил на службу в новый германский военно-морской флот. После 1933 года он поддержал Гитлера и стал быстро продвигаться по служебной лестнице.

На Нюрнбергском процессе он сказал, что признал авторитет Адольфа Гитлера, которому удалось достичь национальных и социальных целей без кровопролития.

В ходе Второй мировой войны связь между Гитлером и Дёницем стала еще теснее, и он был назначен командующим подводными силами. Хотя он прилагал все усилия для сохранения боеспособности своих подводных лодок, тем не менее в начале 1945 года был вынужден признать, что военная машина Гитлера потерпела крах. Единственной, жизненно важной задачей, которую он был обязан теперь выполнить, он считал эвакуацию немцев по Балтийскому морю.

Дёниц укрепился в своем решении после того, как ознакомился с копией английского приказа, попавшего в руки немцев в январе 1945 года. В нем были описаны планы и мероприятия, которые собирались осуществить союзники после безоговорочной капитуляции и оккупации Германии. На приложенной к документу карте местности были размечены предполагаемые оккупационные зоны американцев, англичан и русских. Как писал он позднее, «они положили бы конец нашему существованию, как единой нации».

Ознакомление с этим планом усилило негативное отношение немецкого руководства к предложениям о прекращении войны. Так как союзники настаивали на строгом соблюдении условий безоговорочной капитуляции, то Третий рейх решил погибнуть в борьбе, максимально продлив войну.

Дёниц понимал, что капитуляция означает немедленное прекращение любых войсковых передвижений. Войска вынуждены были бы сложить оружие и сдаться в плен там, где они в этот момент находились. «Если бы мы капитулировали в зимние месяцы 1944–1945 годов, то три с половиной миллиона солдат, находившихся на Восточном фронте — тогда он еще был на большом удалении от англо-американского фронта на Западе — попали бы в руки русских». Поэтому он стремился переправить войска и гражданское население в те районы, которые должны были быть оккупированы американцами и англичанами.

Эвакуация в безопасную зону казалась ему важнее, чем бессмысленное сопротивление. Став после смерти Гитлера его преемником, он пытался заключить с англичанами и американцами сепаратный мир.

Дёниц стремился как можно дольше удерживать участок суши вдоль Балтийского побережья, чтобы немецкие войска и беженцы, которые оказались перед наступавшим 2-м Белорусским фронтом маршала Рокоссовского, могли быть эвакуированы оттуда. Но 2 мая 21-я армейская группа фельдмаршала Монтгомери форсировала Эльбу и захватила Любек. Тем самым был отрезан путь к бегству на запад. Теперь, когда земля Шлезвиг-Гольштейн оказалась в руках англичан, Дёниц посчитал бессмысленным продолжение борьбы и незамедлительно отправил адмирала фон Фридебурга в штаб Монтгомери с предложением о своей капитуляции в северо-западной части Германии.

Монтгомери довольно холодно принял посланца, однако тотчас понял, насколько ему, как английскому полководцу, будет выгодно принять капитуляцию. Он добавил к этому также, что немцы «не являются чудовищами». Не удосужившись проинформировать об этом генерала Эйзенхауэра, Монтгомери одобрил после второго визита Фридебурга предложение о принятии капитуляции всех немецких сил в зоне своей ответственности. Контроль за этим был доверен самому Дёницу. «Свыше миллиона парней сдадутся. Не так уж это и плохо — целый миллион солдат. Хороший улов», — так со свойственным ему юмором выразился по этому поводу Монтгомери.

Адмирал Дёниц убежден, что это соглашение с Монтгомери, имевшее своей целью спасти максимальное количество дивизий от русского порабощения, является беспрецедентным по своему значению.

В своем интервью Пейну в июне 1978 года он заметил: «В конце войны я пытался заключить мир с англичанами и Соединенными Штатами, но лишь Монтгомери согласился на это. Тем самым я задержал на два дня продвижение русских на востоке, пока американцы не поставили свою подпись. Это означало, что 1 850 000 солдат возвратились в Германию, многие из них добирались по суше. Эйзенхауэер сказал: “Нет!” Хорошо, что Монтгомери безотлагательно заключил со мною мир. Это спасло немецких солдат от русских.

Для меня стало неожиданностью, когда Монтгомери сказал: “Да, я это сделаю”. Черчилль был единственным, кто понял, что обстановка изменилась, и осознал, что нужна сильная Германия, чтобы русские не “прикарманили” себе Европу. Мемуары Черчилля — это одна из лучших книг о войне. Они есть в моей библиотеке».

Чуть позднее он зачитал приказ, который издал в период между капитуляцией немецких солдат перед войсками Монтгомери и встречей на Эльбе американцев с русскими. Приказ касался необходимости ведения боевых действий до самой последней минуты, предшествующей истечению суток: с тем, чтобы успеть перевезти максимальное количество людей по воде на запад на «каждом корабле, крейсере, миноносце, торпедолове, торговом судне, рыболовном траулере и гребной лодке». В последний момент от мести русских были спасены тысячи людей.

Спасательная операция, проведенная в мае 1945 года, имела далеко идущие последствия как для Германии, так и для всей Западной Европы. Без нее, вероятно, никогда бы не произошло немецкое экономическое чудо. Ведь создание Западной Германии требовало рабочих рук. Они были необходимы так же, как план Маршалла и помощь союзников. Интересно, что адмирал Дёниц вначале был серьезно озабочен вопросом, а сможет ли Западная Германия прокормить и разместить всех беженцев. Страна приняла миллионы людей и, хотя, казалось, она была переполнена и влачила нищенское существование, смогла без труда принять новых переселенцев. Они помогли создать новое демократическое государство, которое сегодня является стержнем НАТО и Европейского сообщества.

Несмотря на увенчавшиеся успехом усилия адмирала Дёница и немецкого флота, многие немцы остались на востоке. Они не захотели покинуть землю, которую поколениями возделывали их семьи. Другие были отрезаны русскими войсками и не имели возможностей для бегства. Самую большую ценность в перспективе представляли технические специалисты, поскольку на морских верфях Балтики элитная группа ученых и специалистов занималась разработкой новых немецких подводных лодок. Многие из них попали в руки русских в тот момент, когда американцам на западе удалось заполучить специалистов по созданию ракет из конструкторского бюро Вернера фон Брауна. Черчилль видел большое будущее за новым революционным поколением подводных лодок: «Тот факт, что это оружие попало в руки русских, в будущем создаст одну из главных опасностей». Во всяком случае, английскому адмиралитету эти лодки принесли массу забот. Когда русские овладели портами на Балтийском побережье, в их руки попали четыре укомплектованные лодки XXI серии и одна готовая лодка еще более усовершенствованной XXIII серии, а также большое количество недостроенных субмарин. На верфи Шихау в Данциге строилось не менее восьми подводных лодок XXI серии. Взятые в плен немецкие эксперты вынуждены были немедленно приступить к работе, и через короткое время в распоряжении русских оказался современный флот, обладавший значительно более высокими боевыми возможностями по сравнению со всем, что имелось в наличии ранее.

С новыми двигателями, новыми шнорхелями и новыми торпедами эти подводные лодки могли действовать быстрее, глубже и дальше, чем все вместе взятые подводные лодки, которые союзники имели в конце войны. На базе этих немецких подводных лодок русскими были разработаны подводные корабли класса «зулу», «квебек» и «виски» (натовская классификация. — Ю.Л.), которые в самый острый период «холодной войны» стали стержнем советского флота. В дальнейшем они послужили основой атомного подводного флота, вооруженного ракетами, который сегодня является важнейшей частью всего Российского Военно-Морского флота.

Сталин еще перед Второй мировой войной настаивал на необходимости создания самого мощного флота в мире. Больше всего он хотел, чтобы колыбель коммунизма превосходила капиталистические страны на суше и на море. В частности, его военно-морской флот должен был стать больше и лучше, чем военно-морские силы Великобритании.

До конца войны его замыслы оставались мечтами. У Советского Союза не было ни средств, ни навыков строительства мощных кораблей, которые Сталин требовал у Орлова, Миклевича и Лудри, командовавших в разное время военно-морским флотом. Они же концентрировали срои усилия на постройке легких кораблей прибрежного радиуса действия, а также подводных лодках оборонительного типа. Сталин полагал, что его командующие сознательно противодействовали его замыслам, в результате все они были уничтожены в тридцатые годы в период чисток на военно-морском флоте. Их подход к решению этого вопроса был воспринят как саботаж и «преступление против партии».

Война показала, что они были правы. По требованию русского диктатора были построены корабли, которые изначально являлись устаревшими и маломощными по вооружению. Их броневая защита была недостаточной, а двигательные установки слабыми. Существенных успехов они так и не добились. В конце концов их экипажи были переведены в пехоту.

Ни одному русскому боевому кораблю классом выше торпедного катера не удалось во время войны потопить артиллерийским огнем вражеский корабль.

Удачей для российского флота было то, что адмирал Лев Галлер, сменивший своих казненных товарищей, являлся приверженцем старой школы. Он служил еще в царское время и настаивал на том, чтобы использовать подводные лодки как важнейшее наступательное оружие против военных кораблей и торговых судов противника. В 1947 году адмирала арестовали по сфабрикованному обвинению за то, что он якобы выдал секрет парашютной торпеды. Спустя три года он умер в тюрьме. Подводные лодки Красного флота также не проявили себя во время войны, хотя их командиры и экипажи отличались большим мужеством. Их вооружение и тактика действий оказались устаревшими. Потеряв 108 подводных лодок, русские подводники потопили лишь 108 торговых судов и 28 небольших боевых кораблей. На Балтике, где они оказались зажатыми в Финском заливе минными полями и стальными сетями, им удалось потопить лишь 45 кораблей, при этом погибло такое же количество подводных лодок. Но три из этих кораблей были: «Вильгельм Густлоф», «Штойбен» и «Гойя».

Нет никаких сомнений в том, что потопление этих гигантов и гибель огромного количества «фашистских прихвостней» усилиями таких подводников, как Маринеско и его товарищи, убедили Сталина в необходимости создания большого океанского подводного флота. Едва война закончилась, как его тщеславие вновь сконцентрировалось на том, чтобы идти в ногу с самыми мощными военно-морскими силами капиталистических стран. Теперь образцом для него стал американский флот. Он превосходил английские военно-морские силы, благодаря своим испытанным в боях авианосцам, линкорам и подводным лодкам. Теперь Америка являлась владычицей морей. Но ненадолго. Сегодня советский военно-морской флот бросает на всех океанах вызов Америке своими атомными подводными лодками, оснащенными ракетами.

Оба сына капитана Коновалова, которому удалось потопить «Гойю» на своей старой лодке, стали командирами атомных подводных кораблей. Это свидетельствует о том, какими темпами перестраивался Российский Военно-Морской флот. Так поддерживают сыновья славу своего отца. Лишь немногие русские помнят сегодня о Маринеско и его успехах, за исключением друзей, боровшихся за его реабилитацию. Биография Маринеско по-прежнему является «политическим» вопросом, а те, кто интересуется его служебной карьерой, получают скудную информацию.

Но мы полагаем, что Маринеско и Коновалов, потопившие три огромных корабля, и адмирал Дёниц, эвакуировавший морем почти два миллиона своих соотечественников, не должны быть забыты, ведь своими делами они способствовали формированию сегодняшнего мира.

Янтарная комната

Гауляйтер Эрих Кох был одним из подлейших созданий за всю историю Второй мировой войны. Когда Коха назначили рейхскомиссаром на Украину, то первым делом он попросил Гиммлера прислать ему печально известные команды по уничтожению людей (Einsatzkommandos. — Ю.Л.). Число людей, убитых Кохом в Польше и на Украине, достигает сотен тысяч. Для защиты Рейха в Восточной Пруссии он посылал на смерть безусых юнцов и стариков. На его совести и приговоренный к смерти за сдачу Кёнигсберга генерал Лаш, хотя сам Кох в это время уже сбежал из города.

23 апреля этот жалкий трус решил укрыться в безопасном месте. Берлин был окружен, и обстановка уже не контролировалась из главной резиденции фюрера. Стало очевидно, что Германию не спасет разрекламированное чудо-оружие. Поэтому Кох решил, что настало время скрыться. Но при этом ему следовало соблюдать осторожность. Было бы совсем скверно, если бы фюрер остался жив и узнал, что в бегство пустился человек, упорно отвергавший любую мысль о капитуляции.

Поэтому на борт реквизированного по его приказу ледокола «Остпройссен» в Хеле Кох поднялся только тогда, когда участь города была решена и с минуты на минуту ожидалась его капитуляция.

Когда корабль Коха выходил из порта, он продолжал засылать по рации хвалебные донесения о боях, которые якобы велись под его предводительством. Именно для этого он установил мощный передатчик, на котором работал его личный радист. Зенитные орудия на ледоколе также обслуживали его люди.

На «Остпройссене» отсутствовала одна категория пассажиров. Приказав выйти в море в 19.00 (его «мерседес», собаки, богатые запасы продовольствия и спиртного были заблаговременно погружены на ледокол), Кох заявил капитану, чтобы тот ни при каких обстоятельствах не брал на борт беженцев и раненых солдат.

Пиллау горел и непрерывно обстреливался русской артиллерией и авиацией. В то время как солдаты вермахта из последних сил старались удержать позиции, давая гражданскому населению дополнительное время для эвакуации, беженцы стремились попасть на любое средство, способное плавать. Бесчеловечность Коха не знала границ. В этом убедились офицеры его штаба, обнаружив среди его последних распоряжений приказ о высадке на берег жены и других членов семьи корабельного инженера. Поднявшись на борт, Кох подтвердил свой приказ. Лишь после того как офицеры корабля отказались выйти в рейс без этой семьи, гауляйтер уступил. В других обстоятельствах он бы приказал расстрелять их, но сейчас ему нужны были офицеры, чтобы выбраться из осажденного города.

Переполненный людьми полуостров Хела постоянно подвергался налетам авиации. Кох пошел к коменданту порта, который отчаянно пытался помочь беженцам с погрузкой, и потребовал выделить ему специальный конвой из боевых кораблей. Он утверждал, что фюрер дал ему важное поручение. Но к его требованию никто не прислушался. Моряки порекомендовали ему присоединиться к одному из конвоев и заявили, что на его «Остпройссене» наверняка найдутся места для беженцев. Они были правы. Корабль мог предоставить временное убежище 400 гражданским лицам.

Разъяренный Кох вернулся на корабль, отказавшись взять на борт даже членов своего фольксштурма. Свой отказ он мотивировал тем, что «Остпройссен» должен выполнить особо важную задачу. Пароход «Прегель» вынужден был отдать ему весь запас угля, после чего «Остпройссен» в одиночку отправился в рейс.

Двигаясь в западном направлении, Кох продолжал посылать Гитлеру донесения о том, что он якобы продолжает сражаться с противником. Прекратил он это делать только после того, как услышал по радио, что битва за Берлин практически закончилась. Геринг и Гиммлер пытались договориться с союзниками, за что Гитлер тотчас лишил их всех полномочий.

Когда «Остпройссен» шел вдоль побережья Померании, он мог стать идеальной целью для Маринеско или Коновалова. На его борту находились люди, вполне заслуживавшие той ужасной смерти, которая постигла раненых солдат и беженцев на «Густлофе», «Штойбене» и «Гойе». Но такое случается лишь единожды на войне. Невинные гибли, в то время как Кох и его кампания беспрепятственно продолжали плыть на запад. Вначале они добрались до Засница на острове Рюген, где им запретили входить в порт, так как тот превратился в опорный пункт обороны. Оттуда они двинулись к острову Борнхольм, затем направились вдоль шведского побережья в Копенгаген.

30 апреля Гитлер покончил жизнь самоубийством, и на «Остпройссене» поняли, что наступил конец. Свой страх они пытались заглушить алкоголем, поглощая запасы, некогда реквизированные Кохом. Но даже в этом состоянии нацистов не покидало предчувствие грядущего возмездия. Свою партийную униформу они выбросили за борт и облачились в гражданскую одежду. Несколько офицеров «СС» и партийных чиновников переоделись в форму солдат вермахта.

В Копенгагене они пробыли недолго: здесь активизировалось движение сопротивления. 7 мая «Остпройссен» прибыл в Фленсбург. В этом городе теперь находилось правительство рухнувшего германского рейха. Дёниц стал преемником Гитлера и оборудовал свой штаб в местном порту. Альберт Шпеер пишет в своих мемуарах, что адмирал категорически отказался бежать или перенести штаб в Прагу, как предлагал Гиммлер. Он хотел при любых обстоятельствах продолжить свою деятельность на территории Германии.

Отказ Дёница подчиниться службам «СС» совсем не понравился Коху. Прибыв в Фленсбург, он сразу пошел к Дёницу и потребовал подводную лодку, чтобы отправиться в Южную Америку. Гросс-адмирал отказал ему, и Кох исчез. Он перевоплотился в отставного майора Рольфа Бергера и всплыл на поверхность лишь через несколько лет. В 1949 году его опознал английский офицер. Коха арестовали во дворе одного из крестьянских хозяйств, где он работал на полях. В его кармане обнаружили ампулу с цианистым калием. Такие ампулы в конце войны получили высшие чины нацистов, а некоторые, в том числе Гиммлер и Геринг, воспользовались ими. Кох не стал глотать свою ампулу.

Русские и поляки требовали выдачи Коха. Русские обвиняли его в массовых убийствах на Украине. В период с сентября 1941 года, когда Кох стал комиссаром по делам Украины, до мая 1943 года, когда он бежал от наступавшей русской армии, в одном только Киеве было убито 195 000 человек. Тысячи советских граждан Кох депортировал на принудительные работы под Ровно, где находилась его штаб-квартира. 102 000 человек, в том числе множество евреев — Кох был ярым антисемитом, — были уничтожены газом в автомобилях-»душегубках».

Русские объявили его «военным преступником № 1 на Украине». — Когда Кох предстал в ноябре 1949 года перед английским судом, то выяснилось, что против его жестокостей выступали в свое время даже высокие партийные чины нацистской Германии.

Обвинение представило письмо министра рейха по делам оккупированных восточных земель Альфреда Розенберга, адресованное Гиммлеру. В нем он жаловался на деятельность Коха на Украине и обвинял его в убийстве более 200 мелких землевладельцев. Кох ликвидировал их, чтобы расширить свои охотничьи угодья за счет их земель.

Кроме того, своими действиями он способствовал поражению Германии на востоке. Поначалу немецкие войска на Украине воспринимались как освободители от ненавистного советского режима, их встречали с цветами. Если бы немцы использовали эти симпатии — вели бы себя великодушно по отношению к украинцам и уважали их независимость, то результатом мог стать крах Советского Союза. Но Кох и его товарищи проявили себя еще большими варварами, чем коммунисты, в итоге уникальный шанс ускользнул из их окровавленных рук. Это особенно рассердило такого дальновидного человека, как генерал-майор Райнхард Гелен, который являлся тогда начальником Отдела по иностранным формированиям на востоке и пытался освободить русский народ от коммунизма.

В связи с тем, что выдача военных преступников Советскому Союзу была ограничена временными рамками, Коха передали Польше, которая по невыясненным причинам устроила суд над ним только через восемь лет. Он был обвинен в убийстве 72 000 поляков, в том числе 10 000 детей и более 20000 евреев. В 1958 году, когда начался этот процесс, Кох был явно психически нездоров. Специальный корреспондент газеты «Дейли телеграф» так описал сцену суда:

«Бывший гауляйтер, который должен был предстать на Нюрнбергском процессе вместе с другими нацистскими предводителями, если бы не скрылся от правосудия на три с половиной года, действительно имел жалкий вид. В зал суда его, волочащего ноги, внесли два милиционера. Во время судебного разбирательства он сидел с отрешенным видом. Медсестра и два врача неотлучно находились рядом с ним».

Несмотря на болезнь, Кох полностью сохранил волю к жизни. Он защищал себя каждый раз, когда ему предоставлялась такая возможность, и в ряде случаев даже возражал обвинителю. Он требовал отменить процесс, чтобы пройти медицинское освидетельствование по причине плохого состояния здоровья, которое объяснял плохим обращением. Обвинение в симуляции он энергично отвергал. Он заявил, что его жизнь стала невыносимой после перевода из тюремного госпиталя в варшавскую тюрьму, где над ним стали измываться уголовники. Дважды его даже изнасиловали. «Избавьте меня от этого ада, переведите в больницу, чтобы я мог вылечиться настолько, чтобы ответить перед польским народом за предъявленные обвинёния. Ведь я всегда уважал поляков и учил других уважать польский народ», — с пафосом кричал он.

Прокурор Смоленский быстро закончил разбирательство и заявил, что жалоба такого рода, с которой обращается Кох, не подлежит рассмотрению. От уголовников, как, впрочем, и от других сокамерников, он терпел неудобства наравне со всеми другими подсудимыми. Он уверен, что требования Коха не более чем хитрый трюк, чтобы до бесконечности затягивать разбирательство.

Процесс шел своим чередом, и Кох набрался наглости выступить со следующим утверждением: «Лишь сегодня я узнал из обвинительного акта об ужасах, которые творились в Польше. Как немец, хотел бы выразить глубочайшее сожаление и свое отвращение к подобным выходкам. Я глубоко потрясен тем, что здесь было зачитано. Я стою здесь перед судом и перед польским народом как один из тех, кто несет ответственность за истинных виновников. Сам я невиновен. Вина лежит на тех, кто сегодня находится на свободе. Я был послан сюда теми, кому мог быть опасен в Германии».

Он утверждал, что давно уже является социалистом и сыграл ведущую роль при заключении пакта между Сталиным и Гитлером в 1939 году. В партии его называли «Красное знамя». Гитлер якобы сказал ему: «Вы никогда не были моим другом, но думаю, что вы останетесь верным данной присяге. Вас считают радикальным социалистом». Затем Кох заявил, что англичане передали его Польше, желая отомстить одному из капиталистических концернов, поскольку он реформировал перед войной восточно-прусскую экономику, а в Германии положил конец монополии английской фирмы по производству маргарина.

Его заявления, явно нацеленные на то, чтобы понравиться марксистским судьям, были восприняты ими с недоверчивой улыбкой. Кох рассказывал о своем «пролетарском» происхождении, о своих связях с «папашей Шмитцем», шахтером и одним из уважаемых социал-демократов, который, как сказал Кох, открыл ему глаза на значение Маркса, Энгельса, Лассаля и Бебеля. Все эти имена он произносил с чувством глубокого благоговения. Поэтому, утверждал Кох, в принципе он сам является коммунистом. Кох заявил суду, что его надо не просто оправдать, а признать, что он сделал все возможное, чтобы избежать в подчиненных ему польских губерниях самых пагубных немецких прегрешений. У него хватило наглости изобразить себя «единственным», кто боролся против политики Гиммлера, направленной на депортацию и уничтожение поляков.

Неудивительно, что утверждения Коха не сделали менее убедительными представленные документальные свидетельства и показания очевидцев. Один за другим выстраивались они в очередь, чтобы рассказать о его бесчинствах. Через десять лет после своего ареста и судебного разбирательства 9 марта 1959 года Кох был приговорен к смертной казни. Приговор был встречен с большим одобрением.

Именно с этого момента начинаются загадки. Спустя год стало известно, что Кох был помилован по 407-й статье польского уголовного кодекса, запрещающего казнь тяжелобольных.

Один из членов комиссии по расследованию военных преступлений, подчинявшейся министерству юстиции, сказал нам, что затягивание решения (между объявлением смертного приговора и его отменой прошел год) объяснялось «длительными дополнительными разбирательствами». Но что пытались раскрыть в ходе новых расследований? Какие тайны собирался рассказать Кох?

К нашему большому удивлению выяснилось, что Кох, которому сегодня восемьдесят три года, все еще жив и находится в изолированном и хорошо охраняемом отделении тюремного госпиталя в Варшаве. Последний из самых опасных преступников, виновных в уничтожении целых народов, олицетворение ужасов национал-социализма, сегодня он, возможно, радуется, вспоминая, как когда-то горел порт в Пиллау, как ему удалось уцелеть после 1945 года. Конечно, так можно жить только, если совсем отсутствует совесть.

Но существует и другая загадка, связанная с Кохом и, возможно, с судьбой «Вильгельма Густлофа». Известно, что Кох в последние дни перед своим бегством занимался каким-то делом, которое отвечало его преступному характеру. Эта акция была связана с уникальной и бесценной Янтарной комнатой. Чтобы понять значение этого сокровища, необходимо перенестись на два с половиной столетия назад.

Янтарь, окаменевшую смолу хвойных деревьев третичного периода, можно обнаружить главным образом на немецком побережье Балтийского моря, в Литве и Латвии. Одним из крупнейших месторождений янтаря считается Пальмникен (сегодня пос. Янтарный в Калининградской области. — Ю.Л.). Еще в бронзовом веке из него делали драгоценности. Греки и римляне часто использовали его для обрамления небольших драгоценных вещей.

Фридрих I, король Пруссии, не ограничился страстью к маленьким янтарным безделушкам. Он повелел отделать янтарем целую комнату. Изготовленная в 1709 году архитектором Шлютгером и ювелиром Готфридом Тюссо декорация состояла из резного, инкрустированного обрамления общей площадью двадцать пять квадратных метров. Янтарные пластины послужили основой для разноцветной мозаики, изображавшей природный ландшафт, гербы, раковины, монограммы и гирлянды. Между ними были вставлены миниатюрные кусочки янтаря, содержимое которых можно было разглядеть только с помощью увеличительного стекла. Световой эффект усиливала серебряная фольга, закрепленная на обратной стороне прозрачных, пластин.

Это была великолепная работа, которая почти разорила прусскую государственную казну. Фридрих I с большой гордостью показывал комнату своим гостям. Его сын, Фридрих Вильгельм I, король войны, больше интересовался гренадерами двухметрового роста. В 1716 году дворец в Потсдаме посетил царь Петр Великий, который пришел в восторг от Янтарной комнаты. Прусский король предложил ему сделку: он дарит царю янтарную комнату, а тот, в свою очередь, — шестьдесят великанов из царской гвардии.

Янтарные пластины были демонтированы и на санях перевезены в Зимний Дворец в Петербург. После смерти царя его дочь Елизавета, враждебно относившаяся к немцам, велела перевезти пластины в Летний дворец в Царском Селе. Поскольку новое помещение для янтарных пластин было больше, чем первая комната, она поручила ювелиру Мартелли дополнить их новыми украшениями. Он прекрасно выполнил заказ: поместил между пластинами зеркала с серебряным и золотым обрамлением и установил подсвечники так, что горевшие в них свечи подчеркивали мельчайшие детали драгоценного материала.

Новая комната была удивительной красоты. Слуг специально обучали ухаживать за пластинами — чистить и полировать их. Комната получила известность под названием «Янтарная поэма». После революции 1917 года она была выставлена на всеобщее обозрение и стала всемирно известной.

Когда немцы в 1941 году подошли к Ленинграду, русские планировали эвакуировать это сокровище в Свердловск на Урал, чтобы поместить его на временное хранение в подземные кладовые. Но на это не хватило времени. Русские успели вывезти два вагона с драгоценностями, но янтарные пластины не были вовремя демонтированы и попали в загребущие руки Коха. Он распорядился перевезти Янтарную комнату в Кёнигсберг, где доктор Альфред Роде, директор прусского музея изобразительных искусств, смонтировал ее. Кох распорядился свести к минимуму количество посетителей. Один из редких счастливчиков, которому удалось увидеть ее летом 1943 года, рассказывал: «Пластины были почти в идеальном состоянии. Мне вручили брошюру, в которой рассказывалась вся история Янтарной комнаты. Особый упор делался на то, что она является немецкой собственностью, наконец-то возвращенной истинным владельцам».

В конце 1943 года Кёнигсберг начал подвергаться интенсивным бомбардировкам, поэтому Роде распорядился перевезти Янтарную комнату в одно из подвальных помещений. Он думал, что это временная мера, но в конце концов получил приказ упаковать Янтарную комнату в двадцать четыре стальных ящика и подготовить к длительной транспортировке. В одной из записей Роде, датированной 12 января 1945 года, то есть за восемнадцать дней до выхода в рейс «Густлофа», говорится: «По распоряжению вышестоящего начальства я должен упаковать Янтарную комнату в ящики. Как только работа будет закончена, отправлю пластины в Вексельбург под Рохлицем».

15 января все было упаковано, и стальные ящики вынесли во двор Кёнигсбергского замка. С этого момента следы Янтарной комнаты теряются.

В Вексельбург она не прибыла. В конце 1945 года при невыясненных обстоятельствах умерли Роде и его жена. Они не оставили никаких сведений, указывающих на дальнейшую судьбу янтарных пластин. Некоторые считают, что они по-прежнему лежат в подвалах Кёнигсбергского замка или в одном из подземных бункеров, которые сегодня перестроены. Другие полагают, что пластины находятся на глубине 660 метров в одной из соляных шахт, залитых водой, вблизи университетского города Гёттингена.

Георг Штайн, занимающийся поиском сокровищ, вывезенных немцами во время войны, является сторонником теории соляных шахт. В качестве доказательства он приводит шифрованную телеграмму, посланную в январе 1945 года в Берлин и подписанную: «Рингель, группа СС на северо-востоке, Кёнигсберг, Пруссия». Текст гласил: «Янтарная комната — акция закончена. Объект заскладирован в B.Sch. W.V.». Штайн считает, что в телеграмме указана шахта «В», которая находится в восемнадцати километрах от Гёттингена на соляных разработках Витткинд под Фольприхаузеном. До сих пор никто не может подтвердить эту теорию, так как шахта, использовавшаяся английской армией в качестве склада для боеприпасов, после взрыва в сентябре 1945 года была затоплена.

Существует и другое объяснение телеграмме. Буквы «Sch» могут являться сокращением не только слова «шахта», но и слов: «судовое помещение». Если предположить, что вместо буквы «V» должна быть буква «G», то сообщение могло звучать следующим образом: «Объект размещен в судовом помещении “В” “Вильгельма Густлофа”».

Никто не может доказать, что Янтарная комната лежит на дне Балтийского моря. Известно лишь, что в последний раз ее видели во дворе замка за несколько дней до выхода в море «Вильгельма Густлофа». Нам известно, что Эрих Кох пытался любыми способами вывезти ее с русской территории. Он добился того, что этим вопросом начал заниматься лично фельдмаршал (командующий группой армий «Север» фон Кюхлер. — Ю.Л.), приказавший вывезти ее из-под Ленинграда. Мы знаем также, что после потопления «Вильгельма Густлофа» больше никто не видел янтарных пластин.

После войны русские безуспешно искали это произведение искусства. Несколько лет назад прошел слух, что поляки хотят подготовить подводную экспедицию на «Вильгельм Густлоф», «который лежит в польских водах», полагая, что на нем находится Янтарная комната. Но пока серьезных попыток изучить останки лайнера не было предпринято. Судьба Янтарной комнаты, одного из самых великолепных произведений искусства, остается неразрешимой загадкой.

Вместо эпилога

Как и авторы английской книги, узнал я о катастрофе «Вильгельма Густлофа» случайно. Разумеется, был наслышан о Маринеско, но только как о герое-подводнике, потопившем огромное количество фашистов. Это был один из многочисленных подвигов, совершенных советскими людьми в годы Второй мировой войны.

С лайнером «Вильгельм Густлоф», а точнее с теми, кто имел к нему непосредственное отношение, я познакомился в конце 90-х годов через своего немецкого знакомого Гарри Шёна, бывшего матроса 2-й учебной дивизии подводного плавания из Готенхафена. Помнится, разговор шел о войне, вернее о ее жертвах, в том числе и о погибших родственниках Шёна. Признаться, я не слишком поверил тому, что на лайнере перевозили беженцев. Тогда он показал фотографию своей жены и сына, которые январской ночью 1945 года ушли на дно вместе с кораблем и тысячами других беженцев. Затем достал акт свидетельства о смерти, который ему удалось получить уже после войны, чтобы юридически оформить факт потери семьи.

Другой причиной, побудившей меня заняться исследованием судьбы «Вильгельма Густлофа», была копия Представления Александра Маринеско к званию Героя Советского Союза от 20 февраля 1945 года. С этим документом удалось ознакомиться в петербургском Музее подводных сил России имени А. И. Маринеско. В нем говорилось, что «Вильгельм Густлоф» перевозил, среди прочих свыше 4000 беженцев. Но упор в Представлении Делался, естественно, не на них, а на то, что были потоплены 3700 подводников, и что этого количества было бы достаточно для укомплектования 70 подводных лодок среднего тоннажа. Именно такая непроверенная, и как впоследствии оказалось, ложная информация шведской газеты как нельзя лучше подошла в тот момент для создания образа героя войны. Поэтому в опубликованных в советский период книгах об «Атаке века» сведения о погибших беженцах либо отсутствовали, либо сводилась к констатации, что это были семьи фашистов, которые якобы заслуживали такой гибели.

Позднее, посетив памятник погибшим немецким подводникам в местечке Мёльтенорт на севере Германии у города Киль, я надолго остановился у бронзовой доски с именами военных моряков, отправившихся с «Густлофом» в свой последний рейс. В алфавитном порядке были перечислены 390 погибших подводников. Среди них: восемь офицеров, старший из которых был в ранге капитан-лейтенанта, остальные — унтер-офицерский и рядовой состав. Тогда мне стало окончательно ясно, что в истории с гибелью этого корабля точку ставить рано.

Книгу английских авторов «Потопление “Вильгельма Густлофа”», переведенную на немецкий язык, мне удалось случайно приобрести в букинистическом магазине города Кобленц. Выяснилось, что сегодня она и для Германии редкость. В книге, исторически достоверной, захватывающе описывается один из малоизвестных трагических эпизодов Второй мировой войны. При этом авторы не ограничиваются лишь описанием гибели лайнера «Вильгельм Густлоф», произошедшей 30 января 1945 года, а представляют весь последний отрезок войны, который вылился в трагедию немецкого населения. Из-за опасения возрождения реваншизма тема бегства немцев со своих родных мест очень редко поднималась в послевоенной Германии, притом, в обеих ее частях: ФРГ и ГДР.

После выхода в свет английской версии потопления «Вильгельма Густлофа» минуло четверть века. За это время опубликованы новые книги о крупнейшей трагедии в истории морского судоходства.

В Германии не прекращает поиски историограф «Густлофа» и бывший помощник казначея корабля Гейнц Шён. Если бы не он, то данная катастрофа так бы и осталась «белым пятном» истории. Им написаны восемь книг на эту тему и создано общество, объединяющее тех, кто спасся после катастрофы, родственников погибших и участников спасательной акции. Другим немецким историком и крупнейшим специалистом по Второй мировой войне Гвидом Кноппом два года назад выпущен бестселлер «Гибель “Густлофа”». Им же сделан одноименный телевизионный фильм, вызвавший в Германии широкий общественный резонанс.

В Советском Союзе, что естественно, упор всегда делался на исследовании «Атаки века» через образ Александра Маринеско. Когда в 1984 году в журнале «Новый мир» была опубликована повесть Александра Крона «Капитан дальнего плавания», в библиотеках выстраивались очереди из желающих ее прочитать. Благодаря этой книге открылся очень симпатичный, истинно русский, но одновременно и драматичный образ талантливейшего офицера-подводника. В этих же тонах выдержаны книги: Виктора Геманова «Подвиг “С-13”», Николая Титоренко «Личный враг Адольфа Гитлера» и Владимира Борисова «Подводник № 1».

О самом же лайнере «Вильгельм Густлоф» в нашей стране, к сожалению, имелась лишь скудная и малодостоверная информация, которая и легла в основу данных книг.

Настоящую сенсацию в Германии, а затем и в других странах Европы вызвал вышедший в 2002 году роман «Траектория краба», крупнейшего писателя современности, нобелевского лауреата Гюнтера Грасса. Этим романом классик немецкой литературы пробудил международный интерес не только к событиям военной давности, но и к личности самого Маринеско. Лайнер «Вильгельм Густлоф» оказался в центре его повествования не просто как огромный теплоход, а как символ расцвета и последующего заката нацистской Германии, на который в конце января 1945 года устремились тысячи беженцев, все еще продолжая верить, что Третий Рейх незыблем, а потому и сам корабль непотопляем. Описывая трагедию «Вильгельма Густлофа», Грасс старался быть исторически достоверным, в том числе и применительно к образу Александра Маринеско. За основу им была взята как раз вот эта самая книга английских авторов. Это мне подтвердил Джон Миллер, который в семидесятых годах в бытность московским корреспондентом «Дейли телеграф», с огромным трудом (а потому в книге есть и неточности) собирал материал о Маринеско и экипаже подводной лодки «С-13». Часть сведений он получил от писателя-мариниста Александра Крона, который горячо выступал за реабилитацию Маринеско.

Во многом благодаря Миллеру, Грасс сохраняет положительную характеристику нашего знаменитого подводника, и не скрывает своего уважения к военному мастерству Маринеско и его экипажа. Именно в этом он видит причину потопления в чрезвычайно опасных условиях мощного немецкого лайнера. Сам «Вильгельм Густлоф» по оценке Грасса представлял собой «не госпитальное судно Красного Креста, не транспортный корабль, переполненный исключительно беженцами, а подчиненный военно-морскому флоту, вооруженный лайнер, на борт которого чего только не погрузили». Грасс на новую высоту поднимает значение атаки экипажа «С-13», подчеркивая, что это был своего рода акт возмездия за агрессию Гитлера против Советского Союза.

Благодаря такой современной оценке Александр Маринеско и его моряки останутся в европейской памяти, как люди, уничтожившие символ нацизма, каким был лайнер «Вильгельм Густлоф». Одновременно его гибель свидетельствует о горькой правоте Льва Толстого, прозорливо увидевшего, что «даже самая справедливая война неизбежно превращается в жестокое, мстительное смертоубийство».

Катастрофа «Вильгельма Густлофа» — это предостережение тем, кто стремится начать агрессию против другой страны. Возмездие неизбежно бумерангом вернется к ним. Но одновременно это призыв помнить о безжалостном законе любой войны, когда жертвами трагедии, в первую очередь, становятся невинные гражданские люди.

Помнить и делать все для того, чтобы этот закон не воплощался на практике.

Юрий Лебедев.

Июнь 2004 года

Литература

1. Андрей Амальрик. Не по своей воле в Сибирь. Гамбург, 1970.

2. Каюс Беккер. Бегство через море. Ольденбург, 1959.

3. Каюс Беккер. Проклятое море. Ольденбург, 1971.

4. Иван Баграмян. Как мы завоевывали победу. М., 1978 (на русском языке).

5. Фриц Брустат-Наваль. Операция по спасению. Херфорд, 1970.

6. Никита Хрущев. Воспоминания Хрущева. Гамбург, 1971.

7. Уинстон Черчилль. Вторая мировая война. Гамбург/Штутгарт. 1950–1954.

8. E. X. Кукридж. Гелен — шпион века. Лондон, 1971.

9. Роберт Конквист. Колыма, лагеря смерти в вечной мерзлоте. Лондон, 1978.

10. Владимир Дмитр ев. Атакуют подводники. М., 1964 (на русском язы);).

11. Карл Дёниц. Нем цкая стратегия на море во Второй мировой войне. > Франкфурт-на-Майне, 1970.

12. Карл Дёниц. Десять j.'th двадцать дней. Бонн, 1958.

13. Джеймс Данниген. Русский фронт. Лондон, 1978.

14. Джон Эриксон. Советское верховное командование. Лондон, 1962.

15. Хельмут Фехтер, Гюнтер Шумакерс. Война на море в картах 1939–1945. Преетц, 1967.

16. Эрнст Фредманн. Они шли через море. Кёльн, 1971.

17. Райнхард Гелен. На службе. Майнц, 1971.

18. Виктор Геманов. Подвиг «тринадцатой». Калининград, 1970 (на русском языке).

19. Арсений Головко. На Красном флоте. Лондон, 1965.

20. Большой освободительный марш. Москва, 1972 (на русском языке).

21. Я. Д Грищенко. Мои друзья-подводники. Л., 1966 (на русском языке).

22. Эрих Грёнер. Корабли военно-морского флота и авиация Германии в 1939–1945 годах. Мюнхен, 1954.

23. Ганс Херлин. Проклятая Атлантика. Мюнхен 1971.

24. Артур Хецлет. Подводные лодки и военно-морские силы. Лондон, 1967.

25. Андреас Хилльгрубер, Герхард Хюммельхен. Хроника Второй мировой войны. Франкфурт-на-Майне, 1966.

26. Роберт Джексон. Красные соколы. Лондон, 1970.

27. Лев Копелев. Хранить вечно! Гамбург, 1976.

28. Петер Клети, Зигфрид Брейер. Иностранные флоты во Второй мировой войне и их судьба. Мюнхен, 1966.

29. Александр Крон и др. На стороне героев. М., 1967 (на русском языке).

30. Эдгар Ласс. Бегство: Восточная Пруссия. Бад Наухайм, 1964.

31. Ганс граф Лендорф. Восточный дневник. Мюнхен, 1961.

32. Базиль Лиддел Харт. Красная армия. Мюнхен, 1975.

33. Вальтер Ломан, Ганс Хильдебрандт. Германский военно-морской флот 1939–1945. Организация — боевое применение — кадровые вопросы: В 3 Т. Бад Наухайм, 1956.

34. Рой Медведев. Наша сила в правде. Франкфурт-на-Майне, 1973.

35. Йорг Майстер. Война на море в восточно-европейской акватории 1941–1945. Мюнхен, 1958.

36. Бернард Лей Висконт Монггомери. От Нормандии до Балтики. Берн, 1948.

37. Эдвард П. фон дер Портен. ВМС Германии во Второй мировой войне. Штутгарт, 1975.

38. Краснознаменный Балтийский флот в решающий период Великой Отечественной войны 1944–1945. М., 1975 (на русском языке).

39. Юрген Ровер и Герхард Хюммельхен: Хроника войны на море 1939–1945. Ольденбург, 1968.

40. Стивен В. Роскилл. Война на море 1939–1945. Лондон, 1954.

41. Стивен В. Роскилл. Война на море на переломе времен. Тюбинген, 1964.

42. Ги Сайер: Страшные муки тех дней. Вена — Мюнхен — Цюрих, 1969.

43. Леонард Шапиро. История Коммунистической партии1 Советского Союза. Франкфурт-на-Майне, 1961.

44. Гейнц Шён. Гибель «Вильгельма Густлофа». Гёттинген, 1951.

45. Альберт Ситен. Русско-германская война 1941–1945. Франкфурт-на-Майне, 1973.

46. А. Силвуд. The Damned Don’t Drown. London, 1974.

47. Сергей Штеменко. Советский Генеральный штаб в годы войны. М., 1973 (на русском языке).

48. Николай Смирнов. Моряки защищают Родину. М., 1973 (на русском языке).

49. Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ. Берн, 1974.

50. Александр Солженицын. Восточно-прусские ночи. Дармштадт — Нойвид, 1976.

51. Я. П. Шоуэл. Подлодки под знаком свастики. Лондон, 1973.

52. Юрген Торвальд. Это началось на реке Вайксель. Штутгарт, 1949.

53. Джон Туленд. Конец. Мюнхен — Цюрих, 1968.

54. Иван Травкин. Лишь презрение к смерти. М., 1976 (на русском языке).

55. Барбара Тухман. Август 1914. Берн — Мюнхен, 1964.

56. Герхард Вагнер (издатель). Доклады по обстановке командующего ВМС Германии Гитлеру 1939–1945. Мюнхен, 1972.

57. Шарль Вайтинг. Конец Фленсбурга. Лондон, 1973.

58. Альфред М. де Цайс. Англо-американцы и депортация немцев. Мюнхен, 1975.

Газеты и журналы:

«Правда».

«Известия».

«Комсомольская правда».

«Красная звезда».

«Литературная газета».

«Вечерний Ленинград».

«Нева».

«Звезда».

«Молодой коммунист».

«Морской флот».

«Водный транспорт».

«Моряк Одессы» и др.

Примечания

1

Ошима пытался в 1942 и 1943 годах различными способами склонить Гитлера к сепаратному миру с русскими, чтобы немцы и японцы совместно могли одержать победу над США и Великобританией. По словам Ошимы, Гитлер каждый раз отвечал на это предложение отказом, так как Германии нужна была украинская пшеница, а ее немцы могли получать только с оккупированной территории. Хотя интересно узнать, насколько Ошиме удалось повлиять на самого Гудериана.

2

Тёте михь, зольдат — убей меня, солдат. — Ю.Л. (Солженицын А.И. Дороженька. М.: Наш дом, 1999.)

3

Как сообщил издательству наследник архива И. Г. Эренбурга, его биограф и публикатор Б. Я. Фрезинский, этих слов Эренбург никогда не произносил. Приведенных фраз НЕТ ни в одной его статье, как напечатанной в СССР, так и за границей. Призыв Эренбурга «Убей немца», обращенный к Красной армии, всегда имел точный адрес: он относился к немецким оккупантам, с оружием в руках вторгшимся на территорию СССР. Что касается боев на территории Германии, то речь всегда шла об искоренении фашизма, а не о насилии над жителями Германии. (Прим. ред.)

4

«С-13» — лодка класса «Сталинец». Спроектирована в 1933 году в Гаагском бюро «Инженерной конторы по судостроению» — организации, принадлежавшей одновременно немецким ВМС, германской верфи Круппа в Киле и судостроительному заводу в Бремене. Возглавлял это общество со штатом в тридцать сотрудников отставной немецкий капитан по фамилии Блюм. Чтобы избежать обвинений в нарушении Версальского мирного договора, свое главное бюро общество открыло в Голландии. Подводные лодки класса «Сталинец» являются типичным примером нелегального промышленного и военного сотрудничества между германским рейхом и Советским Союзом в предвоенный период.

5

Каюс Беккер. Бегство через море. Ольденбург, 1959.

6

Цитируется по книге Ф. Брустат-Наваль «Операция по спасению».

Content

Кристофер Добсон, Джон Миллер, Роберт Пейн
Правда о «Вильгельме Густлофе»

Предисловие профессора Юргена Ровера к книге «Потопление “Вильгельма Густлофа”»

Слова благодарности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Янтарная комната

Вместо эпилога

Литература

Примечания