ЯЩИК ПАНДОРЫ

ЦРУ против КГБ

I

Долгие годы он ждал резкого стука в дверь.

Потом, когда Зюзюк сменил вовсе неплохой домишко в Павловской Слободе на трехкомнатную квартиру в большом портовом городе, ему показалось, что здесь легче затеряться в бетонных громадах жилых новостроек. Тогда он и завел модный музыкальный звонок в прихожей, в которой мимо вешалки-шкафа рядами шли полки с книгами, их собирала дочь-библиотекарь. Только и в этом современном убежище, так не похожем на прежние его берлоги, Иван Егорович все равно не обрел покой. С неослабевающим напряжением, забываясь лишь на мгновенье наяву да проваливаясь в тяжелое забытье ночью, изо дня в день и в праздники, и в будни ждал Зюзюк резкого стука в дверь.

Постепенно Иван Егорович сжился с вечным страхом, привык к нему, как привыкает калека к увечью, не забывая о нем, но и не позволяя чувствам проникать за установившиеся годами пределы. Разумеется, Зюзюк всегда помнил о подстерегающей его опасности. Этот стук стал символом всего, что несло ему смертельную беду.

Настороженность и собранность всегда отличали натуру Ивана Егоровича. Никогда не позволял он себе распускаться, даже в те редкие случаи, когда напивался, что называется в стельку. Пил он в полном одиночестве, запершись в большой комнате квартиры, которую называл «студией»: в молодости Иван Егорович учился в художественной школе.

Выпивал он и с друзьями, точнее сказать, с товарищами по работе, которую не оставлял, хотя вот уже два года как вышел на пенсию. Но в компании употреблял весьма умеренно, скорее по осуждаемой теперь традиции, которая требовала «раздавить пузырек» и в канун праздника, и в день получки, и при оформлении нового заказа.

Трудился Иван Егорович в мастерских Худфонда: исполнял в материале замыслы художников-монументалистов, реализовывал то доброе, что заложили в него родители, его отец — приличный портретист, и мать — актриса местного театра. Правда, художником Иван Егорович не стал, разные обстоятельства помешали, но делу этому учился, и монументалисты старались заполучить Ивана Егоровича к себе на подряд.

О других же его способностях — попадать из парабеллума с пятидесяти шагов человеку в глаз или аккуратно, ловко выламывать золотые зубы из челюсти жертвы — не подозревал никто…

День сегодня был воскресным.

Людмила Ивановна, миловидная, но — увы! — одинокая женщина, тридцати лет, сидела перед цветным телевизором японской фирмы «Сони» в светелке, так называл ее комнату отец, который любовь к дочери маскировал небрежно-ироническим отношением. На экране шла передача «В мире животных», одна из любимых передач Людмилы Ивановны, которая самозабвенно обожала братьев наших меньших. Она бы и в доме их развела, но боялась рассердить отца, который никогда не позволял ни ей, ни покойной маме завести хотя бы котенка… Ивану Егоровичу всегда казалось, что лишнее живое существо в его доме — лишние глаза и уши. Он подсмеивался над собой, считал такие сомнения маниакально-депрессивным бредом, но порою всерьез размышлял: а почему бы органам государственной безопасности не привлечь домашних животных к наблюдению за подобными ему? Или, скажем, не наделать роботов-собак и роботов-кошек…

Вчера Иван Егорович ездил за город. Он добрался на трамвае до Шестнадцатой линии, отсюда начинались поля пригородного совхоза, и на обочине нарвал букет ярко-голубых васильков. Вернулся усталым, за кисти браться не хотелось. Иван Егорович налил в вазу воды, поставил в нее цветы и отложил работу на воскресенье.

За утро он успел сделать предварительный рисунок на холсте углем, потом записал фон и вышитое крестиком белое полотенце, брошенное на край стола, оно должно было уравновешивать в композиции вазу с васильками. Затем Иван Егорович обозначил щедрыми мазками вазу и, чтобы сменить напряжение в пальцах, отложил крупную кисть, тщательно выбрал тоненькую, долго смешивал краски, чтобы найти васильковый колер, наконец, взял краску кистью и, точно прицелившись, коснулся ею холста.

И тут в прихожей возник мелодичный звонок.

На экране телевизора разворачивалась привольная жизнь обезьян-бабуинов. Младшие братья скакали по веткам, лакомились бананами, устраивали налеты на поля аборигенов, ссорились друг с другом, нянчили детенышей и, наивно полагая, что их никто не видит, занимались любовью.

«Почему я не обезьяна? — с грустной усмешкой подумала Людмила Ивановна. — Авось бы и меня сосватал какой-нибудь шимпанзе…»

Людмила Ивановна работала в областной библиотеке, в коллективе которой не было ни одного мужчины. Возраста она достигла критического, предложений никто не делал, а вот завести внебрачного ребенка, как сделали две ее подруги, Людмила Ивановна не решалась…

Услышав звонок, Людмила Ивановна досадливо поморщилась: это пожаловал, наверно, сосед снизу, сантехник дядя Ваня, который обожал разговоры об искусстве. Дядя Ваня был частым гостем отца. Как ни странно, Иван Егорович привечал его, хотя и не отличался особым гостеприимством.

Она поднялась и пошла открывать дверь.

Иван Егорович почти не обратил внимания на звонок. Он едва задел его сознание: к дочери подружки-стрекотухи, библиотечные крысы пожаловали… Иван Егорович вновь взял кистью краску.

Но второй мазок сделать Зюзюк не успел.

Дверь в его комнату приоткрылась, Людмила Ивановна просунула голову и сказала:

— Извини, папа, но это к тебе.

Потом ее голос прозвучал уже в прихожей:

— Да вы проходите, проходите! Папа сейчас выйдет.

По тону, которым были произнесены эти слова, Иван Егорович понял, что говорит дочь с незнакомыми ей людьми, и тогда внутри у него дрогнуло.

«Вот оно! — подумал Иван Егорович. — Так все и происходит… За мной пришли».

— Папа, — снова позвала Людмила Ивановна, и Иван Егорович почувствовал вдруг, что у него пропал голос, он даже отозваться не может.

Молча прошел Зюзюк в прихожую и увидел там высокого молодого мужчину в сером костюме и украинской рубашке с вышитым воротником. Позади него, у самой входной двери, стояли с бесстрастными лицами двое парней помоложе.

— Иван Егорович? — спросил пришелец, и хозяин уловил, как в глазах незнакомца возникло нечто среднее между любопытством — эдакого монстра сподобился увидеть — и презрительным сожалением. — Гражданин Зюзюк?

Иван Егорович кивнул, потом почувствовал, что обрел голос и спокойно ответил:

— Он самый.

Глаза его на мгновение зажглись, и Зюзюк увидел, как этот волчий огонь заставил напрячься стоящего перед ним человека, который пришел звать Ивана Егоровича к ответу за дела, свершенные в те времена, когда этого парня и на свете еще не было, но огонь тут же погас, выхода у гражданина Зюзюка не было никакого, и крупные капли пота проступили на его лбу.

— Майор Ткаченко из Комитета государственной безопасности, — сказал высокий парень, и Иван Егорович услыхал, как тихонько ойкнула за его спиной дочка. — Вы арестованы, гражданин Зюзюк. Вот ордер, подписанный прокурором. Сейчас мы произведем у вас обыск. Щепкин, пригласите понятых.

II

Майор Ткаченко любил солнце. И хотя на двух окнах его кабинета висели плотные шторы, Владимир никогда не пользовался ими, вызывая недоумение сослуживцев, которые в жаркие летние дни, столь частые в их южном городе, отсиживались в затемненных комнатах, уповая на прохладный полумрак, потому как кондиционеры стояли пока лишь в кабинетах начальников отделов и более высокого руководства управления.

Владимира Ткаченко недавно назначили начальником отделения, он получил в подчинение группу сотрудников, с которыми еще вчера был на равных, и отдельный кабинет без кондиционера, в котором всегда теперь было светло и жарко.

И это утро тоже было солнечным. Они сидели вдвоем в комнате: «Ткаченко за письменным столом, Зюзюк — на стуле, поставленном посередине.

Майор с неподдельным интересом рассматривал подследственного, а Иван Егорович делал вид, что он вообще попал сюда по недоразумению, случайно.

Глядели они вот так друг на друга уже минут тридцать.

Зазвонил телефон. Ткаченко помедлил, дождался второго звонка и поднял трубку.

— Молчит, — ответил он невидимому собеседнику и пожал плечами. — Пока молчит… Как веревочке не виться… Песенка его спета. Хорошо, я зайду позже.

Он положил трубку на рычаг и, улыбнувшись возникшим мыслям, мельком, как-то равнодушно-досадливо глянул на Ивана Егоровича.

Зюзюк перехватил этот взгляд.

— Не убивал! — крикнул он вдруг. — Никого не убивал… Нет! Не расстреливал, не вешал! Да, служил у них, было такое… И подписку давал. Молодой ведь был, хотелось выжить… Только в крови своих не замешан!

— Хорошо, коли так, — сказал Ткаченко. — К этому мы еще вернемся, Зюзюк.

Он встал из-за стола, выбрал в папке одну из фотографий и, держа ее в руке, подошел к Ивану Егоровичу.

— Вот, посмотрите сюда, пожалуйста…

Это была увеличенного размера перепечатка с фотографии военных лет. Виселица с шестью повешенными. На груди у каждого дощечка с надписью: «Я был партизаном». У виселицы, обнявшись, стоят четверо хохочущих мужчин в немецкой форме.

— Смотрите внимательно, гражданин Зюзюк.

— Меня здесь нет, — облегченно вздохнул Иван Егорович.

— Да, вас здесь нету, — сказал Ткаченко. — Вы помните этих людей? Посмотрите на них…

— Вот это Гельмут Вальдорф, гауптштурмфюрер, шеф Легоньковской службы безопасности… Рядом — следователь Шульц. Имя его не помню, забыл… А это Лось. Или Герман. Так его все звали.

— Фамилия?

— Никто его по фамилии не называл… Он из наших немцев. Фольксдойч. Мать у него оттуда. Но я слыхал, будто он по отцу Ольшанский.

— Значит, Герман Ольшанский, по кличке «Лось»?

— Вроде бы так.

— А четвертый? Этого вы не узнали?

— Узнал, — запнувшись, сказал Иван Егорович. — Это заместитель Вальдорфа. Темная лошадка… Прекрасно говорил по-русски. Мы даже думали, что он из наших. Конрад Жилински его имя. Как будто бы погиб он при освобождении.

— При освобождении кого? — усмехнулся Ткаченко.

— Ну… значит… при освобождении от фашистов, — выдавил Зюзюк.

— Советских людей, — сказал он и опустил голову.

III

Владимир Ткаченко родился на далекой Колыме, в славном городе Сусумане, спустя десять лет после окончания Великой Отечественной войны. Он заканчивал седьмой класс, когда отца перевели в Магадан, а когда Володя поступил в Московский институт иностранных языков, его родители — старые москвичи, всю жизнь обитавшие на окраинах Отечества, обосновались уже в столице.

Отец Владимира, полковник Ткаченко, начал войну молодым лейтенантом, заместителем начальника по политической части одной из западных пограничных застав. На рассвете воскресного дня 22 июня вступил он в бой с пришельцами и дрался до самого победного конца. Потом была Западная Украина, смертельные схватки с оуновцами, тяжелое ранение и вовсе нелегкая жизнь на Колыме, где служба шла год за два.

Владимир учился на втором курсе, когда не выдержало, надорвалось отцовское сердце. Тогда и решил Ткаченко-младший продолжить его дело и, не оставляя иняза, стал учиться параллельно в юридическом институте.

Из рассказов отца молодой Ткаченко многое узнал о карательной политике вермахта на оккупированных территориях Советского Союза, не говоря уже о зверствах службы безопасности, тайной полевой жандармерии и специальных зондеркоманд. Вторую половину войны бывший пограничник Николай Ткаченко прослужил в особом подразделении, которое устанавливало и расследовало факты массовых преступлений нацистов против мирного населения и охотилось за самими предателями с тем, чтобы поймать их с поличным и предать справедливому народному суду.

Подросшему сыну Николай Владимирович рассказывал о войне и обо всем том тяжком, что связано с нею, безо всяких прикрас и скидок на молодость парня, на изменившиеся теперь, в мирной жизни, условия нашего бытия. Он считал, что до тех пор, пока возможность новой войны полностью не исключена, поколение сыновей надо воспитывать в бойцовском, истинно мужском духе. А ежели говорить с ними о минувшей войне, как о некоей череде лихих приключений, как об увлекательной игре, не больше, будущие солдаты морально будут не готовы вступить в настоящее сражение.

— Как только поднимается рука у издателя, — возмущался Николай Владимирович, — подписывать в печать неправду о войне! Кому принесет пользу изображение «красивой», театральной смерти героя? Ведь это форменное кощунство по отношению к тому, по-настоящему жестокому, что пережили фронтовики, мои товарищи по оружию. А многие не пережили…

И Володя научился отличать подлинную военную литературу от тех книжек, страницы которых прямо-таки слипались от патоки умилительного, сюсюкающего тона, им некоторые авторы, якобы оберегая неокрепшую психику молодых читателей, пытались рассказать об огневых событиях.

— Нет, — говаривал Володин отец, — такая литература не воспитает из наших сыновей истинных бойцов. Конечно, я понимаю, мне можно возразить, дескать, у искусства, у литературы свои, особые законы. Только я глубоко убежден: при описании войны должна быть пусть и жестокая, но правда! Надо чтобы современные парнишки видели пот и кровь, знали, что война — не только мгновенный подвиг, это еще и каждодневный кровавый труд… Да-да! Война — это страшный, изматывающий тело и душу труд. Необходимый, вынужденный… И еще это потеря товарищей, с которыми ты делил место в землянке, кусок хлеба, щепоть махорки. Война — это разоренное врагом жилище твоих отца и матери, разрушенные города, растерзанные трупы женщин и детей. Страшное, сынок, и жестокое явление, большая беда в жизни нации. Ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову пожелать, чтобы эдакое повторилось вновь. «Война не игрушка, — говорил Владимир Ильич, — война — неслыханная вещь, война стоит миллионов жертв…»

И еще об одном обстоятельстве помни, Володя… Нынешний солдат, воспитанный на правильном восприятии прошлой войны, скорее и осознаннее примет требования уставов и командиров. Такой солдат поймет, что в войне выживает и побеждает наиболее идейно закаленный, профессионально подготовленный, организованный, трезво воспринимающий жестокий дух войны человек.

Не забывал Николай Владимирович сказать и о тех подонках, которые, изменив Отечеству, сотрудничали с врагом, повернув оружие против земляков. Пусть их было немного, только они все-таки были, эти презренные сволочи, большинство их понесло заслуженную кару, но кое-кто сумел ускользнуть от правосудия. Изменники попрятались по укромным щелям, сменив обличье, но рано или поздно их всех настигнет миг возмездия, ибо по совершенным ими преступлениям нет и не может быть срока давности.

IV

— Синьор не откажется от стаканчика вина? — спросил бармен, которому страсть как надоело молчать, а посетителей, кроме этого непонятного старика, в баре не было — слишком ранний час.

«Говорил ведь хозяину, чтоб открывал попозже», — подумал Луиджи, продолжая приветливо улыбаться старику, который и не смотрел даже в его сторону. Старик уткнулся в утреннюю «Корриенте» и, видимо, совсем забыл о чашке кофе, — ее он заказал, едва уселся за оцинкованную стойку.

— Виски, — сказал посетитель, — двойной…

Луиджи выполнил заказ, вздохнул и повернулся к небольшому цветному телевизору, на котором беззвучно плясали девочки из знаменитого телешоу «Блю гёрлс».

А старик залпом выпил виски и продолжал перечитывать репортаж о том, как на французском военно-транспортном самолете ДС-8, в сопровождении четырех агентов военной разведки был вывезен из Боливии бизнесмен Краус Альтман, который оказался гауптштурмфюрером Клаусом Барби́, военным преступником, известным под кличкой «Мясник Лиона».

«Глупо, глупо ты попался, камерад, — мысленно усмехнулся старик. — Утратил бдительность, не учел того, что к власти в Боливии пришло правительство левых сил. Оно тебя и поймало на крючок… Надо было сразу подаваться к Пиночету в Чили, или к Альфредо Стресснеру в Парагвай. Но ты все ждал чего-то… Вот и дождался, херр судовладелец, хозяин «Трансмаритима Боливиана».

Он подумал: не выпить ли еще виски?.. Но день обещал быть жарким, не стоит перегружаться спиртным, ведь еще и дело не закончено. Он выпьет за состоявшийся успех ближе к вечеру.

Луиджи надоело смотреть на безмолвный экран, звук включался только по просьбе посетителей, он глянул на газету, которой так увлекся клиент, и увидел теперь, что «Корриенте» раскрыта на той странице, где говорится об этом грязном подонке и убийце Альтмане-Барби.

— Что бы вы сделали с этим человеком, синьор? — спросил Луиджи.

— Повесил бы, — мрачно ответил старик и впервые посмотрел на бармена тяжелым взглядом.

— О, синьор! Вы абсолютно правы! Этих нацистов всех необходимо повесить! Они расстреляли двух моих дядей, братьев отца… А сам отец был партизаном! Вы иностранец, синьор? Я почувствовал акцент в вашей речи…

«Ты бы лучше проглотил свой болтливый язык, щенок», — подумал старик.

Вслух он сказал:

— Француз…

— И, конечно, вы тоже сражались с нацистами, синьор! Я сразу это понял… Судя по обличью — вы самый настоящий маки́, типичный боец Сопротивления! Угадал я, синьор? Верно?

— Вы угадали, молодой человек, — в улыбке растянул губы посетитель. — Бывший партизанский командир…

— О, синьор! Какая встреча! Я должен познакомить вас с моим отцом! Сейчас я позвоню ему… Он еще крепкий старик, и с удовольствием выпьет с вами стаканчик!

— Я спешу, — сказал посетитель и положил деньги за стойку. — В следующий раз…

«Чертов болтун, — подумал он, выходя из бара, — привязался, как репей к хвосту собаки… Ха-ха! Признать во мне маки́!? Неплохое начало перед визитом к этим гангстерам. Гм… В этом что-то есть. Можно использовать для «легенды», если придется отправиться туда».

Старик надел темные очки, он всегда не любил солнца, хотя уже довольно долго жил в этом большом портовом городе на Средиземном море, поправил на голове полотняную кепку, прикрывшую его едва тронутую плешью, коротко стриженную голову, и медленно двинулся улицей, которая уходила от бара «Эсмеральда» в сторону морского порта.

Пройдя несколько кварталов, он вдруг резко свернул вправо, незаметно проверив, не потянул ли за собой «хвоста». Теперь старик шел узкими улочками старой части города, мимо уютных кафе, красивых сквериков и средневековых храмов. От выпитого виски недавний клиент «Эсмеральды» оживился, походка его стала твердой, уверенной, едва ли не строевой… Впрочем, это ведь тридцатилетнему Луиджи он показался стариком. Выглядел его посетитель вполне еще браво для своих шестидесяти пяти лет. Он был на семь лет моложе Клауса Барби.

Над городом возник и медленно поплыл в нагретом уже воздухе колокольный звон.

Навстречу человеку в полотняной кепке скользнула стайка молоденьких монахинь.

Медленно проехала патрульная полицейская машина.

Из порта донесся басистый голос пассажирского лайнера.

«Это русский «Калининград», — припомнил человек, недавно пивший виски в «Эсмеральде». — Отходит в обратный рейс… «Калининград»… Тьфу!

Старик в сердцах сплюнул на мостовую и ускорил шаг.

Узкая улица вывела его на набережную, к причалам яхтклуба. Теперь до цели осталось немного, и человек, которого наивный и жизнерадостный Луиджи принял за французского партизана, пошел медленнее — надо внутренне подготовиться к встрече с теми людьми, которых он мысленно называл «гангстерами», ибо хорошо знал, кто скрывается под вывеской шипчандлерской конторы «Паоло Хортен и братья».

Вот и этот трехэтажный особняк. Внушительное крыльцо, облицованное каррарским мрамором, на массивных створках двери бронзовые львиные головы, в зубах у них — кольца, а сбоку — незаметная кнопка и забранный в решетку динамик над нею.

Не колеблясь ни мгновения, он решительно нажал кнопку.

Дверь тут же открылась, будто привратник — внушительного вида парень в морской униформе — следил за посетителем заранее.

— Меня зовут Гельмут Вальдорф, — сказал пришелец по-английски. — Доложите мистеру Хортену, что я хочу видеть его по важному делу.

— Старшему Хортену доложить или младшему? — бесстрастно спросил привратник.

Этого Вальдорф не ожидал.

Но для того, чтобы найти нужный ответ, ему понадобилось меньше секунды.

— Все равно, — сказал он. — Дело касается обоих.

— Пройдите, — сказал парень, и Гельмут Вальдорф вошел в полутемный прохладный холл.

Привратник знаком указал ему на глубокое кожаное кресло, затем прошел к небольшой конторке, склонился над скрытой от глаз посетителя панелью, щелкнул тумблером.

— Гельмут Вальдорф, синьор, — сказал привратник.

Одновременно он включил скрытую видеокамеру, она запечатлела несколько напряженное лицо усевшегося в кресло Вальдорфа и перенесла на экран телевизора, что возвышался на письменном столе Хортена-младшего, которого друзья и сослуживцы по разведывательному управлению называли Малюткой Джеком: в нем было двести сорок фунтов веса при двухметровом росте.

Малютка Джек глянул внимательно на экран и неопределенно хмыкнул. Немного помедлив, он поворотился к селекторному устройству и нажал кнопку. В прихожей, прямо перед глазами Вальдорфа, загорелось зеленое табло: «Входите, пожалуйста».

Посетитель отметил для себя, что из нескольких световых панелей зажглась одна, со словами на немецком языке, поднялся и направился к лифту, двери которого, нажав кнопку, предупредительно распахнул перед ним парень в морской униформе.

V

Владимир Ткаченко медленно перелистывал уголовное дело Ивана Егоровича Зюзюка. Его уже не удивляло то обстоятельство, что Зюзюк столько лет скрывался под собственной фамилией, той самой, которую он получил при рождении. Иван Егорович позаботился о том, чтобы сменить ее, когда пришли на Украину гитлеровцы. Тогда он и на службу к ним устроился по подложному паспорту на имя Кадубы Стефана Антоновича. Потом, не сумев уйти вместе с оккупантами, некоторое время жил в небольших городках Западной Белоруссии как Семен Афанасьевич Перетц, затем был Белозерским. В этом обличье он и завербовался на Южный Сахалин, откуда возвратился в родной город, вернее поначалу в его предместье, где никто не знал Зюзюка, карателя зондеркоманды, под собственным именем.

Майор Ткаченко достал из сейфа фотографии. Это были страшные, обличающие фашистских убийц документы: ямы, забитые трупами, виселицы, падающие под пулями патриоты, бараки концлагерей за колючей проволокой.

В дверь постучали. Это конвой привел Зюзюка на допрос. Сколько их уже было, этих допросов… Ткаченко собрал рассыпанные снимки, проговорил, не глядя на подследственного:

— Садитесь, Зюзюк. Продолжим нашу беседу…

…Росла груда окурков в пепельнице. Ткаченко хотел пристроить туда еще один, но окурок уже не помещался. Майор нажал кнопку.

В дверях показался конвоир. Ткаченко показал ему глазами на пепельницу, тот понимающе кивнул, взял ее и вышел из кабинета.

— Ну, гражданин Зюзюк, — устало проговорил майор, — времени мы затратили с вами много. Только сегодня две морских вахты, можно сказать, отстояли, уже почти восемь часов бьёмся над одним и тем же, а вы упрямитесь, не хотите говорить правды, Зюзюк…

— Я все сказал, гражданин майор.

— Нет, Зюзюк, далеко не все. Вот, скажем, ваше так называемое бегство из полицейской роты. Вы заявляете, что желая искупить вину, ушли в лес, примкнули к партизанскому отряду капитана Шленского, участвовали в боевых операциях «Мстителя»…

— Участвовал. Кровью хотел искупить…

— А под каким именем? — неожиданно спросил Ткаченко.

Зюзюк явно смутился.

— Как так? — переспросил он, чтобы потянуть с ответом, выждать какое-то время, определить, куда гнет следователь. — Под своим…

— Но ведь вы и в полицейской роте служили под вымышленным, — улыбнулся Владимир. — СД сумели обвести вокруг пальца… А это непростое дело. Там работали профессионалы… Так под каким же именем были вы в отряде «Мститель»?

— Цимбалист Петр Семенович.

— Верно. На этот раз вы сказали правду, Иван Егорович. Сами придумали эту фамилию? Или ее сочинил для вас гауптман Вальдорф? А может быть, его заместитель по оперативной работе, оберштурмфюрер Конрад Жилински? Этот прекрасный знаток русского языка…

— Вы на что намекаете, гражданин начальник? — быстро взглянув на Ткаченко, спросил Зюзюк.

— Вопросы в этой комнате задаю только я, — мягко остановил его Ткаченко. — Такова традиция, Иван Егорович… И не намекаю я, а ставлю прямой вопрос: какое задание определили вам в Легоньковском управлении службы безопасности перед тем как отправить в отряд капитана Шленского?

VI

«Нет, — подумал Хортен-младший, отведя деланно равнодушный взгляд от посетителя, это было одним из разработанных им приемов психологического обезоруживания клиента, и поворотясь несколько в сторону висевшей слева картины, — нет, это не Альфред Сислей, хотя мне и пытались всучить эту пуантилистскую мазню за неизвестный подлинник мастера. Ну да ладно, заплатил я совсем немного, а если эксперты установят авторство — тогда всучу ее какому-нибудь денежному мешку в Штатах. Уж меня-то никакой знаток не убедит в том, что это настоящий Сислей».

Любовь к французским импрессионистам отличала этого разведчика от других своих коллег, хотя коллекционирование работ Манэ, Ренуара, Дега и Ван Гога удовольствием было весьма дорогостоящим.

Решив, что необходимую паузу он выдержал, Джек Бойд, он же Хортен-младший, брат-компаньон шипчандлерской конторы, которая вот уже столько лет надежно прикрывала резидентуру в этом средиземноморском порту, с тем же равнодушным выражением на лице повернулся к посетителю.

— Итак, вы сказали, что вас зовут Гельмут Вальдорф…

— Да, это мое настоящее имя.

— Гм… Не понимаю, почему вы это подчеркиваете, но… Какое судно представляете, синьор Вальдорф? Угодно заказать продукты или техническое снабжение? Оставьте ваши координаты, и мы пришлем нашего агента прямо на борт вашего корабля, там он и составит заявку. Право, не стоило вам утруждать себя визитом в контору. Наш девиз — «Паоло Хортен» доставит все, что угодно клиенту, прямо на борт судна. Поэтому…

— Перестаньте валять дурака! — процедил сквозь зубы Вальдорф. — Я сам пришел предложить вам товар, мистер Хортен. И не надо морочить мне голову рекламным трепом. Я работал с полковником Джоном Ноухиллом… Вам говорит о чем-нибудь это имя?

— Так значит вы не моряк, мистер Вальдорф, — округлив глаза, будто удивившись, проговорил Джек. — Извините, но я вас принял…

Он все еще продолжал играть, тянул время, прикидывая, с чем мог явиться к ним этот бывший нацист.

— Давайте отбросим в сторону китайские церемонии, — решительно сказал гость. — Я прекрасно знаю, чем вы занимаетесь под этой «крышей», майор Бойд. И вам известно, наверно, что я не просто Вальдорф, а гауптштурмфюрер Вальдорф.

— Объявленный в России и Польше военным преступником, — любезно добавил Хортен-младший.

Вальдорф махнул рукой.

— Когда это было, — сказал он. — Но ближе к делу… Я пришел сюда, мистер Хортен, предложить вам лично и организации в целом весьма дорогой товар. Ценный товар…

— Наш девиз: купи оптом подешевле, продай в розницу дороже… Слушаю вас, мистер Вальдорф.

— Предлагаю купить агентуру СД, оставленную нами в России в сорок четвертом году, — спокойно, даже как-то бесстрастно сказал Вальдорф. — Отборный товар, мистер Хортен. И, как видите, отдаю оптом. Вы — профессионал, майор, и знаете, в какую цену обходится внедрение агентов в розницу.

Тут Гельмут Вальдорф позволил себе ухмыльнуться. Затем он перегнулся через стол, взял из ящика сигарету и стал, не торопясь, готовить ее к раскуриванию, как бы давая Малютке Джеку время поразмыслить над его предложением.

— Какой у нас сейчас год, гауптштурмфюрер? — спросил, наконец, Хортен-младший на немецком языке.

— Принимаете меня за параноика, херр майор? — осведомился насмешливо пришелец. — Видно, мы с вами не столкуемся. Придется обратиться к «старшему брату» — полковнику Адамсу. Старый Билл должен помнить Вальдорфа. Ведь это он вытащил меня из лагеря перемещенных лиц в сорок пятом.

— Погодите, мистер Вальдорф, — остановил Джек сделавшего вид, будто он поднимается из кресла, гауптштурмфюрера. — Я хотел только напомнить, что с момента вербовки этих ваших людей прошло уже сорок лет… Все они либо вымерли, либо установлены русскими чекистами, ибо… Словом, залежалый, подгнивший товар предлагаете вы честным шипчандлерам, мистер Вальдорф.

— Не скажите, — возразил гауптштурмфюрер.

Он взял настольную зажигалку фирмы «Ronson» и тщательно раскурил сигарету.

— Спички для этой цели куда лучше, — невозмутимо сообщил он Бойду, несколько оторопевшему от наглого поведения бывшего нациста.

— Так вот, мистер Хортен… Я не согласен с вами. Это как посмотреть. Могу передать вам досье на пятьдесят агентов. Связь с ними не устанавливалась с тех пор, как мы ушли из России. Допускаю — кого-то нет в живых, кто-то попался по другим мотивам. Но большая часть моих людей сохранилась, агенты волею судьбы оказались в длительной консервации. Тем лучше… Более сильным окажется психологический эффект, когда они узнают о том, что у них новый хозяин.

— Мне хотелось бы взглянуть на ваши документы, — сказал Малютка Джек. — Согласитесь: вы не совсем обычный клиент нашей фирмы.

— Ради бога! — воскликнул Вальдорф и нарочито ленивым жестом извлек из кармана пиджака бумажник.

Майор Бойд позвонил. В кабинет вошел подтянутый молодой клерк в строгом костюме. Он принял документы, переданные шефом, и молча удалился.

— Где находится ваш товар? — спросил Хортен-младший.

— В России, — ответил Вальдорф.

— Я имею в виду документы…

— Именно они и находятся там.

— Поясните.

— Извольте… Это было в сорок четвертом. Под ударами русских армий мы уходили на Запад, покидали последние наши опорные пункты. К тому времени я получил новое назначение, но сдать дела своему заместителю не успел.

— Его имя?

— Оберштурмфюрер Конрад Жилински. Большой знаток русского языка, специалист по России, мы перетащили его к себе из абвера. Он и занимался в основном вербовкой агентуры.

— Продолжайте, мистер Вальдорф.

— Поскольку я как бы перестал быть начальником для Конрада, эвакуацией распоряжался он. Ему и надлежало выехать в тыл вместе с документами Легоньковского управления службы безопасности, прихватив в первую очередь переносной сейф, в котором хранились агентурные досье. И архив прибыл… Не было с ним только этого сейфа и самого оберштурмфюрера.

— Попал в плен к русским?

— Нет. Колонна оказалась под налетом русских штурмовиков… Свидетельства противоречивые. Одни утверждали, что «оппель-капитан» Конрада Жилински разбомбило, другие показывали, будто в начале бомбежки он свернул на боковую дорогу и сумел уйти. Но в расположении наших частей так и не появился. Я доложил руководству о его гибели.

— Что же дальше? — спросил Хортен-младший.

— А теперь мне стало известно, что Конрад сумел спастись. Что там с ним произошло — не знаю. Но мой бывший заместитель преспокойно живет в России под вымышленной фамилией и даже благоденствует.

— Его координаты?

— Стоп, мистер Хортен. Мы еще не оговорили условий. На Конрада выведу вас я. Без меня вам ничего не удастся сделать. Скажу только, что его достаточно четко опознал наш общий с ним сослуживец, который ездил как турист из ФРГ в Россию.

— А сейф? Вы уверены, что сейф не попал в руки советских контрразведчиков?

— Уверен. Но карты раскрою не раньше, чем получу от вашей фирмы аванс. Ведь я тоже профессионал, херр майор.

VII

Ветер дул от моря. Он бесцеремонно трепал белое платье вокруг стройных ног девушки, стоявшей у мольберта, но юная художница не обращала внимания на ветер, она пыталась поймать необъятное море и перенести его в клетку — холст, закрепить его там и подарить потом другим людям, которые увидят море ее глазами.

— Пойдем посмотрим? — предложил Андрей. — Как там у нее все получается… Море с берега.

— И думать не смей, — строго остановила его Ирина. — Человек работает, а ты… Не любят художники, когда такие зеваки, как твоя милость, стоят у них за спинами и глазеют. Да еще замечания отпускают.

— Да ладно тебе, Ириша, — попытался оправдаться Андрей Балашев. — Подумал, что тебе будет интересно, вот и… Не хочешь — не надо, только и всего.

— Не понял ты, — махнула рукой Ирина. — Нетворческая душа у тебя, Андрей.

— Это почему же? — обиделся парень. — А у тебя, значит творческая? Извини, но оба мы с тобой «маркоши», так сказать «клоподавы»… Только ты на берегу стучишь ключом, а я из судовой рубки своего «Мурманца» тебе отвечаю. Профессии одинаковые, а души разные… Так не бывает.

— Еще как бывает, Андрейка, — улыбнулась Ирина. — Но ты не бери в голову. Я тебя люблю таким, каков ты есть. Люблю утром и вечером, ночью и днем.

— А сейчас?

— Тоже люблю!

Андрей бросился к Ирине, схватил ее в охапку, поцеловал, затем подхватил на руки и побежал вдоль уреза воды, споткнулся, и оба они, хохоча, упали в море.

— Что-то аппетит разыгрался, — сказала Ирина.

Она отжала мокрое платье, повесила на куст, сама легла на горячий песок, лукаво поглядывая на примостившегося Андрея. — Чем кормить меня будешь, морской рыцарь?

— Хотел ведь взять с собой бутерброды, — проворчал Балашев. — И в термос компот ледяной из холодильника залил. А тут твой звонок… «Жду, мол, напротив дома». Растерялся, не поверишь, в жар бросило, выскочил из квартиры. И все так и осталось в кухне.

— Может быть, к отцу заглянем? — предложила Ирина. — Тут ведь недалеко… На шхуне нас накормят по-царски.

Андрей Балашев поморщился.

— Ты прости меня, Ириша… Но… Как бы тебе сказать… Не люблю я бывать с тобою на шхуне. Чувствую: не по душе я Никите Авдеевичу, не любит он меня. Почему — не знаю, как сейчас модно говорить, психологическая у нас несовместимость.

— Любит — не любит, — рассердилась Ирина. — Ты прямо как лепестки ромашки обрываешь, Андрейка.

Радист спасательного судна «Мурманец» беспомощно пожал плечами и смущенно улыбнулся. Здоровенный парень, боксер, бывший десантник — он чувствовал себя сущим ребенком в присутствии Ирины Мордвиненко, коллеги с морского радиоцентра.

— Чудачок ты мой, чудачок, — ласково улыбаясь, проговорила Ирина, и Балашев заулыбался тоже. — Растерялся, термос с компотом забыл… И на шхуну не хочешь.

— Не хочу, — подтвердил Андрей.

— Тогда мы отправимся ко мне в гости.

— К тебе?

— А что? Никиту Авдеевича не бойся. Во-первых, отец у меня добрейшей души человек. И вовсе не относится к тебе так свирепо, как ты сейчас изобразил. А во-вторых, сегодня утром он уехал и вернется только завтра. К нему дружок фронтовой прибыл, ветеран войны. Вот отец и решил повозить его по нашим окрестностям, достопримечательности показать. Тем более, что они и воевали в этих местах. Ну что? Принимаешь предложение?

— Принимаю, — несколько поколебавшись, согласился радист.

— Тогда пошли… До трамвайной остановки километра два. И я умру голодной смертью по дороге, если мы не отправимся немедленно. А платье высохнет в пути.

Стороной обошли они девушку в белом платье, стараясь даже не глядеть в ее сторону, пусть не подумает, будто они хотят взглянуть на ее море в клетке.

Но та сама оторвалась от мольберта и некоторое время смотрела им вслед, смотрела, как уходили эти счастливые все дальше и дальше, к никогда недостижимой линии окоема.

VIII

— Вы считаете, Джек, что мы должны проглотить эту наживку? — спросил полковник Адамс, «старший брат» в шипчанддерской конторе «Паоло Хортен и братья».

— Почему «наживку»? — вопросом на вопрос ответил майор Бойд. — Ведь мы навели справки не только по Гельмуту Вальдорфу, но и по сообщенному им факту нынешнего пребывания Конрада Жилински в России. Дело верное, шеф. Почему бы и не рискнуть?

— Рисковать придется мне, дорогой Бойд, — проворчал Хортен-старший. — Ответственность за действия нашей резидентуры в полной мере несу прежде всего я. Вы мой заместитель, и провал операции отразится на вашей судьбе только рикошетом. А со мною все будет кончено, Джек.

— На этот раз мы выиграем, полковник, — убежденно произнес Малютка Джек. — Для затравки Вальдорф, я зашифровал его кличкой «Кэптэн», подкинул мне одно имя из того архива с агентскими досье, который хранится у Конрада Жилински. Это некий Ольшанский Герман Иванович, завербованный «Кэптэном» под кличкой «Лось». По утверждению нашего гауптштурмфюрера, он был оставлен на длительную консервацию под чужим именем.

— Как же его должны были называть?

— Сидор Матвеевич Горовец.

— Его, конечно, давно уже «накололи» кэгэбисты…

— Представьте себе, полковник, не добрались… Ведь он себя ничем таким экстраординарным не проявил. Вальдорф, по-моему, никогда не был дураком. На долгое выживание «Кэптэн» не брал тех, кто участвовал в публичных казнях, кого могли опознать местные люди после вступления на эту территорию Красной Армии. А коль явных компроматериалов на тебя нет, досье твое в руки большевиков не попало, сам ты активной деятельности в агентурном смысле не проявляешь — как тогда до тебя доберешься?

— Вы правы, чертовски правы, Малютка Джек!

— Но главное не в этом, Билл, — майор Бойд, услышав, как шеф резидентуры назвал его интимной кличкой, решил и полковника называть по имени. — Главное в другом. Мы установили, что сын Ольшанского — «Лося», Александр Сидорович Горовец, заведует лабораторией металлургического комбината в Дижуре. Той самой лабораторией «Отходные материалы», которая занимается технологией производства особопрочных сталей.

— Черт побери! — воскликнул Хортен-старший. — Ведь это помимо всего и большие деньги! Вы понимаете меня, майор?

— Отлично понимаю, шеф. Поэтому так упорно и убеждаю вас санкционировать операцию «Голубой десант».

— Вы уже и название придумали… Но почему именно «голубой», Джек?

— Это ведь цвет специальных войск Организации Объединенных Наций, мистер Хортен-старший!

Полковник Адамс недоуменно глянул на своего заместителя, потом до него дошел черный юмор Малютки Джека, и Хортен-старший расхохотался.

— Я вижу у вас уже все готово, — сказал он, вытирая платком выступившие слезы. — Тогда докладывайте план этого самого «Голубого десанта». Пока в самых общих чертах.

— Слушаюсь, сэр, благодарю вас, сэр. — Официально, по-уставному ответил майор Бойд. — Отправляем в Россию Гельмута Вальдорфа с двумя нашими людьми.

— Кого вы намечаете?

— Пойдут два лучших «десантника» — Биг Джон и Рауль.

— Хорошо, — кивнул полковник Адамс. — Эти многое умеют.

— Отправим их на теплоходе «Калининград» в обычном туристском круизе. Корабль стоит в порту неделю, за это время можно вывезти половину города.

— Но-но, Джек… Не забывайте о русских контрразведчиках. Это еще те парни… Если уж кого поведут, то из рук не выпустят.

— Биг Джон и Рауль — профессионалы высшего класса, шеф. А наш «Кэптэн» прошел старую школу в СД. Да и после войны занимался кое-чем таким, что только шлифовало его выучку.

— За Вальдорфа я спокоен, — сказал полковник Адамс. — Помню его с сорок пятого года. Это был хоть и молодой, как, впрочем, и я сам в те времена, но волк-оборотень хоть куда.

— И еще, сэр… Обеспечение транспортировки груза, который вырвет у русских «Голубой десант», я предлагаю возложить на «Шорника», нашего нового агента.

— Это тот самый Саддлер?[1]

— Совершенно верно, сэр.

IX

Кафе «Ассоль» считалось одним из ярких достопримечательностей города. Расположенное на половине пути между старым центром с его изумительным по архитектурному стилю оперным театром, южным торговым двором и пляжем, это учреждение общественного питания, как официально его определяли, переросло уровень «точки», где можно просто выпить и закусить.

Все дело в том, что кафе «Ассоль» разместилось на самой что ни на есть парусной шхуне, отплававшей свое, вытащенной на берег, а вот алые паруса не утратившей. Все в этом кафе-корабле было настоящее, морское. И матросы-официанты, и свирепого вида боцман-метрдотель, капитан, то бишь директор кафе, сманил его из батумского ресторана, и такелаж с рангоутом были не бутафорией. Когда дул ветер, «Ассоль» поднимала алые паруса, и рында отбивала склянки в положенное время.

Но самой колоритной фигурой в экипаже «Ассоли» был ее капитан — директор кафе Никита Авдеевич Мордвиненко. Не пиратского вида, с двумя глазами и безо всяких там деревянных ног, он походил скорее на постаревшего и не утратившего элегантности капитана Грея.

В системе общепита Никита Авдеевич работал вот уже лет двадцать, с тех пор как приехал на побережье с Урала, где тоже заведовал рабочей столовой. Уже здесь, в этом большом портовом городе, Мордвиненко закончил вечерний факультет института народного хозяйства, потом поступил на заочные курсы иняза, отделение немецкого языка. Английский Никита Авдеевич освоил самостоятельно.

Это обстоятельство вкупе с хорошими деловыми качествами, честностью, умением наладить доброжелательные отношения в коллективе выдвинули Никиту Авдеевича в категорию лучших руководителей общепитовскими «точками» города.

Из маленькой закусочной-забегаловки в районе городского рынка он перешел в новую столовую-автомат. Затем командовал кафе «Степное», на въезде в город со стороны Херсонского шоссе. Когда управляющий городским трестом столовых и ресторанов узнал, что Мордвиненко изучил два закордонных языка, он вызвал его к себе и предложил возглавить интуристовский ресторан «Монерон».

Только Никита Авдеевич отверг эту идею, взамен предложив свою.

Так и возникло кафе-шхуна с лирическим названием «Ассоль», для посещения которого местные жители и гости записывались в очередь. И время пребывания на борту «Ассоли» было ограничено. Ведь на шхуне не просто пили и закусывали. Посетитель здесь погружался в особую атмосферу средневековой морской романтики, участвовал в театрализованном действе, уносил с собой неизгладимое впечатление от переброски в далекие времена вольного каперства, географических открытий, великой колумбовой ошибки и радости от ощущения твердой земли под ногами после долгих и изнурительных недель океанского бденья.

Представления на шхуне «Ассоль» разыгрывались по специальному сценарию, написанному для Никиты Авдеевича писателем-маринистом, бывшим штурманом дальнего плаванья. Капитан-директор приглашал и профессиональных актеров. Впрочем, его собственный экипаж приобщился со временем к искусству и зачастую, отойдя от драматургической канвы, вдохновенно импровизировал на темы «Таинственного острова», «Пятнадцатилетнего капитана», «Морского волка» и замечательных сочинений Александра Грина.

На шхуне вкусно кормили, меню было разнообразным и под стать остальному антуражу — экзотическим. Кок «Ассоли» со своими помощниками творил чудеса с тем, прямо скажем, не особенно широким ассортиментом продуктов, которым располагал Мордвиненко. Правда, ему разрешили, в порядке исключения, закупать продукты на рынке у частников и свежую рыбу у любителей-рыболовов. Блюда из таких продуктов стоили недешево, но что не отдашь за пару часов, проведенных наедине с собственным детством…

А к тем, кто норовил налечь на спиртное, относились строго. Их попросту выпроваживали с борта шхуны подобру-поздорову. За десять лет существования «Ассоли» не было на ее борту ни одного пьяного инцидента.

Вот сегодня он, кажется, назревал.

Поначалу этот высокий старик, стриженный под вышедший сейчас из моды «бобрик», в темных очках, одетый по обычной курортной форме — светлые брюки и рубаха-распашонка с погончиками, не вызывал у матросов-официантов и боцмана-метра какого-либо беспокойства. Он выкушал некую толику ледяной водки из запотевшего графинчика, отведал малосольных огурчиков, приготовленных по-одесски, с аппетитом съел нечто невообразимое, куда входили черноморские бычки, антарктические кальмары, баклажаны с Красного Лимана, томаты с Фурштадтовки, жмеринский перец, не уступавший по крепости кайеннскому, сухумский лавровый лист, три сорта атлантических рыб, свежевыловленные мидии и… Словом, и еще бог — и морской повар «Ассоли» — знает, что жуткое месиво, которое усатый кок шхуны, походивший внешне на Бармалея, но обладавший скромной фамилией Полещук, называл претенциозно «Русский буайбез».

Затем посетитель «Ассоли», по виду иностранец, а там черт его разберет, перекупивший, кстати говоря, гостевой билет у делового парняги с приличным потягом, очередью на шхуну тайком приторговывали ухватистые ребята, этот самый старикан в черных очках, занявший один из лучших столиков на юте, вдруг стал затевать нечто вроде скандала.

Для начала он уронил на палубу бокал, а возникшему тотчас рядом официанту сунул в карман пятерку и ухмыльнулся, не извинившись.

Вахтенный боцман-метр тут же взял «деда» на заметку и стал удерживать его в поле зрения, даже поворачиваясь к нему спиной.

Затем гость сбросил тарелку, именно сбросил, боцман-метр Тарас Иванович видел это собственными глазами. Тарелка, конечно, не стоила той второй пятерки, которую этот тип выложил Володе Мухачеву, матросу-официанту.

«Нарывается», — отметил Тарас Иванович, еще не зная, как определить действия клиента.

И тут старик в светофильтрах, он так и не снял их ни разу, ударил кулаком по столу.

— Жалобную книгу! — громко сказал он.

Мгновенно оказался Тарас Иванович рядом со столиком беспокойного гостя.

— Вы, кажется, чем-то недовольны, сэр? — изысканно модулируя голосом, сказал боцман и будто невзначай тронул левой рукой висевший на боку внушительного вида абордажный нож.

Затем он повторил фразу на английском языке, по опыту зная, как этот прием сбивает спесь с отечественных клиентов, перебравших земляков.

Старик неожиданно приветливо, широко улыбнулся.

— Ну что вы, — сказал он по-русски с чуть заметным акцентом. — Такого и у нас в Таллинне не найти… Do you speak English?

— Yes, sir, — несколько оторопев, ответил Тарас Иванович и тут же добавил: — Very little.

— Капитан Юхан Лунк, — отрекомендовался, поднимаясь со стула, посетитель. — Эстонское пароходство.

— I am glad to see you, sir, — по инерции ответил на английском Тарас Иванович и, спохватившись, добавил — Рад вас видеть…

— Я хотел записать вам мое морское спасибо, — продолжая улыбаться, сказал капитан Лунк. — Но благодарных книг у нас в стране, к сожалению, нет. Вот и напугал немножко вашего мальчика.

Он кивнул в сторону стоявшего поодаль, готового в любую минуту прийти боцману на помощь Володи Мухачева.

Тарасу Ивановичу понравился эстонский капитан. А некоторую эксцентричность поведения гостя он отнес на счет особенностей характера жителей далекой и какой-то туманной, в представлении метрдотеля, Прибалтики, бывать в которой ему никогда не приходилось.

— Мне говорили, — продолжал Юхан Лунк, — что ваш директор — бывший капитан торгового флота, старый моряк. Это правда?

— Не совсем так, — замялся боцман-метр. — Только Никита Авдеевич и без того достойный человек. Self-made-man! Человек, сделавший себя сам…

— О! — поднял указательный палец капитан Лунк. — Это показатель большой энергии. Я хотел бы лично пожать ему руку!

Последнее делом было нетрудным, но Тарас Иванович знал, что их капитан Грэй строго-настрого наказал все конфликты разбирать самостоятельно, директора привлекали в исключительных обстоятельствах, как и настоящего капитана на настоящем корабле.

«Опять же это вовсе не конфликт, — размышлял Тарас Иванович прежде чем ответить этому симпатичному эстонцу. — Человек от души… Говорит, что и в Таллинне у них такого не увидишь А я слыхал, что в этом самом Таллинне общепит вроде как за кордоном — на ихний манер, образцовые порядки в нашей сфере. И гость этот капитан к тому же…»

— Хорошо, — согласился он. — Посидите, а я доложу капитану «Ассоли», сэр.

Метрдотель осторожно постучал в каюту Мордвиненко.

— Это я, Никита Авдеевич, — сказал он. — К вам один из гостей лично просится. Руку с благодарностью пожать. Приличный джентльмен из Эстонии. Капитан дальнего плаванья. Позвольте ему зайти?

— Капитан из Эстонии говоришь? Что ж, проси его сюда, Тарас Иванович.

Когда боцман ввел капитана Лунка в каюту Никиты Авдеевича, хозяин любезно предложил гостю сесть, придвинул коробку с кубинскими сигарами «Упман», приветливо сказал:

— Рад с вами познакомиться, капитан Лунк. Юхан… как вас по отчеству? Чашку кофе? Коньяк, виски?

— Это все потом…

Капитан Лунк глянул на дверь, которую аккуратно притворил за собою Тарас Иванович, и снял темные очки.

Потом подошел к Никите Авдеевичу вплотную и, медленно роняя немецкие слова, спросил:

— Ты и в самом деле не узнаешь меня, Конрад?

X

Иностранных туристов, прибывших на теплоходе «Калининград», временно разместили в гостинице «Черноморская», так назывался теперь знаменитый еще в дореволюционные времена «Париж», отель братьев Лехман, которые еще и хлебом по-крупному торговали с Европой.

— Недурной домишко отгрохали эти братцы, — заметил Биг Джон, высосав рюмку охлажденной русской водки и заедая ее черной икрой.

Биг Джон, имевший в кармане паспорт швейцарского гражданина Жана Картье, защитил в свое время магистерскую диссертацию в Колумбийском университете в Нью-Йорке, специальностью его была экономическая география. Поэтому каждый раз, прежде чем отправиться на задание, Биг Джон обстоятельно изучал не только нынешнее экономическое состояние той страны, которую он собирался почтить своим посещением, но и все что происходило в ней во времена, канувшие в Лету.

— Мне в высшей степени на них наплевать, — откликнулся Рауль, рыжий и нескладный долговязый ирландец. Он носил испанское имя-кличку потому, что несколько лет работал во Флориде по связи с кубинскими эмигрантами. По паспорту он был жителем Цюриха Иоганном Вейсом.

Формируя группу «Голубой десант», майор Бойд решил Биг Джона и Рауля сделать соотечественниками, чтобы их тесное общение между собой выглядело более естественным.

Бывшего же нациста он включил в итальянскую группу под видом давно переселившегося на Аппенинский полуостров из германоязычного кантона Швейцарии Петера Краузе. По «легенде» Краузе не знал прежде ни Картье, ни Вейса, все трое встретились на «Калининграде» уже в рейсе, познакомились и старались держаться вместе. Ведь старого Краузе вполне естественно должно было тянуть к бывшим землякам, спортивного склада парням, которые годились по возрасту ему в сыновья.

— А водка у них по-прежнему хороша, — начал новый поворот темы Биг Джон.

— «Смирновская» повсюду одинакова, — ответил Рауль, — во всех тридцати странах, в которых она распространяется! И тебе, Джон, специалисту, известно это лучше меня.

— Известно, — согласился мнимый Жан Картье. — Не светский ты человек, Рауль. Не умеешь поддерживать разговор.

— Попросту не хочу. Я начинаю болтать, когда приходит успех. Такова уж у нас, ирландцев, национальная привычка… Сейчас меня заботит этот наш недорезанный фашист. Где его черти носят до сих пор?

— Выходит на связь с хранителем «товара».

— Долго он выходит, — проворчал Рауль. — Говорил ведь: пошлите меня с ним. Я бы сказал этому типу пару нежных слов, показал ему, чем мы располагаем, назначил цену — и делу конец.

— Нельзя, Рауль…

Биг Джон покачал головой.

— Ты забыл про психологический фактор. Это раз. Не принял во внимание и то обстоятельство, что Конрад Жилински здесь у себя дома, а ты всего-навсего иностранный турист. И потом, существуют инструкции, полученные от шефа. Это два. Главное в них — осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Сорвется Капитан — дело десятое. Пусть горит синим пламенем, он уже отработанный пар и нужен нам как наводчик. А тебе или мне попадаться в лапы кэгэбистов еще рано. Или тебя устраивает такая перспектива?

— Ничуть, — отозвался Рауль. — Вот он, идет наш бравый наци.

В зале ресторана появился Гельмут Вальдорф, то бишь Петер Краузе. Возникнув в дверях, он снял светофильтры, внимательно огляделся и, увидев молодых друзей, направился к ним.

— Добрый вечер, господа, — приветствовал их, улыбаясь, «Кэптэн». — Рад видеть вас вместе. Если позволите, я поужинаю с вами. У меня прямо-таки волчий аппетит.

— Располагайтесь, герр Краузе, прошу вас, — любезным жестом Биг Джон пригласил гауптштурмфюрера за стол и повернулся, ища глазами официанта.

Пока тот исполнял заказ, все трое вели незначительный разговор о том, что им удалось посмотреть сегодня в этом русском городе на Черном море. Затем Рауль спросил:

— Да или нет?

— Да, — ответил Гельмут Вальдорф. — Но позволю себе заметить: сделать это мне было нелегко. Конрад так переменился… Это совсем другой человек.

— Надеюсь, в партию большевиков ваш бывший заместитель не вступил? — с некоторой издевкой в голосе спросил Рауль.

— До этого, слава всевышнему, как будто бы не дошло.

— И напрасно, — заметил Биг Джон. — Если мы хотим и в будущем делать ставку на «Книголюба», это ему и нам вовсе не повредит.

— Не будет он больше работать, — покачал головой Вальдорф. — Для разведки это потерянный человек.

— Может быть, он и от гонорара отказался? — насмешливо сощурился Рауль.

— Не отказался, — коротко ответил капитан. Он успел уже возненавидеть этого рыжего ирландского щенка, но старался не обострять с ним отношений, не та была для этого обстановка.

— А как в отношении переброски «Книголюба» на Запад? — спросил Биг Джон. — Его реакция на наше предложение?

— Как вам сказать, месье Картье, — заговорил на французском языке Гельмут Вальдорф. — Уклончивая реакция. Конрад сразу спросил: а что будет с моей дочерью Ириной? Мы ведь знали о ней, а вот того, что Конрад подумает о дочери в первую очередь, не предусмотрели.

— Странные люди работали в вашем хваленом офисе, — сказал Рауль. — Слабодушное дерьмо ваш Конрад, а не разведчик. Тоже мне — кадровый сотрудник СД!

— Будьте осторожнее в выражениях, мой друг Иоганн, — понизив голос, сказал Биг Джон. — И потом не забывайте: столько времени пробыть среди русских… Как тут не заразиться всеми странностями загадочной славянской души. А нам ведь еще в специальной школе твердили, что русские люди отличаются непредсказуемостью своих действий, их поведение нельзя программировать заранее.

— А если учесть, что Конрад наполовину русский, то тем более, — сказал Гельмут Вальдорф, невозмутимо ковыряя котлету по-киевски.

— Что вы сказали?

И Биг Джон, и Рауль уставились оторопело на «Капитана».

— Мать у Конрада была русской графиней, которая эмигрировала из России. Кстати, отбыла на пароходе в Стамбул вот из этого самого города, — сообщил гауптштурмфюрер, явно наслаждаясь замешательством «голубых десантников».

— Но почему вы не сообщили об этом раньше? — спросил Биг Джон. — Возможно, наши инструкции были бы иными, херр Краузе… Этот фактор не учитывался.

— Происхождение Конрада не имеет никакого отношения к делу, которое я подрядился выполнить для вашей фирмы. Вы ведь изучали политическую экономию, месье Картье. Помните формулу: товар — деньги — товар. Я вам товар, вы мне и Конраду деньги. Остальное — эмоции, которые не имеют материального эквивалента.

«Молокососы, — презрительно подумал о своих спутниках Гельмут Вальдорф. — Если бы ваши отцы не оттолкнули руку, которую протянул им рейсхфюрер, мы бы сидели сейчас в этом городе как хозяева, а не какие-то там жалкие, дрожащие при каждом шорохе интуристы…»

Гауптштурмфюреру вдруг с пронзительной ясностью представилась картина той суровой ночи с 23 на 24 апреля 1945 года, когда после налета авиации союзников на Любек, где Вальдорф состоял тогда в охране рейхсфюрера, Генрих Гиммлер предпринял последнюю попытку договориться с американцами и в присутствии графа Бернадотта, представителя шведского Красного Креста, тут же, при свечах, электростанцию подняли на воздух бомбы с «Летающих крепостей» и «Ланкастеров», написал письмо Дуайту Эйзенхауэру.

— Я хотел бы поговорить с ним, как мужчина с мужчиной, — сказал Гиммлер графу Бернадотту.

Попытки начать диалог с янки Гиммлер предпринимал, правда, весьма осторожно, еще с 1943 года. Тогда это был зондаж типа «на всякий случай». Но с января сорок пятого рейхсфюрер, почуяв, что корабль Третьей империи перестал быть непотопляемым, занялся этим всерьез, поручив практическую сторону Вальтеру Шелленбергу, начальнику заграничной разведки СД (Зихерхайтдинст) — службы безопасности.

Уже в феврале Гиммлер при содействии бригадефюрера Шелленоерга встретился с графом Бернадоттом.

Встреча повторилась в начале апреля. Но рейхсфюрер пока еще не решался открыто выступить против Гитлера. А вот в ту грозовую любекскую ночь…

Уже после войны Гельмут Вальдорф сумел прочитать воспоминания графа Бернадотта об этой ночи.

— Гитлер, наверное, уже мертв, — сказал рейхсфюрер, — или умрет в ближайшие дни. Во всяком случае, реальной властью он уже не обладает. У него под рукой только телефон, а у меня отборные дивизии СС, сохранившие мне верность. Поэтому я буду вести переговоры с союзниками от имени рейха. Именно у меня развязаны сейчас руки. И чтобы спасти возможно большие части Германии от русского вторжения, я готов капитулировать на Западном фронте с тем, чтобы войска западных держав как можно скорее продвинулись на Восток. Однако я не хочу капитулировать на Востоке. Я всю жизнь являлся заклятым врагом большевизма и навсегда им останусь.

«Наш рейхсфюрер всегда был настоящим наци», — растроганно подумал о Гиммлере гауптштурмфюрер, не обращая внимания на Биг Джона и Рауля, которые совещались о чем-то шепотом, наклонившись друг к другу.

Граф Бернадотт увез письмо Гиммлера генералу Эйзенхауэру, а почувствовавший некую надежду рейхсфюрер стал уже составлять новый правительственный кабинет. Вальтеру Шелленбергу он предложил прикинуть проект реорганизации национал-социалистической партии в партию национального единства.

«Но ваши недальновидные политики отклонили предложение рейхсфюрера, — с горечью подумал «капитан», складывая нож и вилку поперек пустой тарелки. — Об этом сообщил Гиммлеру граф Бернадотт, когда снова прилетел в Германию 27 апреля… Теперь вот и расхлебывайте вы кашу, которую не сумели проглотить вместе с нами в сорок пятом…»

— Когда состоится передача товара? — спросил Биг Джон.

— Завтра вечером, — ответил «Капитан».

XI

Когда Биг Джон и «Кэптэн» направились к лифту, Рауль, он же Иоганн Вейс, гражданин из Цюриха, приотстал от своих товарищей, незаметно переместился к толпе выходящих из ресторана посетителей и вместе с ними прошмыгнул мимо швейцара в стеклянные двери.

Оказавшись на улице, Рауль быстро зашагал в сторону, не останавливаясь, свернул в плохо освещенный переулок, прошел шагов пятьдесят, затем резко остановился, несколько секунд помедлил и двинулся в обратную сторону, будто вспомнил только что о чем-то, словно забыл нечто там, откуда пришел.

На перекрестке он снова остановился и внимательно огляделся: хвоста за ним, кажется, не было. Рауль подошел к гостинице, посмотрел, как берут штурмом подлетающие к «Черноморской» машины с зеленым глазком и направился к светлому «Жигуленку», который припарковался поодаль.

Водитель «Жигулей» сидел на месте. Стекло с его стороны было опущено.

— Шеф, — сказал Рауль, — на морской вокзал надо… Подбрось меня, будь другом!

— Пешком дойдешь, — не поворачиваясь, ответил водитель, — тут ходьбы три минуты.

— Там кадра ждет, — несколько смущенным тоном объяснил Рауль.

— Потом куда? Учти: с кадрой дороже.

— В Кузановку, шеф. Не бойся, не обижу. По двойному тарифу плачу.

— И на чашку кофе добавишь, — заметил хозяин белого «Жигуленка». — Кадру у морвокзала посадишь — деньги вперед.

— Договорились! — воскликнул Рауль.

— Тогда садись.

Когда они подъехали к ярко освещенному морскому вокзалу, Рауль выскочил из машины и заметался по площади.

Было еще не так поздно. Со смотровой эстакады привокзальной площади гости города глазели на красавцы-лайнеры, стоявшие у причалов пассажирского порта, по Приморскому бульвару фланировали пары, звучала музыка, в этом месте города жизнь всегда замирала вечером в последнюю очередь.

Рауль подошел к одиноко стоявшему мужчине и попросил у него огоньку прикурить. Тот оказался из категории некурящих. Иоганн Вейс вежливо извинился. У любовавшейся морем огня внизу пары он спросил, который час. У другой поинтересовался названием теплохода, стоявшего по корме за «Калининградом»…

К машине он подошел один, мрачно уселся на заднее сиденье.

— А где же твоя кадра, парень? — спросил водитель.

— Падла, чтоб ее так и эдак, чувырлу, — выругался Рауль. — Вчера с моря пришел… Понимаешь, обещала быть после смены, официантка она в кафе, парень, а видно смоталась с каким-нибудь фраером, сукадла.

— Бывает, — стараясь придать голосу сочувственные нотки, сказал водитель и нетерпеливо потянулся к ключу зажигания. — Куда теперь?

— Куда-куда, — проворчал Рауль. — Домой, конечно. Пропал вечер… Гони в Кузановку, шеф!

Машина сорвалась с места и помчалась по Приморскому бульвару, потом свернула на улицу Пестеля, пересекла Пушкинский проспект, площадь Монерон, здесь шофер сделал правый поворот, а Рауль тронул его за плечо.

— Тормозни-ка, парень… Раздумал я спать-ночевать. Держи червонец, а я сойду. Тут у меня дружок на Монероне. Вспомнил, что гулянка у него сегодня. Загляну-ка на огонек. Авось и мне что обломится. После Атлантики одичал без веселой компашки… Прости, что заставил тебя мотаться.

— Все нормально, парень, — сказал водитель.

Червонец за двадцать минут работы его вполне устраивал.

— Удачи тебе сегодня, — добавил хозяин-левак и рванул «Жигули» с места.

А рыжий ирландец с испанским именем-кличкой, настоящую его фамилию давно уже никто не знал, кроме офицера-куратора из управления кадров разведывательного ведомства, ныне швейцарский гражданин, иностранный турист в Советском Союзе Иоганн Вейс осмотрелся, обошел площадь Монерон по кругу и направился к железнодорожному вокзалу, отстоявшему отсюда за пять не очень длинных кварталов.

На вокзале Рауль потолкался среди пассажиров, выпил в буфете из бумажного стаканчика слишком сладкий кофе, который даже запаха кофе не имел, постоял в очереди за билетами на проходящий поезд, отошел, предупредив, что он отлучится на минутку, покрутился по залу ожидания, а потом поспешил в туалет.

Облегчившись у писсуара, Рауль подошел к умывальнику, рядом с которым находилась электрическая розетка, достал из черного кейса-дипломата бритву «Харьков», заправил вилку в розетку и принялся водить жужжащей машинкой по щекам и подбородку, сосредоточенно разглядывая в зеркале рыжую, в веснушках физиономию.

Едва он включил бритву «Харьков», радист, сидевший у принимающей аппаратуры, установленной за сотни километров от железнодорожного туалета, встрепенулся и нажал клавишу магнитофона. Одновременно положил он руку на клавиатуру, и пальцы его забегали по ней, записывая передаваемый Раулем текст.

Идея вмонтировать рацию-автомат в электробритву и пользоваться ею в общественных местах, когда возможность засечь источник радиопередачи сводится практически к нулю, принадлежала Биг Джону. Он получил за нее крупную премию и личную благодарность заместителя начальника Управления оперативного планирования Сэма Ларкина.

Выбривая и без того гладкие щеки, он брился уже утром, Рауль с завистью подумал о том, что идея Биг Джона настолько проста, лишь полный дурак не мог до нее догадаться.

«А вот ты и не догадался», — зло подумал Рауль, временами он не любил себя, и убрал бритву в кейс-атташе. Радиограмма, записанная на магнитофон, ушла в эфир, теперь надо было уходить, ведь факт ее передачи уже зафиксировал русский следящий радиоцентр.

Рауль неторопливо покинул здание вокзала. На площади стояло несколько такси — проходящий из Москвы поезд еще не пришел.

Он взял машину, сказал водителю, что надо ему на морской вокзал. Там Рауль расплатился и пешком направился к гостинице «Черноморская», бывшему «Парижу».

Хвоста за собой Иоганн Вейс не обнаружил.

XII

Дело Ивана Егоровича Зюзюка не было особенно сложным, материалов к нему коллеги майора подготовили достаточно, но допросы изменника и карателя требовали от Владимира высокого нервного напряжения, отнимали не только время, ведь Зюзюк изворачивался, как только мог, но и требовали большого расхода душевных сил.

Сегодня Ткаченко поздно вернулся домой. И вовсе не потому, что задержался на службе: допросы подследственного, как и положено, заканчивались неизменно в восемнадцать ноль-ноль. Дело было в том, что три дня тому назад в порт пришел из очередного круиза теплоход «Калининград». А сегодня после обеда Володе Ткаченко позвонил его давнишний приятель, майор-пограничник, начальник контрольно-пропускного пункта в торговом порту.

— Вольдемар, — сказал ему на свой латышский манер Гунар Лацис, — что ты скажешь о чашке кофе в баре теплохода «Калининград»? Меня пригласил капитан Устинов. А я приглашаю тебя. Ты не против чашки кофе?

— Можно и по стакану сока, — улыбнулся Ткаченко.

— Будет сделано, шеф, — смешно подражая артисту Папанову, сказал Лацис. — Жду тебя на пассажирском причале в девятнадцать часов. Форма одежды — повседневная.

Майору Ткаченко давно хотелось побывать на лайнере, который всего полгода назад сошел со стапелей отечественного завода, да было недосуг, не удавалось урвать часик-другой. А тут Гунар со своим предложением.

«Пойду, — решил Владимир Николаевич, — посижу немного, расслаблюсь. Да и судно посмотрю. Рассказывают — плавучий дворец, а не пароход».

Если бы он знал, кого встретит на борту «Калининграда»… Потом Владимир Ткаченко не раз думал по этому поводу: пошел бы он, если бы знал? И не находил ответа…

А встретил он там Алису. Шесть лет прошло с тех пор, как виделись они в последний раз. Шесть долгих лет, которые не могли вытравить из памяти Ткаченко образа этой женщины.

Она первая заметила его в баре, он сидел к Алисе спиной, подошла и тихонько тронула за плечо. Прежде чем Владимир ощутил прикосновение ее руки, он успел заметить удивленно-восторженное лицо Гунара Лациса: тот уже заметил подходившую к их столику Алису.

Ткаченко вздрогнул. Не поворачиваясь, он поднялся из-за стола и только потом повернулся к Алисе.

Она улыбалась.

— Здравствуй, Володя, — просто сказала молодая женщина.

— И ты здравствуй, Алиса, — ответил Ткаченко. Он вовсе не удивился этой встрече, хотя и не представлял себе, как Алиса могла попасть сюда из Москвы.

Они еще несколько мгновений смотрели друг на друга, не зная, какие слова говорить, что предпринимать дальше, пока Гунар Лацис тактично не вывел их из психологического ступора.

— Милости прошу к нашему шалашу, — широким жестом пригласил он Алису к столику. — Усаживайтесь поудобнее, а я к бармену Сереже, пусть сообразит нам по чашке кофе.

Умница Гунар понял, что это не обычная встреча, он видел лицо этой молодой и красивой женщины, как напрягся и задеревенел его друг Вольдемар, так прекрасно владеющий собой в любых ситуациях.

«Оставлю-ка я их вдвоем минут на десять, — решил майор-пограничник, — а там видно будет».

Они остались вдвоем.

— Не ожидал меня увидеть здесь? — спросила Алиса.

— Не ожидал, — ответил Владимир. — Хотя и рассчитывал на нечто в этом роде… Верил, понимаешь, что все равно мы встретимся с тобой, Алиса.

— Ну-ну, — сказала она. — В тебе всегда это было — уверенность в себе, в других, вера в правильность того, что ты совершаешь. Счастливый ты человек, Владимир. Не знающий сомнений… Впрочем, наверное, так и надо.

— Я не первый раз это слышу от тебя. Давай переменим разговор. Как ты попала на судно? Гостишь в нашем городе?

— Нет, работаю здесь, на «Калининграде».

— На этом судне? — удивился Ткаченко. — Но… Каким боком?

— Через нашу с тобой «альма матер»… Или ты забыл, что оба мы выпускники московского иняза? Сначала служащая «Интуриста» в дирекции круизных рейсов, сейчас заведую библиотекой для иностранцев, здесь, на теплоходе. В заграничных портах вожу экскурсии. Такие вот дела, Володя…

— А как же, — начал он и запнулся.

Ткаченко хотел спросить Алису о ее московском замужестве.

— Все прошло, как с белых яблонь дым, — горько усмехнулась Алиса. — И в этом ты оказался прав. Я вытащила пустышку и сбежала из Москвы, от «престижной» семейной жизни. Теперь пытаюсь начать сызнова.

— И удается?

— Моряки — замечательные люди. Я и не подозревала, что в одном месте может собраться столько удивительных характеров, нестандартных личностей. И тебя вот встретила именно здесь… Вообще-то я ведь знала, в каком городе ты служишь.

«Значит, ты не случайно оказалась здесь, — подумал Ткаченко. — Что ж, спасибо тебе за это, Алиса. Главное: мы снова встретились, и теперь никакие обстоятельства не помешают мне навсегда обрести себя. Я не отдам тебя обстоятельствам, Алиса!»

Вернулся к столу Гунар Лацис. В руках он держал бутылку гранатового сока и банки с яркими этикетками.

— Папайя, манго и ананасы, — сказал он. — Из личного холодильника капитана Устинова. Сейчас и сам мастер пожалует. Я сказал капитану, что за одним из столов бара на его «шипе» встретились старинные друзья. Правильно я сказал, Вольдемар?

— Правильно, Гунар, — ответил Ткаченко и с улыбкой глянул на Алису. — Мы очень старинные друзья, дорогой Гунар.

XIII

«Биг Джон Хортену тчк Прибыли благополучно зпт хвост не обнаружен тчк Объект зафиксирован тчк Капитан выходит связь тчк Подтвердите согласие дать «Книголюбу» гарантии доставки его нашем направлении тчк Ждем дополнительных инструкций».

«Хортен Биг Джону тчк Случае успешного приобретения товара попробуйте провести срочную вербовку Лося согласно девятого пункта плана операции «Голубой десант» тчк Санкционирую любые гарантии «Книголюбу» относительно переброски следующим рейсом теплохода «Калининград» путем подмены нашим спецкурьером тчк Обеспечьте гарантию чеком согласованную прежде сумму тчк Радируйте доставку товара бортом судна помощью Шорника тчк Желаем успеха воскл Да спасет вас бог воскл».

XIV

— А ты и с парашютом прыгал, Андрейка? — спросила Ирина.

— Доводилось, — просто ответил Балашев.

— Страшно было?

Радист хмыкнул.

— Когда как, — сказал он. — От настроения зависит… Ведь ни один прыжок не дает стопроцентной безопасности. Шанс гробануться всегда существует. Пусть маленький, крохотный, с единицей в числителе и миллиардом в знаменателе, только он всегда есть… И возможность налететь на товарища, перехлестнуть его стропы со своими, и залететь вовсе не туда, куда следует. Могут, наконец, по разным, непредвиденным причинам не раскрыться оба парашюта. Всякое может быть. И всегда об этом помнишь, только превозмогаешь страх, отбрасываешь страх и по команде «Пошел!» — идешь к распахнутому люку…

— Страшно, — вздохнула, судорожно всхлипнув Ирина, и прижалась к Андрею.

Они сидели на ступенях широкого крыльца, украшавшего большой и красивый дом Никиты Авдеевича Мордвиненко.

Построил его отец Ирины вскоре после того, как перебрался на Черное море с Урала. У жены его, Прасковьи Степановны, были слабые легкие, она часто болела, и врачи порекомендовали чете Мордвиненко сменить климат. Никита Авдеевич привез жену и маленькую дочь сюда, в пригородный район большого портового города, и купил старенькую халупку, стоявшую в центре доброго садового участка. И тут же принялся строиться — деньги у Мордвиненко водились.

Но супруга его прожила в новом доме чуть больше года, оставив в сиротстве восьмилетнюю Иришку и крепкого еще мужчину Никиту Авдеевича. На него засматривались многие женщины по соседству. Да и на работе в общепите, где одиноких женщин предостаточно.

Но вдовец Мордвиненко возможностями свободного мужчины не злоупотреблял. В часы досуга возился в саду, занимался домом, в котором постоянно что-то переделывал, улучшал, пристраивал. Модернизировал жилье, одним словом, и конечно же, занимался воспитанием Ирины. Жениться он так и не собрался, хотя сватались к нему многие. Наверно, и была у него тайная подружка, но женщин в дом Мордвиненко не водил, и о каких-либо контактах его с прекрасным полом не знали и самые пытливые кумушки поселка Лаврики, в котором жили Никита Авдеевич и дочь его Ирина.

— Ты говоришь, что отец до утра уехал? — спросил Андрей.

— Может быть, даже до завтрашнего обеда, — ответила Ирина. — У него отгул на весь сегодняшний и на завтрашний дни. А для чего ты спросил? Боишься, что он тебя здесь застанет… Странно, Андрюша. Ты такой бесстрашный, а в присутствии папы трусишь.

— Да не боюсь я его! — вскричал Андрей. — Не боюсь… А вот когда он рядом со мной, испытываю какое-то беспокойство. Будто чую опасность… Не по себе мне становится, Иришка. Такое в разведке испытываешь, когда приближаешься к засаде.

— Ну и наговорил ты, фантазер, — сказала Ирина и взъерошила волосы Андрею. — Надо вам почаще видеться и тогда привыкнете друг к другу…

— Может быть, — неуверенно сказал Андрей Балашев, посмотрел на быстро темнеющее небо, его затягивало грозовыми тучами. — Смотри, какой дождина собирается. Пора мне восвояси собираться.

— Вот тебе и на, — проговорила поникшим голосом Ирина. — Я его ужином собираюсь накормить… Сам же сказал, что дождь собирается. И судя по всему ливанет прилично. Да и пора уже — целый месяц такой сухмень стоит. Переждешь ливень, и я тебя сама провожу к трамваю. Или такси на кольце прихватим. Пошли в дом, сейчас хлынет. Хотя… Сбегай пока в сарай за полешками. Разведем огонь в камине — и никакие ливни нам не страшны. Знаешь, где лежат чурки для камина?

— Знаю, — ответил Андрей, он уже спускался по ступенькам крыльца. — Там не закрыто?

— Нет, — крикнула Ирина, войдя уже на веранду, которая обнимала весь дом Никиты Авдеевича по периметру. — Мы сарай почти никогда не закрываем.

XV

Для встречи со «старым фронтовым другом» Никита Авдеевич попросил у руководства двухдневный отпуск в зачет отгулов, которых у него накопилось предостаточно. Он предупредил Гельмута Вальдорфа, чтобы тот ждал его на семнадцатом километре Московского шоссе, у перекрестка на Шкадово. На перекрестке стояло дорожное кафе «Русалка», а в глубине, в пятистах метрах за ним, на берегу подступавшего сюда Воронцовского лимана, располагался кемпинг. В «Русалку», в которой играл приличный оркестр, ездили «балдеть» даже из города. Поэтому ничего предосудительного в том, что Петр Краузе взял такси и подался в «Русалку» не было. Машину он отпустил у входа, покрутился в кафе, проверяясь, выпил чашку кофе с коньяком в баре, выкурил сигарету и не спеша выбрался наружу, принялся прогуливаться там, где должен был подхватить его Конрад Жилински.

Разные мысли бродили в голове гауптштурмфюрера. То он начинал думать о времени, которое начнется по возвращении, как распорядится деньгами, полученными от «фирмы» братьев Хортенов. Порой вспоминал последние недели пребывания в этой стране, грозовой сорок четвертый. Высветилась в сознании и встреча с полковником Адамсом. Хортен-старший захотел лично встретиться с Гельмутом Вальдорфом, которого он во время оно выпустил на волю из лагеря.

— Итак, посмотрим, дорогой брат, кого бог послал нам в гости, — сказал полковник Адамс, раскрывая синюю папку, в которой лежали установочные документы на Гельмута Вальдорфа.

Майор Бойд кивнул в знак согласия, а гауптштурмфюрер незаметно поежился: начало разговора ему не нравилось.

— Родился в 1920 году в семье владельца бакалейного магазина Рихарда Вальдорфа в городе Лейпциге, окончил гимназию, — начал тем временем Хортен-старший, заглядывая в досье. — Ну, как обычно, гитлерюгенд, военная школа СД, член НСДАП с 1939 года, участник похода во Францию, затем Восточный фронт, служба в «гехаймфельдполицай», тайной полевой полиции следователем, начальник агентурного отдела, шеф Легоньковского районного управления СД, звание — гауптштурмфюрер. В 1944 году переброшен на Западный фронт, участие в Арденнском сражении, командир диверсионного отряда, с февраля по 28-е апреля сорок пятого состоял в личной охране рейхсфюрера Гиммлера. Рановато бросили вы своего шефа, Вальдорф…

— Он сам нас всех распустил, — буркнул гауптштурмфюрер.

— О’кэй, пойдем дальше. Содержание в лагере, это мы пропустим, там я имел счастье с вами познакомиться… Затем на три года пробел. Ага! Вот еще что… Служил в «Организации Гелена». Так называлась поначалу западно-германская разведка, майор, теперешняя БНД — «бундеснахрихтендинст». Вербовался Сикрет Интеллидженс Сервис для выполнения отдельных заданий по отделу полковника Макклура. Кличка «Кармен». Хотите продать нам дохлую лошадь, «Кармен»?

Гельмут Вальдорф вздрогнул, но тут же овладел собой.

— Вся эта ваша старая агентура, гауптштурмфюрер, наполовину вымерла естественным образом, а вторая ее половина выловлена русскими чекистами.

— Нет, — сказал Вальдорф, — русские ничего не знают об этих людях. Они готовились на длительное выживание. Это настоящие «консы», полковник. А главное — на свободе Конрад Жилински.

— А где гарантия того, что этот ваш заместитель не выдал всех «консов» советским властям, купив тем самым их прощение и свободу?

— Гарантий нет, — твердо сказал гауптштурмфюрер. — Поэтому на первую встречу с ним пойду я…

— Вы рискуете головой, «Кармен», — заметил майор Бойд.

— Я столько раз ею рисковал, мистер Хортен, — горько усмехнулся бывший гестаповец, — что, право, можно рискнуть еще раз. Игра стоит свеч. А мой провал ваших людей никак не коснется. Зато в случае успеха вы получите полсотни отличных фугасов. Пятьдесят тайных бомб на территории Советов! Даже если и половина из них вымерла, как изволили заметить, мистер колонель, у них остались вдовы, дети, внуки, наконец… А кому из них захочется, чтобы все узнали — твой милый дедушка был изменником родины, гитлеровским шпионом? Обращаю на это обстоятельство ваше особое внимание. Здесь такая благодатная почва для психологического шантажа…

— А что вы скажете по этому поводу, гауптштурмфюрер? — спросил Хортен-старший и протянул Вальдорфу прозрачную папку из пластика. — Здесь материалы судебного процесса в России над исполнителями ликвидационных акций одной из ваших зондеркоманд. Они расстреляны…

— Мелкая сошка, — махнул Гельмут Вальдорф. — Это мясники… Я вам отдаю агентурную элиту.

— По нашим сведениям органы КГБ арестовали некоего Зюзюка.

— Не знаю такого.

— А Стефан Кадуба вам известен?

— Это мой человек.

— Так вот он на самом деле Зюзюк. Иван Егорович… А Кадубой назвался вам, предъявив фальшивый паспорт. Вас он сумел облапошить, гауптштурмфюрер, а чекистов провести ему не удалось.

— Сорок лет они его все-таки искали…

— Лучше поздно, чем никогда, «Кармен». Ладно… Знал кого-нибудь из тех людей Зюзюк-Кадуба?

— Разве что двух или трех агентов. И то по кличкам.

До встречи с Вальдорфом полковник Адамс в присутствии Бойда снова просматривал досье гауптштурмфюрера.

— Ему можно верить, — сказал, теряя терпение, Малютка Джек. — Мы проверили Гельмута Вальдорфа тройной сетью по системе Джоунса.

Майору Бойду хотелось поскорее начать операцию «Голубой десант», в которой ему отводилась руководящая роль. Он рассчитывал всерьез повысить свое реноме в руководящих кругах разведывательного ведомства, которому принадлежала их резидентура, прикрытая шипчандлерской конторой «Паоло Хортен и братья».

— Верить нельзя никому, включая самого себя и даже господа бога, — улыбнулся полковник Адамс, повертывая в руке фото Вальдорфа, сделанное в разных ракурсах. — Тотальное недоверие, дорогой Джек, вот главный девиз разведчика.

«Черта с два занимался бы я этим дерьмовым делом, если бы не пустые карманы, с которыми выпроводил меня в свет мой разгильдяй-папаша, промотавший деньги деда, — подумал полковник Адамс. — А на этой операции можно заработать еще и хорошие комиссионные от «Америкэн айрон компани». Если, конечно, мы добудем секреты лаборатории, которой заведует сынок этого «Лося».

Уильям Адамс вспомнил о судьбе своего бывшего шефа Фрэнка Визнера, возглавлявшего в середине 50-х годов Управление координации политики. Именно Фрэнк Визнер организовал выступление контрреволюционных мятежников в Венгрии в пятьдесят шестом году, вдохновлял их, снабжал оружием и пропагандистской литературой. Когда дело зашло слишком далеко, и в воздухе запахло третьей мировой войной, Дуайт Эйзенхауэр остановил операцию, в которую Фрэнк Визнер вложил свою фанатическую душу ярого антикоммуниста.

Айк, в качестве президента великой державы, не мог позволить себе и дальше поощрять авантюру Фрэнка. И тогда Визнер подал в отставку — его сменил Ричард Биссел, а затем впал в депрессию и покончил с собой.

Но самое интересное было потом. Когда вскрыли ящики письменного стола Фрэнка Визнера, они оказались забитыми нераспечатанными конвертами. В конвертах были чеки — заработная плата начальника Управления координации политики, отделения которого в 1952 году находились уже в сорока семи странах. Фрэнк Визнер был одним из богатейших людей Соединенных Штатов, Фрэнк не нуждался в денежном содержании кадрового разведчика и служил в ведомстве исключительно за идею.

«Увы, — подумал полковник Адамс, — немногие из нас могут позволить себе не распечатывать конверты с чеками».

Когда он решил сам встретиться с Гельмутом Вальдорфом, то подумал о судьбе последнего. Судя по всему, гауптштурмфюрер не сумел преуспеть в послевоенной жизни, как это сделали его коллеги по РСХА. Правда, Адольфа Эйхмана выкрали агенты израильской спецслужбы, а таким одиозным фигурам, как «доктор» Менгеле или штандартенфюрер Рауф, «изобретатель» душегубки, пришлось скрыться под вымышленными именами, а вот Клаус Барби даже прикатил во Францию под конвоем, но зато сотни других сумели неплохо устроиться в Федеративной Германии, да и за океаном тоже.

— …Вас не смущает судьба Барби, херр Вальдорф? — спросил Хортен-старший у гауптштурмфюрера.

— Не скрою: не испытываю никакого желания попасть в руки советских властей, — сказал Вальдорф. — Но у меня есть одно смягчающее обстоятельство, херр полковник. Я никогда не приводил исполнение смертных приговоров лично. Как, впрочем, и мой заместитель Конрад Жилински. В этом мы с ним сходились. И не потому, что мы опасались возмездия. Кто об этом думал тогда?! Попросту мы считали, что черновую работу необходимо поручать слугам…

— Вы дальновидный человек, гауптштурмфюрер, — усмехнулся полковник Адамс. — Именно поэтому я выпустил вас из лагеря в сорок пятом…

XVI

Был восьмой час утра.

Владимир Ткаченко только что побрился и ждал, когда закипит вода для кофе. Сидел со вчерашней газетой в руках в небольшой кухонке однокомнатной квартиры, которую получил сравнительно недавно. Прежде он занимал комнату в офицерском общежитии.

Едва майор влил крутой кипяток в медную турку, ее подарила когда-то давно-давно на день рождения Алиса — «в первобытные времена», — усмехнулся Владимир, раздался телефонный звонок.

Звонил начальник отдела, его непосредственный шеф, полковник Картинцев.

— Не разбудил, Владимир Николаевич? — вежливо осведомился Валерий Павлович. Он вообще отличался в управлении неизменным тактом и предупредительностью.

— Давно на ногах, — отозвался Ткаченко.

— Тогда вот что, — полковник Картинцев помедлил некоторое время. — С утра в управление не приезжайте, а отправляйтесь в городской отдел милиции. Там у них обнаружилось ночью убийство… Товарищи утверждают, что событие как-то связано с нашей организацией. Вот вы и узнайте, так ли это… И если есть такие особые зацепки, возьмите дело на себя. Пока только в порядке контроля. Не возражаете, Владимир Николаевич?

— Не возражаю, Валерий Павлович, — улыбнувшись, хотел ответить в тон начальнику Ткаченко, но тут услыхал, как свалился на плиту закипевший кофе, коротко бросил «Есть!», положил трубку и метнулся в кухню, не подумав даже, что надо спросить полковника Картинцева: к кому обратиться в горотделе.

«Дежурный будет в курсе дела, — успокоил себя Ткаченко, вытирая тряпкой плиту. — И к Василию Свешникову зайду, в уголовный розыск».

Так оно и оказалось, что именно его старый знакомый, работали как-то вместе по общему делу, подполковник милиции Василий Михайлович Свешников получил задание руководства заняться загадочным убийством на улице Семена Лавриченко, в доме номер восемнадцать.

— Понимаешь, Владимир, не нашего профиля это дело, чую нутром — не наше, — рассказывал подполковник. — Главное — нет мотива. Все в квартире цело, ничего не тронули.

— Месть, убийство из ревности, да мало еще что, — заметил Ткаченко. — Пока не вижу причины, по которой меня подключили к милиции.

— Будет причина, потерпи… Обнаружил труп сосед по площадке: дверь приоткрылась, видно: спешили убийцы, прихлопнули дверь, а язычок замка возьми и не защелкнись. А открывали дверь отмычкой. На замке следы таких сплавов, которые нашей промышленностью не освоены. Это раз. Утром пришел в Центральный райотдел водитель ночного уборщика и сказал, что подвозил к тому дому двоих странных, на его взгляд, людей. Один из них сунул ему комок смятых рублей, а в комке среди наших бумажек — доллар. Вот он, полюбуйся.

— Почти у каждого моряка нашего города, недавно вернувшегося из загранрейса, может заваляться доллар-другой…

— Вполне. Хотя иностранную валюту наши моряки не таскают запросто в кармане, не так ее у них и много. Но вот тебе главный козырь.

— Что это?

— Обложка журнала «Советская женщина», сфотографированная специальным способом. На этой обложке писали. Но листок, судя по всему, унесли убийцы. Остались только вдавленные следы, по ним эксперты воспроизвели все буквы. Взгляни-ка на текст, Владимир.

Ткаченко раскрыл тоненькую папку, в которой лежали материалы экспертизы, и на одном из листков прочитал восстановленные, снятые в особых лучах слова:

«В Комитет государственной безопасности. Заявление…»

XVII

— Далеко еще? — спросил Гельмут Вальдорф. — Не в гости ли к чекистам ты везешь меня, Конрад?

— Для этого не стоило выезжать из города, — отозвался бывший оберштурмфюрер Жилински, не отрывая глаз от дороги. — Мы ведь так условились: я беру тебя до тайника, вынимаю сейф с документами и передаю тебе.

— А я вручаю чек, — подхватил «Кэптэн». — Эти деньги, Конрад, уже помещены в один из банков Цюриха. Личный сейф можно открыть только по твоим отпечаткам пальцев.

Конрад Жилински хмыкнул.

— Уже и до этого додумались, — проговорил он после некоторой паузы. — Значит, шифра недостаточно…

— Шифр можно узнать… Вырвать его тайну у владельца, применив третью степень или наркотические препараты. А отпечатки… Старо, как мир, но куда надежнее.

— Но что я буду делать с этим чеком, Гельмут? Показывать подчиненным в кафе «Ассоль» или поместить под стекло в рамку и демонстрировать посетителям шхуны?

— Ты не утратил чувства юмора, Конрад, и я рад этому. Но сейчас ты сострил неудачно. Разве я не говорил тебе, что со следующим рейсом «Калининграда» сюда придет наш человек. Он внешне похож на тебя плюс грим… Вы обменяетесь с ним документами, и ты уйдешь, наконец, отсюда, вернешься на родину.

— Я родился в Кенигсберге, Гельмут, — хмыкунув, ответил Конрад Жилински. — Теперь это город Калининград. Двадцать пять рублей за билет, чуть больше часа в полете — и я в родном городе. Правда, теперь это русский город.

— Но ты ведь остался немцем! — вскричал гауптштурмфюрер.

Жилински пожал плечами.

— Во мне половина русской крови… И две трети своей жизни я прожил среди русских и в их обличье. Правда, по нынешнему паспорту я украинец, но в общем-то это все одно. Славянин…

Конрад глянул на Вальдорфа и усмехнулся.

— Моя фамилия Мордвиненко, Гельмут, — сказал он. — И у меня есть дочь Ирина. Какое отношение имеет она к моему прошлому?

— Но ты ведь согласился помочь нам!? — встревоженно сказал гауптштурмфюрер.

Поворот разговора не нравился Вальдорфу.

— А разве я отказываюсь? — спросил Мордвиненко-Жилински. — Это мой долг перед прошлым. Ведь никто меня не освобождал от присяги, которую я принес когда-то на верность фюреру. Эти документы принадлежали рейху, и я должен был передать их вышестоящему по должности офицеру. Таким офицером для меня являешься ты, Гельмут. И когда увидел тебя на шхуне, то сразу понял, зачем ты явился. И не колебался ни минуты. Я отдам тебе сейф, Гельмут.

— Ты настоящий немец, Конрад, и добрый фронтовой товарищ, — растроганно, дрогнувшим голосом проговорил Вальдорф.

— Спасибо, — просто сказал «Никита Авдеевич». — А деньги… Деньги мне нужны. Я вовсе не бессребреник. Только где мне тратить ваши доллары? Меня накроют прежде, чем я попытаюсь реализовать первый их десяток. У нас совсем иная жизнь, Гельмут. За два дня жизни в России ты ничего в ней не поймешь. Отправиться на Запад? Вопрос серьезный. Надо привыкнуть к этой мысли, а главное решить, как быть с Ириной. Я любил ее мать, она помогла мне выстоять…

— Твоя жена знала?..

— Нет. Для нее я был Никитой Мордвиненко, раненым сержантом, которого она выходила в госпитале.

— Ты сумел?

— Да, прикрылся документами убитого русского парня. Все сошло как нельзя лучше. Он оказался круглым сиротой, воспитанником детского дома. До сих пор, а прошло столько лет, я ни разу не наткнулся на того, кто знал человека, давшего мне свое имя. Вернее, я сам взял его… Но представляешь, каково было мне, когда понял, что обречен остаться здесь навсегда.

— Представляю, — сказал Гельмут Вальдорф и, нервно пощелкав зажигалкой, закурил сигарету. — И ты не попытался переправиться через границу?

Конрад-Никита рассмеялся.

— До чего же наивные вы люди, на Западе, — сказал он. — Поэтому, наверно, и попадаетесь так часто в лапы здешней контрразведки… Ты слышал выражение «Граница на замке»? Так вот у русских она и в самом деле на замке. И никакие отмычки твоих коллег, Гельмут, не помогают.

Вельдорф буркнул неразборчиво, втянул голову в плечи и замолчал, нахохлившись.

Они проехали еще минут пятнадцать и после столба с указателем «Корфовка — 5 км» Жилински свернул направо.

— Скоро уже? — спросил Вальдорф.

Конрад покосился на него.

«Злая ирония судьбы, — подумал бывший оберштурмфюрер. — Думал ли я, что через сорок лет увижу бравого Гельмута в обличье этого старика? Конечно, он еще пыжится, мой бывший шеф, но это уже только безжалостная карикатура на него. Время, время… Конечно, я тоже далеко не юноша. Но сумел наладить свою жизнь, пусть и не такую блестящую, о которой мечтали мы, когда ждали приказа фюрера, сосредоточив танковые дивизии за Бугом. «Сначала мы завоюем Европу, а потом весь мир…» Теперь мне снова сулят Европу. Уже, так сказать, в индивидуальное пользование. Это, увы, вовсе не партийная постановка вопроса. Нас учили иначе… Личность сильна, когда она сливается в единую массу, образует коллективную силу. Народ, партия и фюрер едины. И как только нарушилась эта тройная связь, мы проиграли… Нет, Гельмут, такая Европа мне не нужна. Уж лучше я останусь капитаном на шхуне, которая никогда не выйдет в море. Я прикован к ней, как раб-галерник к своему веслу».

— Потерпи, Гельмут, — сказал он гауптштурмфюреру. — Осталось совсем немного.

Они проехали Корфовку, за поселком Жилински свернул направо, затем с высокого обрывистого берега спустился к морю и погнал свой «Москвич» у самого уреза воды.

Здесь Конрад развил скорость, они промчались вдоль моря по плотному песку минут десять, затем водитель притормозил и, свернув налево, ввел машину в овраг, заваленный обломками ракушечника.

— Что здесь? — спросил Гельмут Вальдорф.

— Когда-то добывали строительный камень открытым способом, — ответил директор кафе «Ассоль», ведя машину по извилистой заброшенной дороге. — Бывший карьер…

— Черт побери! — выругался Конрад по-русски, едва не налетев на лежавший у самой дороги камень, резко вывернул руль вправо.

Он проехал еще немного и остановил машину.

— Будешь ждать меня около часа, Гельмут, — сказал Жилински. — Сиди спокойно в машине, кури, пей кофе, вот здесь, в сумке, термос. Во фляжке коньяк…

— Может быть, я пойду с тобой? — неуверенно предложил гауптштурмфюрер. Ему очень не хотелось оставаться в этом мрачном месте одному.

— Нецелесообразно, — отрезал Конрад Жилински, выключив фары и вылезая из машины. — Можешь выйти и размяться. Только ни в коем случае не отходи далеко. А лучше вообще не вылезай…

Он хлопнул дверцей и исчез в темноте. Гельмут Вальдорф остался один. Помедлив немного, он вздохнул и положил на колени сумку, о которой говорил ему бывший заместитель, оберштурмфюрер Конрад Жилински.

«Мой заместитель, — усмехнулся «Кэптэн» и покачал головой, — как давно это было… Да и было ли? Порой мне кажется, что все это происходило и не здесь, и не со мной. Не слишком ли долго я живу на этом свете?»

Усилием воли гауптштурмфюрер отогнал расслабляющие дух мысли и расстегнул сумку. Он нащупал в ней термос, фляжку и пакет с бутербродами. Есть ему не хотелось, а вот выпить было бы кстати.

Гельмут Вальдорф отвинтил колпачок фляжки и сделал два добрых глотка. Напряжение медленно отступало, мир, погруженный в темноту, уже не казался таким мрачным.

«И все же у меня есть шанс, — подумал бывший начальник Легоньковской службы безопасности. — Пусть он так долго не давался мне в руки, но уж сейчас я не выпущу его. Чудак Конрад… Он не знает, куда ему девать доллары. Спроси у меня, старый камерад! Впрочем, он и прежде был в некотором роде идеалистом, а сейчас такая долгая жизнь среди славян вовсе развратила арийскую сущность Конрада».

Тут мысли Вальдорфа приняли практическое направление. Он подумал, что если Жилински-Мордвиненко откажется от вознаграждения, а это неизбежно произойдет в случае… «Да-да, — прикинул гауптштурмфюрер, — Конрад останется здесь, значит, ему деньги фирмы Хортенов ни к чему…»

Вальдорф стал лихорадочно прикидывать, как бы приобщить к своему гонорару и деньги Конрада, но толкового ничего в голову не приходило.

«А не ликвидировать ли его в этом карьере? — явилась вдруг мысль, и Гельмут Вальдорф не удивился ее возникновению. — Товар он мне передаст, его миссия будет выполнена… Мавр сделал свое дело, мавр может уйти. На тот свет… Только вот что это даст мне? Полковник Адамс имеет на Конрада свои виды, это становится понятно, если задуматься над инструкциями, которыми снабдил меня Биг Джон».

Гауптштурмфюрер хорошо знал, что бывает с тем, кто нарушит инструкции, отнесется к ним неуважительно.

Он снова хлебнул из фляжки. Настроение явно улучшилось, хотя Вальдорф и не придумал еще, как положить деньги Конрада к себе в карман.

«Надо поговорить с полковником Адамсом, — решил гауптштурмфюрер, — он сумеет найти правильный ход. Впрочем, рано об этом думать…»

Ему вдруг припомнился тот еще совсем недавний солнечный день, утром которого этот бармен-макаронник говорил, что Клауса Барби, скрывавшегося в Боливии под фамилией Альтман, надо повесить… «Повесить такого ловкого делового человека! — мысленно возмутился Вальдорф. — Только истинный немец мог так элегантно провернуть ту историю с австрийскими танками…»

«Кэптэн» хорошо знал подоплеку этого дела. В апреле 1980 года из арсеналов австрийского государственного завода исчезло сто танков, лучших в Европе образцов бронированных машин.

Пресса и общественность узнали об этом, когда танки были уже переправлены через Атлантический океан. А спустя несколько месяцев во время президентских выборов в Боливии правая верхушка военных кругов совершила переворот. В боливийскую столицу Ла-Пасу вошли войска в сопровождении тех самых новеньких австрийских танков, доставка которых была обеспечена при посредничестве Клауса Барби.

«Вот это была операция, — подумал с завистью Гельмут Вальдорф. — Целую страну наш камерад положил к ногам нового правительства. Конечно, и сам Барби не остался в накладе».

И тут же «Капитан» должен был признать, что трудно рассчитывать в Латинской Америке на прочную стабильность положения. Когда в Боливии пришло к власти левое правительство, Барби-Альтмана в феврале 1983 года выдали Франции, и с тех пор он сидит в тюрьме, французы ведут тщательное расследование его преступной деятельности в Лионе.

«Он ведь служил и хозяевам Хортенов, — с надеждой подумал Вальдорф, — а те не дают в обиду верных друзей… Клаус Барби еще выкрутится как-нибудь».

На ощупь он налил в стаканчик термоса кофе, который был горячим и крепким.

Едва Вальдорф допил кофе и подумывал, не пора ли ему перекусить, как задняя дверца «Москвича» вдруг распахнулась.

«Кэптэн» вздрогнул, напрягся.

— Это я, Гельмут, — услышал он усталый, немного задыхающийся голос Конрада Жилински. — Расстели коврик, он у тебя под ногами, на сиденье. Боюсь, что сейф оброс мохом, испачкаем мои финские чехлы.

— Поставим в багажник, — предложил оживившийся Вальдорф.

— Не стоит… Инспекторы ГАИ прежде всего лезут в багажник, если машина и водитель покажутся им подозрительными, а на заднее сиденье, как правило, и не смотрят. Вот так… Помоги мне. Подвинем к правому борту, накинем сверху мой плащ. Да, так будет хорошо. Ладно… Теперь надо выбираться отсюда. Хочу до восхода солнца вернуться домой.

Когда они выбрались из карьера, а потом от уреза воды поднялись на высокий берег, миновали Корфовку, Конрад Жилински сказал бывшему шефу.

— Я выполнил долг перед рейхом, Гельмут. Сейф с документами у тебя. Где тебя высадить с ним?

Вальдорф кашлянул, потом еще, отхаркался и остервенело сплюнул за окно. Достал сигареты, закурил.

— Видишь ли, Конрад, — начал он, подбирая слова. — Дело в том, что я не готов пока принять этот сейф. Мне попросту негде спрятать его до отхода теплохода. Поэтому от имени организации, которая направила меня к тебе, прошу еще об одном одолжении, Конрад. Надо укрыть сейф у тебя до отхода «Калининграда»…

— Об этом мы не договаривались, Гельмут, — сказал Жилински-Мордвиненко. — Сейф и его содержимое — давно забытое прошлое. Зачем мне пускать все это в мою теперешнюю жизнь?

— Ты уже впустил его, дорогой камерад, — ласково улыбаясь, сказал гауптштурмфюрер. — И с этим ничего не поделать… У тебя ведь целая усадьба. Что стоит укрыть этот ящик на два-три дня в каком-нибудь сарае? Право, это сущая безделица по сравнению с тем, что ты уже сделал, Конрад.

— Хорошо, — согласился Жилински и придавил ногой педаль газа.

Когда вишневый «Москвич» катился уже среди первых домов пригорода и капитан шхуны «Ассоль» готовился свернуть на дорогу, ведущую к Лаврикам, впереди замаячили две человеческие фигуры.

Один из этих людей вдруг поднял руку.

Жилински хотел прибавить скорость, но Гельмут Вальдорф схватил левой рукой его локоть.

— Останови, Конрад, — сказал он. — Это мои друзья.

XVIII

— Как хочешь, Ириша, а мне пора, — сказал Андрей, поднимаясь с кресла. Они сидели с девушкой у камина и любовались синими огоньками, которыми подергивались рдеющие угли.

— Но дождь ведь не кончился, Андрейка, — возразила Ирина.

— Этот дождь не кончится до утра.

— Так давай и переждем его… Чего проще.

— Мне ведь надо на вахту с утра, необходимо выспаться, — сказал Андрей Балашев. — Не то я такие буду РДО выдавать, что никто на берегу не разберется…

— Я разберусь, — улыбнулась Ира. — А выспаться ты и у нас можешь…

— Как это? — поднял на девушку глаза Андрей.

— Положу тебя на сеновале… У нас большой сарай, отец внизу столярную мастерскую устроил, а на чердаке держит сено, хотя и живности у нас никакой нет. «В детстве, рассказывает, любил спать на сеновале, когда в деревне жил…» Иногда ночует там. Вот и ты переспишь… Будто в деревне.

— Заманчиво, — сказал радист «Мурманца». — Я ведь тоже помню, как ездил мальчишкой к бабушке в село. И на сеновале спал… Но что скажет Никита Авдеевич, застав меня на любимом ложе?

— «Кто валялся на моей постели?» — грубым голосом произнесла Ирина, имитируя медведицу из сказки. — Утомил ты меня своими страхами, Андрейка… Я уже начинаю думать, что ты так и не решишься сказать Никите Авдеевичу о нашем намерении пожениться. Испугаешься…

— Вот еще, — обиделся Балашев. — Сменюсь с вахты — и тут же к вам, с официальным предложением. А когда войду в ранг жениха — чего мне его бояться.

— Старомодный ты парень, Андрей… Но именно такой ты и люб мне, милый десантник. Ладно… Будем считать, что я тебя сегодня уговорила. Расскажи мне ту загадочную историю, о которой упоминал, и поведу тебя укладываться.

— Тогда я выкурю еще одну сигарету, Ира, — сказал Андрей. — История, прямо скажем, жуткая, не советовал бы слушать ее на сон грядущий, да уж если ты просишь…

Спасательный буксир «Мурманец» нес вахту в Лабрадорском море, в районе, где по лицензиям канадского правительства промышляли треску советские траулеры, а также польские рыбаки, восточные и западные немцы, рыболовные корабли Норвегии, Англии, Испании, Португалии и Франции.

— Словом, вся Европа собралась за треской в эти проклятые богом, забитые дрейфующими льдами и гренландскими айсбергами воды, — рассказывал Андрей Балашев. — Рыбы здесь, действительно, много, но вот взять ее среди льдов трудно. А погода там — ни приведи бог… Январь, минус двадцать на палубе, трал смерзается, едва вытащишь его из воды, снежные заряды, штормовой ветер несет брызги, которые тут же замерзают на релингах, планшире, лебедках, палубе… Но рыба ловится, а это главное. Рыбаки уродуются, как карлы, они ведь знают, что пай их растет с каждым днем. Мы-то, спасатели, другой коленкор, у нас оклады плюс коэффициенты, промысел нас не волнует. Наша задача — спасать бедолагу, который напорется на льдину и пробьет себе борт. Выручим кого нито — опять же премия идет… Так и работаем по три — четыре месяца подряд, пока не сменит другой спасатель.

Когда более или менее спокойно, флагман посылает нас в Сент-Джонс, столицу острова Ньюфаундленд, за свежими овощами и фруктами для рыбаков. Сбегаем туда, прихватим картошку, лук канадский, апельсины «Sun kiss», «Солнечный поцелуй», значит, из Калифорнии и снова во льды, спешим побаловать славных пахарей моря, как обзывают рыбаков журналисты.

Вот таким макаром и возвращались мы из Сент-Джонса к флотилии. По дороге принял я факсимильную карту из Галифакса, столицы канадской провинции Новая Шотландия, карту ледовой обстановки, «айс чат» ее называют. Показал капитану, и тот усмотрел чуть правее нашего курса айсберг. Плыл он в южные широты под номером 36. Капитан и говорит мне: «Послушай, Эндрю, он всех нас называл на англицкий манер, Петра Питом, старпома своего Юру Джорджем, этот, говорит, айсберг вроде как на что-то намекает… Мне ведь завтра исполнится тридцать шесть лет. Надо глянуть нам на этот номер…»

Конечно, подвернули мы к айсбергу, тут и солнце вдруг возникло среди зарядов, подошли поближе и увидели на одной из гигантских его стен красная цифра — «тридцать шесть». Так их ледовый патруль метит, чтобы не перепутать друг с другом.

Обошли айсберг кругом, капитан гуднул ему трижды, и направились к своим подопечным траулерам. А через минут сорок хода встретили его…

— Кого? — спросила Ирина.

— «Летучего голландца», — понизив голос, произнес Балашев.

— Да ну тебя, — махнула рукой Ирина.

— Ну, конечно, не в том классическом виде, со скелетами на реях и мертвецом на палубе за штурвалом. Это был относительно невысокий айсберг, не отмеченный, кстати, сказать, на ледовой карте. Мы хотели пройти мимо него, айсберг оставался слева от нас по курсу, но тут вахтенный матрос крикнул: «Смотрите! У айсберга пароход отшвартовался…» Действительно, на фоне приземистой ледяной горы рисовался силуэт судна. И было в нем, Ириша, нечто такое, что заставило капитана свернуть к айсбергу.

Когда мы подошли поближе, то увидели, что судно, это был устаревшей конструкции траулер бортового траления, как бы вмерзло в ледяную стену. Ванты, штаги, надстройка, высокая дымовая труба обросли льдом. Чувствовалось, что траулер давно покинут командой, от судна веяло вечным забвением, пахло смертью.

Капитан наш был прирожденным спасателем, ты его знаешь, наверно, Марлен Варфаломеев. Сейчас он на «Чадоре», новом спасательном буксире.

— Я знаю его, — сказала Ирина.

— Ну вот… «Спустить шлюпку! — скомандовал он. — Посмотрим, что можно сделать для этой шхуны, попавшей в сети к пауку по фамилии «айсберг»… Старшим группы идет чиф мейт»[2]. Попросился в спасательный десант и я, тогда еще второй радист, мол, посмотрю их рацию, что с ней, почему не давали «СОС»… Словом, сели мы в мотобот и отправились к траулеру.

Судно было португальским. На корме мы прочитали название порта приписки: «Lisboa», Лиссабон, значит. И название — «Корковадо». Что это означает, никто из нас не понял.

— Это означает «горбатый», — сказала Ирина.

— Ты разве знаешь португальский? — спросил Андрей.

— Не знаю. Но днями прочитала книгу о Рио-де-Жанейро. Там над городом возвышается гора Корковадо. Но ты продолжай, продолжай…

— Поднялись мы на борт этого самого «Корковадо», и я стал разыскивать радиорубку. Нашел ее позади капитанского мостика, открыл дверь и увидел сидящего у аппаратуры человека.

— Ой, — сказала Ирина.

— Руку он держал на телеграфном ключе. Глаза были открыты, но это был мертвец, Ириша…

Андрей Балашев замолчал. Он смотрел в угол гостиной, и, казалось, взгляд его проходит сквозь стены, устремляется далеко-далеко, в тот самый морозный и солнечный январский день, когда произошла встреча с пленником ледяной горы.

— Мертвецы, Ирина, были повсюду, — продолжал рассказывать радист «Мурманца», — на мостике, в кубриках, сидели за столом в темной кают-компании. Все они закоченели, превратились в ледышки, а ощущение было такое, будто поразил их внезапный сон, и все они вроде окаменели…

Наш старпом попытался найти хоть какие-то судовые документы. Но ему не удалось ничего обнаружить, и мы предположили, что кто-то все-таки покинул судно, захватив документы с собой.

Капитан сообщил обо всем начальству, а сам попытался оторвать траулер от айсберга. Матросы завели буксир, «Мурманец» наш подергал-подергал «Корковадо», но тщетно: ледяная гора не отпускала траулер.

Начальство приказало нам находиться поодаль и ждать канадских спасателей, чтобы составить с ними совместный акт об обнаружении «Корковадо», снять с его борта погибший экипаж и обоюдными усилиями спасти судно.

Мы ждали канадцев около часа. И когда они показались на горизонте, айсберг, будто испугавшись предстоящего возмездия, разломился.

Та его половина, к которой примерз траулер, стала поворачиваться, задирая вверх место разлома. Вот она стала на ребро, «Корковадо» зачерпнул бортом воду, труба его прицелилась в нашу сторону, затем половина ледяной горы опрокинулась, обнажив причудливую нижнюю часть, накрыв собой «Корковадо».

Айсберг спрятал его от нас, так и не выпустив жертву.

Капитан сообщил по УКВ о случившемся подоспевшим канадцам, они видели, как переворачивалась гора, отбили мы подробную РДО начальству и побежали в район промысла, караулить наших рыбаков от всяческих напастей.

Вот такие пироги, Ириша.

— Значит, вы так и не узнали, что произошло с ними… Кто они?

Балашев пожал плечами.

— В Португалии, конечно, про них знают. Наши ведь сообщили властям название судна. А прежде считали: пропали без вести… Не пора ли нам на боковую?

— Пора, Андрюша… Хотя я не скоро теперь засну.

— Говорил ведь — на сон грядущий рассказывать об этом не годится.

— Ладно, ладно… Обойдется. Погоди, я сейчас возьму постель, пойдем в сарай, устрою тебе ночлег на сеновале.

XIX

Полковник Адамс протянул расшифрованную радиограмму Малютке Джеку.

— Взгляните-ка, Бойд, — сказал он своему заместителю. — Ваш «Голубой десант» вышел на объект операции, и сегодняшней ночью агентурные досье службы безопасности будут у него в руках. Поздравлять нам друг друга пока еще рано, но отметить успешное начало ужином у Морини мы можем себе позволить.

— Если в сейфе на самом деле находится дело Ольшанского — «Лося», — отозвался майор Бойд, — Биг Джону поручено провести перевербовку старика. А через него мы выйдем на сына…

— И тогда тридцать пять процентов гонорара от «Америкэн айрон компани» ваши, Джек, — сказал Хортен-старший. — Надеюсь, такое распределение вы считаете справедливым. Шестьдесят пять процентов мне — за идею, связи с компанией, общее руководство, за более высокое звание и уровень профессионализма. Остальное ваше, майор. За практическое воплощение операции и работу под моим руководством. Справедливо, Джек?

— Абсолютно, сэр, — почтительно ответил Малютка Джек.

«Старый жадный проходимец, — яростно подумал он. — Все тебе мало, проклятый stingy[3]. Жадность едва тебя не сгубила в Сингапуре, когда ты хотел обобрать компаньонов по торговле наркотиками. Китайские мафиози обстреляли твою машину из автоматов, и только чудом остался ты жив, и тут же удрал в Европу. Но когда-нибудь твое ненасытное брюхо набьют свинцом…»

Вслух он сказал:

— Разрешите мне уплатить за сегодняшний ужин, сэр.

— А вот это будет несправедливо, Джек, — возразил полковник Адамс. — Платим так, как будем получать доллары от компании. Тридцать пять на шестьдесят пять. Только сегодня мы можем поменяться ролями, майор, я не возражаю. Тридцать пять процентов счета оплачиваю я. Идет?

Хортен-старший приподнялся в кресле, дотянулся рукой до майора Бойда, хлопнул его по плечу, откинулся, задрав ноги на низкий столик, и оглушительно захохотал.

…Они сидели в известном на побережье ресторане, который назывался просто «У Морини». Гостей здесь обслуживали исключительно родственники хозяина, восьмидесятилетнего Чезаре Морини, внука основателя заведения. Подтянутый правнучатый племянник старика, приняв заказ, удалился. Майор Бойд, уже прикинувший во что обойдутся ему две трети счета, спросил у Адамса:

— Вы знаете лично Джона Маркса, полковник?

— Того самого, что ухитрился сунуть нам нож между лопаток, напечатав в ноябре 1974 года в журнале «Вашингтон мансли» руководство по распознанию шпионов? Он работал в другом ведомстве, Джек, в разведке государственного департамента, но у нас с Джоном Марксом были общие знакомые в Вашингтоне, поэтому мы встречались с ним три или четыре раза за коктейлем. По виду — славный парень… Никто и не предполагал, что он выкинет такое… Ведь что написал Джон Маркс? Не больше и не меньше, как о признаках, по которым можно выявить работников разведывательного управления, действующих в той или иной стране в составе американского посольства, под дипломатической «крышей».

— Нам с вами это не грозит, сэр, — заметил майор Бойд. — Мы внедрены здесь, как деловые люди.

— Ну и что в этом хорошего, Джек? — возразил Хортен-старший. — Разыгрываем с вами братьев-компаньонов, вербуем всякую мелочь, собираем крохи информации — только и всего. Наше управление давно уже сообразило, что такая разведывательная деятельность, как наша с вами, Джек, и труднее, и обходится дороже, нежели работа с дипломатическим прикрытием. Правда, фирма Хортенов достаточно надежна в финансовом отношении, мы даже имеем кое-какой доход… Но сколько времени мы тратим с вами на эти обременительные обязанности бизнесменов! И, как частные лица, не можем активно воздействовать — увы — на государственных деятелей, что совершенно спокойно может проделать какой-нибудь политический советник или атташе нашего посольства, являющийся на самом деле оперативным работником. Вообще, все те, кто работает под глубоким прикрытием, лишен необходимой подвижности. У нас нет дипломатических паспортов. Мы подчиняемся законам страны пребывания и даже платим налоги. Словом, у нас с вами, Джек, незавидная роль мамонтов, доживших до века атома и электроники.

— В нашем положении, полковник, есть и положительные стороны, — возразил майор Бойд.

— Не спорю, они есть, — согласился Адамс. — Нас гораздо труднее расшифровать. Ведь тот же Маркс назвал такие признаки, по которым можно распознать нашего работника среди «чистых» дипломатов, что весь мир просто руками развел: до чего же все просто. Посольское прикрытие оказалось до невероятности прозрачным. Это и отдельные помещения с шифровыми замками, за которыми сидят наши коллеги. Иная, нежели у настоящих дипломатов, система социального страхования. Стремление сотрудников разведывательного управления собираться вместе, отдельно от других дипломатов. Профессиональная привычка держать радио в кабинете включенным, чтобы препятствовать подслушиванию. Наконец, сама должность, на которую назначают нашего парня, уже расшифровывает его, ибо ребят из управления определяют, как правило, в группу политических советников. В «Биографическом справочнике» или в «Списках сотрудников дипломатической службы», которые регулярно издает государственный департамент, он числится «аналитиком» по армейским, военно-морским или военно-воздушным проблемам. Вычислить такого «аналитика» не составит труда и для студента-первокурсника.

— Мне говорили в Лэнгли, что у русских контрразведчиков есть даже ведомости на зарплату всем сотрудникам нашего управления, — сказал Малютка Джек.

— Нисколько не сомневаюсь, — ответил Хортен-старший. — Надеюсь лишь, что русские не сообразили еще о нашем проникновении в морские агентские фирмы, которые обслуживают их торговый флот, и такие снабженческие конторы, вроде нашей… Но я и не удивлюсь тоже, если сейчас, пока мы с вами сидим у старика Морини, какой-нибудь полковник Иванов просматривает наши с вами досье, дорогой мой «брат», синьор Хортен-младший.

XX

За полгода до описываемых событий в южный порт на Средиземном море, где располагалась уже знакомая нам шипчандлерская фирма «Паоло Хортен и братья», обеспечивающая корабли торговых флотов разных стран продовольственным и техническим снабжением, вошел недавно спущенный на воду советский теплоход «Калининград».

Пассажирский лайнер шел в первый средиземноморский круиз. Его гостями были рабочие и инженеры судостроительного завода, на котором и был построен «Калининград» — совершенство корабельной техники и советского дизайна.

Среди остальных членов экипажа в судовой роли «Калининграда» значился и Аполлон Борисович Свирьин. До назначения на этот теплоход Свирьин работал на пассажирском лайнере «Советский Крым» в должности подшкипера, первого помощника судового боцмана, который отвечает за снабжение судна краской, кистями, такелажным снаряжением, замещает боцмана в его отсутствие и вместе с ним управляет матросами палубной команды.

Поэтому распоряжение старшего помощника капитана Ларионова не застало Свирьина врасплох.

— Вот что, Аполлон Борисович, — сказал подшкиперу Арсений Васильевич, — мы закажем у фирмы «Паоло Хортен» все необходимое для покрасочных работ в следующем рейсе, когда пойдем с иностранными туристами в Атлантику. Надо будет отправиться в склады фирмы и прикинуть, что нам следует взять у шипчандлеров в первую очередь. Подбирайте только самое необходимое и подешевле — валютой платим за эти ваши краски-мазки и протчие кисточки… Задача ясна?

— Так точно, чиф мейт! — широко осклабясь, рявкнул Свирьин и щелкнул каблуками. Он делал с этим старпомом первый рейс, но уже навел о нем справки и знал, что Ларионов любит тех, у кого командирский голос и бравые ухватки.

Поручение старпома подоспело как нельзя кстати. Свирьин уже прикидывал, как ему выбраться на берег и частным порядком встретиться с Марчелло Пазолини, давним его деловым корешем, с которым подшкипер в каждый приход сюда проворачивал кое-какие операции, которые уголовный кодекс однозначно определяет словом «контрабанда».

В небольшой, но уютно обставленной конторе, прилепившейся к огромному зданию склада-пакгауза фирмы «Хортен», агент по снабжению Марчелло Пазолини встретил Аполлона как родного брата.

— Аполло! — завопил он во всю глотку, едва подшкипер переступил порог. — Каким ветром? «Русский Крым» как будто бы не швартовался в нашем старом добром порту…

Марчелло Пазолини, давнишний работник разведывательного управления, хорошо говорил по-русски, разумеется, с акцентом, мало кто из иностранцев в состоянии избавиться от него.

Пазолини не был кадровым, штатным сотрудником тайного ведомства. Он работал по контракту, который возобновлялся каждые три года. Платили Марчелло из секретных фондов. Их управление тщательно скрывает от конгресса, и это позволяет привлекать огромное количество агентов в интересующих «фирму» странах.

— Пришел на «Калининграде», — объяснил Свирьин. — На новом шипе буду вкалывать.

— Новый корабль — мало работы, — заметил Марчелло. — Баночку «Антарктиды», Аполло?

— Давай, — согласился Свирьин, и Пазолини полез в холодильник за пивом.

Прихлебывая из банки, Аполлон рассказывал агенту-шипчандлеру о цели официальной части визита.

— Все сделаем о’кэй, дружище, — сказал Марчелло, — не обидим ни твое пароходство, ни мою контору, и про нас с тобой не забудем. Ты, как всегда, получишь свой процент, Аполло. Потом охладимся, как положено.

Он подмигнул подшкиперу.

— Можем и разгорячиться, парень…

Лицо у Свирьина расплылось, глаза стали масляными.

— Есть момент по части кадров? — спросил он и облизал губы.

Женщины были слабостью подшкипера. Приятели звали Свирьина между собой «сексуальным бандитом». В юности Аполлон оказался однажды в нетерпимой для мужского самолюбия ситуации, решил, подавляя в себе комплекс неполноценности, что во всем виноваты женщины, и в последующей жизни мстил всему их роду, превратив отношения с ними в спортивное состязание. Свирьин давно одолел уже известные в мировой литературе «рекорды». Теперь, узнав от одного из американских туристов, плывших на «Советском Крыме», русского по происхождению, о том, что у недавнего президента было полторы тысячи любовниц, поставил себе задачу превзойти его, хотя до президентского «рекорда» было Аполлону Свирьину еще довольно далеко, не те возможности.

— Очень даже неплохой момент, — сказал Марчелло. — Познакомлю тебя с Деткой Диззи. Она будет здесь… Как у тебя со временем?

— На целый день чиф отпустил, чтоб я склад твой обшарил.

— Тогда порядок. Пошли в пакгауз, займемся делом. А Диззи я позвоню сейчас. Часа нам хватит?

— На тебя или на Диззи? — ухмыльнулся Свирьин.

— Прежде всего — бизнес, — назидательно сказал шипчандлер и поднял вверх палец. — Золотое правило истинного джентльмена. Итак, я приглашаю Диззи…

Когда они шли вдоль полок, заставленных всевозможной всячиной из судового снабжения и поднимавшихся ярусами на высоту трехэтажного дома, Марчелло сказал Аполлону:

— Все твои фотоаппараты разошлись по хорошей цене. Икру привез? Давай побольше икры.

— Красной или черной?

— Можно и зеленую с голубой полоской, — Марчелло хлопнул Свирьина по плечу, и оба они захохотали.

— Хороший ты парень, Аполло, — прочувственно произнес Пазолини. — Одно мне в тебе не нравится: мало берешь товара. Размаха в тебе американского нет.

— У нас в России по этой части не размахнешься, — махнул подшкипер. — И потом, надо всегда помнить, что жадность фраера сгубила. Этим и держусь… Иначе б давно попался.

— Джинсы возьмешь?

— Возьму… У нас пока все обещают собственными завалить. Появляются неплохие, «Тверь» называются, калининские, не хуже штатовских, но только и они дефицит. Серебряные цепочки с «зодиаком» идут неплохо.

— Значит джинсы, week panties — недельные трусики, кроссовки, шмотки — стиль «сафари», ковры…

— Извиняюсь, Марч… Ковры без надобности. Уценку у себя произвели: никто не берет, объелись.

— Кассеты с порнофильмами возьмешь?

— Дело новое… Спрос уже имеется, но клиентура тайная. Десяточек на пробу возьму. Как сюжетики?

— Бог с тобой, Аполло, — расплылся в улыбке Пазолини. — Найти сюжет в половом акте? Все старо, как мир… Фокусы, о которых знали в Древнем Египте и Вечном Городе. Но повороты имеются забавные. Пошли в кабинет, покажу тебе кое-что.

В каюте Марчелло достал из шкафа аппарат, который мог проектировать пленку на стену или демонстрировать содержание видеокассеты для индивидуального зрителя через окуляры.

— Взгляни-ка сюда, Аполло, — сказал шипчандлер и включил аппарат.

Свирьин криво улыбнулся, ему было несколько неловко, затем с готовностью приник к окулярам.

Несколько минут он молча, посапывая и иногда со всхлипом втягивая воздух, любовался перипетиями увиденного. В это время в дверях показалась Детка Диззи, молоденькая еще, но уже достаточно опытная девица из особого «прокатного бюро» синьоры Сильвии Лауретано, содержавшей помимо «контакт-кафе» специальную команду девочек «на вызов».

Аполлон Борисович даже ухом не повел, так увлекла его порнографическая лента.

— Аполло! — позвал его Пазолини, но Свирьин досадливо отмахнулся, и тогда Марчелло хлопнул его по заду.

— Плюнь ты на целлулоидных красавиц, — сказал шипчандлер. — К нам пришла живая, во плоти и крови, несравненная Детка Диззи. Знакомьтесь с дамой, сэр!

Подшкипер увидел девицу, и с готовностью шагнул к ней навстречу.

«Вот это кадр! — восхищенно подумал он. — Истинная секс-бомба. На уровне мировых стандартов…»

— На каком языке она говорит? — спросил он у Пазолини.

— На языке любви, — ответил Марчелло.

XXI

Андрей Балашев сидел в радиорубке спасательного судна «Мурманец» и, улыбаясь, нежно разговаривал с Ириной… через эфир… Он с удивительной легкостью, с которой ему еще не приходилось работать, гонял влево-вправо ключ-«пилу», и каждое замыкание-размыкание рождало электрический сигнал, который вместе с другими знаками азбуки Морзе срывался с судовой антенны и тут же возникал в наушниках Ирины Мордвиненко, сидящей в зале радиоцентра за сотни миль от бороздящего океан спасательного корабля.

Радист понимал, что нельзя так долго вести в эфире частные разговоры, да еще явно любовного содержания, он чувствовал, что их диалог давно уже засекли, но только никак не мог удержаться и все говорил, говорил о своей любви Ирине на телеграфном языке…

Андрей был так увлечен беседой, что не заметил, как отворилась дверь в рубку. Он только почувствовал: потянуло холодом по ногам, как никак, а вокруг Северная Атлантика, банка Флемиш-Кап на траверзе. Андрей, не снимая пальцев с ключа, крикнул: «Дверь закрывайте!», затем поднял глаза и увидел, что в радиорубке стоит… скелет.

Скелет ласково улыбался Андрею Балашеву.

Радист никогда бы не смог объяснить, почему он решил, что скелет улыбается ласково, но ему казалось, что это именно так.

Андрей не успел ни испугаться, ни удивиться появлению в радиорубке скелета, на черепе которого была надета набекрень морская фуражка с «крабом», а на ребрах грудной клетки болтался бинокль.

А скелет вдруг вытянул руки по швам, звякнул костями и сказал незнакомым голосом:

— Open box! Откройте ящик!

То, что скелет говорил на английском языке, не смутило Андрея. Он только хотел спросить странного гостя, какой ящик имеется в виду, открыл рот, но слова не шли с языка.

Андрей напрягся, сделал усилие над собой и… проснулся.

В совершенно темном прежде сарае теперь было относительно светло. Внизу, там, где у Никиты Авдеевича размещалась мастерская, горел свет.

— Open box! — услышал Андрей голос, которым говорил скелет.

— Возьмите ключ, — ответили по-русски, и Андрей понял, что это сказал Никита Авдеевич.

«Вот влип! — подумал радист, осторожно поворачиваясь на живот и тихонько подползая к краю сеновала. — Когда же он успел приехать?»

Он подобрался еще ближе и увидел сверху столярный верстак, освещенный яркой лампой на отходящем от стены кронштейне. На верстаке стоял плоский ящик с ручкой посередине. Рядом находился хозяин дома, Никита Авдеевич Мордвиненко, он протягивал ключ плечистому мужику в клетчатой ковбойке, джинсах и пляжной белой кепочке с длинным козырьком.

У прикрытых дверей сарая стоял третий — высокий рыжий парень со скучающим, скорее даже презрительным выражением на лице.

— Открывайте сами, мистер Жилински, — сказал тип в кепочке. — Ведь этот товар пока еще ваш…

«Товар? — подумал Андрей. — Но почему он называет так отца Ирины?»

— Хорошо, — согласно кивнул Мордвиненко. — Только говорите, пожалуйста, по-русски. Вы в России, господин Джон, и лучше пользоваться языком этой страны, который, как я понял, вполне для вас доступен.

— Не возражаю, — сказал тот, кто стоял у верстака. — Прими это к сведению и ты, Рауль…

Это он сказал рыжему верзиле у двери, и тот согласно наклонил голову.

Тем временем, Никита Авдеевич вставил ключ в замочную скважину на боковой стенке и безуспешно попытался повернуть его.

«Так это же сейф! — сообразил Андрей Балашев. — Бог ты мой, да куда же я попал? Неужели Никита Авдеевич связан с жуликами?»

— Заржавело, — улыбнувшись, сказал директор кафе «Ассоль». — Прошло столько лет…

Он взял с верстака металлический стержень, просунул в проушину ключа, использовав в качестве рычага, и тогда замок, хрустнув, подался.

Никита Авдеевич открыл сейф и жестом пригласил мужика в кепке подойти ближе, сам отступил в сторону. Как только ящик-сейф открылся, рыжий парень шагнул от двери, приблизился к верстаку.

Он сказал что-то на английском языке, слов Андрей Балашев не разобрал, напарник его кивнул, вытащил из ящика стопку тоненьких папок, положил на верстак и стал перебирать, задерживаясь на некоторое время, чтобы прочитать надпись. После шестой папки человек в кепке схватил очередную и быстро раскрыл ее.

— Вот оно, — сказал он рыжему. — Досье на Ольшанского — «Лося»…

Он поправил папку так, чтобы на нее падал свет лампы, и Андрей успел заметить сверху фотографию молодого парня, наклеенную на первой странице.

Крепыш в клетчатой рубахе и джинсах перевернул страницу и стал читать, переводя сразу с немецкого на русский, — принял к сведению замечания хозяина.

— «Совершенно секретно. Государственной важности. Обязательство сотрудника службы безопасности. Псевдоним — «Лось». Фамилия — Ольшанский. Имя — Герман, отчество — Иванович. Родился в городе Дижуре, 25-го августа двадцатого года. Национальность — поляк, вероисповедание — католик. Занятие — торговый работник. Образование — среднее. Не женат. Проживает в Легонькове, улица Тихая Заводь, дом четырнадцать. Следит за деятельностью большевиков и других тайно действующих организаций. Составлено второго сентября 1942 года».

Дверь сарая отворилась, вошел пожилой уже мужчина, худощавый, подтянутый, с хищным выражением лица, с настороженными ледяными глазами.

— Все тихо, Капитан? — спросил его Биг Джон и поправил пляжную кепку, тронув двумя пальцами длинный козырек.

— Ол райт, — ответил вошедший и повел глазами кверху, едва не встретившись взглядом со смотревшим на него Андреем, который успел спрятать в сено лицо.

— Мы нашли вашего «Лося», гауптштурмфюрер, — сказал рыжий Рауль. — Поздравляю с завершением первого этапа операции.

— Тут еще одна важная информация, — заметил Бил Джон. — Слушайте. «Я, Ольшанский — «Лось», обязуюсь предоставлять службе безопасности рейха — зихерхайтдинст — сведения о большевиках и других тайных организациях. Буду предоставлять правильные сведения и все, что сумею узнать. Мне объяснено: за предоставление ложных сведений или за сокрытие известных мне данных буду отвечать по действующим законам рейха. Работая в пользу СД — зихерхайтдинст, а также прекратив работу, обязуюсь известных мне тайн никому не выдавать.

Задачи моей работы, связанные с настоящим обязательством, понятны.

Подпись: Лось-Олынанский». Ну, что скажете?

— Это как раз то, что нам необходимо, — ответил машинально, переходя на немецкий язык, Рауль, и лежавший вверху на сеновале Андрей Балашев слов его не понял.

Но зато он понял главное.

XXII

Аполлон Свирьин так и не увидел, что Марчелло Пазолини подсыпал ему в виски снотворное. Довольно быстро он «вырубился», даже не раздев еще Детку Диззи, с которой его с подчеркнутой предупредительностью оставил хозяин в небольшой комнате отдыха, специально оборудованной для подобных случаев рядом со служебным кабинетом.

Но очнулся Аполлон, в чем мать родила. Лежал подшкипер, укрытый одной простыней, рядом лежала голая Диззи, равнодушно глядевшая в потолок и будто не видевшая полицейского офицера, который для того, чтобы Свирьин пришел в себя, дал Аполлону две средней крепости пощечины.

— Сделайте ему укол, Марчелло, — распорядился майор Бойд. Он сидел верхом на стуле, повернувшись спиной к плотно зашторенному окну.

— Сейчас сделаю, шеф, — ответил Пазолини.

Он сбросил со Свирьина простыню, перевернул его животом вниз, ткнул шприц в ягодицу.

Аполлон дернулся.

Марчелло снова повернул его лицом вверх и довольно резко ударил по щеке. Подшкипер открыл глаза. Поначалу он бессмысленно таращился на стоявших у постели полицейского офицера и шипчандлера, потом повернул голову, увидел рядом голую Детку Диззи, ощутил, что и сам он раздет, испуганно отодвинулся от девицы, потянулся за простыней, чтобы закрыться, но Марчелло опередил его — схватил простыню и швырнул ее в угол.

Из угла послышалось мерное потрескивание. Свирьин глянул туда и едва не лишился сознания: прямо на его уставился глазок кинокамеры — оператор снимал эту сцену на кинопленку.

— У вас хорошие нервы, синьор Свирьин, — сказал полицейский офицер. — Едва добудились… Инспектор Джеронимо Лаки.

Он небрежно поднес два пальца к козырьку форменной фуражки.

Аполлон опустил ноги и хотел было взяться за пиджак, висевший на стоявшем рядом с постелью стуле, но инспектор Лаки отодвинул стул в сторону.

— Встать! — оглушительно рявкнул полицейский. — Поднимайся, подонок ты эдакий!

— Но я ведь, — заикаясь, начал говорить Аполлон, крик инспектора странным образом придал ему некую решительность, успокоил подшкипера, — я ведь не одет… Совсем голый!

Инспектор Лаки добродушно рассмеялся.

— Это уж точно, — сказал он совсем другим тоном. — Проводится личный досмотр, синьор Свирьин. Марчелло, дайте ему простыню, пусть прикроется.

Потрескивала в углу кинокамера.

— Мне нужно встать? — подала голос Детка Диззи.

Шипчандлер кивнул ей, и Диззи принялась неторопливо одеваться, она даже не отвернулась от мужчин, будто находилась здесь в одиночестве.

А Свирьин закутался в простыню и сел, ноги не держали его, на край всклокоченной постели.

— Ваши сексуальные игры с этой девицей нас не интересуют, синьор Свирьин, — сказал инспектор Лаки. — Хотя безнравственное поведение в иностранном порту советского моряка вряд ли понравится парткому Черноморского пароходства, а для нашей прессы — это просто находка. Пресловутый «обликус моралес советикус» дал трещину! Да еще какую… Но это вне наших занятий, синьор Свирьин. Я представляю криминальную полицию и для меня вы уголовный преступник.

— Преступник?! — прошептал Аполлон Борисович.

— Увы, — наклонил голову Джеронимо Лаки. — Мы осмотрели материалы, отобранные вами для доставки на теплоход «Калининград», и обнаружили внутри их упаковки контрабандные товары.

— Но как же так, — забормотал, озираясь вокруг, подшкипер, — я ничего такого… Извините меня… Больше не буду…

— Заткнитесь! Мы давно уже следим за вами, Свирьин, но пока вы делали свой маленький гешефт, закрывали на это глаза. Но вы уже обнаглели, занялись порнобизнесом… Терпение наше лопнуло. Мы не хотим упреков вашего правительства по поводу того, что полиция попустительствует ввозу в Россию порнографических фильмов. Кассеты с ними мы тоже обнаружили в вашей контрабанде. Сейчас свидетели подпишут акт, и я отправлю вас в тюрьму, известив об этом советского консула. Одевайтесь!

С этими словами инспектор Лаки снял со стула одежду и швырнул ее подшкиперу. Потом глянул на молчавшего пока майора Бойда. Хортен-младший в знак согласия прикрыл глаза.

А Свирьин тем временем одевался. Натянул рубаху, лихорадочно застегнул джинсы, надел пиджак, похлопал по карманам, потом вытащил бумажник, увидел, что паспорт моряка заграничного плаванья на месте, быстро сунул бумажник обратно.

— Это ваш пиджак? — спросил инспектор Лаки, подойдя к Свирьину и взявшись рукой за лацкан.

— Мой, — сказал подшкипер, — конечно, мой. А чей же еще?

Полицейский распахнул полы Аполлонова пиджака, заученным движением рванул подкладку и вытащил из-под нее пластиковый пакет с белым порошком.

— Героин! — воскликнула уже стоявшая у двери Детка Диззи.

Услыхав это, Свирьин смертельно побледнел. Лоб его покрылся крупными каплями пота. Подшкипер зашатался, глаза его закатились, он повалился на устилавший пол комнаты синтетический ковер яркой расцветки.

— Слабоват на расправу, — проворчал Хортен-младший, поднимаясь со стула. На какое-то мгновение он подумал, что зря они остановили выбор именно на этом парне. Он способен пакостить по мелочам, на крупное дело у этого типа с таким претенциозным именем духу не хватит.

— Дайте ему виски, Марчелло, — распорядился майор Бойд. — И всем выйти!

Когда они остались с подшкипером вдвоем, Хортен-младший снова налил Аполлону виски.

— Выпейте еще, Аполлон Борисович, — на хорошем русском языке сказал он подшкиперу. — Конечно, героин — провокация. Но безупречно подготовленная провокация, вам из этой ловушки не выбраться. Мы ведь профессионалы, дорогой товарищ Свирьин. Детективы, небось, читаете? Так вот в жизни все проще и беспощаднее, Аполлон Борисович. Да вы и в самом деле не безгрешны, контрабанда на вас висит безо всяких провокаций. И мы даже ваших клиентов в России знаем. Но это мелочи. Нам нет дела до ваших конфликтов с советским уголовным правом. Мы хотим, чтобы вы помогли нашей фирме. Тоже по мелочи… Что-нибудь доставить в помещении подшкиперской туда, и что-нибудь привезти обратно. Вот и все. Для вас это все равно, что два пальца в воде помочить. Не согласитесь — прямо отсюда отправитесь в тюрьму. Наркотики — дело нешуточное. Вы горите синим пламенем, Свирьин. Согласны?

Аполлон Борисович кивнул.

XXIII

Все четверо стояли у вишневого «Москвича», который Никита Авдеевич, он же Конрад Жилински, загнал во двор усадьбы.

Небо на востоке заметно посветлело.

— Мы уйдем отсюда поодиночке, — сказал Биг Джон. — Первым идет Рауль. Потом — герр Вальдорф. Я ухожу последним. С богом, Рауль!

Рыжий ирландец молча подошел к калитке, прорезанной в высоких воротах, осторожно открыл ее и прошмыгнул на улицу. Через пять минут по сигналу Биг Джона ушел гауптштурмфюрер Гельмут Вальдорф.

Конрад Жилински и псевдошвейцарский гражданин Жан Картье остались вдвоем.

— Пусть ящик полежит у вас дня два, не больше, — сказал Биг Джон хозяину дома. — За это время мы заберем его у вас… Что вы решили по поводу собственного отъезда, Никита Авдеевич?

— Ничего еще не решил, — ответил капитан-директор «Ассоли». — Это все так неожиданно… У меня ведь есть дочь.

Он кивнул в сторону дома.

— Это обстоятельство мы не предусмотрели, — огорченным тоном произнес Биг Джон. — Может быть, вам вместе взять туристическую путевку, выехать за кордон, а затем…

Мордвиненко покачал головой.

— Ирина на это не пойдет. Я воспитывал ее в духе той «легенды», по которой жил сам. Считал, что на двойной игре девочка сорвется.

— Правильно считали, — заметил Биг Джон. — Вы настоящий профессионал, Никита Авдеевич. Хотелось бы поработать вместе…

— Куда мне, — возразил Конрад Жилински. — Не та уже собранность, не та готовность исполнить долг, чего бы это не стоило. Видите: не в состоянии преодолеть такое препятствие, как родная и любимая дочь. А разведчик должен быть выше любых эмоций.

— Это верно, — вздохнул Биг Джон. — Счастливо оставаться, Никита Авдеевич. Пойду и я…

Он направился было к калитке, но вдруг резко повернулся, схватил за рукав хозяина дома, который шел справа и чуть позади.

— Что это? — спросил Биг Джон. — По-моему, скрипнула дверь сарая…

— В моем доме двери не скрипят, — сказал Мордвиненко.

— Да нет! — понизив голос, возразил Биг Джон. — Явственно был слышен скрип, а когда я повернулся, то успел заметить тень человеческой фигуры, мелькнувшей за углом. Во дворе кто-то есть!

Конрад Жилински молча зашагал к сараю, Биг Джон отправился за ним.

— Вы правы, — сказал хозяин, — я плотно закрыл дверь, а теперь створка не доходит до косяка. Обойдите сарай, а я проверю все внутри.

В сарае Никита Авдеевич включил электрическое освещение, поднялся по приставной лестнице на сеновал и сразу увидел разбросанную постель.

«Все! — подумал он. — Это конец… Кто бы ни был здесь, он видел все…»

На выходе из сарая Никита Авдеевич столкнулся с Биг Джоном.

— Ничего не нашел, — сказал тот. — Наверное, мне все же померещилось.

— Не померещилось, — жестко ответил Жилински. — В сарае, действительно, кто-то ночевал… Подождите меня в машине!

Он поднялся на крыльцо дома, открыл ключом входную дверь, прошел верандой к той комнате, в которой спала Ирина, тронул спящую девушку за плечо.

— Ты уже приехал, папа, — сонно забормотала Ирина. — В холодильнике ужин для тебя, разогрей…

— Хорошо, спасибо, доченька, — ласково проговорил Никита Авдеевич и погладил Ирину по волосам. — Разогрею… Скажи: у нас кто-нибудь ночует сегодня?

— Это Андрей, — сказала Ирина. — Андрей Балашев остался… Я ему в сарае постелила.

— Ну спи, спи, дорогая…

Мордвиненко-Жилински осторожно вышел, притворив дверь, спустился с крыльца и быстрыми шагами направился к «Москвичу».

— Там действительно находился посторонний, — сказал он Биг Джону, усаживаясь за руль. — Приятель моей дочери ночевал в сарае. Конечно, он все видел и слышал.

Бывший оберштурмфюрер включил зажигание.

— Вы знаете его?

— Знаю, — ответил Мордвиненко. — Некто Андрей Балашев, радист со спасательного судна.

— Надо срочно его перехватить!

— Попробуем, — отозвался Жилински, разворачивая машину.

Раздался хлопающий звук, и «Москвич» несколько осел на заднее правое колесо. Никита Авдеевич выскочил из машины, глянул под колесо и выругался сквозь зубы.

— Что случилось? — спросил Биг Джон, выбираясь наружу.

— Кто-то оставил на дворе грабли вверх зубьями, — объяснил Мордвиненко. — Я на них и налетел… Как назло — запаску использовал днем. Работы на час полтора.

— Не будем терять времени, — решил Биг Джон. — У этого парня тоже нет машины. Вам известно, где он живет?

— Известно.

— Вот и хорошо. Будем исправлять положение вместе. Идемте. Доберемся до города на попутных машинах. Может быть, нам повезет.

XXIV

На следующее утро после ужина в ресторане «У Морини» майор Бойд вошел в кабинет Хортена-старшего с несколькими листками ксерокопий в руке.

— Я разыскал в нашем архиве миланский журнал «Панорама», сэр, — сказал Малютка Джек. — Здесь 2 мая 1974 года напечатано интервью с Виктором Маркетти под названием «Рука ЦРУ на горле Италии».

— Черт бы его побрал, этого Маркетти! — рявкнул полковник Адамс. — Бывший наш сотрудник, который заложил журналистам многих своих товарищей. В частности, он во всеуслышание рассказал о наших связях со SDECE — французской Службой внешней документации контрразведки, и их же DST — управлением по наблюдению за территорией. Он одним из первых написал книгу, где утверждал, приводя факты, что мы проявляем тайный интерес к Португалии, Германии, Англии, Италии и Франции. Сукин сын он, вот кто такой этот Маркетти!

— И в этом интервью миланскому журналу он наступает нашему управлению на мозоли, — заметил майор Бойд.

— Прочитайте, Джек. Мне помнится, что я знакомился с этим материалом. Но думаю, что вовсе не грех освежить его в памяти.

— Извольте, сэр. Первый вопрос касается тайного финансирования нами некоторых итальянских организаций.

— И что ответил Маркетти?

— «Одно время, точнее в 50-х годах, — принялся читать Малютка Джек, — ЦРУ тратило ежегодно от 20 до 30 миллионов долларов, а может быть, и больше на финансирование своих программ в Италии. Оно поддерживало культурные и молодежные организации, газеты, профсоюзы открыто антикоммунистического направления, связанные с американской АФТ-КПП, католические группировки…

В. Какие группировки?

О. Единственное, что я знаю, — это то, что в 50—60-х годах ЦРУ оказывало экономическую поддержку многим мероприятиям, проводимым католической церковью, включая организацию приютов для сирот и миссий. Миллионы долларов каждый год.

В. Вы помните, кому поступали деньги?

О. Большому числу епископов и высших церковных деятелей. Одним из них был кардинал Джованни Баттиста Монтини. Возможно, что кардинал Монтини не знал, откуда поступают деньги. Он мог думать, что они идут от друзей из Соединенных Штатов или от американского правительства.

В. Почему кардинал Монтини получал эти деньги?

О. Потому что содействовал организации сиротских домов. Идея заключалась в том, что, если подобные приюты будут достаточно поддерживаться, много молодежи сможет хорошо жить в них и, таким образом, не попадет в руки коммунистов.

В. Финансировало ли ЦРУ также политические партии? Какие именно…

О. Политика ЦРУ всегда заключалась в финансировании всех оппозиционных коммунизму партий, и прежде всего христианско-демократической партии.

В. Продолжалась ли помощь ЦРУ антикоммунистическим организациям и политическим партиям в течение последних лет?

О. В 60-е годы расходы ЦРУ в Италии снизились примерно до 10 миллионов долларов в год. В соответствии с планами они должны были постепенно прекратиться к концу этого десятилетия. «Холодная война» закончилась, и коммунистическая угроза в Италии, казалось, уменьшилась. Но в 1969 году Грэм Мартин, американский посол в Риме (находился в Риме в 1969 по 1972 год, был последним американским послом в Южном Вьетнаме), задумал все начать сначала.

В. Что вы хотите этим сказать?

О. Мартин решил возобновить тайную помощь, прежде всего христианским демократам, а также некоторым другим политическим группировкам.

В. Мартин работает в ЦРУ?

О. Насколько мне известно, Мартин не является сотрудником ЦРУ. Но во всех странах послы США контролируют деятельность ЦРУ. Некоторые послы работают в тесном контакте с ним, а некоторые недолюбливают ЦРУ и стараются держаться от него подальше.

В. Сколько сотрудников ЦРУ работает в Италии?

О. Я не знаю точно. Сотрудников ЦРУ, в строгом значении этого слова, должно насчитываться от сорока до пятидесяти.

Они действуют в посольстве США и других небольших базах по стране. Затем есть еще сеть агентов и информаторов.

В. Таким образом, Мартин был из тех послов, кто поддерживал программы ЦРУ?

О. Да. Мартин очень агрессивный и грубый человек, он использует все средства, включая ЦРУ, чтобы добиться своих целей…

В. Согласно сообщению «Нью-Йорк таймс», в 1970 году имели место секретные встречи между Мартином и Аминторе Фанфани, видным деятелем христианских демократов, генеральным секретарем партии с июня 1973 года и одновременно премьер-министром Италии. Говорят, что во время этих встреч обсуждался вопрос о возможной финансовой помощи ЦРУ сторонникам Фанфани в сумме около одного миллиона долларов с целью сдерживания участия левых в политической жизни Италии. Можете ли сказать, что это правда?

О. Я думаю, да. Насколько я знаю, статья в «Нью-Йорк таймс» была очень хорошей. В ней содержалось много ценной информации.

В. Говорят, что в своей книге вы упоминали Фанфани, и эти абзацы запрещены цензурой. Это правда?

О. Моя книга главным образом историческая. Но ЦРУ не хочет разрешить мне рассказать даже о прошлом. Я не называл Фанфани по имени. Я говорил о политических партиях… Короче говоря, если я скажу, что было вычеркнуто в моей книге, я не подчинюсь распоряжению федерального суда. И если потом об этом будет опубликована статья, завтра сюда явится ЦРУ и потащит меня в суд.

В. Можете ли вы отрицать, что Фанфани упоминается в вашей книге?

О. Как я уже сказал, я не помню, чтобы приводил имена. По крайней мере, я не могу вспомнить сейчас. Но даже если бы я вспомнил, я не сказал бы этого, поскольку есть постановление суда против меня… Возможно, что я упоминал это. Если так, то это могло быть в контексте о финансовой помощи итальянцам и христианским демократам. Грэм Мартин хотел восстановить такую помощь. В то время он думал поддерживать Фанфани. Его беспокоила способность Фанфани сохранить свой пост… Должно быть, что-то вроде этого… Я не говорю, что Фанфани агент ЦРУ. Мартин только хотел помочь ему преградить путь нежелательным элементам, таким, как коммунисты или левые социалисты, и помешать им добиться слишком большой власти или влияния.

В. Какова была бы реакция ЦРУ сегодня, если бы Италия сдвинулась слишком далеко влево?

О. ЦРУ имеет свои планы на чрезвычайный случай…

В. Возможен ли в Италии с помощью ЦРУ государственный переворот, подобный тому, который, как говорят, с помощью ЦРУ привел к власти полковников в Греции?

О. Разумеется. Если коммунисты и социалисты расширят влияние, вполне можно себе представить, что не будет недостатка в поддержке итальянских полковников.

В. Что вы можете сказать о взаимоотношениях между ЦРУ и итальянскими секретными службами и вооруженными силами?

О. Существует значительное сотрудничество во многих сферах между Италией и Соединенными Штатами. Например, сотрудники итальянских секретных служб проходят подготовку в США.

В. Какую подготовку?

О. ЦРУ осуществляет основную подготовку в области шпионажа и полицейской деятельности итальянских сотрудников и сотрудников спецслужб многих других стран. Их обучают, например, борьбе с беспорядками и сотрудническими демонстрациями, ведению досье, использованию сведений о банковских счетах и налоговых взносах отдельных граждан и т. п. Другими словами, учат следить за населением своей страны с помощью новейшей технологии. Это то, что я называю технофашизмом и что уже действует в Соединенных Штатах… Этот вид деятельности весьма далек от законной работы секретной службы, заключающейся в сборе политической, экономической и военной информации по тому или иному иностранному государству.

В. Как вы думаете, есть какая-то связь между чрезвычайными планами ЦРУ и подготовкой союзных и итальянских сотрудников спецслужб в США?

О. Да, но отдаленная…

В. Кому больше доверяет ЦРУ: итальянской армии или карабинерам (национальные полицейские силы)?

О. Я думаю, карабинерам.

В. Вы сказали, что, если бы итальянские коммунисты…

О. Я сказал, что, если бы сочли, что Италия может стать коммунистической, если бы новый Луиджи Лонго — известный лидер Итальянской коммунистической партии после второй мировой войны — сумел собрать на выборах, скажем, половину голосов и получить возможность сформировать правительство, которое заявило бы о намерении ликвидировать военно-морскую базу в Неаполе, можете быть уверены, что ЦРУ и правительство США сделали бы все, чтобы не допустить этого. Более того, в подобной ситуации, если бы единственной возможностью избежать установления коммунистического контроля над Италией была бы поддержка неофашистских сил, не возникло бы колебаний в оказании помощи неофашистам. Так случилось в Чили. Все средства от шпионажа до экономического давления были использованы, чтобы свергнуть Сальвадора Альенде. Военные вмешались, чтобы нанести завершающий удар. Директор ЦРУ Уильям Колби говорит, что в конце концов это не так плохо: была предотвращена гражданская война…

В. Есть ли какие-либо свидетельства того, что генерал Аугусто Пиночет, глава чилийской военной хунты, имел прямые связи с ЦРУ?

О. Многие в США и в других странах считают, что ЦРУ знало о планах Пиночета, поддерживало и вдохновляло его.

В. Многие в США и в других странах считают, что действия ЦРУ направлены на поддержку демократии, если кажется, что появляется ей угроза…

О. По таким мотивам мы дошли до крайности, поддерживая продажные диктаторские режимы в Южном Вьетнаме и Южной Корее, не говоря о других примерах. Да, мы хотели экспортировать демократию. Но вместо этого мы экспортировали фашизм. Ее можно распространить лишь тогда, когда те, кто ее проповедует, сами проводят ее в жизнь. Я наконец понял это. Вот почему я решил оставить секретную службу…»

Майор Бойд закончил читать, открыл бар-холодильник, достал банку пива, распечатал ее и промочил горло.

— Ну как? — спросил он молчавшего полковника Адамса. — Что вы на это скажете, сэр?

Хортен-старший хмыкнул.

— Надеюсь, вы-то не оставите нашу секретную или, вернее сказать, «коммерческую» службу, Джек? — спросил он. — По крайней мере до того, как закончится операция «Голубой десант»…

XXV

Андрею Балашеву повезло.

Едва он, выждав, когда все уйдут из сарая, быстро оделся, осторожно спустился с сеновала, медленно приоткрыл дверь, дверь, как нарочно, заскрипела, шмыгнул за угол и перебрался через забор, направляясь в сторону трамвайного кольца, позади зашуршала «Волга» с зеленым глазком: таксист отвозил в Лаврики подгулявшего рыбака с тунцеловной базы «Зеленый луч», недавно вернувшейся из полугодового рейса.

— Гони, шеф! — задыхаясь, едва переводя дыхание, сказал Балашев. — Гони в город!

— Куда торопишься, парень, в эдакую рань? — лениво спросил водитель, выжимая сцепление. «Волга» мягко тронулась по переулку, прибавляя скорость.

— На вахту, — ответил Андрей. — Кореша обещал подменить до восьми, в отпуск утром улетает.

— До восьми еще далеко, — заметил водитель, но машину повел быстрее.

По дороге сомнения обуревали Балашева. Он прекрасно разобрался в том, что на его глазах происходило в сарае Никиты Авдеевича. И хотя не знал ни начала разыгравшейся истории, ни того, как распределились роли между этими людьми, с которыми так неожиданно свела его судьба, Андрей понимал преступную сущность того, что он увидел и услышал.

«Может быть, сразу заехать в милицию? — думал он, пока машина мчалась к району Малых Вязников, где находился его дом. — Но при чем здесь милиция? Это ведь не просто жулики-бандиты. Это чужие… Они оттуда. И Никита Авдеевич с ними заодно. Отец Ирины… А как же сама Ирина? Нет, она здесь абсолютно ни при чем. И Мордвиненко не знал, что я в сарае. Никто не знал… А как же она? Что теперь будет с нею? Необходимо срочно сообщить обо всем в органы госбезопасности… Посоветоваться бы с кем… Хоть бы сеструха была дома. Но Мария вот уже неделю отдыхает с Настюшей в Крыму. К кому бы заехать? Все еще спят… На судно? Но там никого нет, кроме вахты, а вахтенный штурман — четвертый помощник. Салага, полгода как из мореходки. Что делать? Ведь нельзя терять времени…»

Так и не придумав ничего, Андрей Балашев решил ехать домой.

«Выпью кофе, отдышусь, обмозгую все в деталях, — подумал он. — И напишу официальное заявление… Изложу все на бумаге, так оно яснее будет. А утром отнесу заявление куда надо…»

Такси подвезло Андрея к самому дому, он расплатился с водителем и поднялся в квартиру, сел в кухне и выкурил одну за другой две сигареты. Затем включил газ, поставил воды для кофе, взял с журнального столика последний номер «Советской женщины», принес из своей комнаты листок бумаги, достал шариковую ручку, написал название организации, которой намеревался сообщить о том, что узнал он в сарае Никиты Авдеевича, вывел слово «Заявление» и задумался.

Тем временем, вода в кофейнике закипела, и Андрей Балашев, отложив ручку, залил кипяток в турку и стал варить кофе. Когда кофе был готов, он маленькими глотками выпил его и снова закурил.

«Что же мне написать в заявлении? — подумал радист. — Ладно, начну с того, как я очутился в этом злополучном сарае…»

Приняв решение, он прошел в свою комнату, взял транзистор фирмы «Сони», приобретенный в последнем рейсе, и вернулся в кухню.

…Тем временем, Биг Джон и Конрад Жилински спешили на улицу Семена Лавриченко. Поначалу их подвез от пригородного поселка служебный автобус, потом они подрядили ночной мусоросборщик, водитель его и подкинул их, потребовав на бутылку, к нужному дому.

— Вон его окна, — показал Никита Авдеевич. — Светятся…

— С кем он живет? — спросил Биг Джон.

— С сестрой и племянницей, — ответил директор «Ассоли». — Но дочь говорила мне, что они уехали в Крым.

— Отлично! — воскликнул «швейцарский гражданин» Жан Картье. — Быстро к нему!

— Нет, — твердо сказал Мордвиненко-Жилински. — Вы уж без меня… В таких делах я не участвовал и раньше.

— Ладно, оставайтесь здесь, — презрительно бросил Биг Джон. — И это хваленая гиммлеровская школа… Справлюсь сам.

Звука открываемого отмычкой замка Андрей Балашев не услышал. Он все еще сидел над листком бумаги, все никак не мог начать описание разыгравшихся ночью событий.

Заглушал посторонние звуки и мягко рокотавший музыкой транзистор.

Но когда Биг Джон, неслышно ступая, прошел из прихожей в гостиную, радист «Мурманца» почувствовал, что в квартире кто-то есть. Он поднялся из-за стола, вышел из кухни и увидел перед собой того самого типа в джинсах, ковбойке и пляжной кепке из сарая Никиты Авдеевича.

Биг Джон широко, приветливо улыбался.

Он стал медленно приближаться к ошеломленному Андрею, чтоб не дать ему своими резкими движениями собраться, мобилизовать себя. Биг Джон хорошо знал, как усыпить бдительность противника, застать его врасплох. Но ему неведомо было, что стоявший перед ним, явно ошарашенный появлением чужого человека русский парень был в свое время десантником. Поэтому первый резкий рывок Биг Джона, в котором тот замыслил провести Андрею «шлагбаум» — удар ребром ладони по горлу, не достиг цели.

Балашев ушел от удара и в свою очередь сумел достать кулаком подбородок Биг Джона. К несчастью для Андрея удар оказался хотя и ощутимым, но скользящим, и не «вырубил» непрошенного гостя.

Биг Джон мгновенно оценил, что перед ним отнюдь не зеленый птенец, и тут же включился в поединок всерьез. Сделав обманное движение, он угодил носком ноги в солнечное сплетение противника, затем выбросил левую руку, которой орудовал не хуже правой, и ударил Андрея ребром ладони по сонной артерии.

Радист потерял сознание и рухнул на пол.

Биг Джон, приводя дыхание в норму, огляделся по сторонам, прислушался. Все было тихо. Посмотрев на лежащего у его ног Балашева и убедившись, что прием был проведен достаточно профессионально, Биг Джон шагнул к кухонной двери, в кухне горел свет.

Там он взял листок с начатым текстом, прочитал написанное, тихонько присвистнул и засунул листок в задний карман джинсов. Потом Биг Джон обошел всю квартиру, увидел в комнате Андрея коротковолновый радиопередатчик, некоторое время смотрел на него, будто раздумывая, затем взял лежавший на столе электропаяльник и нанес им несколько ударов по аппаратуре, основательно разрушив ее.

«Зачем я делал это? — спросил себя Биг Джон. — Непонятно… Вот потому и сделал… Пусть это будет непонятно и русским сыщикам».

Биг Джон еще раз внимательно осмотрел квартиру, припомнил: не прикасался ли он к чему-нибудь. Сообразил про электропаяльник, взял его со стола, отнес в кухню, положил в раковину, обдал рукоятку горячей водой и оставил на месте, исходя из принципа — побольше алогичного на месте происшествия.

Застонал и шевельнулся на полу в гостиной Андрей Балашев.

«Пора уходить», — решил Биг Джон.

Радист «Мурманца» лежал навзничь. Он еще не пришел в сознание.

Биг Джон присел перед ним на корточки, примерился и, напрягшись, рубанул ребром ладони Андрея Балашева по горлу.

Когда убийца был в прихожей и возился с замком, настраивая его так, чтобы дверь за ним захлопнулась, начали бить часы в гостиной. С пятым, последним, ударом Биг Джон был уже на лестничной площадке.

Замок сработал неточно, язычок его не прошел в гнездо, и после ухода Биг Джона, дверь медленно отошла от косяка.

XXVI

— Зачем понадобилось уничтожать радиоаппаратуру? — задумчиво спросил подполковник Свешников. — И кто здесь так орудовал? Будто слон в посудной лавке…

— Вы говорите, что убитый был радиолюбителем? — задал вопрос Владимир Ткаченко.

— Да, мы навели необходимые справки, едва обнаружили разбитый радиопередатчик и установили личность жертвы.

— Что-нибудь похищено?

— Трудно сказать… Андрей Балашев жил здесь с сестрой. Она мать-одиночка, воспитывает девочку пяти лет. Сейчас отдыхает с нею в Крыму. Мы уже дали туда телеграмму. Только сестра и может сообщить, что похищено. Но по внешним признакам ничего не тронуто. Вот только аппаратура…

Они находились в квартире Андрея Балашева, где решено было по предложению Ткаченко произвести вторичный осмотр. Недописанное и исчезнувшее заявление в Комитет государственной безопасности наводило на далеко идущие размышления, и когда Владимир доложил обо всем полковнику Картинцеву, Валерий Павлович предложил майору подключиться к расследованию загадочного убийства.

А тут еще выяснилось, что убитый был судовым радистом, да еще и любителем-коротковолновиком в придачу. Конечно, все любительские передатчики зарегистрированы, работают на определенной частоте, но…

«Береженого и бог бережет, — сказала монашенка и погасила на ночь свечку», — вспомнил Ткаченко студенческое присловье.

— Что дала вторая судебно-медицинская экспертиза? — спросил он у Василия Михайловича.

— Все тоже, — ответил Свешников. — Смерть наступила от удушья… Сильным ударом по горлу Балашеву разбили гортань. Обильное внутреннее кровотечение закупорило дыхательные пути, кровь попала даже в легкие, парень элементарно задохнулся. К нему применили смертельный удар, один из приемов джиу-джитсу. Страшная, хотя и мгновенная смерть… Она тоже наводит на размышления о необычном характере преступления. Здесь виден почерк профессионала, и опять же по вашему ведомству проходящий, дорогой майор. Мои субчики орудуют ножом или другим каким «инструментом»…

— Ладно-ладно, Василий Михайлович, — улыбнулся Ткаченко, — ты меня убедил, как до того сумел заинтриговать мое начальство. Что ж, снова поработаем вместе. С кем дружил Андрей Балашев?

— Мой капитан Полещук уже работает на спасателе «Мурманце», устанавливает связи радиста на судне. Кроме того, у Балашева была невеста, оператор морского радиоцентра Ирина Мордвиненко.

— Она знает о случившемся? — спросил Ткаченко.

— Официально мы ее не извещали, все-таки она еще не член семьи Балашева. Но про убийство, конечно же, известно соседям по дому, а живут здесь в основном моряки и работники порта. Значит, половина города знает… Дошло, наверное, и до невесты.

— Вы ее пригласите к себе, Василий Михайлович, — попросил Владимир. — Если позволите; я пока буду у вас работать по этому делу, в вашей конторе. Может случиться так, что это заурядная уголовщина… А если нет, то показывать наш интерес к этому событию, тем более, не стоит. Иначе мы прежде времени спугнем тех, кем обычно интересуется наша организация, дадим понять — разобрались в истинной подоплеке убийства.

— О чем речь, Владимир Николаевич… Наш дом — ваш дом. Располагайтесь, как у себя в управлении.

— Капитан Полещук еще на «Мурманце»? — спросил майор.

— Должен быть там… Капитан судна в отпуске, живет за городом в селе Корфовка, у тестя. Мы вызвали его на «Мурманец», Саша Полещук ждет капитана на борту.

— Тогда и я туда, — решил Ткаченко. — А вы пока невесту его найдите… Из порта позвоню. Если девушка будет уже в горотделе, к вам сразу и приеду.

— Договорились, — сказал Свешников.

XXVII

Биг Джон и Рауль сидели у себя в номере, когда дверь отворилась.

Вошел Гельмут Вальдорф. Он поздоровался и поставил на журнальный столик, заваленный советскими газетами, бутылку виски «Лонг Джон».

— Оказывается, в России на доллары можно купить все, — сказал он. — От черной икры до неподдельного шотландского виски… Мои молодые друзья, надеюсь, не откажутся принять внутрь по глотку доброго алкоголя?

— Ваши сообщники, гауптштурмфюрер, — лениво поправил его Рауль. — Соучастники, если хотите…

Гельмут Вальдорф испуганно оглянулся.

— Послушайте, — сказал он недовольным тоном, — вы забыли, что в чужом доме слышат стены…

— Успокойтесь, Капитан, — Биг Джон поднялся и прошел к холодильнику. — Мы с Раулем проверили номер: никаких «жучков». Даже в телефонном аппарате, я самолично разобрал его… Русские не следят за такими лояльными интуристами, какими являемся мы с вами. Но я согласен: называть вас прежним званием не следует. Ты понял меня, Рауль?

— Извините, герр Краузе, — Рауль медленно вытянулся во весь рост и склонил голову. — Просто мне по душе общаться с вами, старым борцом против большевизма. Я всегда питал слабость к рыцарям СС. Жалею, что родился в другое, увы, не героическое время.

— Зато выбрали героическую профессию, — польстил Раулю бывший начальник Легоньковского управления СД, старый нацист не верил напускному смирению Рауля, он считал необходимым поддерживать с явно презирающим его ирландским щенком мирные отношения.

Биг Джон, тем временем, смахнул газеты со стола на пол, поставил рядом с бутылкой виски минеральную воду «Нафтуся», начатую банку черной икры и половину буханки ржаного хлеба.

— Выпьем будто на русский манер, — сказал он. — Правда, к икре подошла бы пшеничная водка, но виски тоже неплохой компонент. Время у нас есть, можем немного отдохнуть. Наливайте, господин Краузе.

После второй порции Рауль спросил у Вальдорфа:

— Насколько мне известно, герр Краузе, вам довелось служить некоторое время в «Организации Гелена» — Федеральной разведывательной службе.

— Совсем недолго, — отозвался гауптштурмфюрер.

— Мало платили? — осведомился Биг Джон.

— Дело не в этом, — сказал Вальдорф, — хотя Гелен всегда был прижимистым типом. Под стать ему и его преемники. В его фирме — засилие бывших абверовцев, пижонов из ведомства Канариса. Во время войны мы отлично сотрудничали с ними, а после мая 1945 года всех собак навешали на нас одних. Абвер стали изображать стадом невинных барашков, собранием эдаких чистюль, клубом благородных джентльменов. А ведь это абсолютная чепуха! Вы знаете что-нибудь про «Десять заповедей»?

— Соглашения 1936 года о разделении функций между военной разведкой-абвером, с одной стороны, и гестапо вместе с СД — зихерхайтдинст, службой безопасности рейха, с другой, — усмехнувшись, сказал Биг Джон. — Конечно, знаем… Ваш опыт, дорогой земляк, равно как и опыт коллег из абвера, изучается в наших специальных школах в первую очередь.

— Тогда вам понятно, что совершенно напрасно пыжатся абверовцы, стараясь убедить мир, будто у них чистые руки, — сказал Гельмут Вальдорф, плеснув себе виски, и стал намазывать икру толстым слоем на хлеб.

— Они принялись открещиваться от нас, чтобы в послевоенной Европе ухватить себе кусок пожирнее, ведь их не объявили военными преступниками, за ними не гонялись повсюду ваши спецслужбы. Это нам, верным слугам фюрера, приходилось скрываться, годы жить под чужими именами. Понятное дело, и сам Рейнгард Гелен старался брать на службу в БНД профессионалов, которые не были такими одиозными фигурами в глазах обывателей, как мы. Поэтому абверовцы и верховодили у Гелена…

— Мне говорили, что этого Гелена наши парни нарядили в форму генерала американской армии, когда повезли в Вашингтон для беседы с Уильямом Донованом, шефом Управления стратегических служб, — заметил Рауль. — Но, по-моему, это уж слишком…

— Все правильно, Рауль, — подтвердил слова рыжего ирландца Биг Джон. — Кстати, наш полковник Адамс был одним из тех, кто сопровождал Гелена в Штаты. По возвращении можешь спросить его о подробностях.

— Лучше я послушаю сейчас нашего старого друга, Петера Краузе, — усмехнулся Рауль. — Поделитесь опытом с молодыми коллегами, «Кэптэн».

— У Гелена я служил недолго, — сказал Гельмут Вальдорф. — В Западном Берлине мне поручили группу аквалангистов. Вооруженные агенты отрабатывали возможность проникновения в Восточный Берлин через водоемы в пригородах и центре.

— А что, — подал реплику Биг Джон, — неплохая идея…

— Моей главной разведывательной задачей было определить и четко зафиксировать места погружения в воду и выхода на сушу. Кроме того, на территории ГДР я должен был оборудовать места для накапливания диверсантов, укрытия агентурных групп, найти подходящие участки для высадки десантников-парашютистов. Словом, хорошо изучить окрестности Берлина в разведывательном отношении…

Мне удалось найти в районе Баумшуленвег подходящий участок, недалеко от Кинегсхейде, который мы запланировали для сброса на него технических вспомогательных средств, они предназначались для тех агентов, которые уже проникли на территорию Восточной Германии. Местность в Кенигсхейде была особенно удачной. Самолеты, идущие к западно-берлинскому аэродрому Темпельгоф, проходили над нею на высоте в сто пятьдесят — двести метров. Дело развивалось самым успешным образом… И тут мне присылают в качестве заместителя некоего Рудольфа Зоннабенда, во время войны в чине обер-лейтенанта он служил в абверовской контрразведке — отделе «Абвер-III». Этот тип стал вмешиваться во все мои распоряжения, занялся перевербовкой нашей агентуры в ГДР и, как следовало ожидать, попался в лапы восточно-германской контрразведки. Мне пришлось свернуть операцию и проститься с БНД. Перейти на частную практику…

— А вы сами, Капитан, не того… Не выдали неугодного вам заместителя гэдеэровцам? — насмешливо спросил Рауль.

— Считаю вашу шутку неуместной, молодой человек, — поджал губы Вальдорф.

— Не заводитесь, ребята, — миролюбивым тоном сказал Биг Джон. — Предлагаю всем отдохнуть. У нас еще много дел. Ты, Рауль, берешь на себя «Шорника» и связь. Я выхожу на «Лося». Вы, Капитан, остаетесь в резерве. Может быть, именно вам надо будет установить дополнительный контакт с Жилински. Отправитесь к нему на «шхуну».

— Это слишком бойкое место, — проворчал гауптштурмфюрер.

— По придуманной вами легенде шхуна-кафе сейчас самое лучшее место для встречи, — возразил Биг Джон. — Вы там были, все пришлось вам по душе. Почему бы не появиться в приглянувшемся месте еще раз?

— Длясведения, — сказал Рауль. — В буфете отеля, а также среди коридорных нашего этажа, во всю идут разговоры об убийстве какого-то моряка, радиста…

— А нам что до этого? — равнодушно спросил Биг Джон. — У нас свои проблемы, Рауль.

XXVIII

У подшкипера Свирьина был дружок на «Мурманце», третий механик Кеша Курносов из подменной команды, которая обслуживала суда во время их стоянок в порту, когда члены основного экипажа получали отгулы или уходили в отпуск. Набирали в подменную команду тех, кто потратился здоровьем на океанской службе. Устал плавать и решил годик — другой побыть около семьи. Были и такие, кому за всякие прегрешения рубанули визу и за различные художества не пускали больше в заграничное плаванье, «завязали мешок» — на флотском жаргоне.

Кеша Курносов относился к третьей категории. Лет пять назад пытался он на Кубе «реализовать» ящик одеколона «Шипр», но был схвачен, как говорится, за руку. Дела по контрабанде заводить на Курносова не стали, пожалели, поскольку рецидив не обнаружили, шел одеколон по первому разу, даже в конторе оставили, механиком Кеша был отменным, но работал он теперь исключительно в подменной команде.

Аполлон Свирьин использовал Курносова для сбыта среди его многочисленных знакомых различных импортных «шмоток», привозимых из-за границы. Кеша имел процент с выручки, действовал осторожно, ибо хорошо знал, что деятельность его довольно точно определена уголовным кодексом, и теперь с ним, не сделавшим выводов из прошлого «прокола», церемониться не будут.

Подшкипер с «Калининграда» нетерпеливо поглядывал на электронные часы с калькулятором — недавний подарок Марчелло Пазолини, и начинал склонять уже нехорошими словами друга Кешу, который никак не мог выбраться с судна, хотя его вахта давно уже завершилась. Свирьин не знал, что с Курносовым ведет разговор капитан Полещук, который по заданию подполковника Свешникова опрашивает всех членов экипажа спасательного судна «Мурманец» об их радисте Андрее Балашеве. Кеша когда-то плавал с Андреем на одном судне и доложил инспектору уголовного розыска, что Андрюха — добрый парень, непьющий, книжки любит читать, жениться, кажется, собирался…

— А невесту вы знаете? — спросил Александр Полещук.

— Красивая деваха, — оживился Кеша. — Дочка директора морского ресторана, который на шхуне… Кадр высшей категории. Везет Андрюхе. А что он натворил, начальник?

Этот вопрос Курносова, явно не знавшего еще о смерти радиста, Полещук оставил без ответа и отпустил третьего механика восвояси.

Когда тот показался на палубе и махнул Аполлону Свирьину, топтавшемуся на причале, из-за портового пакгауза вывернула светлая «Волга», остановилась поодаль.

Из машины вышел Владимир Ткаченко. Он осмотрелся по сторонам, глянул мельком на инстинктивно отвернувшегося Свирьина, Аполлон не любил, когда его рассматривали в лицо, и прошел к трапу.

Вахтенному матросу он предъявил удостоверение личности и спросил: на судне ли «мастер».

— Капитан на судне, — с готовностью ответил матрос и уже от себя добавил — Ждет вас…

Он знал, что на борту «Мурманца» находится работник милиции, решил: этот прибыл к нему на помощь.

— Каюту найдете? — спросил матрос.

— Найду, — ответил Ткаченко.

Он разминулся с Кешей Курносовым, который уже подошел к трапу.

Выждав немного, третий механик спросил:

— Кто такой?

— Из органов, Иннокентий Семенович, — ответил вахтенный. — Майор вроде… Фамилию не разобрал.

— А чего они нашим «маркони» интересуются? Натворил он разве чего? Не знаешь?

— Так его ж убили, Иннокентий Семенович! — воскликнул вахтенный. — Весь порт про то шумит…

— Убили?! Ну и дела…

Третий механик сошел на причал и двинулся к Аполлону, который направился к нему навстречу.

— Слыхал, Аполлоша?! ЧП у нас на пароходе… Андрюху Балашева кокнули! Сплошные органы на борту… И меня трясли.

— А вот этот, — спросил Свирьин, на душе у него стало муторно, — что приехал сейчас… Он тоже?

— Конечно! — воскликнул Кеша Курносов. — Майор какой-то…

XXIX

Второй час работал он в огороде.

Сначала пару пучков редиски надергал, вымыл у водопроводного крана, положил в тенечек, затем прореживал грядку с морковкой и принялся, наконец, пасынковать помидоры, они у него были на удивление всем соседям, добрые сорта, от рэндольфа калифорнийского до «бычьего сердца».

Сидор Матвеевич вот уже четыре года как пребывал на пенсии, активно использовал заслуженный отдых, чтобы превратить небольшой участок при доме в настоящий мичуринский уголок.

Дивные растения росли у Горовца. Он и сам экспериментировал с растениями, и делился семенами, опытом, приемами и практикой любителя-натуралиста, вел обширную переписку с такими же, как он сам, одержимыми, корреспонденты его жили повсюду, от Бреста до Владивостока.

Горовец прошел две грядки и почувствовал, что малость притомился. Надо оставить помидоры и пойти на кухню, вскипятить воду для пельменей, они мерзли у него в верхнем отделении холодильника. Ведь скоро явится с моря Гера… Двенадцатилетний внук Сидора Матвеевича гостил у деда на каникулах, а половина Горовца, приветливая Мария Ивановна уехала на побывку к отцу Геры, единственному их сыну, в город Дижур, там у них были еще две внучки, сестренки Геры.

Сидор Матвеевич прошел в кухню, оставив рабочие башмаки у порога. Он налил воду в кастрюльку, поставил на газ, убрал со стола на подоконник раскрытый на драме «Кориолан» сборник трагедий Шекспира, Горовец любил перечитывать его на сон грядущий и во время завтрака.

Потом он огляделся в кухне, прикидывая, какую еще тут произвести работу. Но посуда была вымыта, пол подтерт еще утром, цветы Сидор Матвеевич тоже поливал.

«Почитаю, — решил он и взял с подоконника Шекспира, подумав, что надо будет историю полководца Кая Марция, прозванного Кориоланом, о его судьбе написал драму Шекспир, сличить со «Сравнительными биографиями» Плутарха.

Почитать ему не удалось. Послышался звук колокольчика у калитки. Звякал он как-то неуверенно, и Горовец понял: к нему идет человек, который здесь еще не был.

Он высунулся из окна, чтобы увидеть ворота и дорожку от них, и крикнул:

— Проходите! Там же не заперто. И злых собак не держим!

По дорожке шел относительно молодой человек, крепкого телосложения, в светлых летних брюках, голубой рубахе-распашонке и сандалиях. В левой руке он держал темную папку на молнии.

— Проходите! — приветливо проговорил Горовец. — Я, как видите, дома…

Ему показалось, что это новый директор школы в их поселке, Сидор Матвеевич видел его уже мельком.

«Будет просить выступить на станции юных натуралистов, — подумал он. — Или в отношении семян разговор…»

Когда гость вошел в кухню, Горовец понял, что ошибся: человека этого он никогда прежде не встречал.

— Горовец Сидор Матвеевич? — спросил пришелец.

— Он самый, — приветливо улыбаясь, ответил хозяин.

— Очень хорошо, — удовлетворенно кивнул гость. — Разрешите присесть?

— Да-да, — сказал Горовец, — садитесь, пожалуйста. Сейчас чаек сообразим. Или, может, квасу испьете? Домашний… У меня в холодильнике…

— Это потом, — отмахнулся крепыш в голубой распашонке и расстегнул «молнию» на папке. — Один живете?

— С супругой… Но Мария Ивановна гостит у сына.

— У Александра Сидоровича?

— У него… А что?

Горовцу вдруг стало тревожно.

— Скажите… С Сашей… Случилось что?

Гость рассмеялся.

— Да нет, ничего не случилось… У меня к вам дело, Сидор Матвеевич.

Он достал из папки конверт, вынул оттуда фотографию, глянул на нее, потом перевел взгляд на хозяина и вздохнул.

— Изменились вы, крепко изменились… Но узнать можно. Сходство налицо, Герман Иванович. Здравствуйте, «Лось»!

Горовец помертвел.

Он широко раскрыл рот, стал хватать им воздух, потом тяжело вздохнул и медленно опустился на стул.

— Нашли, наконец, — прошептал Сидор Матвеевич. — Нашли…

XXX

Генерал Вартанян раскрыл папку, взял лежавший в ней листок и снова перечитал расшифрованную экспертами-криптографами радиограмму:

квч Товар сохранности тчк Временно оставлен хозяина тчк Выхожу седельного мастера тчк Большой Джон квч

— Ну, хорошо, — сказал он начальнику научно-технического отдела, — с этой перехваченной депешей как будто все ясно, хотя из текста ничего понять нельзя. Какие в наше время седельные мастера?

— Наверно, это идиоматическое выражение, — неуверенно сказал глава экспертов.

— Назначьте лингвистическую экспертизу, — распорядился начальник управления. — А предыдущие две радиограммы?

— Пока не поддаются расшифровке, Мартирос Степанович… Применен двойной код повышенной сложности. Как утверждают наши специалисты, использована математическая модель Анри Мойзеса и Гиллебранда. Копии радиограммы в электронном центре.

— Пусть товарищи поторопятся… Боюсь я, что расшифровку мы получим, так сказать, пост-фактум, когда в ней и нужды не будет. Вы свободны, Анатолий Николаевич.

Генерал Вартанян подождал, когда начальник отдела покинет кабинет и повернулся к селектору, тронул тумблер, который соединял его с полковником Картинцевым.

— Валерий Павлович, — сказал он, — жду вас с группой Ткаченко.

Сейчас в группе Владимира, которому поручили расследование убийства радиста Балашева, работали капитан Вадим Щекин и старший лейтенант Сергей Гутов. Дознание по этому делу официально вела милиция, следствие находилось, как и положено по закону, в ведении прокуратуры, но в силу установленных обстоятельств к истории этой подключились и чекисты.

— Вы по-прежнему убеждены, что это заурядная уголовщина? — спросил генерал Картинцева.

— Знаете, Мартирос Степанович, начинаю сомневаться, — сказал Валерий Павлович. — Следы текста заявления, оставленного на журнале, странные пассажиры у этого дома с долларами в кармане, способ убийства, остатки неизвестного нашей промышленности сплава на замке… Нет, надо нам заниматься этим делом!

— И профессия убитого — радист, — добавил Ткаченко. — Плюс к тому же любитель-коротковолновик.

— Предполагаете, что убрали сообщника? — спросил начальник управления.

— Не исключено, — ответил майор. — Я допросил девушку, в милиции, в кабинете Свешникова, она прибежала в городской отдел, едва до нее дошел слух об убийстве. Андрей Балашев был женихом Ирины Мордвиненко. Они собирались вот-вот отправиться в загс… Убитый только побаивался ее отца.

— Побаивался отца? — переспросил Вартанян. — Это любопытно… Кто он?

— Капитан-директор нашего знаменитого морского кафе, — пояснил полковник Картинцев. — Никита Авдеевич Мордвиненко.

— Я тоже слыхал о нем. Говорят, большой мастер своего дела. Кто-нибудь из наших беседовал с ним?

— Пока нет, — сказал Владимир Ткаченко. — Собираемся пойти вечером.

— Приятное с полезным… Ну-ну. И что же показала Ирина Мордвиненко?

— В эту ночь она оставила Андрея ночевать у себя, в сарае, где отец хранит сено. А убит он в собственной квартире на рассвете.

— Забавно, — сказал генерал. — Что-то заставило его покинуть среди ночи гостеприимный кров невесты. А как же отец?

— Его не было дома. Возил фронтового товарища по боевым местам.

— Кто он, этот товарищ? Установили?

Ткаченко виновато развел руками.

— Товарищем занимается старший лейтенант Гутов. Только он еще не вышел на след.

— А что думает об этой истории наш самый молодой коллега? — спросил Мартирос Степанович.

— Тут действует целая шайка, товарищ генерал, — заговорил Сергей Гутов.

— Так уж и шайка, — улыбнулся Вартанян.

— Непременно! Радиста Андрея Балашева, видимо, завербовали за кордоном, он и выполнял шпионское задание, тем более, радист… А тут девушка, любовь… Все это вызвало угрызения совести, психический стресс. Отказался работать, хотел прийти к нам с повинной. Да вот не успел… Бандиты выследили его, ликвидировали, ведь Балашев угрожал им разоблачением.

— А отец Ирины? Директор кафе «Ассоль»… Какова его роль во всей этой истории? — спросил Вартанян.

— Разрешите мне, — подал голос Вадим Щекин, скромный, малоразговорчивый капитан, которого все в управлении почитали, однако, как большого умницу. — Я занимался отработкой его алиби…

— Давайте, Вадим Иванович, — поощрил капитана начальник управления.

— Известно, что Андрея Балашева убили в пятом часу утра… Ирина Мордвиненко утверждает, что отец приехал утром. В котором часу? Конечно, мы спросим это у него самого, только нельзя зависеть от того, какое время назовет нам Мордвиненко.

— Видимо, ночью произошло нечто в доме директора кафе, и это неизвестное нечто заставило Балашева мчаться через весь город домой, чтобы сесть за составление заявления в нашу организацию, — задумчиво произнес полковник Картинцев. — Это главное сейчас, в чем мы должны разобраться.

— И еще шифровки, друзья мои, — заметил генерал Вартанян. — Одна уже расшифрована, две других пока слишком сложны для наших корифеев. Давайте увязывать все вместе. В зашифрованной радиограмме говорится о каком-то товаре. Шифр весьма остроумный, такой не по зубам спекулянтам, уголовникам и даже контрабандистам. Это работа серьезной фирмы. И если принять во внимание профессиональные «фокусы», которыми наследили убийцы Андрея Балашева, то наш молодой коллега Гутов, пожалуй, прав: тут действует настоящая шайка. И прибыла она за неким «товаром». Что это за «товар»? Секретные документы? Давайте смотреть на развернувшиеся события, как на звенья одной цепи.

— Пусть Ткаченко займется отцом Ирины Мордвиненко, а я съезжу в Лаврики и посмотрю их дом на месте, — предложил Валерий Павлович.

— Вы мне нужны будете здесь, — мягко возразил полковнику Мартирос Степанович. — Пусть туда поедет молодежь. Капитан Щекин поговорит еще раз с девушкой, а Сережа Гутов осмотрит окрестности. Уточните, капитан, когда приехал хозяин. Надо чтоб Ирина вспомнила об этом с предельной точностью. А вы, Сережа, осторожно расспросите соседей. Действуйте, друзья! Вечером сбор у меня. Может быть, наши криптографы добьются к тому времени успеха…

XXXI

По вечерним улицам города неторопливо двигался подшкипер Свирьин. Аполлон Борисович старательно разыгрывал фланирующего морячка, который только что пришел из рейса, находится при деньгах и теперь выбирает, куда бы ему закатиться, где бы вольготно провести вечерок.

На самом деле нервы ходили у подшкипера ходуном. Вчера он по каналу связи получил приказ выйти в обозначенное время на улицу Пушкинскую, заглянуть в сквер и сесть на скамейку, стоящую прямо за памятником поэту у самых кустов шиповника.

Так он и сделал, как было предписано ему неизвестным для Свирьина корреспондентом.

Вошел в сквер, деланно равнодушным взглядом окинул бронзовую фигуру Александра Сергеевича, потом взглянул на часы, оглянулся по сторонам, будто невзначай подошел к назначенному месту и уселся на скамейку. Потом, не торопясь, закурил.

В руках подшкипер держал «Неделю». Он развернул ее в одном месте, другом, потом отложил в сторону.

Начинало уже темнеть.

— Добрый вечер, Шорник, — послышался вдруг голос из кустов шиповника. — Вы опоздали на десять минут…

Свирьин вздрогнул от неожиданности, сигарета выпала у него изо рта.

— Спокойно, — произнес тот же голос. — Не дергайтесь, Аполлон Борисович, вы не на приеме у дантиста. Машину поставили там, где нужно?

— Да, — проговорил Свирьин. — На площади Монерон…

— Хорошо. Ключи от машины с собой?

— Так точно! — выпалил по-уставному подшкипер.

В кустах хмыкнули.

— Осторожно, не привлекая внимания, достаньте их и протяните назад.

Шорник повиновался.

Рука неизвестного Свирьину человека приняла ключи, и подшкипер не видел, конечно, как ловко, профессионально были сделаны оттиски на куске пластилина.

В это время в скверике появилась компания моряков с теплохода «Калининград». Они весело смеялись, обнимали девушек за плечи.

— Парни! Так это же наш Аполлон Борисович! — воскликнул Вася Подгорный, рулевой первого класса. — Какая встреча! Аполлон Борисович. Примыкайте к нашему каравану…

Подшкипер затравленно ухмыльнулся, глянул опасливо по сторонам.

— Кадру жду, ребята, — собрался он наконец с ответом. — Потом и до вас подамся…

— Он ждет Прекрасную Даму! — крикнула подруга Подгорного. — Только теперь наши рыцари их «кадрами» называют…

Все рассмеялись.

— Мы будем сидеть в «Зеленой скумбрии», Борисыч, — дал координаты Вася, и все прошли мимо.

Подшкипер нащупал платок в кармане, вытер разом вспотевший лоб. Ему очень хотелось повернуться и посмотреть, кто же там разговаривает с ним из кустов, но только Свирьин не посмел этого сделать.

— Берите ключи обратно, Аполлон Борисович, — сказал невидимый собеседник. — Машину оставьте на площади до утра. К утру в багажнике будет лежать небольшой ящик. Когда поедете на склад получать снабжение, уложите его так, чтоб незаметно провезти в порт. На борту судна аккуратно спрячьте среди подопечного вам имущества. В конечном порту рейса за ящиком придут. Вы получите дополнительное указание. Вам все понятно?

— Все, — кивнул головой Свирьин. — Понятно…

— А теперь поднимитесь и, не оглядываясь, идите догонять своих матросов.

— А кадра? Я ведь сказал, что жду…

В кустах опять хмыкнули.

— Не пришла ваша кадра… Найдете в ресторане другую. Ну, живо поднимайтесь и шагом марш за моряками…

XXXII

— Сразу возьмете? — спросил Горовец-Ольшанский. — Я ведь внука жду… Ушел купаться на море. Вот и пельмешков ему… Надо бы соседям наказать, чтоб отцу, Саше, сообщили: пусть заберут отсюда парня.

— Когда он придет, ваш внук? — спокойно спросил гость.

— Да с часик еще посидит в воде… Может, я пока вещички там… Кое-что приготовлю? Бритву захвачу… Хотя, что я говорю: какие бритвы в тюрьме!

Биг Джон громко, от души рассмеялся. Сидор Матвеевич, он же Герман Иванович, удивленно смотрел на него.

— Вот так штука, — проговорил Биг Джон, обрывая смех и становясь серьезным. — Вы, оказывается, приняли меня за чекиста. Нет, дорогой «Лось», я прибыл к вам как ангел-спаситель. От ваших новых хозяев.

Сначала Ольшанский недоумевающе смотрел на него, потом сообразил, что к чему, и в глазах его возникло облегчение: пришла временная отсрочка. А ведь он приготовился к самому худшему. Собственно говоря, он готовился к этому всю жизнь.

Но Ольшанский не знал, что самое страшное испытание ждет его впереди… Он подвергнется ему через каких-то пять минут.

Но как бы ни было, а только стоял он на краю могилы, и вдруг… Смерть отодвинулась.

— Но что я теперь могу? — слабо улыбнувшись, спросил «Лось». — Старый и больной человек. Прошло сорок лет… Прежнего агента СД больше нет. Какая от меня польза тем, кто послал вас сюда?

— Польза от вас великая, Сидор Матвеевич, дорогой товарищ Горовец! Позвольте, я буду называть вас нынешним именем… Опыта у вас — дай бог каждому! Сорок лет успешно прятаться от КГБ — это надо уметь. Не будь вы секретным агентом Третьего рейха — самое место вам в книге рекордов Гиннеса.

Ольшанский скромно улыбнулся.

— Не моя заслуга. Просто меня хорошо законспирировали, — сказал он.

— Но дело сейчас не в этом, — остановил его Биг Джон. — Вы сами заслужили законный отдых, правда, не сделав ничего из того, чему учил вас шеф Легоньковского управления службы безопасности гауптштурмфюрер СС Гельмут Вальдорф.

— Вы знаете и о нем? — испуганно округлил глаза Ольшанский.

— Мы знаем все, что хотим узнать, — значительно произнес Биг Джон. — А с вашим шефом я сравнительно недавно пил виски. Но к делу… Вы лично нам не нужны, Сидор Артемьевич. Доживайте отпущенное вам богом время спокойно… Нам необходим ваш сын!

Ольшанский вскочил, опрокинув стул.

— Нет, — прошептал он и схватился за сердце. — Нет… Только не это!

— Именно это, — возразил Биг Джон. — И вы хорошо знаете, бывший нацистский агент, что другого выхода у вас нет. Таковы неумолимые законы разведки.

— Мерзавцы! — громко произнес вдруг Ольшанский-Горовец. — Мнят они, у печки сидя, что знают все, чем занят Капитолий: кто в гору там пошел, кто процветает, кто пал, кто с кем в союз вступил, кто в брак. Они лишь тех, кто им по нраву любят, а чуть кто им не люб — смешают с грязью.

— О чем это вы? — с любопытством глядя на декламировавшего старика, спросил Биг Джон.

— Так, — ответил «Лось». — Это я из Шекспира. Трагедия «Кориолан»…

Он кивнул на лежавшую на подоконнике книгу.

— Шекспир — это хорошо, — согласился Биг Джон. — Но давайте вернемся к нашим баранам.

— Первый баран — это я, — горько усмехнулся Ольшанский. — Надо было еще тогда пойти в НКВД с повинной. Теперь, увы, поздно… И вы сказали абсолютно точно: выхода у меня нет. Только зачем вам мой сын? Он ведь ничего не знает. И не станет с вами работать.

— И замечательно! — воскликнул Биг Джон. — Со своей стороны мы сделаем все, чтобы ни ваши родные, ни органы государственной безопасности ничего не узнали о вашем, мягко говоря, сомнительном прошлом. Мне попросту нужен выход на сына. Это последнее задание для вас…

Ольшанский — «Лось» вздохнул и опустил голову.

— Учтите, Сидор Матвеевич: мы куда богаче и щедрее нацистов, — продолжал Биг Джон. — Вам и вашему сыну заплатят большие деньги. Кроме того, организуем переброску на Запад и его семьи, и вашей. С хорошими деньгами вы заживете у нас по-настоящему. Сможете купить престижный особняк, до которого далеко этой сараюшке.

— Оставьте ваши байки, молодой человек, — резко оборвал его Ольшанский, лицо его затвердело, он жестко глянул на Биг Джона. — Не вешайте мне на уши лапшу… Да, я сорок лет прятался от чекистов и за эти долгие годы научился размышлять. Сорок лет дрожать и думать — неплохая школа. У вас такого опыта нет. Подобные сказки хороши для юных недоумков. А мне-то хорошо известно, что в жестоком мире разведки достаточно увязнуть в этих сетях один раз… Потом вы сами презираете тех, кого завербовали, но… Впрочем, зачем я вам все это рассказываю? Мне не нужны ваши деньги, но я сейчас в ловушке, вы держите меня за горло. И чтобы не узнали об Ольшанском — «Лосе», чтоб не проклял деда мой внук Гера… Принимаю ваше предложение. Дайте мне подумать до завтра…

— Могу вам дать только час. Через час — ну, скажем, полтора — я звоню вам и назначаю время новой встречи.

— Согласен, — сказал Ольшанский. — Буду ждать вашего звонка. Идите до калитки один… Не надо, чтоб соседи видели нас вместе.

— Старая добрая школа конспирации, — усмехнулся гость и, не прощаясь, вышел.

Через двадцать минут вернулся с моря двенадцатилетний Герман Горовец. Дед накормил его и сказал, что звонил из Дижура отец. Бабушка заболела, мама собирается в срочную командировку, отец занят на работе, надо Герману вернуться на пару дней домой. Он, дедушка, тоже приедет, но к вечеру.

— Вместе бы, деда, — сказал Герман, допивая холодный, принесенный из погреба, компот.

— Не могу, милый Герман, — с сожалением ответил Сидор Матвеевич. — Тут товарищ один скоро придет… Так я ему долг должен отдать. А ты собирайся — электричка через двадцать пять минут. Прихвати корзинку с клубникой, с утра для твоих сестренок приготовил.

— Хорошо, дедушка, — сказал Герман.

Он был послушным внуком.

Проводив Германа-младшего, человек, которого тоже когда-то называли этим именем, достал бумагу и сел с нею к столу.

Он хотел написать сыну, объяснить, как все случилось сорок лет назад, попросить прощения, но слова не рождались, и лист бумаги оставался чистым. Да и какие слова могли оправдать его давнишнее преступление?

Наконец, он вывел: «Дорогой сынок! Саша…» И все. Ольшанский не нашел сил написать всю правду о себе.

Он вынес из чулана старое, но хорошей «зауэровской» марки, охотничье ружье шестнадцатого калибра, достал из нижнего ящика коробку патронов, которыми в давние времена расстреливал тарелочки, тренируясь на стенде, усмехнулся возникшей мысли, что дробь чересчур мелка для такой крупной дичи.

Затем уселся на стул, помедлил минуты две, ни о чем не думая, решительно сунул стволы в рот и нажал на спусковой курок.

Умер Ольшанский мгновенно.

XXXIII

— Вы знаете… Мне кажется… Словом, я думала, что это приснилось…

— Что именно вам приснилось, Ирина Никитична? — вежливо спросил Вадим Щекин.

Вот уже около часа беседовал он с Ириной Мордвиненко в ее доме. Девушка часто принималась плакать, когда вспоминала о погибшем женихе, но капитан Щекин, как будто и не утешая Ирину, находил такие слова, которые помогали ей успокоиться, набраться душевных сил и отвечать на осторожные, тактичные вопросы Вадима.

— Снилось, будто папа приехал ночью, разбудил меня и попросил накрыть стол для него и друга, которого он возил по местам их фронтовой молодости.

— А друга этого вы видели во сне? Он вам снился?

— Нет, это я помню точно. Я ведь и в жизни с ним не встречалась…

— Как так? Никита Авдеевич не познакомил вас со своим фронтовым другом? — удивился Вадим Щекин.

— Он хотел сделать это по возвращении из поездки… Но когда вернулся утром, мне было уже не до знакомства с кем-либо.

— Значит, ваш отец вернулся утром?

— Да, когда я проснулась и поднялась с постели, папа возился с машиной во дворе. Было это в начале девятого…

— А его приезд ночью и просьба накрыть стол вам приснилось?

— Видимо так, — сказала Ирина, голос у нее был неуверенный.

«Если отец ее в самом деле вернулся домой ночью, то он мог еще застать Балашева в доме, вернее, сарае, — подумал капитан. — Но при чем здесь ее сон? А может быть, Ирине известно, что Мордвиненко вернулся ночью, и придуманным сновидением она создает отцу алиби? Но, во-первых, зачем оно отцу, а во-вторых, ни к чему придумывать сон, можно просто сказать: приехал утром — и делу конец».

Вслух он сказал:

— Так вам и не довелось увидеть фронтового друга отца?

— Мне было уже не до того…

— А Никита Авдеевич? Ваш отец знает о случившемся?

— Конечно… Папа пытается меня утешить, успокоить, искренне печалится по поводу… Об Андрее… Ему, Андрюше, всегда казалось, будто папа его недолюбливает, а вот оказалось… Нет, папа совсем другой.

Вадим Щекин почувствовал, что девушка сейчас заплачет, и тогда он быстро спросил:

— С кем вы дружите, Ирина?

Она удивленно взглянула на него и спросила:

— В каком смысле?

— Я хотел узнать, кто ваша подруга?

Ирина задумалась.

— Задушевных подруг у меня нет… Конечно, по работе есть знакомые девушки, в нашем поселке, в Лавриках, с кем в школе училась. А дружила я с Андреем…

«Теперь все мысли ее будут возвращаться к погибшему жениху, — подумал капитан, ему по-человечески было жаль девушку. — Но время — лучший лекарь. Оно излечит и эту сердечную утрату Ирины Мордвиненко».

— А про папиного друга… Он, папа, то есть, сам мне сказал…

— Что именно? — внутренне насторожился Вадим Щекин.

— «Хотел познакомить тебя с Григорием, да не ко времени это… И сам Гриша это понял — уехал к себе на родину…» Мне было все равно тогда, а теперь понимаю, как он добр, мой отец.

— Конечно, — согласился Вадим Щекин. — Душевная деликатность — великая вещь. Ее так не хватает в наше время людям… Я пойду, Ирина Никитична. Извините за беспокойство, но последняя просьба. Не покажете ли вы мне сарай, в котором спал в ту ночь Андрей Балашев?

Ирина пожала плечами и поднялась.

— Это можно, — сказала она.

XXXIV

Когда Владимир Ткаченко получил указание руководства отправиться на шхуну-кафе и поговорить там с Никитой Авдеевичем, он подумал, что неплохо бы пригласить в «Ассоль» так неожиданно встреченную им на лайнере Алису. И хотя был правомочен самостоятельно решать, как поступить ему, ведь спутница могла быть неплохим оперативным прикрытием в его миссии, майор решил уведомить об этом своего шефа, полковника Картинцева.

— Здравая мысль, Владимир Николаевич, — сказал начальник отдела. — И в самом деле: молодому мужчине сидеть одному в кафе, да еще в таком романтическом, скучно… Я и сам хотел уже посоветовать вам пригласить кого-либо из наших сотрудниц… Ваша хорошая знакомая?

— Больше чем знакомая, Валерий Павлович, — ответил Ткаченко. — Учились вместе в инязе. И вообще…

Тут он неожиданно смутился, но Картинцев будто не заметил ничего, сказал:

— Добро, Владимир Николаевич, действуйте. Вечером соберемся вместе, обменяемся новой информацией.

Ткаченко вернулся в свой кабинет и позвонил оттуда вахтенному штурману теплохода «Калининград».

— Алиса Петровна? — переспросил тот. — Наверное, в библиотеке. Сейчас я позвоню туда по судовому телефону…

«Больше, чем знакомая, — мысленно передразнил сам себя Владимир. — Что ж ты так об Алисе, которая была тебе целый год самым близким существом? «Учились вместе…» И только, товарищ майор? Ладно, ладно, не иронизируй. Во второй раз я не отпущу ее… Костьми лягу за Алису».

Учились они и вправду вместе. Даже в одной группе. И сидели в аудитории за соседними столами. И обитали в студенческом общежитии на одном этаже. Только вот не замечали друг друга почти целых два года, до конца второго курса, пока их группа не собралась на экскурсию в Звенигород.

Владимир вышел тогда в тамбур покурить. Докурив сигарету, Ткаченко открыл переходную дверь, чтоб выбросить окурок. Когда он повернулся, хлопнув дверью, в тамбуре стояла Алиса.

— Сейчас будет станция Малые Вяземы… Потом Голицыно, — сказала она. — В этих местах сохранилось поместье Бориса Годунова. В нем останавливалась Марина Мнишек по дороге в Москву. А на здешнем кладбище похоронен брат Александра Сергеевича Пушкина… В имении князей Голицыных — краеведческий музей. Памятные, заповедные места.

— Ты уже была здесь? — спросил Ткаченко у Алисы.

— Нет еще, — ответила она. — Только очень хочу побывать.

Алиса пристально посмотрела Владимиру в глаза, нечто магнетическое было в ее взгляде. Он и сейчас помнит, как охватило его тогда необъяснимое чувство, в котором были и приподнятость духа, и волнующий, сладкий ужас, желание раствориться или спрятаться, чувство, смешанное со стремлением пойти навстречу той, кто смотрит сейчас так настойчиво, строго и нежно.

— Сойдем сейчас на станции, — сказала Алиса тоном, не допускающим никаких возражений.

— А как же ребята? — робко заикнулся Володя.

— Ну их, — махнула Алиса. — Они и не заметят, что нас нет с ними.

Раскрылись с шипением двери, и двое молодых людей ступили на перрон станции, как на палубу таинственного корабля.

Они плыли на нем целый год.

— Алиса Петровна в библиотеке, — послышался в телефонной трубке голос вахтенного штурмана, — но я не могу вас переключить на нее… Что передать?

— Попросите Алису Петровну позвонить по городскому телефону, — сказал Владимир и продиктовал номер.

Алиса согласилась встретиться с ним у оперного театра. Молодая женщина не спрашивала зачем, по какому поводу он ее вызывает, согласилась она как-то обыденно и просто, будто не было и тех шести лет, пролетевших с той последней их встречи, когда Владимир увидел Алису неподалеку от Центрального дома журналистов, когда она, припарковав синий «понтиак» на Суворовском бульваре, столкнулась с Ткаченко на углу, направляясь на прием в японское посольство.

Теперь это была вовсе другая женщина. Когда-то Володя с радостным душевным трепетом ждал от нее все новых и новых указаний, наставлений, просьб и, чего там скрывать, капризов. Теперь, он ощущал это, Алиса готова была повиноваться любому его слову. И это не было стремлением приноровиться к сильной мужской руке, это стало как бы новой сутью Алисы, которая собственно говоря, и является истинной сутью женщины, а все остальное — от лукавого…

— So shall thou feed on Death, that feeds on men, did Death once dead there’s no more dying then, — произнес вдруг Ткаченко заключительные строки сто сорок шестого сонета Шекспира.

Алиса удивленно посмотрела на него.

— Почему ты вспомнил именно это? — спросила она. — «Над смертью властвуй в жизни быстротечной, и смерть умрет, а ты пребудешь вечно».

— Э, нет, — запротестовал Владимир, — на такой перевод я не согласен. Тут недавно купил я в букинистическом томик стихов Владимира Бенедиктова. Они вышли в 1884 году, в Петербурге. Там были и переводы, или подражания, как называет их поэт, сонетов Шекспира.

— Я слышала о переводе Бенедиктова, только не помню этих строк, — отозвалась Алиса.

— «Сам смерть ты объедай — ту смерть, что ест людей, перемоги ее, чтоб не достаться ей», — сказал Ткаченко.

— А что? Совсем неплохо… Тринадцатую строку он перевел просто великолепно, почти дословно. И передал присущий многим сонетам Шекспира «шокинг». Довольно выразительно и метко передал… А вот воссоздать метафористическую тонкость четырнадцатой строки поэту не удалось. Решение у него несколько лобовое.

— Может быть, — согласился Владимир и рассмеялся.

— Чему это ты? — спросила Алиса.

— Я посмотрел на наш стол и подумал, что тут годится и такой вот перевод шекспировских строк: «Отказывая в пище телу, которое является добычей смерти, ты преодолеешь смерть».

— Так это же чистой воды подстрочник, Володя…

— Верно. А теперь вспомни перевод, который ты привела. Какой разный смысл заключен в словах настоящего Шекспира и того, кто так бездарно его исправил…

— Но позволь…

Словом, все было как в старые добрые студенческие времена. Стихи Бернса и Браунинга, Кольриджа и Китса, творчество Свифта и Теккерея. Споры, разногласия, цитирование английской классики, попытки проникнуть в лингвистические тайны чужого языка, сличение его идиом с загадочными поворотами языка родного…

Владимир и Алиса сидели за столиком на полубаке шхуны «Ассоль» и пребывали в особом эйфорическом состоянии, которое присуще молодоженам в медовый месяц. А ведь у них был уже такой месяц, и даже больше — целый год… Но Ткаченко, искренне отдаваясь охватившему его душу чувству, постоянно помнил о мрачном карателе-профессионале и художнике-дилетанте Зюзюке, убийстве радиста, между которыми мнилась ему некая таинственная связь, бессмысленной на первый взгляд шифровке, предстоящей беседе с отцом Ирины Мордвиненко, который пребывал сейчас на борту шхуны… Владимир узнал об этом от боцмана-метра и ждал момента, чтобы под удобным предлогом оставить Алису.

Его выручил облаченный в экзотический пиратский наряд метрдотель.

— Не желаете ли отведать нашу новинку? — спросил он, подойдя к столику, за которым сидели Алиса и майор Ткаченко. — Сегодня подаем гостям впервые… Черный суп из каракатицы! Любимое блюдо спартанцев… Говорят, что его, этот суп, очень уважал-таки сам царь Леонид.

— Почему суп черный? — спросила Алиса.

— Каракатицу варят, не удаляя ее «черного» мешка, — пояснил Владимир. — Так сказать, в собственном соку…

— Откуда вы такое знаете? — подозрительно посмотрел на Ткаченко пират-администратор. — Молодой человек будет из кулинаров?

— Нет, — улыбнулся майор. — Попросту я бывал в Японии и ел там каракатицу в сыром, жареном, вареном и маринованном виде. Ел даже глаза… Их сушат на сковородке и употребляют как орехи.

— Фу, — сказала Алиса и сморщилась. — Предпочитаю грецкие или волоцкие.

— Тогда с вами все в ажуре, — успокоился боцман мэтр, — вы-таки из наших моряков. И в Гонконге бывали?

— Приходилось.

— В Обезьяньем ресторане сиживали?

— Это заведение мне не по карману.

— Мне тоже, — вздохнул пират. — Так я распоряжусь вам по супчику из «чернил»?

— Распорядитесь, — согласился Владимир, отпуская мэтра. Пора было идти к Никите Авдеевичу.

— И ты будешь есть эту гадость? — спросила Алиса.

— Вместе с тобой, лисонька, — ласково ответил Ткаченко. — Но я тебя покину, ладно? Ты уж поскучай немного, у меня есть серьезный разговор кое с кем.

Майор Ткаченко неторопливо поднялся, ласково пожал Алисино запястье, и пошел на ют, где в глубине кормовых помещений находился кабинет, или каюта, капитана-директора шхуны «Ассоль».

XXXV

Хортен-старший, он же полковник Адамс, по селекторному аппарату пригласил заместителя в кабинет.

— Добрые новости, мой мальчик, — улыбаясь сказал он майору Бойду. — Только что расшифровали радиограмму Биг Джона. Вот она, читайте и радуйтесь.

«Хортену, — прочитал Малютка Джек. — Груз передан Садлеру тчк Находимся борту теплохода «Калининград» тчк Перевербовка «Лося» не удалась связи летальным исходом двтч объект покончил собой тчк Прошу разрешения вернуться зпт согласно пункту четырнадцать плана операции «Голубой десант» тчк Конрад Жилински гонорар принял зпт ехать запад отказался тчк Биг Джон».

— Что вы на это скажете, Джек? — спросил полковник Адамс.

— Только одно, сэр. Операция «Голубой десант» развивается успешно. Что же касается «Лося»… Весьма сожалею, но, как видно, формула «тридцать пять и шестьдесят пять» приказала долго жить.

— Нет, не скажите, майор… Вы забыли, что досье на Ольшанского в наших руках. Видимо, он покончил самоубийством, испугавшись разоблачения, хотя ясно, что мы ни в коем случае не передали бы компрометирующих его документов русским контрразведчикам. Зачем нам делать за них то, что они должны были сделать давным-давно… А теперь начнем игру с другого конца — сами выйдем на Александра Горовца и расскажем этому талантливому, осыпанному почестями, обласканному советскими властями инженеру, кем был его добропорядочный папаша, заслуженный пенсионер и образцовый семьянин. Козыри в нашей части колоды, Джек. Главное в том, чтобы правильно зайти ими. И я думаю, что когда сейф с досье Ольшанского и других агентов, конечно, будет стоять на моем письменном столе, мы сделаем новый ход. Может быть, вам придется поехать в Россию, майор…

Джек Бойд подскочил от неожиданности в кресле.

— Мне? — спросил он. — Простите, сэр, но…

— Ай-яй-яй, Малютка Джек, — укоризненно покачал головой Хортен-старший. — Вы же разведчик, майор, профессионал, офицер разведки. А нервы у вас… Засиделись в тихой гавани, обросли жирком. Пора глотнуть соленого воздуха, Джек! Свистать всех наверх! Поднять паруса! Ну, а если серьезно… Русские созывают совещание шипчандлерских контор у себя. Кажется, в Одессе. Мы тоже получили приглашение и должны послать туда своего представителя. Оттуда недалеко Дижур, где обитает наш будущий источник. Вернее, ваш источник, поскольку именно вы, Бойд, завербуете Александра Горовца, который пока и не подозревает, что носит вымышленную фамилию. Передаю вам этого человека в вашу собственность, майор.

— Благодарю вас, сэр, — уже спокойным тоном сказал Бойд. — Но если программа совещания не позволит мне выехать в Дцжур? Или чересчур жестокой будет опека хозяев?

— Нет ничего проще… С междугородней телефонной станции позвоните в Дижур и скажете Горовцу, что располагаете информацией по поводу причин самоубийства его отца. И тогда инженер Горовец сам примчится в Одессу.

Бойд хмыкнул.

— Вы чертовски правы, сэр, — сказал он. — Конечно, я поеду в Россию в качестве коммерсанта, связанного с ними договорными обязательствами, хотя уже сам выход мой на Горовца может быть расценен чекистами, как разведывательная работа.

— Разумеется, вы рискуете, — сказал полковник Адамс. — Но в этом и заключен смысл нашей с вами работы: воевать в мирное время. А ля гер ком а ля гер — на войне как на войне, — говорят французы. Помните, как два года назад я внезапно уехал в Штаты хоронить своего дядюшку?

— Конечно помню, сэр, — ответил майор Бойд. — Я ведь и вручил вам официальную радиограмму. Вы отсутствовали полтора месяца, оформляя наследственные дела.

— Так вот, Джек, сегодня я могу сказать вам, что никто у меня не умирал и никого я не хоронил… Меня отправили в специальную командировку.

— На Гавайские острова, сэр? — улыбнулся Малютка Джек.

— Если бы, — проворчал Хортен-старший. — А в Москву вы не хотели? Так-то вот, Малютка Джек… Понадобился им специалист по некоторым психологическим проблемам — вот и выдернули меня отсюда. Хотя вся операция носила скорее технический характер, точнее, радиоэлектронный. Да это программа «Кобра», которую наша фирма осуществляла совместно с Агентством национальной безопасности.

— Про «Кобру» я знаю, — сказал Джек и уважительно посмотрел на шефа. — Только не подозревал, что и вы были зафункционированы в ней…

— Представьте себе, был… Программа осуществлялась с размахом. Для начала ввезли в дипломатическом багаже массу всевозможных электронных штучек новейших модификаций и оборудовали ими здания нашего консульства в Ленинграде и посольства в Москве. С помощью этой аппаратуры необходимо было перехватывать всю информацию, которую русские отправляли за рубеж… Предстояло тотально следить за международным радиообменом, взяв под контроль интернациональные системы связи. Кроме того, мы намеревались ежедневно получать сведения о состоянии противоракетной обороны вокруг Москвы, всех ее средств и радиоэлектронного оборудования. Надо было научиться создавать помехи навигационным системам и системам связи в зоне Московской области, перехватывать переговоры по радиорелейным линиям правительственной связи, создавать в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств целенаправленные помехи.

— Я услышал также о «Дабл-ю-джи-1240», — осторожно заметил майор Бойд.

— О, Джек, это замечательная система радиотехнической разведки! — воскликнул полковник Адамс. — Она управляется мощным компьютером, который обладает огромной электронной «памятью». С помощью «Дабл-ю-джи» мы могли подслушивать даже радиотелефоны правительственных машин…

— Это же великолепно, полковник!

— Только не в России, — помрачнел Хортен-старший. — В этой чертовой стране не проходят никакие технические новинки. Стоит нам что-нибудь изобрести — русские противопоставляют нечто свое, зачастую еще более совершенное. И контрразведка у них… Не приведи господи попасть к ней под зонтик. Еще до моего приезда туда чекисты поймали в Ровно с поличным нашего военного атташе, полковника Спенсера, и его заместителя, майора Джеймса Холброка, военного советника вице-президента. Оба попали в разряд персон нон грата. А когда я вовремя уехал, попались Гарри Уайтхерби и Ричард Корбин…

— С одним из них я учился вместе, — вставил реплику Малютка Джек. — Это они погорели с пластмассовым «сосновым пнем»?

— Они самые… Идиоты! Вывезли этот «сосновый» контейнер со сверхэффективной системой электронной разведки, которая стоила полмиллиона долларов, в осиновый лес! Надо было знать, что сосна, любящая сухие места, не может расти среди осин, обитательниц низких и сырых мест… Кретины!

— К сожалению, сэр, в наших разведшколах не учат ботанике, — попытался тонко сыронизировать майор Бойд, но шеф не принял иронии.

— В ваших школах не учат и здравому смыслу, — сказал он. — Я нигде не учился нашему делу, сама жизнь преподавала мне жестокие уроки, и считаю, что разведчиком надо родиться, этому не научишься. Мой первый босс — Уильям Донован, начальник Управления стратегических служб, был обыкновенным бизнесменом, звание генерала он получил, так сказать, гонорис кауза, за совокупность военных заслуг, но это был разведчик божьей милостью, Джек.

— Совершенно с вами согласен, сэр…

— И хорошо, что согласны, майор. С начальством всегда надо соглашаться. Когда выходит к нам «Калининград»?

— Двадцать седьмого июля, полковник.

— Он сразу идет на Стамбул?

— Возможен заход в Ялту. Это в каждом рейсе решает дирекция круиза вместе с судовой администрацией.

— Хотелось бы, чтоб на этот раз захода в Ялту не было…

— Почему, сэр?

— Интуиция, Джек. Шестое чувство разведчика.

XXXVI

По личной просьбе генерала Вартаняна подполковник милиции Свешников снова допросил водителя мусоросборщика Елисеева, того самого, что подвозил Конрада Жилински и Биг Джона к месту будущего убийства, потребовав за оказанную любезность на бутылку и получив среди смятых родных рублей американский доллар.

Доллар, конечно, оказался в руках водителя случайно, согласно закону оплошности, под его действие попадают и более опытные разведчики, нежели Биг Джон, хотя Жан Картье и считался профессионалом высокого класса.

— Как они выглядели, эти люди? — спросил водителя подполковник Свешников.

— Люди как люди, — ответил тот. — Наверно, рыбаки с тунцелова… Один был поприличнее одет, это который постарше. А другой, как обычно, в джинсах.

— Вы рассмотрели в темноте, что на нем были джинсы?

— А может быть, и что другое… Сейчас все, кому ни лень, носят джинсы. Да! Кепочка еще на нем была… Знаете, такая с козырьком. Пляжники ее носят, приезжие.

— На том, кто постарше, или на молодом?

— На молодом. Это я хорошо помню…

— А как они вас подрядили?

— Очень просто. Еду я, значит, по Черноморскому проспекту, в самом его конце, на выходе из города уже, там недалеко мой участок расположен, готовлюсь приступить к операции…

— Какой «операции»? — спросил подполковник.

— Это я так сбор ящиков с мусором называю… Да… Вижу голосуют двое. Затормозил. «Шеф, — говорят, — подбрось до улицы Лавриченко». На бутылку дадите? — говорю им. Извиняюсь, конечно, что в рабочее время колымил… Только я эти ящики все равно вовремя опорожнил, товарищ начальник!

— Не отвлекайтесь. Давайте по существу. Значит, потребовали у ночных пассажиров на бутылку… С кем шел разговор?

— С молодым. С тем, кто в кепочке. Старый, он таки больше в молчанку играл.

— Дальше рассказывайте, — попросил Василий Михайлович.

— «Не обидим, говорит, только рви побыстрее… Жены нас с фонарями ищут…» Тогда я и решил: рыбаки подгуляли, а сейчас до своих Марусек целят. Садитесь, говорю, прокачу, как на вороных. А что? Город пустой, можно и скоростиху врезать.

— И врезал?

— Врезал, товарищ подполковник!

— А где высадил их?

— У четырнадцатого дома. Я его, дом этот, хорошо знаю, там у меня свояченица живет.

— Видели, что они вошли в этот дом? — спросил Василий Михайлович.

— Вот этого не скажу. Сразу развернулся и поехал. Они еще на тротуаре стояли.

— А деньги? Как они расплатились с вами?

— Когда я тормознул, сначала пожилой вылез. Потом молодой в кепочке руку в карман сунул и мне в куртку смятые бумажки влупил. Я покамест ноль внимания, а когда отъехал, остановил у фонаря, смотрю: пять рублей по карбованцу и шестой — доллар.

— Ну и что в этом особенного? Случайно попал, ведь рыбаки эти из-за границы пришли… Что вас встревожило?

— Доллар, конечно, пустяк… Я сам, пока не женился, три года в пароходстве работал, держал эти «зелененькие» в руках. Не могу объяснить словами, товарищ начальник, но каким-то странным показался мне этот доллар.

— Фальшивым, что ли?

— Не совсем так… Может быть, и забыл бы я про этих типов, да после смены какое-то неуютство меня охватило. Дай, думаю, зайду в милицию. Вроде и под удар себя ставлю — «левых» возил, а только отдам я этот доллар ментам… Простите, товарищ подполковник, вырвалось… Отдам его милиционерам, и на душе станет легче. А теперь вижу — правильно сделал. Иначе б второй раз меня не вызывали.

— А вы наблюдательный человек, Иван Прокофьевич, — заметил подполковник Свешников. — И сообразительный…

— Сигнальщиком был на Черноморском флоте, — ответил Елисеев. — И на торгашах рулевым ходил… Это они, те самые, товарищ начальник?

— Кто «те самые»?

— Ну, которые радиста по соседству убили?

Василий Михайлович улыбнулся.

— Вы молодец, Иван Прокофьевич, хотя и нарушаете служебные инструкции, запрещающие перевозку пассажиров в автомашинах специального назначения. Хорошо, что пришли к нам с этим долларом. Вам он в таком количестве ни к чему, а вот нам может пригодиться. Что же касается вашего вопроса, то скажу лишь одно: излишнее любопытство не относится к положительным свойствам человеческого характера.

Елисеев пожал плечами.

— У каждого свои недостатки, — сказал он.

— Да, — сказал Свешников, — бывают недостатки и похуже. Думаю, что вы понимаете — о нашем разговоре никому ни слова.

— Заметано, товарищ подполковник! — воскликнул водитель и подмигнул Свешникову.

XXXVII

Пока Вадим Щекин беседовал с Ириной Мордвиненко, Сергей Гутов бродил по улицам пригородного поселка Лаврики, заходил в соседние с усадьбой Никиты Авдеевича дома, спрашивал, не сдадут ли ему хозяева комнату на лето, и между делом, исподволь, незаметно выспрашивал о директоре кафе «Ассоль».

«Каким путем Андрей Балашев шел из этого дома, торопясь к себе, туда, где ждала его смерть? — подумал Сергей Гутов, рассматривая издали усадьбу Никиты Авдеевича Мордвиненко. — Понять, как Андрей Балашев покинул сарай, который служил ему ночлегом, с какой стороны подобрался к площади поселка, откуда можно уехать на такси даже ночью, значит, в некоей степени воссоздать обстановку той ночи. И даже уловить состояние его души в то время…»

Бродя по поселку, Гутов стремился узнать как можно больше и о директоре Мордвиненко.

К Никите Авдеевичу соседи относились уважительно. Почти все они подчеркивали его бескорыстность, готовность прийти на помощь, выручить в трудную минуту. Особо отмечались его трезвость, трудолюбивость, — «все сам, сам управляется, и в доме, и в саду», хвалили и умельство Мордвиненко — «золотые руки». Не скупились соседи на похвалу и Ирине, правда, женская половика не забывала присовокупить, что гонору ей не мешало бы поубавить, а так девка хоть куда.

Словом, более чем приличные люди жили в доме, где еще недавно ночевал радист Андрей Балашев. Но какая неведомая сила подняла на рассвете и перебросила на улицу, названную именем подпольщика Семена Лавриченко, где ждала молодого парня безвременная смерть? Никаких зацепок, хоть как-то и что-то проясняющих, Сергей Гутов не обнаружил. Он собирался уже прекратить «поиски комнаты на лето», как вдруг задний сосед Мордвиненко, моложавый на вид пенсионер-полярник из города Гремученска, допытывавший у старшего лейтенанта, в чем он видит разницу между «Москвичом» и «Жигулями» — пенсионер собирался купить машину, вдруг этот будущий «буржуин», так Гутов называл владельцев частных машин, сказал:

— Нет, беру все-таки «Жигуленка». У «Москвича» мотор больно шумный. Тут вот недавно сосед мой ночью приехал… Так пока машину во двор загонял, все урчал, урчал, разбудил меня. Потом до утра уснуть не мог, все ворочался в койке.

— А на кой ляд он по ночам ездит? — осторожно спросил старший лейтенант. — На рыбалку, наверно?

— Да нет, — возразил пенсионер-полярник. — Никита Авдеевич — мужик серьезный, этим промыслом не балуется, предпочитает в саду время провести или в мастерской что-нибудь ладит. Для дома, для семьи… Слыхал я, что дружка фронтового возил. По местам, значит, боевой славы. Видно, задержались где — вот и вернулись ночью.

— Вечером, значит? — прикинулся простачком Сергей Гутов.

— Не вечером, а ночью, — уже несколько раздраженным тоном поправил его хозяин. — Вроде бы четырех еще не было, но около того.

Старший лейтенант решил прекратить пока дальнейшие расспросы. Надо будет — этого бывшего полярника вызовут свидетелем. Главное в том, что установлена неувязка в показаниях отца и дочери. Не утром приехал Никита Авдеевич, а ночью. Ночью! И это многое в корне меняет.

— Так что извините, — сказал пенсионер, — сейчас вам сдать комнату не могу. Дочка с внуком-школьником приезжает. А вот в сентябре — милости прошу. Бархатный сезон опять же… И виноград поспеет. Тогда и приезжайте!

Гутов поблагодарил хозяина и вышел на улицу. «Надо двигать в управление, — подумал он. — Предупредить майора — Мордвиненко приехал ночью… Пусть использует этот факт в разговоре с директором морского кафе…»

Старший лейтенант пошел вниз по улице, намереваясь берегом моря пройти на трамвайное кольцо и взять там такси. На кольце стояла и их с Вадимом служебная машина, но судя по всему капитан Щекин не закончил разговор с Ириной Мордвиненко, он и оставит ему машину.

Море начиналось метров в двухстах от последнего дома на этой улице. Сначала шла полоса зарослей ежевики, затем хороший песчаный пляж. У самой воды было полно купальщиков, и потому Гутов свернул влево, на дорожку, которая шла между ежевикой и песком.

Когда он поднялся на возвышенное место, то справа от дорожки увидел девушку с мольбертом. Она стояла к нему вполоборота, отрешенная, не замечающая окружающего мира, который жил за пределами пространства, ограниченного размерами ее холста.

Девушка писала море.

Сергей Гутов замедлил шаги. Ему захотелось подойти и посмотреть, что же получается у нее, заговорить с художницей, обменяться парой-другой фраз на профессиональном языке, ведь в свое время он сам окончил в Москве художественно-промышленное училище имени М. И. Калинина, а в органы госбезопасности ушел со второго курса Суриковского института. Сергей даже приостановился, когда оказался за спиной девушки, но затем решительно двинулся прочь.

«Не время, — подумал он, — не время… Надо спешить в управление. Приду сюда в субботу. Может быть, застану ее здесь. Да и с делом этим прояснится, полегче станет».

XXXVIII

Майора Ткаченко директор «Ассоли» встретил приветливо, любезно даже. Таким он бывал неизменно при общении и со своими работниками, и посетителями кафе-шхуны. Впрочем, постоянная предупредительность по отношению к клиентам, граничащая с сердечностью, была стилем капитана Грея, который выработал в своем поведении Конрад Жилински, едва он решил закрепиться в этой жизни на ниве общественного питания.

Владимир не стал подробно распространяться о том, кто он и откуда. Сказал просто, что ведет расследование по факту убийства радиста Андрея Балашева, жениха его, Никиты Авдеевича, дочери Ирины.

Мордвиненко воспринял появление товарища «оттуда» как должное, будто ждал его, только переспросил:

— Жениха? Вы считаете, что у них дошло до этого уровня?

Ткаченко пожал плечами.

— Вообще-то, Никита Авдеевич, вам лучше знать… Но, по крайней мере, об том нам сказала ваша дочь.

— Видите ли, — заговорил директор «Ассоли», — я, конечно, знал о том, что Ирина дружит с этим парнем. И не имел ничего против, хотя мне казалось, что Андрей избегает общения со мной. Понятное дело, мне не очень нравилось, что Андрей — моряк. Если говорить откровенно, то морские семьи, на мой взгляд, уродливое, неестественное явление. Жены без мужей, дети без отца… Но, разумеется, я никогда не стал бы препятствовать намерениям Ирины. Сердцу не прикажешь…

— Это так, Никита Авдеевич, — согласился майор. — А каких-либо явных, открытых конфликтов между вами и Андреем Балашевым…

— Нет, — твердо сказал Мордвиненко. — Ничего такого не было.

— В ту ночь вас в городе…

— Да, я отсутствовал. Возил фронтового друга по местам нашей боевой молодости.

— Вы здесь воевали, Никита Авдеевич?

— В составе 3-го Украинского фронта, Владимир Николаевич. Потом был ранен… Инвалидность получил. Правда, вскоре после войны попросил ее снять, чувствовал себя неплохо, как говорится. Оклемался.

— А сейчас на здоровье не жалуетесь?

— Слава богу, все в порядке.

— Товарищ ваш уехал?

— Уехал. Хотел, чтобы у меня погостил еще, с дочерью собирался познакомить, только сейчас ей, как понимаю, не до новых знакомств.

— Ирина Никитична тяжело переживает гибель Андрея Балашева…

— Это верно, — вздохнул Мордвиненко. — Просто не знаю, как отвлечь ее… А что известно о мотивах убийства?

— Попытка ограбления квартиры, — как бы между прочим обронил Ткаченко.

По закону майор не имел права разглашать что-либо из материалов следствия, но сейчас сделал это с умыслом. «Если допустить, что Мордвиненко как-то связан с убийцами или убийством, — подумал Владимир, — то наша «версия» станет известна тем, кто стоит за смертью Балашева. И тогда пусть думают: мы пошли неверным путем».

— А убийц не нашли? — спросил Никита Авдеевич спокойным, даже несколько равнодушным тоном, и майор уловил некую нарочитость, пережим в стремлении Мордвиненко показать свою незаинтересованность в исходе следствия.

«Или он от природы такой бесстрастный и сдержанный, или капитан-директор хочет внушить мне это сейчас, — подумал Владимир. — А может быть, и показалось…»

Вслух он ответил лаконично:

— Ищем… Только куда они денутся?!

Немного помедлил и вдруг быстро спросил, подавшись к директору кафе-шхуны.

— Убийцы? А почему вы решили, что там были убийцы? По нашим сведениям, в квартире Балашева действовал один человек, Никита Авдеевич.

Но хозяина каюты-кабинета не так-то просто было застать врасплох. Он и глазом не моргнул, медленно выпрямился и, глядя майору в глаза, спокойно произнес:

— Ограбление квартиры — дело серьезное, молодой человек. В одиночку осуществить его — трудно. И потом, я знаю, что Андрей был крепким парнем. Остальное — дедуктивный метод мышления.

Ткаченко искренне, от души рассмеялся.

— Небось, детективы читаете? — спросил он.

— Грешен, — сдержанно улыбнулся Мордвиненко. — Люблю этого рода литературу… И мне кажется, что все читают детективы. Только одни говорят об этом прямо, а другие притворяются, будто игнорируют их.

— Я и сам привержен, — сказал Владимир. — Любопытно, знаете, посмотреть на себя и товарищей со стороны.

«Почему директор не спросил у меня удостоверение личности? — подумал Ткаченко. — Не поинтересовался даже, откуда я такой взялся — из уголовного розыска, прокуратуры… Поверил на слово? Нет, Никита Авдеевич не похож на человека, который верит кому-либо на слово… Тогда почему он с такой готовностью отвечает на мои вопросы, хотя и может послать меня на многоточие — ведь я действую сейчас вовсе неофициально».

— А этот ваш фронтовой товарищ…

«…Нужен для того, чтобы подтвердить алиби», — опустил вторую половину фразы и произнес ее мысленно Владимир.

— Его зовут Борис Сергеевич, а фамилия — Виноградов, — с готовностью, но с прежней сдержанностью ответил Мордвиненко. — Мой бывший командир роты. Живет в Свердловске. Только вот адрес его не записал. Он мне говорил, когда заночевали в лесу под Дижуром в машине. Ни в гостинице, ни в мотеле не нашлось для нас, ветеранов, места. Мы и решили, значит, в лесу… Я ведь думал он у меня поживет… Рано утром снялись, как говорится, с якоря, я отвез его в Дом колхозника, где он остановился, условились, что заеду после обеда, встретиться договорились в сквере, у памятника Пушкина. А тут такое событие…

— Домой вернулись утром?

— Часов в восемь.

— Все правильно, Никита Авдеевич, — изобразив на лице глубокое удовлетворение, сказал майор. — Вот и Ирина, ваша дочь, об этом же говорит… Извините, что побеспокоил вас в служебное время. Позднее мы пригласим вас повесткой к себе, надо будет оформить наш разговор протоколом. Формальность, конечно, но закон обязывает.

— Понимаю, — просто сказал директор «Ассоли». — Позовёте — непременно приду.

И снова Владимир Ткаченко отметил, что Никита Авдеевич не спросил: куда ему надо будет прийти.

Попрощавшись, майор вышел на палубу шхуны и прошел к столику, за которым ждала его Алиса.

Когда Владимир сел и стал искать глазами официанта, чтобы заказать мороженое и кофе, Алиса сказала ему:

— Посмотри, какой забавный старик сидит за столиком у самого борта? Держу пари — он из племени морских волков.

— А это мы сейчас проверим, лисонька.

К их столику приближался боцман-метрдотель.

— Скажите, — обратился к нему Ткаченко, — вы не знаете случайно вот того гражданина?

Он кивнул в сторону приглянувшегося Алисе старика.

— Ну как же, — отозвался морской метрдотель, — это наш гость… Заслуженный человек. Эстонский капитан из Таллинна.

XXXIX

Утром Аполлон Свирьин примчался на площадь Монерон и нашел там свою машину, на том же самом месте, на котором оставил ее с вечера. Дверцы и багажник были закрыты на ключ, и внешне непохоже было, что на машине ездили куда-либо ночью. Но забравшись в кабину, подшкипер первым делом глянул на спидометр и обнаружил, что та цифра, которую он запомнил вечером, отличается от утренней на пятьдесят километров.

Он открыл отделение для перчаток с правой стороны и увидел там свернутую в несколько раз газету. Вчера, подшкипер точно это помнил, никакой газеты там не было, да и вообще ничего подобного Свирьин в машинный «бардачок» не прятал.

Он развернул газету, из нее выпал обычный почтовый конверт, незаклееный даже. В конверте Аполлон Борисович нашел двадцать сторублевых бумажек.

«Вот это да! — присвистнул Свирьин. — Плата за полсотни километров? Так я готов хоть каждую ночь оставлять здесь свою машину…»

Но тут он вспомнил о том, что в багажнике должен находиться загадочный ящик, который ему необходимо доставить на судно и везти его на «Калиниграде» в иностранный порт, и Свирьин помрачнел. Гонорар в две тысячи рублей за эту, прямо скажем, опасную операцию был не так уж и велик.

«Может быть, это только аванс? — с надеждой подумал он, — А вообще пусть мне валютой платят, нечего с ними церемониться. Так им и скажу…»

Включая зажигание, подшкипер даже не сообразил, что взяв деньги, он тем самым целиком и полностью включился в операцию, весьма опасную для государства, подданным которого являлся. Теперь Аполлон думал только о том, как ему провезти «товар», спрятанный в багажнике его машины. И уже тронув с места, Свирьин решил заехать поначалу в гараж и там без случайных свидетелей посмотреть, что же ему положили его нынешние хозяева.

Жил Аполлон Борисович один. Была когда-то у него семья, жена и парнишка, сейчас он учился уже в пятом классе. Но по вине подшкипера, который, будучи женатым человеком, не отказывал себе в холостяцких утехах, семья распалась. Потом он официально связал жизнь с молодой стюардессой Аэрофлота. Только вторая его жена была копией самого Свирьина. Она считала: пока молодая — надо гулять во все тяжкие… Подобные убеждения Аполлон Борисович считал приемлемыми только для себя одного, и потому они расстались.

В свое время подшкипер учился в мореходном училище, о котором мечтал в детстве, проведенном в родной Мордовии. Из мореходки его выгнали с третьего курса, и началась у Свирьина пестрая жизнь…

В гараже он открыл багажник. Ящик, который обнаружил там подшкипер, был сколочен из обычных тонких досок и напоминал тару, в которой Аполлон Борисович получал снабжение на отечественных складах.

Это обстоятельство успокоило его. Провезти такой груз в порт и пронести его на судно не составляло для Свирьина особого труда, он всегда может сказать вахтерам в проходной, что везет ящик с кистями или еще чем-нибудь подобным. Впрочем, вахтеры, которым подшкипер постоянно подбрасывал в качестве «презента» импортные сигареты, жевательную резинку, пластиковые пакеты с портретами заграничных певцов и прочую дребедень, никогда в багажник Аполлона Борисовича не заглядывали.

И все-таки он выправил на этот небольшой по размерам ящик фальшивую накладную, исходя из принципа «Береженого бог бережет»… А вдруг в охрану порта приняли салагу, который как раз сегодня и заступил на пост?!

Но все обошлось. Вахтер был старым корешем, он даже вытянулся в воротах и лихо приложил два пальца к козырьку форменной фуражки, пропуская в порт подшкипера и не подозревая, какой напасти дал он «зеленую улицу».

Остальное было делом техники. Развернувшись у трапа «Калининграда», Свирьин подозвал пожарного матроса, который точил лясы рядом с вахтенным, открыл багажник и велел отнести ящик в подшкиперскую.

— Вот ключи, — сказал он. — Положи там где-нибудь, а ключи ко мне в каюту. Я скоро буду. Все понял, служивый?

— Будь еде, Аполлон Борисыч! — с готовностью ответил матрос, выхватывая ящик из багажника, и едва не бегом рванулся по трапу.

Сам Свирьин неторопливо поднялся на борт лайнера, спросил у вахтенного штурмана, который с тоской смотрел на белый город, куда ему — увы — не попасть уже в этот раз — его суточная вахта была отходная, на судне ли старпом.

— На судне Арсений Васильевич, на судне, — вздохнул Василий Руденко, третий штурман.

— Меня не спрашивал?

— Тосковал, Аполлон Борисыч, жутко тосковал… Рыдал и плакал: «И где мой любимый подшкипер!? Подать его мне под лангеддокским соусом!»

— Ладно подначивать, Степаныч, — с улыбкой сказал Свирьин. — А на серьезе?

— Радуйся, отец… Никто в тебе пока не нуждался. Дыши спокойно.

— Я у себя буду, — сказал подшкипер.

— Будь, — ответил штурман.

Проходя главной палубой, Аполлон Борисович повстречал Алису.

— Алиса Петровна! — воскликнул Свирьин. — Как я рад вас видеть!

— Почему? — невозмутимо спросила Алиса.

— Знаете, каждый раз, когда вижу вас, то начинаю думать, что бог незаслуженно осчастливил меня, позволив существовать в одном с вами времени, — выдал подшкипер, язык у него был хорошо подвешен.

— А вы говорун, Аполлон Борисович, — усмехнулась Алиса.

— Стараемся, — нимало не смутившись ее холодным тоном, бойко ответил Свирьин. — У меня к вам просьба, Алиса Петровна… Хочу перечитать повесть Хемингуэя «Старик и море». На английском. Подыщете?

— Вы читаете на английском?

— А почему бы и нет? Ведь я почти штурман… Да и за кордон всю жизнь шастаю. Ноближ оближ, — как говорят французы. Положение обязывает. Или как там у Старика Хема… «Фиш, ё май братзе, фиш… Ай лав ю, фиш, бат ай мает килл ю тудэй!»

— Неплохо, — сказала Алиса, уже с нескрываемым интересом глянув на подшкипера. — Я рада, что вы интересуетесь языками. Правда, на французском у вас произношение…

— Я ведь мордва, Алиса Петровна, — опустив голову и вздохнув сказал Аполлон Борисович. — Бедный мальчик из приволжского села… Сирота и подкидыш. Какое уж тут произношение…

— Вы заходите ко мне в библиотеку, — приветливо проговорила Алиса. — И Хемингуэя я вам дам…

— Спасибо, огромное спасибо! — воскликнул подшкипер, придав лицу своему сияющее, восторженное выражение.

Аполлон Борисович, разработавший тридцать три способа обольщения женщин, сейчас работал по методу номер двадцать: объект — образованная молодая женщина из хорошей интеллигентной семьи — принимает участие в мужчине с трудным детством, который гегемон, но рвется в прослойку, пытается сам себя сделать, порою выглядит наивным, но жизнестойкость его, приверженность цели, вкупе с сильным характером бесспорны.

В конце коридора Свирьин повернулся и посмотрел вслед Алисе.

«Первосортный бабец, — причмокнул он губами. — Такую подвалить — хорошо и уму, и телу…»

XL

В просмотровом зале генерал Вартанян, полковник Картинцев и сотрудники группы Владимира Ткаченко знакомились с киноматериалами, которые прислали им коллеги из Львова и Минска. На экране сменяли друг друга страшные кинокадры, повествующие о зверствах гитлеровцев на советской земле. Повешенные патриоты, сцены массовых расстрелов, гигантские рвы с трупами ни в чем неповинных людей.

Когда загорелся свет, некоторое время чекисты молчали, придавленные тяжким грузом увиденного.

— И этих немыслимых убийц пытается обелить американский президент, — нарушил наконец тишину задумчивый и горький голос Мартироса Степановича. — Воздать почести эсэсовцам… Какое кощунство!

Он повернулся к майору Ткаченко.

— Владимир Николаевич, — сказал генерал. — Покажите этот фильм вашему Зюзюку… Как он?

— Понемногу разговорился, товарищ генерал.

— Покажите, обязательно покажите… Ну ладно. Пойдемте все ко мне, товарищи. Подведем итоги сегодняшнего дня, время-то уже позднее.

Когда все перебрались в кабинет начальника управления и расселись вокруг стола для заседаний, Мартирос Степанович первому предоставил слово Сергею Гутову.

— Начнем с самого молодого, — приободрил он улыбкой старшего лейтенанта. — Он у нас с хорошим уловом сегодня.

Гутов повторил то, что ему удалось узнать у соседа Никиты Авдеевича. Про его ночной приезд сотрудники уже были информированы прежде.

Когда старший лейтенант закончил рапорт, начальник управления предложил выслушать остальных, а уже потом начать анализ новых данных.

Вадим Щекин рассказал о встрече с Ириной Мордвиненко, о ее странном сне.

Майор Ткаченко передал содержание разговора с капитаном-директором морского кафе «Ассоль».

— Теперь моя очередь, — сказал Мартирос Степанович. — Боюсь, что оправдались наши самые худшие предположения. В городе действует группа неизвестных нам пока разведчиков. С той стороны… Судя по расшифрованным, наконец, радиограммам, они так или иначе завязаны на теплоход «Калининград», находятся среди иностранных туристов, совершающих круиз по Черному и Средиземному морям. Будем искать…

Но их там восемьсот человек! — воскликнул Сергей Гутов.

— Именно так, молодой человек, — покачал головой начальник управления. — А что делать? Надо… По всей вероятности они прибыли за каким-то ценным для них грузом. Но то, что представляет интерес для потенциального противника, безусловно во вред нашему государству. Чем это может быть?

— Или кем, — заметил полковник Картинцев.

— Не исключаю, Валерий Павлович, — согласился Вартанян. — Допускаю, что словом «товар» они закодировали личность агента, которого хотят вывезти на «Калининграде», или нужного им человека, обладающего некими секретами военного или политического характера.

— От ваших друзей в милиции поступило сообщение, — сказал полковник Картинцев. — Они считают, что это может нас заинтересовать… Неожиданное самоубийство некоего пенсионера Горовца.

— Самоубийство? — поднял густые брови Мартирос Степанович. — Каким боком оно ложится к нашему делу?

— Безмотивное происшествие, товарищ генерал. Этот Горовец известен как селекционер, садовод-любитель, широко развернул дело, обменивался семенами и опытом со всем Союзом. Полное согласие и благополучие в семье. И вдруг… Разнес череп выстрелом из ружья. Странная записка сыну. Будто хотел в чем-то признаться, но сил дописать не хватило. И был у него некто перед этим. Соседи видели, говорят — чужой.

— В каком смысле? — спросил генерал.

— Не здешний… А главное — сын Горовца, Александр, заведует той самой лабораторией в Дижуре. Помните, к ней уже проявляли интерес супостаты…

— Гм, — хмыкнул Вартанян, — связь прослеживается… Пусть и это событие возьмет на себя майор Ткаченко. Вы слышите, Владимир Николаевич? Тяните уж весь воз сразу.

— Понял вас, товарищ генерал, — ответил Владимир. — Потяну…

— Теперь по поводу Мордвиненко, — продолжал Мартирос Степанович. — Не нравятся мне эти разночтения. Он говорит, что приехал утром, дочь это подтверждает, а соседа разбудил ночью работающий двигатель «Москвича». Зачем понадобилось темнить директору кафе? Что произошло ночью во дворе его усадьбы? Ведь по времени Мордвиненко должен был столкнуться с Андреем Балашевым, поднявшимся ни свет, ни заря и удравшим из Лавриков на свою погибель… Словом, установите постоянное наблюдение за его домом, за ним самим. И в кафе тоже. Фиксировать все контакты Мордвиненко? Не по душе мне и то, как лихо он отбарабанил Владимиру Николаевичу все сведения о фронтовом товарище и логично объяснил, почему у него нет адреса. Ха! Не успел записать… А спали они в лесу. Вроде и алиби, а как его проверишь? Нет, этот Никита Авдеевич — тертый калач, в уме ему не откажешь…

— У меня создалось впечатление, что передо мною айсберг, — сказал Ткаченко. — Не в смысле того, что ледяная гора. Нет, Мордвиненко говорил со мною любезно, даже с некоей теплотой. Только вот не исчезало ощущение… Как бы это получше выразиться. Ну, словом, не весь он был передо мной, не целиком.

— Стой, Владимир Николаевич, — засмеялся генерал. — Так мы с тобой до раздвоения личности договоримся. Ты мне лучше скажи, майор: есть за этим твоим айсберговым ощущением нечто материальное? Можешь ты толково объяснить, ссылаясь на реальные факты, что именно смущает тебя в личности Мордвиненко?

— Пока не могу, — искренне сказал Владимир.

XLI

Он хотел, чтобы перед отходом «Калининграда» в рейс Алиса пришла к нему домой. «Надо же нам проститься, — сказал Владимир. — Поговорить…» И Алиса согласилась, предупредив, что только вот разговоров никаких не надо. «Я совсем — совсем другая, Володя, — сказала она. — Нет, не так… Я прежняя, Володя. Такая, какой была тогда в Голицыне. Ты понимаешь? А остальное — наваждение. Помешательство временное… Теперь я выздоровела, Володя. Ты веришь мне? Выздоровела…» Верю, сказал Владимир, теперь я тебе верю, малышка.

Но утром Алиса позвонила Владимиру Ткаченко и сказала, что, к сожалению, не сможет до отхода судна заглянуть к нему.

— Прости, Вова, — виновато проговорила она, — уж так получилось… Доставили новую литературу на иностранных языках. Мне надо ее принять и разобрать до того, как мы выйдем в море. Ведь пассажиры уже прибывают на судно из отелей и экскурсионных поездок.

— Жаль, — стараясь придать голосу безразличную сухость, произнес Владимир.

— Вова! — воскликнула Алиса. — Ведь это ничего не значит… Ведь ты хотел меня принять у себя, следовательно, располагаешь каким-то временем. Вот и приезжай ко мне на судно… Тут уж я улучу минутку для тебя, не выходя на брег. Приезжай, Володя!

— Мало, — сказал Ткаченко.

— Чего «мало»? — не поняла Алиса.

— Минутки мало. Хочу много минуток. На всю оставшуюся жизнь.

— Боже мой, Вова, — тихо проговорила Алиса, — она вся твоя, эта жизнь. Только дай мне сходить в море и вернуться. Если хочешь — этот рейс будет последним.

— Хочу, — сказал Владимир. — Жди меня на теплоходе. Сейчас выезжаю.

«Почему мы расстались тогда? — думал он, направляясь на такси в порт. — Были слишком молоды, неопытны, не сумели оценить доставшееся нам счастье? Я с головой ушел в науки, взялся окончить еще и юридический и совсем забыл, что рядом со мной молодая женщина, которой ничто женское не чуждо. Какие мы, мужчины, эгоисты! Жертвуем собой во имя идеи и требуем такой жертвенности и от своих близких, не понимая, что они совсем другие и могут вовсе не исповедывать наших идей».

Внешне их разрыв был банальным и скучным. Через год после сумасшедшей «экскурсии» в Голицыно Владимир вернулся однажды домой, они снимали комнату в Медведкове, усталый и голодный, весь день просидел в библиотеке иностранной литературы. Алиса, одетая в плащ, в сапогах и косынке, сидела у окна.

— Ты пришел, — будничным голосом сказала она. — А я вот ухожу… Ужин на кухне. Еще теплый.

— Не поздновато идти к Манюше? — спросил Владимир.

Это была их однокурсница, москвичка, живущая с родителями в соседнем доме.

— Я совсем ухожу, Володя, — сказала Алиса. — Жизнь наша не задалась! Десант в Малые Вяземы был ошибкой.

Оглушенный услышанным, но все еще не осознавший до конца того, что случилось, Ткаченко сел на стул и дрожащими руками стал раскуривать сигарету.

И только теперь он заметил чемоданчик Алисы, стоявший у двери.

— Ну что ж, — сказал он, сильно затянувшись дымом. — Тогда иди…

Алиса поднялась, подошла к нему, наклонилась, поцеловала в голову и вышла.

Потом он узнал, уже после развода в народном суде, что бывшая его жена вышла замуж за известного журналиста-международника, еще не очень старого вдовца, у него было двое детей, старшеклассников, мать которых погибла годом раньше в автомобильной катастрофе.

Владимир встречался с Алисой каждый день на лекциях, но как будто не видел ее. Так прошли два года, пока они оба не закончили институт иностранных языков. Потом Ткаченко потерял ее из виду вовсе, и встретил шесть лет назад, когда Алиса, припарковав свой «понтиак» у Дома журналистов на Суворовском, направлялась на прием в японское посольство.

— Я к Алисе Петровне, — сказал майор вахтенному штурману.

— Да-да, — отозвался тот. — Алиса Петровна предупреждала меня, что к ней гость. Оставьте у вахтенного матроса документ и можете идти. Знаете, где ее каюта? Третья палуба, левый борт, рядом с читальным залом.

— Найду, — сказал Владимир, протягивая штурману паспорт, который он, как и все его коллеги, всегда носил с собой вместе с удостоверением личности.

В дверях Алисиной каюты торчала сложенная вчетверо записка.

«Наверно, это для меня», — подумал Ткаченко, достал и развернул листок.

«Володя! Я сейчас приду. Входи и располагайся, как дома. Алиса».

Дверь в каюту была не заперта. Владимир вошел, осмотрелся, потом сел к столу, который жался к узенькому дивану. Каюта была тесной, но рациональное размещение всего необходимого позволяло на небольшой площади создать приемлемые условия для сносного человеческого существования.

На столе лежала раскрытая книга. Ткаченко взглянул на обложку и тут же отложил книгу, потому как в каюту влетела возбужденная, светящаяся от радости Алиса.

— Вова! — воскликнула она. — Милый… Ты пришел… А мне вахтенный штурман позвонил, Вася Руденко. К вам гость, Алиса Петровна. Я бросила все свои каталоги — и сюда. Здравствуй!

Майор Ткаченко поднялся и, обогнув стол, неловко стукнувшись при этом бедром, шагнул навстречу Алисе.

Она осторожно поцеловала его в щеку. Владимир попытался обнять Алису, но молодая женщина ускользнула.

— Потом, Володя, — сказала она. — Ведь ты же не уходишь сию минуту. Ты побудешь у меня некоторое время, правда?

— Побуду, — сказал Владимир. — Только не очень долго… У нас в конторе сейчас запарка.

— Мне кажется, что у вас спокойных дней и не бывает, — возразила Алиса. — В последнее время прочитала кучу книг о твоей работе. Хочу разобраться, лучше тебя понять, Володя. Вот и сейчас штудирую вон тот объемистый том. Там есть повесть о том, как наш разведчик стал следователем гестапо. Представляешь: в гестапо! В художественном отношении написано слабо, но какова фактура!

— Знаю я эту повесть, — отозвался Ткаченко. — Уже в самом заголовке ее содержится дезинформация. На оккупированных фашистами территориях нашей страны никогда не было подразделений гестапо — гехайм стаатс полицай — тайной государственной полиции.

— Как не было? — удивилась Алиса. — Ведь наша литература о подпольщиках и партизанах просто пестрит от слова «гестапо»…

— Пестрит, — усмехнулся майор, — это точно… Плохо, информированы наши писатели. Гестапо — IV управление РСХА — действовало исключительно на территории рейха, в районах Польши, присоединенных к Германии, и еще во Франции. Это все. В остальных странах, захваченных вермахтом, функции гестапо выполняли специальные команды или управление СД — службы безопасности — зихерхайтдинст. Сотрудники этой службы носили армейскую полевую форму, но с эсэсовскими знаками различия. А этот наш разведчик-следователь из твоей книги вообще служил в ГФП — гехайм фельд полицай. Эта служба — тайная полевая полиция — защищала интересы государственной безопасности внутри самой гитлеровской армии, делая акцент на политической стороне. В то время как III отдел абвера — контрразведка — осуществлял борьбу против наших разведчиков преимущественно в военном смысле. Впрочем, они могли и подменять друг друга, что не мешало им постоянно соперничать между собой.

— Вот это да, — сказала Алиса. — Значит, гестапо у нас не было?

— Увы, — сказал Владимир. — Конечно, методы команд и управлений службы безопасности подчинявшихся, заметь это, не Мюллеру, начальнику IV управления, а непосредственно Кальтенбруннеру, шефу полиции и службы безопасности, ничем не отличались от методов гестапо. И в общем-то эта аббревиатура стала нарицательной, но подразделений именно этой кровавой «фирмы» на нашей территории не было.

— Значит, писатели…

— Видишь ли, малышка… Как тебе получше это разъяснить. Разведка разведке рознь. Тот факт, что обыкновенные люди, ну вроде тебя, как сказать, непосвященные, связывают обычно нашу работу с обязательной пальбой из бесшумных пистолетов, автомобильными гонками, приемами карате и джиу-джитсу… Конечно, в этом повинны прежде всего писатели детективного жанра. Они получили возможность сочинять и фантазировать в этом сфере потому, что слова «разведка» и «контрразведка» стали использовать для прикрытия таких полувоенных операций, как саботаж, диверсии, государственные перевороты, а также тех контрдействий, которые направлены на нейтрализацию перечисленных мною акций, совершаемых тайно, без официального признания государством, которому принадлежит данная спецслужба. И поэтому любой литератор, который решит писать о разведчике, максимально приближаясь к правдоподобности, заметь, я говорю не о правде, все равно должен заранее примириться с определенным ограничением. Ведь подлинная деятельность разведки всегда окутана тайной, а тайна создает стойкое в умах людей убеждение, что и сама тема эта расплывчата и неопределенна. Понимаешь?

— Понимаю, Володя…

— Но в фактических деталях, вроде структуры тайных служб третьего рейха, писатель должен быть непременно точен.

— Сложная у них была система полицейского аппарата, у гитлеровцев, — задумчиво проговорила Алиса. — Не мудрено, что наши литераторы до сих пор в ней не разобрались.

— Обилие разношерстных разведывательных и контрразведывательных служб — типично для империалистических государств, — сказал Владимир Ткаченко. — Вон в нынешних Соединенных Штатах… Так там до полутора десятка различных тайных служб. Их комплекс так и называется — разведывательное общество.

— Ты расскажешь мне об этом как-нибудь, Володя?

— Расскажу, если ты заинтересовалась нашей темой, — согласился Ткаченко. — Что же касается гитлеровских спецслужб, то они характеризуются двойным подчинением: государственным и партийным. Например, Гиммлер ведал РСХА — Имперским управлением безопасности — и как министр внутренних дел, это по линии государственной, и как рейхсфюрер, глава СС, а ведь СС — это охранные войска нацистской партии.

— А Кальтенбруннер? — спросила Алиса. — Он ведь тоже ведал…

— Тоже, — сказал Ткаченко. — Но более конкретно, что ли… Видишь ли, в составе РСХА, которое являлось как бы частью СС, было семь управлений. Оперативной работой занимались четыре: третье — служба безопасности внутри рейха — с обергруппенфюрером Олендорфом во главе, четвертое — пресловутое гестапо, «фирма» Мюллера, пятое управление ведало криминальной полицией, а шестое — партийная заграничная разведка, ею командовал бригаденфюрер Вальтер Шелленберг. Была в гитлеровской Германии и так называемая полиция порядка, которая не входила в РСХА, но и ею распоряжался Кальтенбруннер, потому что он был не начальником РСХА, такой должности не существовало, вопреки утверждениям многих наших авторов, а начальником полиции и шефом службы безопасности. Улавливаешь?

— Да, все это не так просто, — воздохнула Алиса. — Но я обещаю тебе, что во всех тонкостях разберусь. И хватить о спецслужбах… Давай пить кофе.

— А как твои дела в библиотеке? — спросил Владимир.

— Потерпят… Подожди, я закрою дверь. Ведь у меня кипятильник… А все электронагревательные приборы на судне запрещены. Наш старпом Ларионов зорко следит за этим… Представляешь, какая страшная вещь пожар в море?!

— Представляю, — отозвался Владимир, улыбаясь, — и готов отказаться от кофе, если его приготовление связано с административным проступком.

— Но ты не выдашь меня старпому? — спросила Алиса, доставая кипятильник из верхнего отделения платяного шкафа.

— Не выдам, — сказал Ткаченко.

XLII

— Шеф, — сказал майор Бойд по селекторной связи, — теплоход «Калининград» вышел из порта! Наши мальчики плывут к нам с «товаром»…

— Это хорошо, Джек, — отозвался полковник Адамс. — Зайдите ко мне…

Когда Хортен-младший вошел в кабинет «старшего брата», он увидел, что тот просматривает иллюстрации в книге альбомного размера.

— Вы уточнили, куда направляется «Калининград»? — спросил полковник Адамс. — В Стамбул или Ялту?

— Как будто бы взял курс на Босфор, — ответил Малютка Джек. — Ялта в программе круиза не упоминалась…

— Уточните, — распорядился Адамс. — Русские горазды на сюрпризы… У меня такое предчувствие, Джек, что рано нам с вами праздновать победу. Но в утешение могу сообщить: любезная нашему сердцу и, добавлю, карману «Айрон компани» увеличила сумму возможного гонорара за материалы лаборатории, которой заведует сын этого самоубийцы, гестаповского агента «Лося». Как только досье на него будет в наших руках — начинаем игру с новых козырей. И первый ход сделаете вы, Джек. Что касается меня, то уже сейчас я могу вознаградить вас за проявленную доблесть и находчивость, так сказать, авансом, Джек. Получайте от меня в подарок!

С этими словами он захлопнул лежавшую перед ним книгу и протянул ее майору Бойду.

— Что это, сэр? — спросил Хортен-младший.

— Исследование одного макаронника, некоего Петруччи, Козимо Петруччи, кажется. Он написал о ваших любимых импрессионистах, Джек. Признаться, не разделяю вашего увлечения этой мазней, но всегда уважал чужие вкусы, и все утро потратил на перелистывание этой книги, пытаясь понять, что нового внесли ваши любимцы в мировое искусство.

«Непостижимо! — подумал майор Бойд, — Старик Адамс заинтересовался живописью. Не позднее, чем сегодня до полудни, начнется извержение Везувия…»

Вслух он спросил:

— И разобрались, сэр?

— По крайней мере, понял, что основатель новой школы Эдуард Мане стал писать человеческие фигуры совсем без теней, будто они суть дух бесплотный, и этим совершил революцию. Но ведь это пресловутое разнообразие и богатство тонов, которое якобы открыл Мане, это стремление изображать людей так, как они бывают освещены на открытом воздухе, обнаруживается уже в работах Веласкеса, Франца Гальса, не говоря уже о картинах Эль Греко. Так ведь это, Джек?

— Совершенно верно, сэр, — донельзя удивленный ответил полковнику Адамсу Хортен-младший.

— Ну, что ж, продолжайте возиться с этими парнями, — сказал Адамс, весьма довольный впечатлением, которое он произвел на заместителя эрудицией в области изобразительного искусства. — Я предпочитаю картины, на которых все ясно и понятно, как в досье на моего агента. Фото в профиль и «анфас», отпечатки пальцев и подробное описание всех его достоинств и пороков. А ребята эти, я имею в виду импрессионистов, стоят хороших денег, Джек?

— Приличных денег, сэр.

— Этого я никогда не понимал, — вздохнул Хортен-старший. — Но к делу, майор. Значит, «Калининград» вышел в море, сейф с досье на борту, парни и этот эсэсовский ветеран не завалились в России и спешат обрадовать нас с вами докладом об успешном завершении операции «Голубой десант»… Что мы можем сделать для них еще?

— Пока ничего, полковник. Согласно инструкции, Шорник, который принес сейф на борт лайнера, по выходу теплохода в Средиземное море, передает «товар» нашим парням, и те укроют его в своем багаже. Ну, а здесь мы встретим их по первому разряду.

— С кем поддерживает связь Шорник?

— Только с «Кэптэном». Ни Рауля, ни Биг Джона Шорник не знает и не будет знать в лицо.

— Правильно… Ни к чему подставлять наших людей. А Вальдорфом можно и пожертвовать, бросить русским эту кость, пусть займутся ею. Гауптштурмфюрер уже отработал свое.

— Мавр может уйти, — усмехнулся Хортен-младший.

— Любите Шекспира, Джек? — спросил, прищурившись, полковник Адамс.

— Вы знаете, сэр, не очень… На мой взгляд, Великий Билл излишне рефлексичен. Ему не хватает истинно британской сдержанности. Порою он до приторности эмоционален, будто состоит в родственной связи с неаполитанцами, нашими, так сказать, земляками по «легенде».

— Да, — сказал Хортен-старший, — вот вас в излишней эмоциональности не упрекнешь, Джек. Вы — сугубо деловой человек. Я вспомнил историю с курдским шейхом Барзани. Вы, кажется, находились тогда в составе нашей резидентуры, размещенной в Тегеране… Я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, полковник. Но это так давно было…

Малютка Джек напрасно ссылался на давность событий, связанных с поддержкой курдского движения в Иране в 1972–1975 годах. Он хорошо помнил, как шах Ирана, затеявший очередные пограничные распри с Ираком, обратился к президенту Никсону с просьбой поддержать курдов, поднявших вооруженное восстание против иракского правительства. Восстание возглавил Мустафа Барзани, который боролся за автономию курдов еще с двадцатых годов.

И хотя разведывательное управление выделило на помощь курдам только шестнадцать миллионов долларов, «в знак благодарности нашему союзнику — шаху, который сотрудничал с разведывательными службами — ЦРУ — и подвергался угрозе со стороны своего соседа», как было официально сказано в комиссии конгресса, и сам шах, и особенно Барзани оценили эту помощь, как символическую. Для вождя курдов к тому же этот акт со стороны американцев служил гарантией на случай, если шах неожиданно бросит курдов на произвол судьбы.

Так оно и получилось, увы… Оказывая помощь курдам, американская секретная служба не хотела, тем не менее, чтоб он достиг какого-либо успеха в борьбе за автономию. И как только шах добился от Иракского государства пограничных уступок, он прекратил помощь курдам. Точно также поступило и ЦРУ. 5 марта 1975 года представитель САВАК, зловещей тайной полиции шаха, прибыл в штаб-квартиру курдов и в категорической форме сообщил им, что шах прекращает помощь для них, границу иранское правительство закрывает, и свои дела с иракцами курды могут решать любыми доступными им средствами.

Сопровождал тогда саваковца Джек Бойд. Он и сообщил шейху Барзани о том, что и американцы тоже не могут себе позволить вмешиваться во внутренние дела двух суверенных мусульманских государств…

Напрасно Мустафа Барзани просил Соединенные Штаты Америки оказать посильную помощь двадцати тысячам курдских беженцев…

Сам шах насильно репатриировал в Ирак более сорока тысяч курдов, искавших убежище в Иране. Американцы же отказались принять к себе хотя бы одного курда, даже в тех случаях, когда они имели статус политических эмигрантов. Курдов предали по принципу «Мавр может идти на все четыре стороны».

— Мне думается, Джек, что тогда вы поторопились закрыть курдский вопрос именно таким образом, — заметил полковник Адамс. — Наш друг шах оказался вскоре битой фигурой. К власти пришел Хомейни, а мы оказались без какой-либо поддержки в этой стране. Вот тут бы и пригодились курды. Теперь же они потеряны для нас…

Майор Бойд пожал плечами.

— Никто не думал о таком повороте событий, — сказал он. — И потом — не забывайте, полковник: решение принимали мои боссы, тогда я был только исполнителем.

— Иногда это лучшее амплуа в разведке, — усмехнулся Хортен-старший.

Постучав в дверь и спросив разрешения войти, в кабинете появился сотрудник резидентуры, ведающий группой шифровальщиков. В руке он держал кожаную папку.

— Срочно и конфиденциально, сэр, — сказал, раскрывая папку и доставая оттуда листок бумаги. — Уже расшифровано…

Полковник Адамс взял радиограмму, прочитал и отбросил на стол.

— Ну, — с мрачным торжеством сказал он, — что я вам говорил, Джек, по поводу русских сюрпризов?! Биг Джон сообщает о том, что теплоход «Калининград» зайдет на двенадцать часов в Ялту…

XLIII

Владимир Ткаченко, подавляя внутреннее волнение, потянул из кармана пачку с сигаретами, но, спохватившись, тут же сунул ее обратно.

Генерал Вартанян заметил этот жест и улыбнулся.

— Ладно уж, — сказал он смутившемуся майору, — тяните, тяните сигареты из кармана… Разрешаю закурить. Только одну! И у окошка… Заслужил, Владимир Николаевич, заслужил… Теперь многое становится на свои места. Значит, гестаповский архив цел… Да… Об этой истории я знал еще в сорок четвертом. В Особый отдел нашего фронта приходила ориентировка по поводу агентурного архива Легоньковского СД. Мы получили сведения, что архив этот, возможно, застрял на освобожденной Красной Армией территории. Поискали-поискали в прифронтовой полосе — никаких следов. Передали дело территориальным чекистам, они только-только стали обосновываться здесь, а сами ушли вперед… И вы говорите, Владимир Николаевич, что наши коллеги из сорок четвертого года продолжали искать?

— До конца войны и еще два года спустя дело об агентурном архиве Легоньковской службы безопасности оставалось открытым, — сказал Ткаченко. — Затем его прекратили, как бесперспективное. Решили, что либо архив погиб, либо информация о пропавшем без вести оберштурмфюрере Жилински и находящемся при нем сейфе с агентурными досье, которая пришла с той стороны от нашего человека, была инспирирована самой СД.

— Мотив? — спросил Мартирос Степанович.

— Ввести нас в заблуждение, отвлечь офицеров «Смерша» на бесплодные поиски того, что не существует… Может быть, прикрыть этим какую-либо иную операцию. Да мало ли какие соображения могли тогда прийти в головы гитлеровцев?! Во всяком случае, расследование агентурной версии подтверждение не получило, и на той стадии оперативной разработки был поставлен крест. Если и был сейф, то он провалился сквозь землю…

— А был ли мальчик? — задумчиво произнес начальник управления. — Вот в чем вопрос… Судя по развернувшимся событиям — был. А ежели так, Владимир Николаевич, то в руках наших противников настоящий «ящик Пандоры». Вы помните древнегреческий миф об этом проклятом «ящике»?

— Конечно, помню, — откликнулся Ткаченко. — Мрачная компенсация Зевса людям за то, что Прометей наделил их огнем… Громовержец приказал Гефесту смешать землю и воду, а затем вылепить прекрасную девушку. А его дочь, Афина-Паллада, соткала ей необходимую одежду, Афродита, богиня любви, передала неотразимую прелесть, Гермес наградил льстивостью, хитростью и лживостью, научил красиво говорить. Потому и назвали девушку Пандорой — наделенной всеми дарами.

— Но главный свой «подарок», сосуд со всеми человеческими несчастьями, Зевс отдал на хранение брату Прометея — Эпитемию, — подхватил, улыбаясь, рассказ майора Мартирос Степанович.

— Верно, — согласился, улыбаясь в ответ, Владимир, он понял, что генерал решил устроить ему дружеский экзамен на эрудицию. — Прометей неоднократно предупреждал брата, был он таки неразумным парнем, не брать ничего от Зевса… А тут какой-то непонятный ящик-сосуд с крышкой, но к нему в придачу — красавица Пандора. Словом, принял Эпитемий и то, и другое. А потом, как и следовало ожидать, любопытная Пандора подняла зловещую крышку, несчастья и бедствия вырвались на свободу и разлетелись по свету. И когда Пандора в страхе захлопнула крышку, на дне сосуда-ящика осталась только надежда…

— Да, — посерьезнев, сказал начальник управления, — и у нас с вами, майор Ткаченко, осталось только это… надежда. Судя по всему, ящик Пандоры ускользнул от нас и находится в руках врага. Самоубийство Горовца — прямое действие «Пандоры», предлагаю закодировать этим именем новую операцию, которую начнем развертывать с этой минуты. Ваш Зюзюк опознал Горовца… Есть официальное показание Зюзюка о том, что Горовец и Ольшанский — один и тот же человек?

— Конечно, товарищ генерал… Мы не сумели найти ни одной фотографии Горовца-Ольшанского в его доме. Самоубийца, как показали родные, никогда не фотографировался. Помогли фото на паспорте и в личном деле, которое мы нашли в архиве учреждения, где работал до пенсии Горовец. Зюзюк клянется, что это именно он, Герман Ольшанский.

— Значит, они добыли на него компрометирующие документы и пытались шантажировать старика. Вы ведь помните, где работает его сын?

— Разумеется… Кроме того, Сергей Гутов опросил соседей. Они показывают, что видели, как незадолго до выстрела из ружья, в дом Горовца-Ольшанского заходил некий молодой человек.

— Внешность? Может быть, удастся использовать фоторобот…

— Сведения расплывчатые, неопределенные, товарищ генерал… Трудно слепить из них что-либо путевое. Попробуем, конечно, только вряд ли что получится.

— Жаль. Расшифрованные радиограммы наводят на мысль, да что там «наводят», подтверждают, что «ящик Пандоры» на борту «Калининграда». Для начала свяжитесь с пароходством, пусть задним числом включат в программу круиза заход в Ялту. Этот заход у них, так сказать, факультативный, как сюрприз, для иностранных туристов. Почему бы нам не воспользоваться этим «сюрпризом», который даст для нас некий выигрыш во времени?

— Хорошо, товарищ генерал. Я хочу снова вызвать Зюзюка на допрос, — сказал Ткаченко. — Попробую порасспросить о ближайшем окружении Германа Ольшанского, с кем тот общался в те времена. Может быть, выйдем на других агентов, досье на которых в сейфе службы безопасности.

— Попробуйте, Владимир Николаевич. Но прежде всего займитесь заходом «Калининграда» в Ялту.

Срочное распоряжение Мартироса Степановича отняло у майора Ткаченко минут сорок. Освободившись, он приказал конвою доставить к нему из внутренней тюрьмы подследственного Зюзюка.

Когда Ивана Егоровича ввели в кабинет, тот был взволнован, скорее перепуган даже.

— Садитесь, — предложил ему майор. — Необходимо уточнить некоторые детали, Иван Егорович.

— Детали потом, начальник, — осипшим голосом с трудом произнес Зюзюк. — Я сейчас покойника видел…

— Какого покойника? — не понял Владимир Ткаченко.

— Того самого, — давясь словами, сказал Зюзюк. — Ну немца… шефа, значит… Иду по коридору, вижу: сидит… Вылетело, говорю… Имя вылетело… Не мог вспомнить… Только он это, он! Немец из Легоньковской службы… Прошу записать: Зюзюк его опознал и добровольно сообщил органам. Добровольно, начальник! А фамилию вспомню, вспомню!

Последнюю фразу Зюзюк, овладев, наконец, голосом, выкрикнул.

«Симулирует сумасшествие, — подумал Ткаченко, пристально глядя на дергающегося Ивана Егоровича. — Но этот номер не пройдет, голубчик!»

Он снял телефонную трубку и позвонил в приемную управления.

— Ко мне никто не записывался? — спросил Владимир у дежурного.

— Сейчас гляну… К майору Ткаченко… Да, есть посетитель. Мордвиненко Никита Авдеевич. Свидетельские показания. Его взял к себе капитан Щекин. Пока майор у руководства, сказал Щекин, побеседую с Мордвиненко сам. Вот и расписка его есть… Так что посетитель где-то там у вас, в отделе.

— Спасибо, — сказал Владимир Ткаченко, и повесил трубку.

Он вызвал конвой и приказал увести Зюзюка в камеру. Потом позвонил Вадиму Щекину.

— Мордвиненко у тебя? Никита Авдеевич?

— Был… Ничего нового. Ведь он к тебе пришел, а я, чтоб не соскучился, решил поговорить о событиях той ночи. Словом, ждет в коридоре, когда ты его примешь.

— Будь добр, Вадим, приведи его ко мне в кабинет.

— Сейчас сделаю.

Когда капитан Щекин ввел капитана-директора шхуны «Ассоль» в кабинет шефа и, кивнув, удалился, Владимир Ткаченко поздоровался с отцом Ирины и жестом указал на стул:

— Присаживайтесь, Никита Авдеевич, — приветливым голосом сказал он.

Но гость, как всегда элегантный, продолжал стоять посреди кабинета, вытянувшись во весь рост.

— Я ношу другое имя, Владимир Николаевич, — бесстрастным тоном произнес капитан Грей. — Меня зовут Конрад Жилински, я — оберштурмфюрер СС.

XLIV

Пассажирский теплоход «Калининград» рано утром покинул порт приписки и лег на курс, проложенный в южном направлении.

— Идем в Стамбул, Валентин Васильевич? — спросил капитана Устинова его старший помощник Ларионов.

— По всей вероятности, — ответил капитан. — Проверьте: вышли мы на рекомендованный курс? Потом займитесь пассажирами. Пусть ваши люди сразу включают их в комплекс развлекательных мероприятий.

Старпом вошел в радиорубку и спросил четвертого штурмана, который нес вахту под его наблюдением:

— Точка есть?

— Готова, Арсений Васильевич. — Локатором брал берег. Определимся по пеленгу и расстоянию.

— Локатором, — проворчал старпом. — Ясное небо, берег видно, как на ладони, а вы, штурман, гоняете машину. Посмотрите, как четко рисуются мысы Колючин и Воронцовский? Вас учили в мореходке определяться по визуальным пеленгам? По двум, трем пеленгам, по крюйспеленгу?

— Учили, Арсений Васильевич, — уныло проговорил штурман. — Так это же прошлый век! Архаизм…

— Запомните, Игорь Давыдович, главную морскую заповедь штурмана: верь глазам своим. Любая техника, самая изощренная, может вас когда-нибудь подвести. Поэтому подстраховывайте приборы вот этими «архаизмами», основу которых составляют ваши органы чувств. Они-то вас не подведут…

Сейчас «Калининград» шел по правой стороне большой морской дороги, проложенной до Босфорского пролива. Конечно, вокруг была такая же вода, как и везде на Черном море, и дорога эта обозначалась на карте, но в нынешние времена корабли ходили не так, как бог на капитанскую душу положит, а рекомендованными курсами, справа и слева от осевой линии, проложенной на карте полосы.

Через час старпом, отдав внизу необходимые распоряжения, снова поднялся на мостик. Его вахта заканчивалась, заступал третий штурман, Василий Руденко. Надо было сдать вахту и сделать запись в судовом журнале. События мог записать и четвертый, но Арсений Васильевич любил заполнять страницы судового журнала собственноручно, он словно священнодействовал при этом.

Ларионов едва успел расписаться под записью, как в штурманскую рубку вошел капитан.

— Странная новость, чиф мейт, — сказал он. — Нам предписано зайти в Ялту, стоянка двенадцать часов, дополнение к маршруту. Просят согласовать заход с директором круиза.

— А чего тут странного, Валентин Васильевич?! — возразил старпом. — Мы почти всегда заходим в Ялту… Правда, могли отдать такое распоряжение, когда мы стояли в порту.

— Не в этом дело, — сказал Устинов. — Указание я получил шифровкой… Вот что меня смущает. Такие вещи можно ведь передать и открытой связью.

— Значит, в этом неожиданном заходе есть нечто, — старпом сдвинул на лоб белую фуражку и почесал затылок. — Стиль передачи информации предупреждает: в этом заходе что-то есть такое, что обязывает нас быть настороже. Что именно? Думаю, мы все узнаем, когда придем в Ялтинский порт.

— Вы правы, Арсений Васильевич, — согласился Устинов. — Надо ворочать влево. Прикиньте курс от нынешнего нашего места на Ялту. И пусть третий штурман запишет изменение курса в журнал, Василий Степанович!

Незадолго до этого Биг Джон сообщил фирме «Паоло Хортен и братья» о том, что они возвращаются на «Калининграде» и «товар» находится с ними. Правда, сейф с документами Легоньковской службы безопасности находился еще у Свирьина. Впрочем, сейфа уже не было. Агентурные досье находились в обычном ящике, который смастерил у себя в сарае Никита Авдеевич, он же Конрад Жилински.

Ящик решено было забрать у подшкипера и спрятать в багаже после Дарданелльского пролива, когда лайнер выйдет в Эгейское море.

— Когда начнется рейс, вы свяжетесь с Шорником, — сказал Бит Джон гауптштурмфюреру Вальдорфу. — Ваша задача — держать его под контролем до тех пор, пока он не передаст вам «товар».

— Почему именно я? — спросил герр Краузе.

— Таковы инструкции, «Кэптэн», — отрезал Бит Джон. — И потом, в этом я уверен, респектабельный, солидный джентльмен, как вы, больше подходит для безобидных контактов с русским моряком, нежели молодые балбесы, вроде нас с Раулем. Вы не согласны, гауптштурмфюрер?

— Согласен, — буркнул Вальдорф.

И едва «Калининград» миновал Воронцовский маяк на выдвинутом в море и ограждающем от волн портовую гавань брекватере, Гельмут Вальдорф позвонил подшкиперу Свирьину в каюту. Он видел, как освободившийся от обязанностей по швартовым работам на корме Аполлон Борисович прошел к себе.

— Послушай, парень, — сказал Вальдорф на сносном русском языке, — у тебя есть трубочный табак?

Подшкипер молчал. Он узнал переданный ему раньше пароль, но хотя и ждал звонка, растерялся.

— Я курю сигареты, — ответил он наконец.

— Барон виртуозно выругался и ловко вскочил в седло, — бесстрастно произнес «Кэптэн» и положил телефонную трубку, стыдясь за ту пошлятину, которую должен был говорить по приказу Биг Джона, придумавшего для Шорника условные фразы: в них обязательно должны быть включены слова, обозначающие предметы конской сбруи. По ним Аполлон Борисович должен был определить, что с ним разговаривают «свои».

Встретились они через сорок минут. Свирьин стоял на юте, у релингов, ограждающих кормовую оконечность «Калининграда», курил сигарету и сплевывал вниз, на кильватерную струю, она вырывалась из-под ахтерштевня лайнера и ровной полоской метила Черное море, скрываясь за горизонтом.

— Меня зовут Иоганн Краузе, — сказал гауптштурмфюрер, будто невзначай подходя к Свирьину. — Запомните мой телефон в каюте… Код для опознания и определения места встречи вам известен. «Товар» пусть лежит у вас.

— Когда вы его заберете? — спросил подшкипер, не поворачиваясь к Гельмуту Вальдорфу.

— А чего вам беспокоиться? — спросил герр Краузе. — Таможенный досмотр прошел благополучно. Турки в Стамбуле проверять судно не будут. Дышите легче, Шорник. Я сообщу вам, когда мы решим вас избавить от этого «груза».

«Ага, — подумал Свирьин, — значит, он здесь не один… Действительно: голос у него вовсе не тот, каким говорили со мной тогда из кустов. Ладно, потерпим еще».

Вслух он сказал:

— За добрый труд положена хорошая оплата… Каждому по труду — это наш социалистический принцип, гражданин Краузе. А я пока подданный этой страны. И потому хотел бы знать…

— В этом отношении наши принципы идентичны, гражданин Свирьин, — в тон подшкиперу ответил Гельмут Вальдорф. — Мне поручено сообщить, что аванс вы получите сразу после передачи нам «груза». Остальное по прибытии в известный вам порт. Теперь мы расстанемся. Нет нужды в том, чтобы нас часто и подолгу видели вместе.

— Хорошо, — сказал Аполлон Борисович.

— Но что это, дьявол побери! — воскликнул гауптштурмфюрер.

Кильватерная струя за кормой «Калининграда» вдруг искривилась.

Лайнер ворочал влево.

— Мы изменили курс? — спросил «Кэптэн», хотя это и так было понятно. — Что случилось, Шорник?

— Простите, мистер, но я здесь только помощник боцмана, а не капитан, — огрызнулся Свирьин. — Попытаюсь узнать…

— Я буду у себя в каюте, — быстро сказал Вальдорф, отходя от подшкипера. — Срочно позвоните мне!

Он спешил в каюту Бит Джона. Там был и Рауль…

— Мы повернули влево, — сообщил им гауптштурмфюрер.

— Возвращаемся? — спросил Рауль, и Гельмут Вальдорф со злорадством отметил, что в голосе ирландца прозвучала тревога.

«Кэптэн» пожал плечами.

— Поручил Шорнику все выяснить… Он будет звонить ко мне в каюту. Надо будет всем перейти туда.

Свирьин позвонил через четверть часа. Вальдорф молча выслушал его.

— Сейчас по судовой трансляции пассажирам объявят, что администрация теплохода и дирекция круиза дарят им заход в порт Ялта — черноморскую жемчужину России, — сказал он, кладя телефонную трубку на рычаги аппарата. — Как вам это нравится, господа?

Биг Джон и Рауль переглянулись.

XLV

— Другого выхода нет, Мартирос Степанович, поймите, попросту нет… Никакой альтернативы. Мне надо идти в рейс на «Калининграде». Именно мне! Валерий Павлович, ну поддержите хоть вы эту мою идею!

Полковник Картинцев согласно кивнул.

— Альтернативы, действительно, не существует, Владимир Николаевич прав. Теперь мы точно знаем, что «ящик Пандоры» в руках супостатов. Но пока «Калининград» находится в открытом море, досье гиммлеровских агентов имеют место быть, как говорится, на территории Советского Союза. И никто, понимаете, никто не может нам воспрепятствовать в поисках этих документов на борту нашего судна.

— Вы что же, — хмыкнул генерал Вартанян, — собираетесь обыскать багаж нескольких сот иностранных туристов?

— Нет, конечно, — возразил майор Ткаченко. — Мы попросту не имеем на это права без достаточных оснований. Что у нас есть? Толковые и, смею надеяться, искренние показания Конрада Жилински, в которого так неожиданно превратился наш знаменитый морской ресторатор. И все… Мы даже не знаем имен этой троицы, под которыми значатся они на «Калининграде».

— Одного из них называли Раулем, согласно показаниям Мордвиненко-Жилински, — напомнил полковник Картинцев. — Имя испанского происхождения.

— Не обязательно, — заметил Владимир. — Раулем могут называть и француза и немца.

— Погодите, товарищи, с именами, — остановил их начальник управления. — Как их зовут по нынешним документам мы все равно пока не узнали. Как вы, майор, мыслите дальнейший ход операции?

— Мне надо срочно попасть на «Калининград». Ведь он повернул в Ялту… Время еще есть. И попасть туда одному.

— Одному? — одновременно спросили генерал и Валерий Павлович.

— Разумеется… Посылать группу не имеет смысла. Если на борту «Калининграда» спрятано нечто… Но я ведь не собираюсь искать это нечто.

Владимир Ткаченко замолчал, выдержал паузу.

— Поясните, майор, — неторопливо сказал Мартирос Степанович.

— Все очень просто, товарищ генерал. Я стану для них наживкой. С крючком, конечно… Сам вдруг стану неким фактором, угрожающим успеху их операции. Они попытаются меня обезвредить и тем самым выдадут себя.

— А если эти парни, а судя по всему, они первоклассные профессионалы, да еще этот эсэсовский старый волк, проглотят наживку, даже не заметив крючка? — спросил генерал Вартанян. — Что тогда?

— Подавятся, — спокойно ответил Ткаченко.

— Силен наш майор, а? — повернулся начальник управления к полковнику Картинцеву. — Вызывает огонь на себя…

— На войне как на войне, — вздохнул Валерий Павлович. — Как ни крути, а Владимир Николаевич прав. Если просто искать бесполезное занятие. А вот так… Конечно, смертельный риск налицо.

— Один против трех? — покачал головой Мартирос Степанович.

— Но ведь за моей спиной четыреста человек экипажа, состоящего из честных советских людей! — вскричал майор Ткаченко. — И сам теплоход-то нашенский… Это вы учитываете?

— Учитываем, — спокойно ответил генерал. И тогда ты вот еще что учти, дорогой товарищ Ткаченко. Не все там без исключения честные, на теплоходе. Есть-таки заблудшая овца. Новые расшифровки тех радиограмм и дополнительные ориентировки с другой стороны свидетельствуют, что у этой далеко не святой троицы есть сообщник среди экипажа. Кто он, мы, к сожалению, не знаем. Он проходит под кличкой «Седельный мастер», по-английски «Saddler». Прими к сведению, майор. А теперь хватит разговоров. С этой минуты вы находитесь в отпуске, товарищ Ткаченко. За отличную службу руководство управления и партком премируют вас туристической путевкой. Совершите круиз на теплоходе «Калининград». Валерий Павлович, организуйте подготовку необходимых документов для Владимира Николаевича.

— Хорошо, Мартирос Степанович, — сказал полковник Картинцев и, спросив разрешения, вышел из кабинета.

Генерал встал из-за стола и подошел к майору Ткаченко.

— Ты сам-то представляешь на что идешь, Володя? — спросил он, обнимая его за плечи.

— Я справлюсь, Мартирос Степанович, — улыбаясь, ответил Владимир.

— Обязан справиться, — проворчал, отворачиваясь, генерал Вартанян. — Но зря не рискуй… Хотя что я говорю… Зря — не зря… Словом, на рожон не лезь.

— Не полезу, — пообещал Ткаченко.

— Я знал, что ты предложишь этот вариант. Ведь другого-то попросту нет. И связался с Черноморским флотом, с пароходством. Сейчас будут готовы твои документы, а пароходная «Ракета» уже ждет тебя в порту. Выйдешь на ней на квадрат пять-четырнадцать, там пересядешь на торпедный катер. Он домчит тебя до Ялты. На подходе к ней перейдешь на ялтинский «Метеор» — не надо, чтоб кто-либо с борта «Калининграда» видел, как нового пассажира примчали на торпедном катере.

— Не надо, — согласился Владимир. — И оркестра на пирсе тоже…

— Вот именно, — усмехнулся генерал Вартанян. — Товарищ понимает… А тем временем мы закончим составление словесных портретов всех троих твоих будущих противников по описаниям Конрада Жилински, их изображения изготовим и передадим по радио на борт «Калининграда». А пока придется тебе работать втемную. На судне об истинном твоем предназначении будет знать только капитан. Устинов — сильный и мужественный человек, большая умница. Положись на него… И привет передай. Мы с ним оба из Ростова, земляки.

— Передам, — просто сказал Владимир.

— Тогда — ни пуха ни пера, майор.

— К черту, — сказал Ткаченко.

XLVI

— Дела, — сказал капитан Устинов. — Ну прямо, как в кино… Конечно, сделаю все возможное. И даже сверх того… Но чтоб, значит, никто-никто?

— Только вы, Валентин Васильевич, — подтвердил Владимир Ткаченко.

— И даже моему помполиту сказать нельзя?

— Государственная тайна, — развел руками майор. — Не обессудьте.

— Но хоть, как выглядят они, знаете?

— Пока не имею представления. Но вскоре передадут по радио их приблизительные портреты.

— Следовательно, и радиста…

— Посвящать во всю суть дела не надо. Принял РДО — передал вам шифровку — и все. А что там, в тексте… Ведь у радистов есть обязательство о неразглашении…

— Имеется, как говорили в старину, таковое… Начальник рации у нас коммунист, секретарь партийного бюро, надежный парень по фамилии Юшков. Тут все «железно». А вот под каким соусом я вас команде подам… Тут надо подумать. Для меня вы официально пассажир, турист с путевкой. Это хорошо. Но ведь вам необходимо, как я понял из нашего разговора, всюду шастать, бывать во всех судовых службах и помещениях. И на законных при том основаниях. Тут амплуа пассажира не годится. Еще чашку кофе?

— Благодарю вас, — ответил Владимир. — Я лучше выпью апельсиновый сок.

— На здоровье, Владимир Николаевич. Чтобы мне такое для вас придумать?

Они сидели вдвоем в просторном салоне капитанской каюты. Через два часа «Калининград» готовился покинуть Ялтинский порт. Уже начали подъезжать к борту лайнера автобусы с иностранными туристами, которых возили в Гурзуф, Алупку, Мисхор, Гаспру и Ливадию. Переполненные впечатлениями, гости России поднимались на борт лайнера, искренне благодарные хозяевам за то, что те предоставили возможность полюбоваться красотами южного берега Крыма.

— Хочешь не хочешь, а отсюда вы должны выйти в новом качестве, — проговорил капитан Устинов. — Я ведь уже давно хотел представить вас старпому, но еще не решил, кем вы у нас будете… Хотя… Это же так просто! Вы, Владимир Николаевич, пожарный инспектор! И не из пароходства, тамошних у нас все знают, они нам житья проверками не дают, а из Москвы, из Главного пожарного управления. Годится?

— Вполне… А что я должен буду делать?

— Рыскать по судну аки волк алчущий. Ходить везде и придираться по части противопожарной безопасности. Щиты с инвентарем, огнетушители, различные системы глобального тушения, ящики с песком и прочая, вплоть до выборочного обхода кают экипажа на предмет обнаружения запретных электронагревательных приборов — чайников, кофейников, кипятильников, тостера… Тут наш старпом, Арсений Васильевич, особой свирепостью отличается, довелось ему, бедняге, однажды гореть в Северной Атлантике, от самодельного «козла» — электропечки — занялся огонь в каюте моториста.

«Я, кажется, знаю одного члена экипажа, у которого хранится еретический кипятильник», — весело подумал Ткаченко и некстати рассмеялся.

— Вы это к чему, Владимир Николаевич? — не понял Устинов.

— Представил себя в роли пожарника… Непривычная роль.

— Учтите, статус пожарного инспектора дает вам определенные прерогативы власти. Конечно, моряки их не любят, пожарников, как, впрочем, любых ревизоров, но все будут обязаны беспрекословно допустить вас повсюду. Словом, мой теплоход в вашем распоряжении.

— Значит, какой-то реальной властью я все-таки буду обладать, — задумчиво произнес Ткаченко. — Конечно, я понимаю, что мне очень и очень далеко до вашей, Валентин Васильевич, поистине царской власти.

— А зачем вам капитанская власть? — спросил Устинов. — Знаете, у капитана еще есть и обязанности, и главная из них — отвечать за действия других. Ошибся штурман — отвечает капитан. Проступок матроса — тоже… Авария в машине — тут «деда», стармеха, возьмут за бока и опять же непременно капитана. А что касается царской власти…

Он подошел к дивану и взял в руки раскрытую книжку, полистал ее.

«Кто царской власти рад? О, благо лживое,

Как много зла таит твой лик приманчивый!

Всегда под ветром горы поднебесные,

Всегда утесы, море разделившие,

Валов удары терпят и в безбурный день,—

Так пред фортуной власть царей беспомощна».

Он закрыл книжку.

— Что скажете, Владимир Николаевич?

— Убедительно. Кто это сочинил? Не догадался…

— Это Луций Анней Сенека, его трагедия «Эдип».

— Сенека Младший, философ и поэт, — вспомнил Ткаченко, — автор трактата «О милосердии», в трех книгах, которые он посвятил императору Нерону, своему воспитаннику. К сожалению, с Сенекой-драматургом я не знаком, не добрался до его трагедий.

— А я, знаете ли, на старости лет пристрастился к древним римлянам и грекам, — несколько смущенно сказал капитан. — Перечитываю Гомера и Вергилия, Петрония и Эсхила, пробую осилить Платона и Аристотеля, особенно меня привлекает философия киников — Антисфен, основатель школы, легендарный Диоген Синопский и его ученики — Кратет, Гиппархия, Метрокл, Онесикрит. Я уж подумывал: не заняться ли мне древнегреческим и латинским, да побоялся, что в пароходстве засмеют. Спятил, скажут, капитан Устинов.

— И напрасно, — горячо возразил Владимир. — Лично я всячески приветствую ваше увлечение, Валентин Васильевич. И по-хорошему завидую… Владею тремя европейскими языками, английский знаю, как заверяют специалисты, на оксфордском уровне, но вот древнегреческий или латинский… К этому не преуспел. А надо бы… Но и времени недостает, и… Опасаюсь, что в нашей фирме меня тоже не поймут.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Ну, — сказал Устинов, взглянув на часы, — хорошо… Делу время — потехе час. Или — ест модус ин ребус — во всем должна быть мера, как говорили древние римляне. Сейчас я приглашу сюда старпома и представлю ему пожарного ревизора из Москвы. Не думаю, чтобы Арсений Васильевич был в восторге, но куда ему деться?

Каюту «инспектору» отвели на одной из пассажирских палуб, в первом классе, идея капитана, «будете поближе к подопечным, а к экипажу у вас путь не заказан». Разобрав немудреный багаж, Владимир Ткаченко заглянул в зеркало над умывальником и потрогал щеки, они кололись, вспомнил: брился он вчера утром.

Когда водил по лицу электрической бритвой, подумал: «А сей механизм опасен в пожарном отношении? Чем он лучше кипятильника? Гм, ты начинаешь входить в роль, Ткаченко…»

Захотелось выпить чашечку кофе. Можно было бы пойти в бар, но Владимир решил навестить сначала Алису, она ведь даже не знает, что судьба свела их вместе на этом корабле.

«У нее и кофием разживусь, — решил Ткаченко. — При пожарном инспекторе можно и запретный прибор включить…»

Но в каюте Алисы не было. Владимир отправился в читальный зал. Он был почти пуст, если не считать сухопарой дамы, она рассеянно листала журнал «Нью-Йорк тайм мэгэзин», а в углу, за столиком библиотекаря сидела незнакомая майору молоденькая девушка.

— Уот ду ю вонт? — старательно произнося альвиолярные звуки, спросила его она.

— Что я хочу? — переспросил, усмехнувшись, Владимир. — Алису Петровну увидеть…

— Ой, — сказала девушка, — а я вас за американца приняла.

— Похож? — спросил Ткаченко.

— Теперь уже нет, когда на русском языке заговорили… А так — просто вылитый иностранец. А вы кто будете?

— Страшный я человек, — сообщил Ткаченко. — Кащей, людоед и Синяя Борода. Так где Алиса Петровна?

— Вам мало семи зарезанных жен? — самую малость кокетничая, спросила девушка.

— Вы родом из Одессы, — уверенно сказал Владимир.

— Как вы угадали?

— Только там на вопрос отвечают вопросом.

— Верно. А Алиса Петровна на экскурсии, иностранцев в Ливадию повезла. Вот-вот вернется. Меня попросила посидеть в читальном зале: вдруг кто-нибудь почитать захочет. А тут весь день никого не было, если не считать вон той старой карги. И чего сидит? Лучше б на берег подалась.

— А меня зовут Лена, — сообщила она.

— Хорошее имя, — отозвался Ткаченко. — Владимир Николаевич… Только не надо так неуважительно о старом человеке. И потом — какая она карга?! Скорее — дама приятная во всех отношениях.

— Благодарю вас, молодой человек, — проговорила на довольно чистом русском языке, но с заметным иностранным оттенком, «старая карга», поднимаясь из-за стола с журналом в руке. — Конечно, я уже не так молода, как вы, мисс Лена, у меня есть внучка, ваша ровесница и тезка, но «каргой» меня никто не называл. Впрочем, я вот уже полвека почти не общаюсь с русскими людьми, с того дня, когда умерла моя мама, Лидия Стефановна Потоцкая.

Щеки Лены пылали. Она в крайнем смущении опустила голову.

— Простите меня… Я не хотела…

— Верю, — добродушно проговорила дама. — Вы попросту интуитивно хотели подчеркнуть перед этим бравым парнем, которого приняли за моего соотечественника, свою молодость. Это так понятно, Лена. А вот меня зовут Екатерина Ивановна. Отца, правда звали Джоном, но по-русски: Иван… Миссис Томсон.

Ткаченко назвал свое имя.

— Ду ю спик инглиш? — спросила миссис Томсон.

— Иес, мэм.

— Тогда я познакомлю вас с моим племянником Биллом и его невестой. Она, кстати говоря, тоже ваша тезка, Лена.

— Спасибо, миссис Томсон, — поклонился Владимир. — Елена и у русских сейчас весьма модное имя.

И в эту минуту в читальный зал стремительно вошла Алиса.

— Ты здесь? — спросила она. — А я с ног сбилась, разыскивая тебя. Здравствуй. Хау ду ю ду, миссис Томсон. Как дела, Леночка?

Уже в каюте Алисы майор спросил ее:

— Ты меня встретила так, будто знала, что я на судне.

— Конечно, знала. Мне Вася Руденко сказал. Ваш знакомый, говорит, появился. И с нами в рейс идет. Не знал, говорит, что вы дружбу с пожарником водите, Алиса Петровна. Ты, значит, выступаешь теперь в амплуа пожарника?

— Инспектор из Москвы, — важно поднял палец вверх Ткаченко. — Так что доставай крамольный кипятильник, свари мне кофе при закрытой двери, а потом я составлю акт изъятия запрещенного прибора.

Они оба рассмеялись.

Алиса подошла к Владимиру и нежно поцеловала в глаза. В один, в другой… Он обнял ее и притянул к себе.

— Милый, — шепнула, обнимая, Алиса, — как долго я шла к тебе…

Потом они пили кофе.

— А я ведь подарок тебе приготовила, Володя, — сказала Алиса. — Хотела отдать в прошлый твой приход — забыла. Вот, посмотри. Случайно купила в букинистическом. По-моему, ты всегда интересовался этой темой.

Она протянула ему книгу в синем коленкоровом переплете. Это было исследование Паоло Алатри «Происхождение фашизма», выпущенная в 1961 году Издательством иностранной литературы.

— Ах ты, моя малышка! — воскликнул Владимир Ткаченко. — Ведь я давно охочусь за этой книгой… ну, удружила! Спасибо…

— Я рада, — проговорила Алиса, — пользуйся…

— Да уж непременно, — ответил Владимир, раскрывая книгу. — Я знал об этом труде Паоло Алатри… Не говорил тебе, что поступил в заочную аспирантуру при нашем университете имени Петра Великого?

— Не успел, наверное, — улыбнулась Алиса. — Где же тебе всюду успеть…

— Человек должен жить без продыха, малышка. Ни минуты на расслабление! Только вперед! Ага… Вот это место. Послушай: «В основе национализма как идеологии лежит абстрактная концепция нации, рассматриваемой как некий абсолют, а не как единый диалектический организм, состоящий из разнообразных конкретных элементов нравственного, социального, политического и экономического порядка, соединяющихся вместе в одном народе и в одной стране.

Корни национализма как теоретического и идеологического течения преимущественно иностранные и восходят главным образом к литераторам. Речь идет о полукультуре самых разношерстных направлений, которая приводит в восторг мелкую буржуазию, поддерживая в ней ее предрассудки о нравственном и политическом превосходстве, а также ее склонность к риторической трескотне».

— На такой почве и возникает фашизм, — сказала Алиса. — Я ведь просмотрела эту книгу.

— И правильно сделала. Или вот еще: «Психология националиста отличается… догматической нетерпимостью, а себя он считает единственным обладателем всех политических и нравственных достоинств. Национализм захватывает и как бы монополизирует национальное чувство, любовь к отечеству, преданность своему народу. Национализм — это реакционная сила, которая использует национальное чувство в своих узкоэгоистических целях».

XLVII

Случай был беспрецедентный.

Генерал Вартанян не раз и не два принимался размышлять о судьбе бывшего директора кафе «Ассоль», бывшего оберштурмфюрера СС, нациста, в жилах которого была половина русской крови и который две трети жизни просуществовал под чужим именем.

— Как он ведет себя? — спросил Мартирос Степанович полковника Картинцева.

— Я бы сказал — лояльно… Если, конечно, слово «лояльность» применимо к эсэсовцу, — ответил Валерий Павлович.

— К бывшему эсэсовцу, — поправил начальник управления.

— Как мы выяснили, в обличье ресторатора Мордвиненко-Жилински кроме как подвижником общественного питания не назовешь.

— Но ведь он только что совершил преступление! — воскликнул Картинцев. — Передал иностранной разведке документы, которые наносят прямой ущерб нашей государственной безопасности. Это раз. Навел убийцу на Андрея Балашева. Это два…

— Все верно, — согласился генерал Вартанян. — И за все ему придется ответить. Это три… Хочу сам с ним поговорить. Как движется дело с созданием портретов с помощью фоторобота?

— Уже заканчиваем, Мартирос Степанович.

— Поторопитесь. Помните о Владимире Ткаченко… Как ни говори, а только он сейчас лицом к лицу с теми тремя. И покажите изготовленные изображения всем, кто проходит свидетелем по делу. Особенно тому водителю, который принес в милицию доллар. Жилински-Мордвиненко он опознал?

— Опознал, товарищ генерал.

— Ну ладно… Давайте мне этого оборотня с сорокалетним стажем.

Когда в кабинет начальника управления привели бывшего заместителя начальника Легоньковской службы безопасности, генерал Вартанян предложил ему сесть, положил перед Конрадом Жилински сигареты и спички, но курить тот не стал, сидел, выпрямившись, и хотя выглядел подтянутым и собранным, держался вполне свободно.

— Мне доложили, — начал Мартирос Степанович, — что вы активно помогаете установить нам ваших «гостей» из-за кордона…

— Мой долг — помочь следствию, — бесстрастно ответил бывший директор кафе «Ассоль».

— Но ведь вы могли их разоблачить уже тогда, когда Гельмут Вальдорф впервые заявил вам о своем появлении в Советском Союзе!?

Конрад Жилински молчал.

— Конечно, мог, — согласился он после некоторой паузы.

— Так почему вы не сделали этого?

— Не знаю…

— Вы знали, что хранится в том сейфе, который вы прятали с 1944 года?

— Разумеется. Там были досье на агентов, которых я лично готовил.

— Вы в состоянии на память воспроизвести содержание этих материалов?

— Только отчасти. Прошло столько лет…

«Слава Богу, — с облегчением подумал генерал Вартанян. — Если Володе не повезет… С паршивой овцы хоть шерсти клок».

— Дело Ольшанского, кличка «Лось», находилось в сейфе?

— Этого помню, — несколько оживился Конрад Жилински. — Вы его взяли еще раньше?

Мартирос Степанович достал из папки фотографию, которую в свое время показывал майор Ткаченко Ивану Егоровичу Зюзюку.

Он протянул ее бывшему оберштурмфюреру.

— Вы узнаете себя здесь? — спросил генерал.

— Да, это я, — слабо усмехнулся Конрад Жилински.

— А Герман Ольшанский есть на этой фотографии?

— Вот он, — показал Жилински.

— К сожалению, ваши друзья нас опередили, — помрачнел генерал, он не видел необходимости скрывать эту историю от подследственного. — Заполучив компрометирующие его документы, они принялись шантажировать Ольшанского, и «Лось» сунул ствол охотничьего ружья в рот…

Бывший оберштурмфюрер поморщился.

— Значит, и его смерть на вашей совести, Жилински… И сколько бед еще принесет этот «ящик Пандоры». Зачем вы отдали его?

— Я выполнил свой долг, — твердо сказал Конрад Жилински.

— Послушайте, я что-то вас не пойму. Помогать нам — долг, помогать иностранной разведке — тоже… В каком случае вы искренни?

— Не знаю… Когда ко мне явился гауптштурмфюрер, я вспомнил о том, что я офицер СС, верный слуга фюреру, от присяги которому меня никто не освобождал. Тогда я сказал себе: «Конрад! Пришел твой час… Ты отдашь им проклятый сейф и перестанешь вести двойную жизнь, исключишь из памяти прошлое, оно никогда больше не потревожит тебя, ты останешься только Никитой Мордвиненко». Примерно так рассуждал я, соглашаясь помочь Вальдорфу…

— Значит, вы продолжаете считать себя членом организации СС?

— Теперь уже нет.

— А такая дата вам известна — 16 октября 1946 года?

— В этот день в Нюрнберге повесили главных военных преступников.

— И на этом же процессе СС объявили преступной организацией.

— Это верно, — согласился Жилински. — Правда, вы амнистировали последних пленных эсэсовцев в 1955 году, тридцать лет назад. Если мое преступление состоит в принадлежности к этой организации, то срок давности по нему уже истек.

— Поскольку вы лично не были объявлены военным преступником — то да… Но вы, Жилински, ухитрились совершить уголовное преступление в эту последнюю неделю. Вы отдаете себе в этом отчет?

— Вполне. И готов нести заслуженное наказание.

— За этим дело не станет… Конечно, суд учтет и то, что вы сами явились сюда, и то, что помогали следствию. Скажите, а что подтолкнуло вас прийти с повинной?

— Тщательный и трезвый анализ всех обстоятельств, которые сопутствовали событиям. Я понял, что рано или поздно вы поймаете меня на временном несоответствии. Ведь я утверждал, что приехал утром, а меня могли видеть ночью. Сказать правду тоже не мог. Это означало бы, что мой приезд спугнул беднягу Андрея. А когда именно он был убит — не секрет для судебно-медицинской экспертизы. Связать эти два факта не составляет для следствия труда. Да и в истории с «фронтовым товарищем» была слабина. Ведь если бы вы стали копать глубоко, а я это вовсе не исключал, то названного мною человека в Свердловске, разумеется, не нашли бы… И вообще… Я ведь профессионал, гражданин генерал. И еще в молодости уяснил железное правило: разведчик до тех пор находится в безопасности, пока контрразведка не обратила на него внимания. Ни один человек в мире не в состоянии противостоять государственному аппарату. Можно было бы, конечно, вообще исчезнуть…

— И что же? — усмехнулся Мартирос Степанович.

— Я устал, генерал. И у меня есть дочь. Она дочь Никиты Мордвиненко. Вы понимаете меня?

— Понимаю, — сказал начальник управления. — Но посочувствовать не могу. Вы сами загнали себя в угол.

— Сам, — согласился Конрад Жилински. — Разом перечеркнул сорок лет жизни.

— Из чувства эсэсовского долга и верности бесноватому фюреру, трусливо сбежавшему на тот свет, — жестко сказал Мартирос Степанович. — Надеюсь теперь вы освободились от дьявольского наваждения? А что вы скажете дочери, которая благодаря вам потеряла любимого человека? Погубили такого парня…

Конрад Жилински, опустив голову, молчал.

XLVIII

— Рыба, — сказал Аполлон Борисович и с треском припечатал к столу костяшку домино. — Салаги… Учитесь играть у старых мореманов.

С несколькими матросами, которые под его началом занимались палубными работами, Свирьин сидел за столом в подшкиперской, где парни пили обычно десятичасовой утренний чай. От чайного тайм-аута оставался десяток минут, и ребята предложили Аполлону Борисовичу забить партию-другую «козла».

— Давайте, молодцы, за работу, — сказал Свирьин, — Время ваше истекло, — как сказал врач пациенту, устанавливая диагноз… Расходитесь по рабочим местам.

В это время голосом третьего штурмана с переборки рявкнул динамик:

— Подшкиперу Свирьину срочно явиться к старпому! Повторяю…

— Нет, — сказал Аполлон Борисович, — никак не позволят советскому моряку втянуться в работу… А вы, вы давайте по местам, до вас приглашение начальства не касается.

Через несколько минут Свирьин постучал в дверь каюты старшего помощника капитана Ларионова.

— Арсений Васильевич, — сказал он, — по вашему приказанию…

И запнулся. В каюте чифа сидел тот самый тип, которого подшкипер еще недавно видел у трапа спасательного судна «Мурманец».

— Долго ходите, Свирьин, — проворчал старпом. — Ладно, не оправдывайтесь… Слушайте сюда, подшкипер. Этот человек — наш гость. Он пожарный инспектор из Министерства, зовут его товарищ Ткаченко. Будет смотреть наш пароход с точки зрения пожарной безопасности. Вы, значит, в его распоряжении. Покажете ему «Калининград», все судовые помещения. Дубликаты ключей будете брать у меня…

— Весь пароход? — спросил голосом, севшим от пронизавшего все существо страха, Свирьин.

— Весь, Аполлон Борисович, — ответил, поднимаясь из кресла, Владимир Ткаченко.

Он приветливо улыбнулся подшкиперу.

— Лайнер ваш новый и серьезной инспекции, кроме как при сдаче судна на заводе, еще не подвергался, — продолжал майор, подходя к подшкиперу. — Вот мы и посмотрим с вами, какова противопожарная обстановка на теплоходе в эксплуатационной, так сказать, стадии.

— Я тоже с вами буду ходить по судну, — сказал, вдруг помрачнев, Ларионов. — Мое святое дело… Но выборочно. У меня с пассажирами, с обслугой хлопот выше головы. А вот вы, подшкипер, при товарище Ткаченко будете неотлучно. Живет он в пятом полулюксе… Капитан хотел вас в первый Класс, но там, в пятом, будет удобнее. Обменяйтесь телефонами, чтоб держать между собой связь.

— А по машине, товарищ старпом? — спросил Свирьин.

Он понимал, что задает глупый вопрос, машина, понятное дело, не относилась к его компетенции, но подшкиперу надо было хоть что-то сказать, чтобы прийти в себя от неожиданной встречи с человеком, о котором Кеша-механик говорил ему: работает в органах!

— То не ваша забота, Свирьин, — жестко ответил Ларионов.

Вообще он был добрым и мягким, Арсений Васильевич, человеком и считал это свое качество большим недостатком, несовместимым с должностью капитана, которую намеревался занять в самом ближайшем будущем, Арсений Васильевич Ларионов уже имел диплом капитана дальнего плаванья. Поэтому старпом акцентировал командирский голос, особую подтянутость и четкий стиль отношений с командой.

Что же касается машинного отделения, то Ларионов уже договорился с судовым «дедом» — старшим механиком «Калининграда» Валерием Николаевичем Петрашевым — о том, что во всех его заведываниях «пожарного инспектора» будет сопровождать старший электрик Анатолий Андрианов. Опекать же в целом гостя из Минморфлота «дед» поручил второму механику Ланцевичу, ведь главный двигатель и все, что с ним связано, закреплено за этим инженером.

— Когда начнем, товарищ Ткаченко? — едва овладев собой, с вымученной улыбкой на лице спросил Аполлон Борисович.

— Меня зовут Владимир Николаевич, — сказал майор. — А вот прямо сейчас и начнем…

— Действуйте, Свирьин! — командирским голосом распорядился Ларионов, и Ткаченко с подшкипером покинули его каюту.

Когда Аполлон Борисович привел «инспектора» в подшкиперскую, здесь уже никого не было, на столе валялись в беспорядке костяшки домино.

— Забиваете? — спросил Ткаченко и кивнул в сторону стола.

— В свободное от работы время, — с готовностью ответил Свирьин.

«Что делать?! Что делать?! — лихорадочно думал он. — Случайно ли этот тип появился на судне? Да какое там «случайно»! У них ничего случайного не бывает… Но, может быть, это не за мной… Иначе б старпом не дал мне такого поручения. А если они как раз хотят усыпить мою бдительность? Нет, им явно неизвестно, что я знаю, кто этот «пожарник» на самом деле… В любом случае надо сообщить о его появлении Краузе… В любом случае!»

Приняв решение, Аполлон Борисович стал объяснять Владимиру Ткаченко, в чем суть его должности, какими располагает он помещениями.

— А где вы храните основной запас красок, олифы и других пожароопасных материалов? — спросил майор, несколько удивляясь про себя тому, как быстро он и естественно входит в роль пожарного инспектора.

— Тут же, на полубаке, имеется склад… Хотите посмотреть? — предложил Свирьин, спина у него похолодела, хотя в подшкиперской было довольно тепло: на этом складе упрятал он тот самый ящик, который положили ночью в багажник его «Москвича».

— Давайте глянем, — сказал Ткаченко.

На складе он с интересом осмотрел металлические стеллажи с ограждением, на которых располагались тяжелые банки с красками. На полубаке стояли ящики с различными судовыми материалами.

— Вы запасливый хозяин, Аполлон Борисович, — сказал майор.

— Стараемся, — скромно наклонил голову Свирьин.

— Кстати, интересное у вас имя… Оно, так сказать, обязывает…

— Бабушка, — ответил подшкипер. — Ее работа… Она у меня учительница в Мордовии, сейчас, конечно, на пенсии. Влюблена была в Гомера, мифы древних греков. Вот и наградила внука имечком. Сейчас вроде ничего, а в мореходке проходу не давали…

— Вы мореходное училище закончили? — спросил Ткаченко.

— Не закончил… Ушел с третьего курса. По семейным обстоятельствам.

Зачем, подумал он, знать ему, что его выгнали за самовольные отлучки и организацию коллективной пьянки… Впрочем, если эта фирма мною заинтересовалась, то меня уже просветили рентгеном.

Ткаченко удовлетворился ответом и спросил:

— А как у вас с огнетушителями?

— Олл райт до полного о’кея, — ответил Свирьин. — Целых два и оба на штатных местах.

Майор подошел к переборке и снял с нее огнетушитель.

— По виду в исправном состоянии. А в нем случайно не контрабанда, Аполлон Борисович?

— Что? — испуганно спросил подшкипер.

— Шутка, — улыбнулся Владимир. — Но в каждой шутке… Я почему о контрабанде. Не в ней суть. Это не по моей части. Но если там, — он похлопал по корпусу огнетушителя, — не то, что положено, огнетушитель не сработает. А вдруг пожар?

Подшкипер облегченно рассмеялся.

— Тогда — туши свет, — сказал он.

— Именно… Бывали примеры — трикотин в них провозили. А недавно один деятель, это не у вас, в Балтийском пароходстве было, десять джинсов сюда запихал. И как только умудрился втиснуть? Держите!

Ткаченко неожиданно бросил огнетушитель Свирьину. Подшкипер поймал его, только вот удержать не сумел. Огнетушитель ударил о палубу, выбросив пенную струю. Она яростно хлестнула по стеллажам с красками, и Аполлон Борисович самоотверженно бросился на обезумевший огнетушитель, накрыв его телом.

XLIX

В первые сутки пребывания на теплоходе «Калининград» Владимир Ткаченко бегло осмотрел почти все помещения, которые так или иначе находились в заведывании членов экипажа. Ему хотелось как можно скорее обозначить свой интерес для команды, среди которой скрывался пособник иностранной разведки, известный теперь чекистам под псевдонимом — седельный мастер, шорник.

И повсюду его сопровождал подшкипер Свирьин.

Аполлон Борисович несколько успокоился, он понял, что судя по всему мнимый «пожарник» не подозревает, кого удружил ему в проводники старший помощник капитана, хотя и понимал: Ткаченко ищет именно спрятанное им, Шорником. Он уже улучил минутку и позвонил герру Краузе в каюту, намереваясь договориться о встрече, но того не оказалось на месте.

Пришлось дождаться утра. По условному звонку Гельмут Вальдорф выбрался на палубу, чтобы встретиться с подшкипером.

— Ну, — спросил он, — что еще стряслось? Предстоит заход в Севастополь или Батуми?

— Хуже, — сказал Свирьин.

Он коротко объяснил сложившуюся ситуацию. «Влипли, — подумал гауптштурмфюрер. — Этот тип возник здесь неслучайно. Но что произошло? Раскололся Конрад?»

Подшкиперу он ответил спокойно и рассудительно.

— Давайте без паники, Шорник… Появление на борту теплохода чекиста еще не повод к беспокойству. Не сомневаюсь, что он находится здесь с обычной профилактической целью, и его задачи никак не связаны с нашей операцией. Иначе к нему не приставили бы именно вас.

— Вот и я считаю, — вклинился Свирьин.

— Считаю здесь только я, — жестко оборвал его Гельмут Вальдорф. — Успокойтесь и помогайте товарищу осматривать судно. У вас он уже был?

— Так точно! У меня все в порядке…

— Тогда о чем вам беспокоиться? Вот только глаз с него не спускайте и в случае осложнения обстановки немедленно докладывайте. Где он сейчас?

— Собирается завтракать в кают-компании. Потом пойдем с ним вместе в обход.

— Отлично! Часов в одиннадцать, когда вы утомитесь, пригласите «инспектора» в бар на чашку кофе. Я буду там тоже. Вы мне его покажете, этого чекиста, Шорник.

О сообщении Свирьина гауптштурмфюрер немедленно рассказал Биг Джону и Раулю.

— Вы действовали правильно, герр Краузе, — сказал Биг Джон. — Успокоили Шорника, поручили ему следить за подсевшим в Ялте чекистом, скоро подшкипер вам его покажет, мы тоже будем знать этого человека…

— Знать! — фыркнул Рауль. — Может быть, еще и на брудершафт с ним пить? Убирать его надо… И немедленно! Мы слишком наследили в России! Вот вам и первый привет от русской контрразведки…

— Хорошая мысль, Рауль, — спокойно сказал Биг Джон. — Я о брудершафте… Надо будет выпить с ним сегодня. В первый и… последний раз. Вы поняли мою мысль?

— Естественно, — проворчал, успокаиваясь, Рауль. — А если он здесь не один?

— Герр Краузе будет следить за чекистом независимо от Шорника. Самому же подшкиперу надо поручить выяснить: встречается ли этот «пожарник» еще с кем-либо, кроме членов экипажа. Так мы установим его сообщников.

Владимир Ткаченко не возражал против чашечки кофе, предложенной Свирьиным после более чем двухчасового обхода судовых помещений. В этот момент они находились в районе бытового комплекса лайнера, где были расположены прачечная, гладильня, мастерская по ремонту белья и другие подобного рода службы.

Оттуда майор позвонил Алисе.

— Хочу угостить тебя кофе, — сказал он. — Теперь моя очередь. Приходи в бар «Синяя птица».

Они с подшкипером сидели уже за столиком, когда в бар вошла Алиса.

Свирьин аж расплылся весь, увидев молодую женщину, мгновенно поднялся и замахал рукою, приглашая Алису.

— Милости прошу, — слащавым голосом начал он, — милости прошу к нашему шалашу. Кофе, оранджюс, мартини?

Алиса улыбнулась Владимиру и строго взглянула на подшкипера.

— Только кофе, Свирьин, — сказала она. — Сейчас ведь рабочий день, кажется…

— Именно, Алиса Петровна! — воскликнул Аполлон Борисович. — Я мигом…

Алиса присела рядом с Владимиром.

— Сурово ты обошлась с Аполлоном… Такое позволительно лишь Афине Палладе, — шутливо сказал он.

— Знаешь, этот Свирьин… Есть в нем нечто… Сама не могу сказать, что именно, а только настораживает он меня.

— А на мой взгляд — толковый парень, — не согласился с Алисой майор Ткаченко. — Хороший специалист, старпом его хвалит, хотя ваш Ларионов явно не из тех, кто щедр на комплименты. А за тобой наш Аполлон не ухаживает часом?

— Ревнуешь? — усмехнулась Алиса. — Если и ухаживает, то своеобразно. С помощью Папы Хэма.

— Не понял… Объясни.

Но тут к столику подошел Свирьин с чашкой кофе и тарелкой, на которой лежали пирожные. Разговор о нем, естественно, прекратился.

— До обеда вы свободны, Аполлон Борисович, — сказал Владимир, когда с кофе и пирожными было покончено. — Я поброжу по судну один. Потолкаюсь среди пассажиров, посмотрю, как они противопожарно воспитаны.

— Вообще-то они, эти, которые из загнивающего мира, правила не нарушают, — сообщил подшкипер. — Написано ежели — «No smoking!» — так никто цигарку не запалит. А если, сказано «No passage! — проход запрещен!», значит, никто сюда не полезет. А вы, Алиса Петровна, в читалке будете?

— Нет, я с Владимиром Николаевичем прогуляюсь… До обеда у меня в работе окошко.

«Судя по всему — они давние приятели, — с тревогой подумал Свирьин. — А что, если и эта библиотекарша тоже? Конечно! Они работают в паре… Как я это сразу не сообразил! Сообщить этому херру? Нет, подожду еще… Зачем девку прежде срока ставить под удар. Необходимо понаблюдать за ними».

— Как ваш Хемингуэй, Аполлон Борисович? — спросила Алиса. — Осваиваете?

— «По ком звонит колокол» читаю, — ответил подшкипер. — Толковая вещь, но багаж у меня маловат, практики недостаточно. Мне бы вот еще «Английскую поэзию в русских переводах», Алиса Петровна… Интересуюсь стихами Джона Донна. «И не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе…»

— Браво, Аполлон Борисович! — воскликнул Владимир.

— Хочу в концерте выступить, — смущенно улыбаясь, сказал Свирьин, — в самодеятельности… Стихи буду читать на английском.

Когда они неторопливо шли по променад-деку, Ткаченко глазами показал на миссис Томсон. Облачившись в довольно легкомысленный для ее возраста купальник, Екатерина Ивановна непринужденно умостила свое изрядно загоревшее, спортивное тело в полосатый шезлонг. Рядом с нею загорали атлетически сложенный парень и длинноногая девица, красотою которой Владимир невольно залюбовался.

— Подойдем поздороваться? — предложил он Алисе. — Это, наверно, ее племянник с невестой, о которых говорила миссис Томсон.

— Какая тебе польза от разговоров с иностранкой, в жилах которой пусть и течет русская кровь?

Красота невесты племянника, Ткаченко вспомнил, что миссис Томсон называла его Биллом, не осталась незамеченной для Алисы. Поэтому ее реакция была вполне понятной, хотя внутреннее неприятие складывающейся ситуации было подсознательным. Женщина — она всегда женщина…

— Малышка, — мягко возразил Владимир, — на борту вашего лайнера для меня полезны любые разговоры. Прости меня, но сейчас я не прогуливаюсь с тобой по палубе, а нахожусь на службе.

— Володя, — виновато проговорила Алиса, — не сердись… Не привыкла еще. Пойдем к ним, конечно.

Теперь их заметила и миссис Томсон, она замахала рукой.

— Идите сюда, земляки! — крикнула она по-русски. — Я познакомлю вас с американской молодежью…

Билл оказался студентом Принстонского университета, учился на философском факультете. Элен закончила женский колледж в Сакременто, столице штата Калифорния.

— Для девушки, которая собирается выйти замуж, этого вполне достаточно, — сообщила Элен, кокетливо стрельнув глазами на Владимира Ткаченко. — Не правда ли, мистер…

— Мою фамилию трудно выговорить на английском языке, — как бы не замечая атаки выпускницы колледжа, сказал майор. — На ваш язык она переводится как «Уивер» или «Уэбстер».

Оба этих слова в переводе на русский означали «ткач». — Лучше «Уэбстер», — решил Билл, — это одна из распространенных в Штатах фамилий, почти как ставшая уже нарицательной фамилия «Смит».

— Кстати, эта фамилия и у славянских народов самая популярная, — вступила в разговор Алиса. — У меня, наверно, не менее десятка знакомых с фамилией «Кузнецов». А сколько у нас Ковалевых, Ковалей, Ковальских…

— Вот видите, — подхватила Екатерина Ивановна, обращаясь к племяннику и его невесте, — как я бываю права, когда твержу у нас дома, что русские удивительно похожи на нас, американцев, и что единственная альтернатива в наших взаимоотношениях — дружба. Недаром Франклин Делано Рузвельт в своей речи, посвященной памяти творцу Декларации Независимости Томасу Джефферсону, речи, которую он не успел прочитать, тем не менее, записал: «Если мы хотим уцелеть, не только мы, а цивилизация вообще, мы должны развивать способность всех людей на земле мирно сосуществовать».

— Браво, тетушка! — воскликнул Билл. — А я и не знал, что идею мирного сосуществования выдвинул наш Рузвельт…

— Эта идея принадлежит в первую очередь Ленину, — заметил Владимир.

— Так-то вот, дорогой Билл, — язвительно усмехнулась миссис Томсон. — Один умный человек сказал: невежество — страшная и огромная сила, и никто не знает, что она сумеет натворить в будущем… Если что и погубит Америку, так это невежество рядовых ее граждан в области политики и истории.

— Тетя Кэт, — ласково погладила миссис Томсон по плечу Элен, — после недельного пребывания в России вы совсем покраснели… И не только от черноморского солнца.

— Дома вы были только розовой, — улыбнулся Билл. — И кто это выдал афоризм про невежество?

— Карл Маркс, — ответила за миссис Томсон Алиса. — Это его слова…

— Тетя Кэт — марксистка! Какой ужас! — Билл вскинул руки с деланным испугом.

Все рассмеялись.

— Может быть, попробуем воду в бассейне? — предложил майор Ткаченко, или с собственной легкой руки — мистер Уэбстер.

L

К Босфору подходили, когда солнце уже село, стало темно.

Капитан Устинов стоял на крыле мостика.

— Еще пять право, — негромко сказал он третьему штурману.

— Еще пять право! — отозвался Руденко.

— Сколько на румбе, Подгорный? — крикнул через открытую дверь в рулевую рубку капитан.

— Двести градусов! — отозвался рулевой матрос.

— Так держите пока… Штурман, наше место!

Василий Руденко подался к экрану радиолокатора и тут же сообщил:

— Около мили слева от фарватера, Валентин Васильевич…

— Сейчас выйдем на линию. Внимательно следите за створами, Василий Степанович.

В это время на мостике возник Владимир Ткаченко. Он осторожно пододвинулся к Устинову, стараясь никому не помешать.

— Это вы, Владимир Николаевич? — заметил «пожарного инспектора» капитан. — Совсем кстати… Я уже хотел посылать за вами.

— Вышли на створы! — крикнул Руденко. — Створы, товарищ капитан!

— Не так громко, Василий Степанович, — заметил Устинов. — Кричите так, будто на судне пожар… Тьфу-тьфу! А у нас на борту инспектор.

Капитан говорил так, что чувствовалось: на лице его появилась невидимая в темноте улыбка.

— Пойдемте ко мне в каюту, — предложил он Ткаченко. — А вы, штурман, приведите судно на створы и идите по ним минут пятнадцать. Пригласите на мостик старпома. Начинайте связываться с лоцманской станцией Стамбула. Скоро вернусь…

В каюте капитан открыл сейф и протянул Ткаченко листок.

— Получил для вас шифровку. Вот… Посмотрите.

Устинов смотрел на майора с тревогой на лице. Владимир Ткаченко ободряюще улыбнулся ему и принялся читать текст радиограммы:

«Приехал дядя Моня в отпуск из Одессы тчк По роду болезни врачи рекомендуют грязи Красного Лимана тчк Он хочет дождаться тебя из рейса тчк Сообщи дату прихода зпт будем встречать тчк Обнимаю тчк Тетя Дора».

На самом деле текст, подписанный генералом Вартаняном, означал следующее:

«Согласно проверенным источникам наши гости знают вас в лицо тчк Будьте предельно осторожны тчк В следующий сеанс связи получите условные изображения ваших подопечных тчк Возможно передадим имя сообщника на судне тчк Желаю успеха».

— Что-нибудь серьезное? — спросил капитан, хотя и понимал: ответа не получит, только вот не мог не проявить участие к этому такому ладному парню. Устинову всегда хотелось иметь сына, но судьба вкупе с Галиной Викторовной, супругой, подарила ему троих дочерей.

— Дядя Моня лечит грязью геморрой, — на полном серьезе, понизив голос, будто речь шла о великой тайне, сообщил Устинову майор. — Он очень гордился своей болезнью, считает ее аристократической. Но в санатории ездит исправно…

Потом Владимир оставил несколько дурашливый тон и задушевно сказал, тронув Устинова за локоть.

— Извините, Валентин Васильевич…

— Да я понимаю, — усмехнулся капитан. — И поделом мне…

— Скоро будем в Стамбуле? — переменил тему Ткаченко.

— Скоро, — ответил Устинов. — Но сегодня вечер уйдет на швартовку, а на ночь я пассажиров и команду на берег не пущу. Все экскурсии и выходы в Стамбул — завтра с утра. Отдыхайте, Владимир Николаевич, а мне пора на мостик.

LI

— Вы уверены, что этот парень из КГБ? — спросил Биг Джон у херра Краузе.

— У меня нет оснований сомневаться в словах Шорника, — ответил гауптштурмфюрер. — И потом, посудите сами. Как выяснил подшкипер, «пожарный инспектор» появился на борту в Ялте. Хотя, если он из Москвы, то скорее всего прибыл бы в тот порт, где находится пароходная контора.

— Действия русских непредсказуемы, — назидательно вклинился Рауль. — Этому учат нас в специальных разведшколах.

— Спасибо за напоминание, Рауль, — сказал Биг Джон, — но ситуация складывается непростая, советую тебе мобилизоваться.

— Я свою точку зрения уже объявил: чекиста надо ликвидировать. В любом случае — за нами он следит или за кем-то еще — его присутствие на борту «Калининграда» представляется мне крайне опасным.

— Согласен с Раулем, — вставил Гельмут Вальдорф.

— Принимается, — согласился Биг Джон. — Где и как?

— Через пять минут контрольный звонок Шорника, — сообщил гауптштурмфюрер. — Он ведет постоянное наблюдение за чекистом и в назначенное время дает мне знать, где он сейчас и чем занимается.

— Что ж, — сказал Биг Джон, — примем окончательное решение через пять минут.

Пока шел вышеприведенный разговор, Владимир Ткаченко прогуливался по палубам пассажирского лайнера, вставшего к причалу Стамбульского порта. С одной стороны — он находился здесь в качестве пожарного инспектора и поэтому вполне резонно заглядывал в любой уголок судна, в места расположения щитов с инвентарем, особый предмет его внимания, проверял, как несут матросы специальную пожарную вахту. А с другой стороны, у майора Ткаченко было достаточно свободного времени, чтобы на законном, так сказать, основании проводить его в развлечениях, предназначенных для иностранных туристов.

Сейчас он остановился у дверей бара «Робин Гуд», в котором были установлены электронные автоматы, помедлил немного, потом решительно толкнул дверь и вошел в помещение, интерьер которого был выдержан в духе средневекового английского кабачка.

Подошел к автомату «Электронный лук» и нерешительно погладил приклад стилизованного арбалета.

Будто бы случайно, невзначай рядом возник Биг Джон.

— Не хотите ли сразиться со мной, сэр? — спросил он у Ткаченко на английском языке.

— Давайте попробуем, — согласился Владимир.

Они наменяли у бармена специальных латунных кружочков и принялись стрелять по электронной «дичи».

Рауль, сидевший за стойкой, незаметно наблюдал за игроками. А Гельмут Вальдорф устроился за столиком в углу. Перед ним стоял бокал, дымилась чашка крепкого кофе.

Биг Джон безнадежно проигрывал майору Ткаченко. Впрочем, он и не старался стать победителем.

— Вы прекрасный охотник! — воскликнул восторженно Биг Джон. — Настоящий ковбой с Дикого Запада или канадский таппер!

— Ну что вы, — смущенно отозвался Владимир. — Я русский…

— Не может быть! У вас такой английский… Я подумал, что вы парень из Оксфорда. Надо же так ошибиться…

— А вы, судя по выговору, американец? — спросил майор.

— Нет, я швейцарский гражданин, меня зовут Жан Картье. В Штатах мне довелось учиться. Колумбийский университет в Нью-Йорке, сэр.

— Зовите меня просто Биллом, — попросил Ткаченко. — А фамилия моя переводится на английский, как «Уэбстер».

— О’кей, мистер Уэбстер! Тогда я для вас просто «Ванья»… Это правильно?

— Правильно, Ваня, — улыбнулся Владимир.

— И увидел Бог, что это хорошо… Мне нравятся русские парни, хотя наш предок вернулся из России с обмороженной ногой, ему отняли ее уже в Пруссии. Он ходил к вам с Великой Армией Наполеона.

— Незваные гости у нас не в чести, Ваня, — сказал Владимир. — А ежели пожалуете к нам с открытой душой — милости просим.

— За это надо выпить, Билл, — предложил Биг Джон. — Подожди, я сейчас. Выпивка за мой счет.

Он подошел к стойке бара и вскоре вернулся с бокалами в руках.

— Давайте сядем вон там, — сказал Жан Картье, «швейцарский гражданин», и кивнул в угол, где сидел перед таким же нетронутым бокалом Гельмут Вальдорф.

Биг Джон спросил у «старого джентльмена» разрешения присесть и подозвал Владимира Ткаченко. При этом он загородил от майора стол, на котором стояли бокалы. В этот самый момент гауптштурмфюрер неуловимым движением бросил в бокал Владимира таблетку, она мгновенно растворилась в вине.

Это было последнее новое средство, разработанное в секретной научной лаборатории разведывательного управления, вещество, которое вызывало спазм сердца и, следствие этого — инфаркт миокарда.

— Мы славно с вами постреляли, русский парень, — сказал Биг Джон. — Я пью за ваше здоровье, мистер Уэбстер!

Разведчик непринужденно обратился к Гельмуту Вальдорфу.

— Выпейте с нами, сэр… Русские хорошо стреляют. Не правда ли?

Гауптштурмфюрер вежливо улыбнулся, молча кивнул и поднял бокал, поднес его на уровень глаз, внимательно глянул в лицо русского контрразведчика.

«Никогда не доводилось видеть их, чекистов, так близко, — подумал Вальдорф. — Обыкновенный парень… Но почему у меня вдруг онемел язык?»

«Знакомое лицо… Где я мог его видеть? — силился вспомнить Владимир Ткаченко, глядя на гауптштурмфюрера и никак не связывая пока облик этого пожилого, но моложавого на вид интуриста с внешностью «эстонского капитана», о котором ему говорил метрдотель морского кафе «Ассоль».

Майор не видел, как в бокал ему подбросили дьявольское снадобье. Но нечто, неосознанное им до конца, заставило его предпринять мгновенно пришедшую в голову меру предосторожности.

Владимир Ткаченко уже готовился пригубить из бокала, и тут он вдруг опустил его на стол.

— Одну минуту, джентльмены, — сказал майор, — Я познакомлю вас с русским обычаем. Перед тем как выпить, мы делаем так…

Ткаченко принялся быстро и одновременно передвигать все три бокала. Бокалы мелькали по столу, и когда Владимир остановил их движение, ни Биг Джон, ни Гельмут Вальдорф не могли сказать, в каком бокале растворена «инфарктная» таблетка.

— А теперь выпьем, друзья, — предложил майор.

Мнимый Жан Картье и херр Краузе в замешательстве переглянулись. Владимир заметил это, но понять подлинный смысл происходящего, конечно, не мог, пришло лишь осознание, что он вовсе не пережал со своим фокусом.

— Интересный обычай, — натянуто улыбаясь, сказал Биг Джон и вдруг вскочил со стула.

— Пауль! — закричал он и махнул кому-то из группы входивших в «Робин Гуд» туристов, будто увидел знакомого.

При этом резком движении все три бокала опрокинулись.

— Прошу простить меня, — начал извиняться Биг Джон, но майор Ткаченко жестом остановил его.

— Пустяки, — сказал. — Не берите в голову, Ваня. Сейчас мы все равно будем пить с вами по-русски.

Часа через три на столике, за которым сидели Владимир — мистер Уэбстер, Ваня — «швейцарский гражданин» и Гельмут Вальдорф, находились две опорожненные бутылки с виски.

Гауптштурмфюрер спал, или притворялся, опустив голову на грудь. Ткаченко помог Жану Картье выбраться из-за стола, поддерживая его за локоть. Сам он тоже покачивался, когда выводил Биг Джона из бара и провожал его до каюты, где помог найти ключ и открыть дверь.

— Гуд найт, — сказал майор на прощанье. — Спокойной ночи…

Биг Джон вошел, качаясь, в каюту, закрыл дверь изнутри на ключ, двинулся в гальюн, совмещенный с ванной и умывальником, глянул в зеркало, сильно потер ладонью лицо, и когда отнял руку, то смотрел на себя уже трезвым, осмысленным взглядом.

Владимир Ткаченко, едва закрылась дверь каюты Биг Джона, перестал качаться. Он внимательно глянул на номер каюты и твердым шагом направился по коридору. Когда он проходил через холл, там ждал его, развалившись в кресле, Рауль. Он незаметно проводил майора внимательным взглядом.

LII

Теплоход «Калининград» отошел от причала Стамбульского порта, миновал Босфор, пересек Мраморное море и теперь проходил Дарданелльский пролив, который древние греки называли Геллеспонтом. Все пятьдесят восемь километров пролива лайнер проходил, держась ближе к высокому, с крутыми обрывами европейскому берегу. Малоазиатский берег, более отлогий, амфитеатром поднимающийся к горе Иде, проходил мимо левого борта «Калининграда».

— Скоро Средиземное море, — сказал капитан Устинов. — После стоянки в Пирее и островов Эгейского моря обогнем Пелопонесс, свернем направо и подадимся к месту назначения. И никаких, слава Богу, больше заходов…

— Не любите заходить в порты? — удивился Владимир. — А мне казалось: моряки уходят в океан для того, чтобы поскорее пересечь его и прибыть в другой порт.

— Вообще-то, Владимир Николаевич, так оно и есть, — согласился Устинов. — Особенно, когда ты молод и каждый порт для тебя внове. Но приходит время, в котором уже нет места для поисков «терра инкогнита». Новый Свет открыл за пятьсот лет до тебя Колумб, да и своих личных маленьких открытий ты сделал предостаточно, устал… А сколько суеты, бумажной волокиты, обязательных переговоров с должностными лицами сваливается на капитана в порту! К этому прибавляется забота об экипаже и пассажирах, отпущенных на берег, где может с каждым из них случиться непредсказуемое… Нет, в открытом море куда спокойнее, надежнее, что ли. И теперь я куда лучше понимаю адмирала Макарова, заявившего: «В море — значит, дома».

Они сидели в каюте Валентина Васильевича: капитан сам позвонил Владимиру и пригласил на глоток парагвайского чая — «джербе мате». Майору не доводилось еще пробовать мате, хотя он и слыхал об этом южно-американском напитке, да и капитан Устинов ему нравился все больше, поэтому Ткаченко с радостью согласился.

— Собственно говоря, это и не чай вовсе, — сказал капитан, насыпая в матейницу — округлую чашечку, сделанную из небольшой высушенной тыквочки, инкрустированную серебряными и золотыми пластинками, нечто, весьма похожее на табак-самосад. — Мате изготовляют из растений семейства падубовых. Это кустарники или деревья, покрытые многолетними листьями, с мелкими белыми цветами, всего известно полторы сотни видов падубовых… Растут они по всему миру, но тот, что дает мате, его называют еще гонгонои, встречается только в Парагвае и Бразилии. Листья его содержат кофеин, и потому напиток весьма бодрящий. Сейчас попробуете сами.

Капитан Устинов залил мате горячей водой из недавно закипевшего чайника, предупредив, что вода должна быть не кипятком, а градусов на девяносто пять, вставил в матейницу серебряную трубочку, потянул из нее глоток и передал Ткаченко.

— Теперь вы, — сказал он. — Так пьют мате в Аргентине.

— Как трубка мира, — определил Владимир, принимая чашечку с парагвайским чаем.

— Именно так. В Аргентине, едва гость переступил порог твоего дома, ты готовишь мате и протягиваешь ему.

Капитанское угощение понравилось майору, а Валентин Васильевич добавлял и добавлял горячую воду, до тех пор, пока на поверхности не перестала образовываться пена.

— Теперь все, — сказал Устинов. — Я вот что хотел предложить… Пообедайте у меня в каюте, Владимир Николаевич, побеседуем за трапезой. И если вы не против… Словом, я пригласил Алису Петровну украсить нашу мужскую компанию. Нет возражений?

— О чем разговор, Валентин Васильевич! — воскликнул Ткаченко.

«Ох, капитан, — подумал Владимир, — старый морской волк… Он ведь все сумел заметить и сообразить. Хитрован эдакий!»

Когда обед подходил к концу, Алиса вздохнула:

— Как жаль, что в нашем маршруте не значится остров Крит…

— Хотите найти там остатки нити Ариадны? — подшутил капитан.

— Нет, я вспомнила, как третьего июля 1908 года итальянский археолог Луиджи Пернье нашел в акрополе древнего города Феста диск из хорошо обожженной глины. С обеих сторон этот небольшой по размерам диск, примерно шестнадцати сантиметров в диаметре, покрывала спиралевидная надпись, она была составлена из аккуратно нанесенных при помощи особых штемпелей рисунков-иероглифов.

— Критское древнее письмо? — спросил Владимир.

— Нет, надпись была сделана на неизвестном для ученых языке, — сказала Алиса. — Ни Луиджи Пернье, ни другие ученые не смогли прочитать надпись. Сделал это недавно москвич Геннадий Гриневич, по профессии геолог. Он оттолкнулся от известного факта: у наших предков было свое письмо, истинный язык Древней Руси, который вытеснила азбука Кирилла-Константина. На этом языке, равно как и на греческом, были записаны договоры русских князей с Византией 911 и 941 годов. Некоторые знаки праславянской письменности совпадали с кириллицей и глаголицей…

— Видимо, Кирилл творчески осмыслил уже имевшиеся культурные традиции славян, — заинтересованно заметил Валентин Васильевич.

— Потому и чтят его так, вместе с братом Мефодием, в славянском мире вот уже тысячу лет, — проговорил Владимир Ткаченко. — Но ты продолжай, продолжай, Алиса!

— Не буду рассказывать вам про долгий путь Гриневича к расшифровке Фестского диска. Скажу только, что аналогичные знаки он нашел и на глиняном горшке, обнаруженном под Рязанью, и на грузиках Троицкого городища в верховьях Москвы-реки, и на шахматной фигурке с Темировского поселения. Словом, когда Гриневич понял, что надпись на Фестском диске идентична праславянскому письму, он прочитал ее за одну ночь.

— Невероятно! — почти разом воскликнули капитан и Владимир Ткаченко.

— Представьте себе, — сказала Алиса. — Так вот что написано было на диске: «Народ русичей вынужден был оставить свою прежнюю родину — Русиюнию, где на их долю выпало немало страданий и горя. Новую землю, новую родину русичи приобрели на Крите. И пусть здесь, возможно, наше временное пристанище. Эту новую родину надо беречь, защищать ее, радеть о ее мощи и силе». Текст наполняет неизбывная тоска, от нее никуда русичам не деться, не излечиться.

Алиса замолчала. Не обронили ни слова и Валентин Васильевич с майором. Мысленно они были там, на загадочном острове Крите, овеянном мифами и легендами.

— Но главное впереди, — встрепенулась Алиса. — Ведь я вам не сказала, что надпись на Фестском диске была сделана за 1700 лет до нашей эры…

— До нашей эры? — изумился Устинов. — Тогда выходит, что Русь…

— Существовала уже четыре тысячи лет тому назад, — прикинул Владимир. — И тогда выходит, что наши пращуры жили на Крите за сотни лет до Троянской войны… Фантастика!

— В каком смысле? — спросил капитан. — Вы не верите этому, Владимир Николаевич?

— Наоборот, — ответил Ткаченко. — Я всегда возмущался попыткам убедить нас, будто история России началась с принятия христианства в 988 году. Какая злая неправда, преследующая вполне определенную цель — сделать нас Иванами Непомнящими!

— Вы правы, — сказал капитан. — Чтобы уничтожить нацию вовсе не обязательно действовать огнем и мечом. Лишите народ истории и культуры, отсеките его духовные корни, связывающие со славными деяниями предков — и нация попросту засохнет. Коварный, иезуитский метод, которым так ловко пользуются современные русофобы — наши внутренние враги. И эта идея с праславянами на Крите, конечно же, приведет их в ярое бешенство. Я помню, как принялись травить писателя Алексея Югова, который высказал предположение о том, что Ахиллес, будучи скифским князем, вождем тавроскифов, является таким образом, и нашим отдаленным предком.

— Его книга «Думы о русском слове» есть у меня. Прав Югов или не прав, но в благородстве попыток писателя защитить русскую историю от тех, кто хотел бы выбросить наше прошлое за борт, ему не откажешь, — заметил Владимир Ткаченко.

— И вовсе не случайно, — добавила Алиса, — древнегреческие писатели сообщают, что топонимика Северного Причерноморья сохранила целый ряд названий в честь героя «Илиады» — Ахиллов остров, где его мать, богиня Фетида, поместила душу погибшего сына, Ахиллов мыс, Ахиллова гора в Крыму…

— Что же касается острова Крит, Алиса Петровна, — обратился капитан к молодой женщине, — то я вас прошу написать нечто вроде развернутого предложения для Управления пассажирского флота. Обоснуйте заход туда во время круиза с точки зрения исторической… попробуем убедить руководство. И подготовьте, пожалуйста, беседу о том, что вы нам сейчас рассказали. Поведайте о наших пращурах команде теплохода. Пушкин говорил по этому поводу: «Мы ленивы и нелюбопытны…» Будем же всячески опровергать справедливые — увы — слова поэта!

LIII

Вместе с Анатолием Андриановым, толковым парнем, студентом-заочником Одесского института инженеров морского флота, который, как узнал майор, был еще и председателем судового комитета, они снова прошли туннель гребного вала, хотя Ткаченко и понимал, что здесь ничего спрятать невозможно. Да майор и не пытался что-либо отыскать, ему надо было вести себя так, чтобы всем кто видел «пожарного инспектора», стало ясно: он ищет нечто. Не всем, конечно, для обычных моряков — Ткаченко просто дотошный инспектор, настырный «шланг». Так и сказал ему в спину один из мотористов сегодня утром, когда он выходил из рефрижераторного отделения. А вот те, кто посвящен в заговор, связанный с «ящиком Пандоры», поймут, что этот человек неспроста шныряет по всему судну, поймут и постараются избавиться от него, тем самым обнаружив самих себя.

Поднявшись из машинного отделения на палубу, где размещались каюты команды лайнера, Владимир Ткаченко сказал Андрианову:

— Спасибо, Анатолий. На сегодня все. Отдыхайте.

— Это время наступит еще не скоро, — усмехнулся старший электрик. — Завтра собираем группу народного контроля, надо подготовиться к выступлению…

— Тогда готовьтесь, — протянул-руку своему гиду Ткаченко. — Творческого вам вдохновения, Анатолий.

Майор поднялся на ботдек — шлюпочную палубу, достал сигареты, закурил. «Меня должны были уже засечь, — подумал он. — И тогда следят за каждым моим шагом… Пора бы и подставиться им, создать ситуацию, которая соблазнит их на попытку убрать меня. А может быть, эти «молодцы» не принимают меня всерьез? Сегодня мы это проверим…»

Он посмотрел на часы — в это время Алиса не работает. Наверно, она в каюте. Владимиру захотелось вдруг увидеть ее. Зайду, решил он, выбросил окурок в море и быстрым шагом направился в кормовую часть лайнера.

Когда Ткаченко опустился с ботдека по наружному трапу, он не заметил, как с юта внимательно наблюдал за ним подшкипер Свирьин.

Алиса была в каюте.

— Бог мой, — сказала она, посмотрев на Владимира, — ты стал похож на Кащея… Когда ел в последний раз?

— Не помню, — улыбнулся Ткаченко. — А Кащей — это вовсе неплохо. Ведь он бессмертный…

— Ладно, сиди уж, бессмертный… Или ты решил последовать совету Шекспира из того сонета, который цитировал мне на борту «Ассоли»? Сейчас я принесу что-нибудь перекусить из ресторана. А ты пока отдохни…

Она взяла с койки подушку, положила на диванчик, на котором присел Ткаченко, и вышла из каюты, направляясь в ресторан и не замечая, что за нею наблюдает вездесущий Свирьин.

«Надо показаться, — подумал майор, — надо показаться им… И поискать в районе продовольственных холодильных камер. Может быть, там «теплее»? Во всяком случае, сейчас в этом районе никого нет. Если меня засекли и ведут, то они сунутся и туда. Уж очень велик соблазн убрать меня в укромном месте».

Он посмотрел на часы и рывком поднялся, превозмогая усталость, с дивана.

Едва Ткаченко покинул каюту Алисы и направился к трапу, который вел вниз, к продовольственным помещениям «Калининграда», в каюте Краузе-Вельдорфа раздался звонок.

Гауптштурмфюрер снял трубку и поднес к уху не произнося ни слова.

— Завтра утром макароны по-флотски, — послышался голос Свирьина.

Вальдорф положил трубку на рычаг, поднял ее снова и позвонил в каюту Рауля.

— Иоганн, дружище, — сказал он, — вы любите русские спагетти?

— Обожаю, — ответил Иоганн Вейс, бросил трубку, вышел в коридор и без стука вошел в соседнюю каюту, в которой обитал Биг Джон.

— Он направился туда, — сказал Рауль.

— Идем, — коротко бросил Жан Картье.

Владимир Ткаченко подошел к грузовому лифту и внимательно осмотрел его. На лифте поднимали на палубу и опускали в холодильные камеры продукты. Перевозка людей в нем категорически воспрещалась, и потому лифт изнутри не управлялся, его можно запустить только с панелей, вынесенных наружу, одна была внизу, а другая, ее сейчас осматривал Владимир, наверху.

Ощущая в кармане электрический фонарик, майор стал медленно спускаться по освещенному трапу.

Вокруг было тихо.

Внимательно оглядев нижнюю панель управления лифтом, кабина его стояла тут же, на этом уровне, Ткаченко двинулся по скупо освещенному плафонами на подволоке коридору. Справа и слева были тяжелые двери с надписями «рыба», «мясо», «консервы», «масло», «фрукты», «овощи», «мука и мучные продукты».

Майор дошел до конца коридора, повернул обратно, и вдруг в этот момент погас свет.

Одновременно лязгнуло в шахте лифта, кабина дернулась и пошла вверх. Ткаченко достал из кармана фонарик, сжал его в левой руке, не включая.

«Вот оно, — подумал Владимир, — начинается… Парни обнаружили себя».

Ощупью он стал приближаться в темноте к шахте лифта.

В это время кабина достигла верхнего уровня, дверцы ее распахнулись, в кабину вошел Рауль, и Биг Джон отправил его вниз. Света в помещении по-прежнему не было.

Ткаченко слышал, как снова заурчал лифт, спуская кабину туда, где он сейчас находился.

Майор остановился, прислушавшись. Электрический фонарик он так и держал в левой руке, не включая его.

Снова, теперь уже внизу, раскрылась кабина лифта. Рауль осторожно вышел из нее и сразу ступил вправо, к переборке, замер, прикидывая, где может находиться загнанный им в угол чекист. Рауль знал, что он где-то здесь, выйти не успел, там его, до того как подойти им с Биг Джоном, караулил Гельмут Вальдорф.

Владимир Ткаченко слышал, как остановился внизу лифт и открылась его кабина. Только майор не видел ничего в темноте. И сейчас гадал, чего ради эти типы гоняют машину. Рауль так ловко выскользнул из лифта, что Владимир не уловил никаких посторонних звуков.

Он включил фонарик, осветил окружающее пространство. Фонарик Владимир держал в далеко отнесенной в сторону руке. «Если они рискнут стрелять, — подумал он, — то будут метить в источник света…» Это было слабым, но все-таки утешением.

Выстрелов не было.

При первой же вспышке Рауль быстро передвинулся назад и влево, спрятался в угол, за кабиной лифта. Здесь его Ткаченко, двигающийся к трапу и освещающий дорогу перед собой, не мог заметить.

Майор медленно приближался к трапу. Рауль, надев кастет на руку, ждал, когда тот повернет вправо, окажется к нему спиной. Тогда он резким ударом сбоку раздробит этому слишком бойкому чекисту висок, и смерть его объяснят сакраментальным несчастным случаем. Неосторожно спускался по трапу, неудачно упал — и делу конец. Переполошить экипаж русского лайнера убийством контрразведчика вовсе им не к чему. Но убрать его необходимо — тут уж нет никаких сомнений.

И тогда Ткаченко повернул, наконец, к трапу, Рауль быстро шагнул вперед, занес руку и резко ударил Владимира в правый висок.

Алиса принесла пищу в каюту и удивленно озиралась в пустой каюте.

— Ты куда запрятался, Соловей-разбойник? — спросила она. — Где ты, Кащеюшка?

Заглянула в душевую кабину, откинула полог койки, открыла даже узкие створки платяного шкафа, хотя и понимала, что сюда Владимиру никак не втиснуться.

Ткаченко нигде не было.

Алиса грустно посмотрела на поднос с тарелками и стаканом компота.

— Опять он на службе, — проговорила она и прикрыла иллюминатор. Потом некая мысль вдруг осенила Алису, молодая женщина, будто спохватившись, выбежала из каюты.

…Резко ударил Владимира в правый висок. Но в какую-то долю секунды майор Ткаченко отклонился, и удар кастетом пришелся в плечо.

Электрический фонарик выпал из рук Владимира, откатился в сторону и не погас.

Когда Рауль понял, что утратил преимущество неожиданного нападения, он попытался провести майору болевой прием с тем, чтобы сковать сопротивление Владимира, а потом нанести ему такой удар, который приняли бы за травму от несчастного случая.

Но Ткаченко успешно отбил попытки Рауля зажать его в болевом приеме. Оба противника были тренированными людьми, и схватка, завязавшаяся при неверном свете фонарика, проходила поначалу с переменным успехом. При этом Владимир Ткаченко, которому неизвестный ему пока Рауль нужен был живым, старался достать его физиономию кулаком, чтобы оставить на лице противника серьезные отметины.

А Биг Джон стоял у верхней панели лифта и прислушивался к тому, что происходит в трюме. Когда вдруг показалась Алиса, быстрыми шагами направляющаяся к шахте грузового лифта, Биг Джон отступил в сторону и укрылся за переборкой.

Алиса подбежала к трапу, ведущему к продовольственным камерам, увидела, что внизу темно, крикнула туда:

— Володя!

Потом нашла рубильник и включила свет. Едва он вспыхнул, Рауль рывком освободился от начавшего проводить захват Владимира Ткаченко и прыгнул в кабину лифта, захлопнув за собой дверцы. В этот момент Биг Джон подобрался к пульту и погнал кабину наверх. А ни о чем не подозревавшая Алиса бежала по трапу и звала.

— Володя! Где ты? Володя…

Потом она так и не смогла объяснить ни себе, ни Ткаченко, почему ее потянуло именно сюда, что подсказало сердцу Алисы, где находится подвергшийся смертельной опасности Владимир.

Сейчас, стирая кровь с подбородка, он поднимался ей навстречу.

LIV

Биг Джон с нескрываемой усмешкой смотрел, как рыжий Рауль удрученно рассматривает в зеркале подбитый глаз и багровую ссадину на подбородке.

— Ловко тебя отделал этот русский парень, — сказал он. — Теперь ты меченый, Рауль, и установить твою личность не составит для него труда.

— Ну и что? — огрызнулся ирландец. — Не пойман — не вор… Может быть, это ты меня так разукрасил… По дружбе. Или старик Краузе…

— Так-то оно так, — проговорил Биг Джон. — Синяк под глазом — это еще не улика… Только зачем нам обнаруживать себя раньше времени. Я, кажется, придумал нечто. Пойдем-ка в бар.

— Зачем? — удивился Рауль, но спорить с Биг Джоном не стал.

Они зашли в каюту Гельмута Вальдорфа. Гауптштурмфюрер лежал в каюте. Его безмятежный, какой-то домашний вид разъярил Рауля.

— Что вы тут кейфуете, черт побери!? — заорал он. — Вы должны были следить за этим русским… Где он сейчас?

Вальдорф медленно поднялся в койке.

— Прошу на меня не кричать, молодой человек, — стараясь сохранить достоинство, сказал гауптштурмфюрер. — Я вам в отцы гожусь…

— Избави Бог меня от такого папочки, — насмешливо сказал Рауль. — Где сейчас находится этот проклятый кэгэбист?

Гельмут Вальдорф внимательно посмотрел на лицо Рауля и позволил себе тонко улыбнуться, как бы понимающе извиняя ирландца за непочтительный тон.

— Русским занимается Шорник, — пояснил он, подчеркнуто обращаясь к Биг Джону, а не к Раулю. — Обо всех перемещениях чекиста он сообщает мне по телефону. Словом, все идет так, как предписано инструкцией. Сейчас объект находится в каюте этой молодой женщины, она заведует библиотекой, выдает книги иностранным пассажирам… Я считаю…

— Хорошо, — жестом остановил его Биг Джон. — Свои соображения сообщите нам позднее. Сейчас необходимо принять участие в небольшой, но весьма веселой операции. Идемте в бар, херр Краузе. По дороге я объясню вам в чем суть дела. А вы, Рауль, наденьте пока это…

Биг Джон протянул коллеге светофильтры.

В баре оба они подошли к стойке, а Гельмут Вальдорф уселся в углу, за столик, который был уставлен бутылками пива марки «Двойное золотое», их не успели еще убрать.

Рауль и Биг Джон переглянулись. Затем мнимый Жак Картье сильно толкнул Иоганна Вейса, да так, что тот полетел на туриста, сидевшего на вертящемся стуле, и сбил его на палубу. Не обратив на пострадавшего внимания, Рауль развернулся и сымитировал сильный удар, от которого Биг Джон взмахнув руками, полетел через весь бар, задевая по дороге столики, сшибая с них бутылки и бокалы.

В это же время Гельмут Вальдорф принялся быстрыми движениями метать пустые бутылки в центр столиков и через стойку бара в его витрину, увеличивая общую сумятицу.

Джентльмен, сбитый на палубу Раулем, вскочил на ноги и ловко ударил по уху ни в чем не повинного соседа.

Еще несколько мгновений — и в баре завязалась общая драка.

Один из задетых падением Биг Джона туристов, высокий лохматый парень, в белых брюках и майке с надписью «Техас» на груди, попытался опрокинуть столик. Но парень не учел того, что находится не в салуне Дальнего Запада, а на судне, где все столы и стулья прикреплены к палубе.

Не совладав со столиком, длинноволосый турист издал индейский боевой клич и принялся, широко загребая руками, сметать со столов посуду.

Его поймал сзади за шиворот Рауль, развернул к себе и, точно примерившись, ударил в глаз.

LV

В схватке, которую Рауль навязал Владимиру Ткаченко в трюме, майору тоже досталось порядком. Когда он снял в каюте Алисы рубашку, на плече его обнаружился крепкий синячище, правая рука действовала, но любое движение ею вызывало сильную боль.

Ныла и разбитая скула, ее смачивала холодной водой Алиса. Она хотела вызвать к себе в каюту судового врача, но Ткаченко не разрешил ей этого делать.

— Знаешь, — сказал он, — ты пойми меня правильно, но мне не надо приходить больше сюда.

— Почему? — удивилась Алиса. — Тебя здесь негостеприимно встречают?

— Ну что ты, глупенькая, — ласково улыбаясь, проговорил Владимир. — Попросту не хочу подвергать тебя опасности.

— Но как же ты? — растерянно спросила молодая женщина.

— Я на службе, лисонька… И за мной сейчас охотятся, понимаешь? Я стал объектом повышенной опасности, и лучше всего остальным держаться от меня подальше… Большего я тебе сказать не могу.

Он докурил сигарету и хотел бросить ее в открытый иллюминатор, но Алиса перехватила его руку.

— Туда нельзя, — сказала она. — Вот пепельница.

— Но за бортом только море, — удивился Ткаченко, — и одним лишним окурком я не так уж и загрязню его.

— Не в этом дело, Володя. Окурок подхватит ветром и затянет на палубу. Вот тебе и пожар…

Ткаченко громко, от души расхохотался.

— А еще пожарный инспектор, — сказал он. — Гнать меня надо с теплохода шваброй… Да, не сообразил.

— И вообще ты много куришь, — укорила майора Алиса.

— Ты права. Надо кончать с этим зельем. Давно пора.

— И что же? Не хватает силы воли?

— Да нет. Как-то не задумывался об этом…

— Вот возьми и брось, — предложила Алиса.

— Прямо сейчас?

— А что? Рискни проверить свою силу воли.

— Хорошо. Эта сигарета была последняя… Ну ладно, лисонька. Хватит меня врачевать, малышка. Мне надо пойти к капитану.

— Опять служба?

Владимир Ткаченко виновато развел руками.

— А что делать? Но я скоро освобожусь, и мы пойдем с тобой в кино. Мне говорил старпом, что для команды будут показывать новый фильм. «Без срока давности» называется. Наши товарищи хвалили. Хотел на берегу посмотреть — не удалось.

— А там тебе со мной можно появляться?

— Там можно. Ведь кругом будут свои. Хотя… Ну ладно. Я пошел.

Через десять минут майор постучал в дверь капитанской каюты.

Валентин Васильевич сидел за письменным столом и писал в толстом журнале. Увидев в дверях Владимира Ткаченко, он отложил паркеровскую ручку в сторону и поднялся «пожарному инспектору» навстречу.

— Вовремя, Владимир Николаевич, — сказал капитан. — Через пять минут начнется сеанс связи.

— Я готов, — ответил Ткаченко.

Устинов встревоженно посмотрел на лицо майора.

— Что это с вами?

— Первое знакомство с вашими гостями, Валентин Васильевич, — улыбнулся Владимир.

— Может быть, нужна помощь? Я могу выделить. У меня вон третий штурман заядлый каратист. Какой-то знаменитый пояс имеет… Давайте я его к вам примкну.

— Спасибо, Валентин Васильевич, — поблагодарил капитана майор Ткаченко. — Но пока в этом нет необходимости… Может быть, на заключительном этапе. Я дам вам знать.

— Но ведь вы рискуете, — начал капитан.

— Головой, — мягко оборвал его Владимир. — В этом смысл моей работы… У вас ведь тоже профессия повышенной опасности. Не пора ли нам в радиорубку?

— Да-да, — заторопился Устинов. — Идемте.

В радиорубке их встретил начальник судовой рации Михаил Юшков.

— Аппаратура отлажена, Валентин Васильевич, — сказал он капитану. — Сейчас начнется передача.

Для того чтобы Ткаченко получил составленные в управлении Комитета государственной безопасности с помощью фоторобота изображения гостей Никиты Авдеевича Мордвиненко, то бишь Конрада Жилински, сделанные на основе словесного портрета, решено было использовать аппаратуру, которая принимает с берега факсимильные карты ледовой и метеорологической обстановки.

— Пошла передача, — сказал начальник рации.

Капитан кивнул ему, и Михаил Юшков вышел из радиорубки, оставив Устинова и Ткаченко вдвоем.

Оба они внимательно следили за тем, как из аппарата медленно выходит специальная бумага, на которой возникли изображения, примчавшиеся на борт «Калининграда» через эфир.

Первым появился гауптштурмфюрер Гельмут Вальдорф.

— Старый знакомый, — сказал Владимир. — Морской волк, эстонский капитан…

— Капитан? — переспросил Устинов.

— Липовый, — коротко ответил майор, продолжая следить за выползающей бумагой.

— Уже видели его у нас на судне?

— Нет, еще раньше… На берегу.

Следом за изображением Вальдорфа появились схематические портреты Рауля и Биг Джона.

— Ага, — сказал Владимир, — вот и два других голубчика!

Вызванные вахтенным администратором матросы «Калининграда» разнимали спровоцированную Биг Джоном и Раулем драку в баре. Сами зачинщики улизнули под шумок, едва здесь появились русские моряки. Еще раньше скрылся херр Краузе, метатель пивных бутылок.

На вопрос, кто затеял драку, никто из туристов не смог ничего толкового ответить.

Активно помогал ликвидировать скандал и подшкипер Свирьин.

Когда капитан Устинов и майор Ткаченко вышли из радиорубки на мостик, к ним подошел старпом Ларионов.

— Драка, — сказал чиф мэйт. — В баре «У лукоморья» Валентин Васильевич.

— Кто? — спросил Устинов.

— Туристы, — пожал плечами Ларионов. — Перебрали и передрались. Но уже всех разняли. Посуду побили…

— Никто всерьез не пострадал?

— Нет, обошлось. Разве что синяков себе понаставили.

Ткаченко хмыкнул.

«Обошли меня, стервецы, — неожиданно весело подумал майор, но сумел оценить некую юмористичность ситуации. — Хитры супостаты…»

— Доложите обо всем письменным рапортом и пригласите ко мне директора круиза, — распорядился капитан. — И помните: завтра прощальный бал. Лично проследите за подготовкой и порядком, Арсений Васильевич.

LVI

Когда утром в каюту Рауля, не постучав, вошел Биг Джон, ее хозяин стоял перед зеркалом и делал примочку синяка под глазом.

— Брось, — сказал Биг Джон, — зря стараешься. Как говорят русские: мертвому припарки не помогут.

— Я еще, слава Всевышнему, живее любого живого русского, — проворчал Рауль.

— Надень светофильтры и ходи пока в них, — посоветовал Биг Джон. — У меня дурные новости, Рауль.

— Что случилось? «Калининград» возвращается в Россию?

— До этого они пока не додумались… Вальдорф виделся с Шорником. Парень дергается… Как бы Шорник не сломался раньше времени и не пошел к этому кэгэбисту, или к своему капитану, с повинной.

— Если он посыпется, то завалит херра Краузе. Нас, он, правда, не знает, но только я не уверен в этом старом нацисте. Вальдорф может и меня с тобой повязать, чтобы купить этим прощение русских.

— Резонно…

— Шорника необходимо убрать, Рауль.

— Новое осложнение, черт побери!

— И пусть это сделает сам гауптштурмфюрер. Я скажу ему, что это предусмотрено секретной инструкцией полковника Адамса.

— Неплохая идея, Биг Джон! — воскликнул Рауль, сообразив, что ему не придется заниматься этим неприятным пустяком.

В это же самое время Владимир Ткаченко неторопливо шел по променад-деку, внимательно, стараясь сделать это незаметно, разглядывая редких, к завтраку еще не звали, пока пассажиров. Всматриваясь в лица туристов, майор мысленно накладывал на них схемы полученных изображений. Но изображения не совпадали. Все трое, и Вальдорф и Биг Джон, и Рауль, отсиживались в каютах, они вовсе не собирались попадаться Владимиру на глаза.

Обойдя судно, майор направился к судовому лазарету. Там уже ожидала очередь к врачу кучка туристов, участников вчерашней драки. Но тех, кого искал майор, здесь не было.

Вышел от врача очередной пациент. Лицо его было заклеено кусочками пластыря.

Увидев остальных туристов, он смущенно отвернулся.

«Нет, — подумал Ткаченко, — сюда мои «приятели» не заявятся… Ладно, поищем в других местах. Куда они на фиг денутся?!»

— Хэлло, мистер Уэбстер! — окликнул его Билл Ричардсон. — Не хотите ли искупаться, пока вода еще чистая?

— Она всегда чистая, — возразил Владимир. — Воду в бассейне меняют регулярно.

— Если не считать того, что Средиземное море стало, увы, грязной лужей, — усмехнулся Билл.

— Между прочим, забортная вода, прежде чем ею заполнят бассейн, обязательно фильтруется, — терпеливо объяснил Ткаченко.

— Даже так? — удивился молодой американец. — Нет, русский сервис мне положительно по душе. Кстати, вы знаете» что моя невеста получила звание «Мисс Средиземное море» на конкурсе красоты?

— Мне уже сообщили об этом, — сказал майор Ткаченко. — От души поздравляю вас, мистер Ричардсон! Весьма сожалею, что не мог побывать на этом празднике… Но если бы я вошел в состав жюри, то вне всякого сомнения отдал бы свой голос за мисс Резерфорд. Впрочем, у нашего капитана, а это ведь он возглавлял жюри, отличный вкус.

— А вот и сама виновница сенсации! — воскликнул Билл. — И с нею моя любимая тетушка Кэт…

К ним подошли миссис Томсон и Элен Резерфорд, новоиспеченная «Мисс Средиземное море». Они поздоровались с Биллом и «мистером Уэбстером».

— Примите мои поздравления, мисс Резерфорд, — сказал Владимир Ткаченко и поцеловал Элен руку.

— Спасибо, — улыбнулась девушка. — Какой обаятельный джентльмен, этот капитан Устинофф! Но вы тоже производите впечатление, мистер Уэбстер…

— Элен, — строго сказала Екатерина Ивановна, — мистер Уэбстер — чужой жених. Твой стоит рядом.

— Тетя Кэт, — обиженно выпятила нижнюю губку Элен, — неужто вы в молодости никогда не кокетничали со стоящими того мужчинами?

— Я и сейчас не прочь, — рассмеялась миссис Томсон. — Особенно с таким молодцом, как наш друг мистер Уэбстер. Кстати, вы будете, конечно, на прощальном бале, который дает капитан?

— Непременно, — ответил Владимир.

— Тогда хотя бы один танец со мной, — попросила миссис Томсон. — Вы не откажете старой тетке Кате?

— Не откажу, Екатерина Ивановна, — по-русски сказал Ткаченко.

— Что он говорит? — спросила Элен.

— Мистер Уэбстер будет счастлив танцевать на прощальном балу с такой элегантной дамой — теткой твоего жениха, Элен, — усмехнулась миссис Томсон.

— Про этот бал только и разговоров среди пассажиров, — заметил Билл Ричардсон. — Сначала будет концерт, его дадут сами русские моряки…

— А это правда, мистер Уэбстер, что среди команды — половина профессиональных актеров? — спросила Элен.

— Чепуха, — решительно заявил Владимир. — В нашей стране — десятки пассажирских лайнеров, все они возят иностранных туристов. Это сколько же понадобится артистов-профессионалов?! Да, русский народ талантлив, почти каждый из нас и швец, и жнец, и на дуде игрец… Но эта явная выдумка, о которой вы меня спросили, Элен, явно нам льстит, хотя предназначена вовсе для другого.

— Я слыхал еще, будто всех нас ожидает некий сюрприз, — проговорил Билл.

— Мне сказала миссис Брэдли, эта крашеная блондинка, жена банкира из Милуоки, что русские везут в трюме медведя, — защебетала Элен. — Его выведут на сцену и предложат мужчинам с ним бороться. Не возьмешься ли попробовать, Билл?

— А какой медведь, Элен?

— Говорят, белый. Из Арктики.

— Тогда я готов с ним схватиться. А ежели цветной, то не стану, — заявил Ричардсон и расхохотался.

LVII

Подшкипер Свирьин сидел в своей каюте и играл сам с собой в бридж. Этой карточной игре обучил его Марчелло Пазолини. Аполлон Борисович пытался приобщить к ней ребят из палубной команды, но матросам заграничная игра в карты не показалась, они предпочитали забивать «козла» или читать книги, потому и приходилось Свирьину играть в одиночестве: «За себя, — говорил он, цинично ухмыляясь, — и за того парня…»

Едва подшкипер сдал карты для очередной партии, зазвонил телефон.

— Фифти файф — твенти ту? — спросил хрипловатый мужской голос. — Пятьдесят пять — двадцать два?

Подшкипер вздрогнул. Это был условный сигнал, которым Гельмут Вальдорф вызывал его на связь.

— Виноват, — сказал Аполлон Борисович, — но вы ошиблись номером…

И сразу положил трубку на рычаг, опасливо покосился на запертую дверь и стал торопливо собирать карты в колоду.

Согласно цифровому коду, переданному гауптштурмфюре ром, подшкипера ждали в районе плавательного бассейна, на правом борту.

Но Свирьин не пошел туда сразу. Он поднялся на главную палубу, заглянул в музыкальный салон, где несколько пар танцевали под музыку из динамика, оркестр должен был начать работу позднее, затем отправился в бар, уселся за стойку. Подшкипер наивно полагал, что обозначая свое присутствие в различных местах, он обеспечивает себе алиби. Зачем оно ему необходимо — на этот вопрос Свирьин вряд ли бы ответил. Просто он знал из прочитанных им детективов и просмотренных плохих фильмов, в хороших про алиби не говорят, это давно стало общим местом, что им, этим самым алиби, необходимо запастись, когда идешь на «дело». А свидание с представителем «фирмы», завербовавшей Шорника, Аполлон Борисович изначально считал преступлением, и это обстоятельство должно, конечно, считаться в какой-то мере смягчающим его бесспорную вину фактором.

Бармен заметил севшего за стойку подшкипера и вопросительно посмотрел на него.

— Как всегда, Анатоль, — сказал Свирьин. — Цитрус унд рашен водка… Исполни, земляк!

Анатолий Мордовцев, чернявый парнишка из Саранска, понимающе подмигнул подшкиперу, налил в чистый бокал «джус оранж» — апельсиновый сок, затем влил туда сто граммов водки, предназначавшейся только для иностранцев.

— На здоровье, Аполлон Борисович, — приветливо произнес бармен и аккуратно поставил бокал перед подшкипером, к которому относился с особой предупредительностью, поскольку знал, что Свирьин тоже родом из Мордовии.

Подшкипер залпом выпил сок с водкой и медленно сполз с крутого сиденья. Ох, как не хотелось выходить сейчас из этого такого уютного, прохладного бара! Сидел бы здесь хоть до утра… И надо же было ему так подзалететь с этой Деткой Диззи! Проклятый Марч… Чтобы такое придумать, как проучить волосана Пазолини?

Свирьин вздохнул, понимая, что ничего он так и не придумает, что Марчелло неуязвим, а вот ему, Аполлону, придется тянуть эту лямку, конца этому не видно, правда, «башлями» его не обижают, но какими «хрустами» измерить тот страх, который охватывает его по ночам, и днем тоже, при каждом телефонном звонке… Вот и сейчас подшкипер чувствует, как дрожат у него колени, как охватила все тело противная, изматывающая душу слабость.

— Запишешь, Толя, — сказал он, собираясь с силами.

Бармен кивнул.

Аполлон Борисович вышел из бара на левый борт. Он решил обогнуть бассейн с кормы и подойти к месту встречи на правом борту.

«Калининград» полным ходом пересекал Средиземное море. Солнце уже село и сразу, как это бывает на юге, на небе загорелись звезды.

Но звезды сейчас не занимали Свирьина. Он медленно брел вдоль борта, направляясь на ют, и не единой мыслишки не было в его запутавшейся, забубенной голове.

На юте подшкипер постоял с минуту, поглядел на фосфорецирующий кильватерный след, который оставлял лайнер за кормой.

И только на минуту, может быть, другую, вспомнилось ему детство, проведенное в районном городе Темникове, что стоит на мордовской реке Мокше, школьные походы в заповедник имени Смидовича, расположенный близ города, его могучие сосновые леса с примесью широколиственных пород, таинственные карстовые промоины, встречи с пятнистыми оленями, маралами, зубрами и необыкновенным красавцем — черным аистом…

— Черный аист! — прошептал Аполлон Борисович и горько усмехнулся. — Черный аист принес меня на этот свет…

На мгновение промаячило перед ним доброе лицо его матери, Феодосьи Захаровны, работницы Темниковского пенькозавода, души не чаявшей в единственном сыночке, которого оставил ей возвращавшийся после войны через Мордовию солдатик из Ардатова, помаячило там, в той стороне, откуда плыл «Калининград», и исчезло.

Аполлон Свирьин решительно оттолкнулся от релингов и направился к плавательному бассейну.

Но здесь никого не было. Подшкипер растерянно оглянулся. Из-за вытяжного вентилятора выдвинулась человеческая фигура. Свирьин всмотрелся и узнал господина Краузе.

— Добрый вечер, — сказал он, стараясь, чтоб голос его прозвучал достаточно бодро.

— Здравствуйте, Шорник, — ответил Гельмут Вальдорф. — Давайте отойдем в сторону. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Надо поговорить.

— Это верно, — согласился подшкипер. — Увидят — сразу настучат помполиту: Свирьин якшается с иностранцем.

— Тем более, — сказал гауптштурмфюрер, увлекая Аполлона Борисовича к фальшборту.

Там он сказал:

— Мы получили радиограмму, Шорник. Руководство нашей организации выражает вам благодарность за оказанную помощь. Теперь, когда передали нам известный груз, вы освобождаетесь от принятых ранее на себя обязательств. А по прибытии в конечный порт получите крупную денежную премию.

«Свободен! — мысленно вскричал Свирьин. — Я свободен… И премия… Как здорово, черт побери!»

Никто не уполномочивал Гельмута Вальдорфа сообщать Шорнику подобную информацию. Он применил сейчас старый, излюбленный им, кстати говоря, прием, которым всегда пользовался перед тем, как ликвидировать ставшего ненужным или опасным агента.

Нет ничего радостнее для человека, завербованного на компрометирующих материалах, «компрах», как выражаются профессионалы, чем сообщение: его отпускают на свободу, он вырвался из железных объятий специальной службы. И тогда агент вдруг расслабляется, утрачивает бдительность, перестает быть настороженным — и вот и бери его голыми руками.

И потом, считал гауптштурмфюрер, весьма человечно дать обреченному агенту, который все-таки работал на тебя, приносил некую пользу твоему делу, дать ему возможность испытать последний всплеск радости, почувствовать себя счастливым от иллюзорного представления, будто он освободился, хотя давно и каждому известно: от обязательств перед разведкой освобождает только смерть… Но об этом в такие минуты забывают и настоящие специалисты, куда ему до них этому жалкому Аполлону Свирьину, продавшему родину за иностранные портки и кассеты, на которых потерявшие совесть самцы и самки в человеческом обличье участвуют в свальном грехе, демонстрируют древние пороки и извращения.

Возликовал подшкипер Свирьин, а Гельмут Вальдорф, тем временем, примеривался, как удобнее зарезать Аполлона Борисовича. «Я сделаю его, как цыпленка», — решил гауптштурмфюрер, когда получил приказ Биг Джона.

Он мог использовать для убийства более современные средства, одолжив их у сообщников, но бывшему начальнику Легоньковского СД захотелось показать, как тверда еще его рука, которая сжимала сейчас в кармане нож с лезвием на пружине.

— Смотрите! — воскликнул Гельмут Вальдорф, протягивая руку в сторону моря. — Огонь…

Свирьин повернулся в указанном направлении, и тогда гауптштурмфюрер ударил его ножом под левую лопатку.

Удар был точным, но вот силы ему недостало. По всем расчетам лезвие должно было пробить сердце подшкипера, но дошло только до него и укололо сердечную мышцу.

И Свирьин закричал. В этом страшном и безнадежном крике были и страх, и боль, и призыв о помощи.

Подшкипер нашел в себе силы повернуться к убийце. Он обхватил «Кэптэна» за плечи и повис на нем, мешая тому нанести еще один удар, теперь уже спереди.

Гауптштурмфюрер испугался.

Собрав силы, он сбросил подшкипера с себя, тот упал на палубу, тихонько подвывая. Затем Вальдорф швырнул нож в море и перебежал на другой борт, поднялся на променад-дек, через тамбучину влетел во внутренние помещения и, едва переведя дух, стал пробираться в свою каюту.

Там он обнаружил, что руки и рубашка у него выпачканы кровью. Гауптштурмфюрер сорвал рубаху, выбросил ее в иллюминатор и тщательно вымылся.

Потом снял трубку и позвонил Биг Джону:

— Прошу вас, месье Картье… Зайдите ко мне, пожалуйста.

LVIII

О попытке убить подшкипера Свирьина майор Ткаченко узнал от Алисы, прибежавшей к нему в пятый полулюкс в крайнем волнении.

Едва она успела рассказать о случившемся, зазвонил телефон. Капитан Устинов просил Владимира Николаевича срочно прибыть в лазарет.

— Вашего помощника ударили ножом, — встревоженно сказал капитан, когда Владимир прибежал в кабинет судового врача, расположенный рядом с медицинским изолятором, в котором поместили подшкипера. — Его обнаружил на палубе пожарный матрос Павел Гуков, который делал в это время обход.

— Рана не опасна? — спросил Ткаченко.

— Сейчас придет врач… Как вы думаете: это не связано с вашей миссией?

— Трудно пока судить. Надо поговорить с потерпевшим.

— Ага, — сказал капитан, — вот и доктор… Ну, как он, Валерий Николаевич?

Доктор Далекий, высокий рыжеватый мужчина лет тридцати пяти, устало вздохнул.

— Точный, но к счастью, недостаточно сильный удар в сердце, — сообщил он. — Били подшкипера вполне профессионально. Потеря крови… Нож — длинное узкое лезвие, обоюдоострое — до сердца не достал, но рана глубокая.

— Он в сознании? — спросил Валентин Васильевич. — С ним можно говорить?

— Состояние Свирьина тяжелое, — ответил доктор Далекий. — Он сейчас в своеобразном шоке — воспринимает действительность, но говорить… Будто бы онемел. Тут и болевые ощущения, и факторы психологического характера. У меня возникло впечатление, будто подшкипер чего-то смертельно боится.

— Доктор, — обратился к Далекому майор Ткаченко, — надо сделать так, чтобы никто на судне не узнал о случившемся. Понимаете, никто…

— Врачи умеют молчать, — улыбнулся Валерий Николаевич. — Значит, вы…

— Вот именно, — не дал договорить Далекому майор. — И об этом, само собой разумеется, тоже никому ни слова.

Он повернулся к капитану.

— Матрос Гуков?

— Я направил его к себе в каюту, предупредив о том же… Вы можете допросить его у меня.

— Хорошо, — кивнул Ткаченко. — Спасибо, Валентин Васильевич. Могу ли я задать потерпевшему только один вопрос? Он услышит меня?

Доктор с сомнением поджал губы, потом пошевелил ими, будто готовил ответ, сказал:

— Вообще-то, он слышит… А вот отвечать… Попробуйте. Но только один вопрос… И какой-нибудь поневиннее. Боюсь углубления шока.

— Самый невинный вопрос, доктор, — согласился Владимир.

В палату, где лежал Свирьин с уже прилаженной капельницей, по которой поступали в его вену новая кровь и физиологический раствор, майор Ткаченко вошел в сопровождении доктора Далекого.

— Свирьин, — обратился к подшкиперу Валерий Николаевич, — товарищ задаст вам один вопрос. Постарайтесь ответить на него. Это в ваших и общих интересах.

Аполлон Борисович увидел Ткаченко, и в глазах его плеснулись страх и беспокойство.

— Я оставлю вас, — сказал доктор, — но только на одну-две минуты.

— Хорошо, — ответил майор и повернулся к подшкиперу.

— Вы меня слышите, Аполлон Борисович? — спросил он. — Я задам вам вопросы… Только два… Если захотите ответить утвердительно, закройте глаза, если нет — не закрывайте. Вы поняли меня?

Подшкипер опустил веки.

— На самом деле я не пожарный инспектор, — сказал Владимир Ткаченко, — а представитель Комитета государственной безопасности. Вы знали об этом?

«Знал», — безмолвно ответил Свирьин.

— Тогда второй вопрос, он весьма важен для дальнейшей вашей судьбы, Аполлон Борисович… Вы Шорник?

Подшкипер быстро моргнул, потом дернулся, замычал.

— Доктор! — крикнул Ткаченко. — Быстрее сюда.

Гауптштурмфюрер Гельмут Вальдорф был явно напуган, привычная выдержка на этот раз изменила ему.

— Что делать? — растерянно повторил он, хватая Биг Джона за рукав. — Что делать? Ведь я старался… Не в первый раз… Изменила рука… Он так кричал! Его крик сбил меня с толку, я растерялся, впал в панику.

— Это уж точно, — заметил насмешливо Рауль. — Не суметь зарезать поросенка…

— Прекрати, Рауль! — повысил голос Биг Джон и незаметно подмигнул ирландцу.

— А вы успокойтесь, херр Краузе… Ничего страшного не произошло. Мы сейчас отправимся с Раулем на разведку и, если надо, доведем начатое дело до конца. А вы прилягте здесь, у себя в каюте, постарайтесь внушить себе, будто ничего не произошло. Рауль, налейте нашему другу виски.

— Виски — лучшее лекарство, херр Краузе, — непривычным для него добродушным тоном сказал Рауль.

Он повернулся спиной к Вальдорфу и Биг Джону, вытащил из шкафа бутылку виски «баллантайн», прошел в гальюн, принес оттуда стакан, который стоял в специальном гнезде подле умывальника, плеснул туда на четверть виски, успев при этом незаметно растворить в нем таблетку.

— Выпейте, херр Краузе, — ласково сказал Биг Джон, принимая из рук Рауля стакан, — и вам станет спокойнее…

Гельмут Вальдорф залпом выпил предложенное виски и, с облегчением вздохнув, откинулся на диване. Рауль заботливо подложил ему под голову снятую с койки подушку.

— Вот и хорошо, — проговорил, улыбаясь, Биг Джон, — вот и славно… Постарайтесь уснуть. А мы с Раулем отправимся на работу…

Биг Джон кивнул ирландцу, и оба они осторожно вышли из каюты гауптштурмфюрера.

Гельмут Вальдорф умер от инфаркта миокарда через пять минут.

По словам доктора Далекого состояние подшкипера Свирьина было нелегким, но Аполлон Борисович имел шансы выкарабкаться.

— Ему нужен покой, — сказал судовой врач капитану и Владимиру Ткаченко. — Абсолютный покой. Пострадавший перенес сильное нервное потрясение. Я ввел ему успокоительное… Пусть поспит.

— А потом я смогу с ним поговорить? — спросил Ткаченко. — Необходимо узнать, кто покушался на него.

— А разве вы?.. — начал было Валерий Николаевич и тут же оборвал фразу, не закончив вопрос. — Да, он был возбужден… Поймите, я был вынужден.

— Ну, что вы, доктор, — возразил Владимир — Разве я не понимаю! Кто будет присматривать за Свирьиным?

— Фельдшер Варвара Кравцова, — ответил Далекий. — Человек весьма надежный, опытный медик.

— Это хорошо… И все-таки распорядитесь, Валейтин Васильевич, поставить здесь пост и назначьте дежурных из матросов покрепче.

— Вахтенных матросов, — поправил капитан. — Сейчас отдам распоряжение старпому.

Усыпленный доктором, Аполлон Борисович лежал с капельницей в койке и не видел, как медленно стало открываться окно-иллюминатор изолятора, выходившее на палубу.

В приемном покое, который предварял помещение, где находился подшкипер, сидел назначенный вахтенный матрос Саша Дуганов, рослый и плечистый штангист. Фельдшер Кравцова была тут же. Она слушала, как Саша рассказывал ей о недавнем плаванье в Рио-де-Жанейро, куда он ходил на дизель-электроходе «Александр Грин» тот возил в несостоявшуюся мечту Остапа Бендера туристов на знаменитый фестиваль.

— И все четыре дня они поют и пляшут? — спросила Варвара, молодая женщина в расцвете сил, но — увы, пока не обремененная замужеством.

— Так и пляшут, — ответил Саша. — Кто уже не выдерживает, валится тут же на землю и спит. А проснется — и снова танцует самбу.

Окно-иллюминатор открылось пошире.

Теперь заглядывающий в помещение изолятора Биг Джон хорошо видел подшкипера.

Свирьин лежал на спине с закрытыми глазами и закрепленной на руке иглой, введенной ему в вену.

Биг Джон отступил от окна, повернулся к нему спиной и поглядел по сторонам.

На палубе никого не было.

Он вытащил из кармана авторучку. На самом деле это был пневматический метатель специальных иголок, в острие которых был помещен сильнодействующий яд.

Биг Джон сунул руку с «авторучкой» в прямоугольный иллюминатор, направил коварное оружие в забинтованную грудь Свирьина и нажал кнопку.

В каюту Рауля заходить Биг Джон не стал, сразу пошел к себе, заперся на ключ. Присел к столу и принялся составлять текст шифрованной радиограммы. Вскоре на листке бумаги выросли столбики цифр.

Закончив писать шифровку, Биг Джон достал из дорожного саквояжа миниатюрный магнитофон и прошел с ним и листком бумаги в гальюн. Там он опустил крышку унитаза, предварительно слив воду, и уселся на крышку верхом. Затем включил магнитофон и принялся наговаривать текст, читая цифры на английском языке.

— Сиксти фо — фифти ейт, севенти аун — илевен, твенти файф — соти сри…

Записав шифрограмму на пленку, Биг Джон вернулся в каюту, уселся за стол и принялся монтировать кассету с пленкой в специальный автомат-контейнер, помещенный в непотопляемый поплавок-бокс.

Затем Биг Джон наладил включающее устройство и осторожно выбросил через иллюминатор автоматический радиопередатчик.

Он тут же исчез под водой, а когда корпус лайнера прошел место падения поплавка-бокса, вынырнул уже в кильватерной струе теплохода. Через несколько минут плавающий передатчик развернул радиоантенну, настроился на принимающий центр в конторе «Паоло Хортен и братья». Заработал магнитофон, и голос Биг Джона, мерно читающий бессмысленные для непосвященного ряда цифр, понесся через Средиземное море.

LIX

На правом борту ботдека — шлюпочной палубе — стояли Биг Джон и Рауль. Оба они были в вечерних костюмах: скоро должен был начаться обещанный капитаном Устиновым прощальный бал.

— Сегодня вечером твой последний шанс, парень, — сказал Биг Джон. — Не ударь в грязь лицом, Рауль. Не проколись, как тогда в трюме…

— Будь уверен, — отозвался ирландец. — Ты только подстрахуй меня. На всякий случай.

— Ладно, не подведу.

— А с этим эсэсовцем что делать? Сообщим администрации? Мол, вошли в каюту и видим…

— Не надо. Зачем лишний раз обозначать себя? Сами наткнутся. Во время бала, когда пассажиры покинут каюты, русские начинают уборку кают. Вот тогда они и обнаружат тело…

— Холодное тело, — усмехнулся Рауль.

— Да, наш бедный херр Краузе, поди, уж и остыл… Где мы были в это время, Рауль? Простите, я хотел сказать: херр Иоганн Вейс…

— В баре «У лукоморья». Я спросил у бармена сигареты «Квин Элизабет», он ответил, что может предложить «Филип Морис» или «Честерфильд».

— О’кей, — удовлетворенно произнес Биг Джон. — Я отправил шифровку полковнику Адамсу. На всякий случай предупредил его о том, что операция может начать развиваться по варианту «Роджер». Если ты не ликвидируешь этого слишком суетливого парня.

— Можешь не сомневаться, — буркнул помрачневший Рауль.

В музыкальном салоне теплохода «Калининград» начинался прощальный капитанский бал. Он открылся концертом судовой художественной самодеятельности. Матросы и официантки из ресторанов, а их было на лайнере целых три, горничные-номерные и мотористы талантливо и вдохновенно выступали перед туристами, поражая их своим искренним мастерством.

Особенный успех имела песня «Буду ждать тебя на Марсе», исполненная рулевым матросом Подгорным в сопровождении музыкального ансамбля «Компас». Потом члены экипажа, вызывая бурный восторг пассажиров, плясали русские и украинские танцы, потрясла всех и лезгинка, понравились сольная чечетка, матросское яблочко.

Но далеко не все сидели на своих местах во время концерта. Владимир Ткаченко неустанно передвигался, прикидывал отпечатавшиеся в его сознании полученные по радио изображения «троицы». Хотя портреты их, созданные по словесному описанию, которое дал Конрад Жилински, не совсем совпадали с оригиналами, но Гельмута Вальдорфа майор вычислил точно. Второй был похож на того швейцарца, который пытался напоить Владимира в баре после стрельбы из электронного лука. А Гельмут Вальдорф сидел за тем же столом… Связан ли он с этим «швейцарцем»? Ничего, утешал себя Ткаченко, скоро мы это узнаем…

Владимир не догадывался, что Биг Джон и Рауль, которого майор никогда не встречал, если не считать схватки в темноте трюма, неотступно следуют за ним, избегая попадаться на глаза, но держа Владимира Ткаченко в поле зрения с разных точек, не выпуская его из своеобразной «вилки».

Майор внимательно осмотрел ряды зрителей в музыкальном салоне, понял, что здесь его подопечных нет, и отправился в бар «У лукоморья».

Там он занял место за стойкой и спросил стакан абрикосового сока. Биг Джон пристроился за дальним столиком, так чтобы его не было видно от стойки, но Ткаченко уйти из поля его зрения не мог.

Рауль зашел за один из игральных автоматов. Сейчас здесь было пустынно, все смотрели концерт, а Рауль неторопливо потянул из-под смокинга бесшумный пистолет.

Не суетясь, он тщательно прицелился, чтобы бить наверняка, затылок майора Ткаченко был уже на одной линии с глазом Рауля и мушкой, ирландец готовился нажать спусковой крючок… И в это время в бар ворвалась ватага молодых итальянских туристов.

— Концерт закончился! Грандиозно! Фантастика! — кричали они. — Сейчас бал… Надо успеть подкрепиться!

Рауль быстро спрятал пистолет и отвернулся как ни в чем не бывало. А Владимир Ткаченко освободил место у стойки и вышел из бара.

Едва он оказался на палубе, к нему быстро подошел доктор Далекий.

— Свирьин мертв, Владимир Николаевич, — сказал он.

— Как мертв?! — схватил его за плечо Владимир. — Вы говорили: есть шансы…

— Самому непонятно, — пожал плечами судовой врач.

— Вы хирург? — спросил Ткаченко.

— Хирург. Есть опыт работы патологоанатомом…

— Улавливаете мою мысль?

— Улавливаю, Владимир Николаевич. У нас имеются кое-какие возможности для производства анализов.

— Тогда сделайте все, чтобы установить причину смерти подшкипера. Одновременно решите с администрацией судна проблему консервации трупа. С капитаном Устиновым я поговорю сам.

— Хорошо, — сказал доктор Далекий. — Все будет сделано.

— Кто знает о смерти подшкипера?

— Моя помощница, фельдшер Кравцова.

— Вы предупредили ее?..

— Конечно.

Потеряв Владимира Ткаченко из вида, Рауль выскочил на залитую светом, но пустынную палубу.

Майор расставшись с доктором, быстрыми шагами шел внутренним коридором лайнера, направляясь в музыкальный салон, где Валентин Васильевич должен был с минуты на минуту открыть бал.

Поодаль за ним следом продвигался Биг Джон.

Владимиру Ткаченко предстояло пересечь главный холл, по обе стороны которого шли дугообразные лестницы, ведущие вверх и вниз от главной палубы. Но Рауль, который находился палубой выше, первым появился в холле. Теперь он ждал, когда майор выйдет сюда же из коридора.

Ирландец приготовился выхватить пистолет, когда чекист появится в холле. Он проиграл мысленно предстоящие движения и ждал… Вот сейчас… Но едва Владимир Ткаченко вышел на линию прицела, к нему бросилась, загородила от стрелка Алиса.

Рауль выругался сквозь зубы.

— Где же ты пропадаешь, Володя? — ласково упрекнула Ткаченко молодая женщина. — Пойдем скорее! Ведь бал уже начинается…

Распорядитель бала, пассажирский помощник капитана, одетый во фрак с флотскими золотыми нашивками на рукавах, торжественно провозгласил:

— Бал начинается, любезные дамы и господа, дорогие товарищи! Хозяин бала, капитан Валентин Устинов, приветствует своих гостей на борту советского теплохода «Калининград»… Капитан надеется, что путешествие ваше было интересным и приятным. Музыка!

Судовой оркестр грянул морской марш, туристы дружно зааплодировали.

Владимир протискивался сквозь толпу. Алисы уже не было с ним рядом. Капитан Устинов выбрал ее в хозяйки бала, и теперь она была рядом с Валентином Васильевичем, приветствовала вместе с капитаном пассажиров.

— Дорогие друзья, — обратился к ним капитан Устинов. — Я буду искренне рад, если наш рейс оставит в вашей памяти самые добрые воспоминания. Позвольте мне открыть этот прощальный бал, пригласив на первый вальс избранную вами единогласно «Мисс Средиземное море»!

И Валентин Васильевич подал руку зардевшейся от смущения Элен Резерфорд, повел ее в искрометном, радующем душу вальсе «Амурские волны». За ним выходили в круг все новые и новые пары.

Потом капитан стоял в окружении пассажиров с бокалом шампанского в руках. Он приветливо чокался с гостями, выслушивая их комплименты экипажу и теплоходу «Калининград».

Среди своих американских знакомых находился и Владимир Ткаченко. Он держал в руках бутылку шампанского и раскручивал проволоку на серебряной пробке. Со всех сторон тянулись к нему с бокалами оживленные и смеющиеся Екатерина Ивановна, ее племянник Билл, Элен Резерфорд, их друзья по круизу.

Была здесь и Алиса, радостная и счастливая, совсем позабывшая о том, что ее Володя и сейчас находится на службе, и смертельная опасность снова нависла над ним.

Рауль стоял на верхней площадке музыкального салона и спокойно прицеливался в майора Ткаченко, снимавшего с горлышка бутылки серебряную бумажку.

А от мостика спешили к месту готовящегося убийства штурман Василий Руденко и два матроса.

Едва Ткаченко снял бумажку, бесшумно выстрелил Рауль. Пуля попала в бутылку, и бутылка взорвалась в руках майора.

— Это не шампанское, а гремучая смесь! — крикнул Билл.

Все захохотали, улыбнулся и Владимир Ткаченко, который не успел еще сообразить, что в него стреляют.

Но Алиса поняла это… Может быть, не осознала до конца, но неким шестым чувством уловила опасность, которая угрожала любимому человеку. Это качество, так присущее женщинам, мгновенно усилилось, когда Алиса увидела осколки бутылки на палубе и облитую вином грудь Владимира.

И в тот самый момент, когда Рауль снова потянул пальцем спусковой крючок, неведомая сила приподняла Алису, она бросилась на шею Владимиру, закрыв его от пули, и ощутила горячий толчок в спину.

Рауль был уверен, что на этот раз он сумел не допустить промаха. Ему показалось, что эта женщина, которая все время путалась у него под ногами, бросилась к чекисту, уже получившему давно приготовленную для него пулю.

Он хотел спрятать пистолет за пазуху, но в этот момент матросы схватили его за руки, а штурман Руденко, проинструктированный майором Ткаченко, обхватил внутренней частью левого локтя за подбородок и отклонил его голову назад, чтобы не дать «голубому десантнику» прокусить зашитую в воротнике рубашки ампулу с цианистым калием.

А бал продолжался, гремела музыка, от души веселились и танцевали гости лайнера. Их благословлял добродушной улыбкой старый морской волк, любящий, излучающий радушие, гостеприимный капитан лайнера «Калининград».

Валентин Васильевич знал обо всем, что происходило на судне. Но положение обязывало его соблюдать спокойствие, не дать возникнуть панике среди туристов.

Прощальный бал необходимо было довести до конца. И Валентин Васильевич оставался на своем нелегком посту, нес тяжкое бремя, изображал воплощенную безмятежность, вселяя тем самым уверенность в души пассажиров.

Ему уже было известно и о новом несчастье на борту судна. Алису майор Ткаченко так быстро подхватил на руки и вынес из музыкального салона, что никто не успел ничего сообразить. Потом распустили слух среди туристов, что у молодой женщины закружилась голова, она, мол, едва не упала в обморок.

До лазарета Владимир донес ее еще живую. Доктор Далекий принялся хлопотать возле Алисы. Она открыла глаза, увидела склонившегося над нею Владимира Ткаченко, попыталась улыбнуться, шевельнула губами.

Владимир наклонился еще ниже.

— Прости меня, Володя, — еле слышно прошептала Алиса. — Прости…

Она вздрогнула, будто от испуга, откинула голову, глаза повело вбок, будто Алиса хотела посмотреть в сторону. Так она и застыла, силясь увидеть нечто там, за переборкой лазарета.

— Все, — сказал доктор Далекий и выпрямился.

Биг Джон подобрался к каюте Рауля и, посмотрев по сторонам, открыл дверь отмычкой.

Быстро осмотревшись, он вытащил из шкафа кожаный, перетянутый ремнями, чемодан напарника. Там была половина содержимого «Ящика Пандоры». Но знавший об этом Биг Джон, тем не менее, проверил: все ли на месте… Досье гитлеровских агентов по-прежнему покоились на дне чемодана, завернутые в полиэтиленовую пленку, а затем обернутые в тонкую полотняную скатерть, вышитую украинским орнаментом, ее купил Рауль в качестве сувенира.

Биг Джон удовлетворенно хмыкнул, сложил вещи, прикрывавшие пакет с личными делами агентов, закрыл чемодан и быстро перенес его в свою каюту.

«Этот живучий парень, — подумал Биг Джон о Владимире Ткаченко, — не знает меня в лицо. Наша общая с ним стрельба не в счет… Но положение наше с Раулем, особенно у него, пиковое. Надо вызывать помощь…»

В административной каюте майор Ткаченко допрашивал Рауля, который сидел напротив без галстука, без пояса, в ботинках без шнурков и с оторванным воротником рубашки — в обоих уголках воротника нашли по ампуле с ядом.

— Вас захватили с оружием в руках, — сказал Ткаченко. — В стволе пистолета, снабженного глушителем, свежий пороховой нагар, а в магазине недостает двух патронов. В кого вы стреляли?

Рауль молчал.

— Хорошо, я иначе поставлю вопрос, Иоганн Вейс. Это ваше настоящее имя?

— Может быть, — ответил ирландец сквозь зубы.

— Зачем вы стреляли?

— Протестую, — сказал Рауль. — На вопросы буду отвечать только в присутствии моего адвоката. Вызовите его из Цюриха, господин пожарный инспектор.

Он явно издевался. Но сквозь эту браваду Владимир чувствовал, что Рауль лихорадочно ищет выход из создавшегося положения.

— Вы убили двух членов экипажа, — медленно роняя слова, произнес Владимир. — Зачем вы это сделали?

— Где у вас ордер прокурора на мой арест? Считаю мое задержание незаконным! — выкрикнул Рауль.

— Морской устав, — ответил майор, — разрешает капитану судна арестовать любого человека на борту, если он угрожает безопасности команды или пассажиров. Вы находитесь на территории Советского Союза, и на вас распространяется юрисдикция наших уголовных законов. Показать Морской устав?

Заканчивался прощальный бал.

К капитану Устинову приблизился пассажирский помощник и шепнул, склоняясь к уху. Валентин Васильевич кивнул и незаметно покинул музыкальный салон.

В каюте его ждал осунувшийся, посеревший Владимир Ткаченко.

— Что нового, Владимир Николаевич? — спросил Устинов, подходя к майору и участливо глядя ему в глаза.

— Это один из тех двоих, — глухо проговорил Ткаченко. — Пока молчит… А улик наших маловато. Только оружие, яд в воротнике. И Алиса…

— А где третий?

— Не попался еще на глаза. И мы не знаем, где они прячут «товар». Каюту Иоганна Вейса, или как там его зовут на самом деле, мы имеем право обыскать, поскольку он совершил уголовное преступление. С вашей санкции, разумеется, товарищ капитан.

— Сейчас я приглашу старпома, — сказал Устинов и потянулся к телефону.

— Пусть подберет двух понятых и возьмет с собой старшего группы, в которую входит этот Иоганн Вейс. И директора круиза, представителя туристской фирмы, надо поставить в известность. Обыск производить только при их обязательном участии. Но с максимумом предосторожности…

— Да, — согласился капитан, набирая номер каюты старпома, — пассажиров беспокоить ни к чему. Постараемся избежать скандала. А вот он и сам… Легок на помине!

В дверях капитанской каюты стоял старпом Ларионов.

— Новое ЧП, Валентин Васильевич, — взволнованно сказал он. — Старшая горничная Мария Дормограй сообщила: в каюте номер девяносто девять обнаружен мертвый пассажир.

— Его имя? — спросил Устинов.

— Петер Краузе.

Капитан и Владимир Ткаченко переглянулись.

Устинов тяжело вздохнул.

«Третий покойник на борту, — подумал он. — Будет ли этим смертям конец?»

LX

Полковник Адамс полулежал на широком диване в той части особняка, где располагались его личные покои. Ноги резидента прикрывал клетчатый плед из шотландской мохеровой шерсти. В руках Хортен-старший держал черную небольшую, четыре дюйма на пять с половиной, книжку. Это был карманный сборник религиозных гимнов и псалмов, выпущенный в прошлом веке в Лондоне издательством «Вильям Кловс и сыновья», которое располагалось в те времена на Черинг Кросс.

— Soldiers of Christ, arise and put jour armour on, stropd in the strenght which God supplies Ihrough His Eternal Son, — безбожно фальшивя мелодию гимна, мурлыкал себе под нос Хортен-старший.

— Солдаты Христа, восстаньте,

И наденьте свои доспехи,

Сила ваша в мужестве, Бог им снабдил

Вас через вечного Божьего Сына.

Полковник Адамс сделал паузу и шумно вздохнул. Затем он отложил книжку гимнов, откинул шотландский плед неторопливо спустил ноги в шелковых носках строгого рисунка, нащупал ими удобные домашние туфли, изготовленные из меха ламы — у старшего Хортена в последнее время мерзли ноги, и шаркающей походкой направился к противоположной стене.

Эту стену почти целиком закрывала большая карта Средиземного моря — южная Европа, северное побережье Африки, Ближний Восток, проливы Гибралтар, Босфор с Дарданеллами, Суэцкий канал.

Было изображено на карте и Черное море. Но сейчас вся карта была закрыта шторой из светло-зеленого — полковник Адамс любил этот цвет — каталонского бархата.

Хортен-старший нажал кнопку на ярко-оранжевой панели управления, расположенной сбоку — и штора развернулась. Он щелкнул тумблером. И тогда на карте зажглась линия пути, уже пройденного теплоходом «Калининград», с малиновым силуэтом лайнера на том месте, где он сейчас находился.

Рассматривая карту, полковник Адамс продолжал по памяти напевать начатый им на диване гимн:

— Jesu, Eternal Son, we praise

Jhee and adore, who art with

God the Father One and

Spirit evermore. Amen.

— Иисусе, Божественный Сын,

Мы поклоняемся Тебе и воздаем хвалу,

Кто пребывает с Богом, единственным творцом,

Тот с духом божьим останется всегда. Аминь.

Обращаясь к богу на «ты», как принято в английском языке, в котором такое обращение в других случаях не употребляется, Хортен-старший вспомнил, что его предки были квакерами, они не признавали в общении между собой иного, кроме «божьего», обращения, употребляя местоимение «ты», давно исчезнувшее в разговорном и письменном английском языке.

«Что бы сказал сейчас мой дед Джошуа, фермер из Висконсина, окажись он здесь, перед этой картой? — подумал полковник Адамс. — Как давно это было… И было ли?»

Хортен-старший вдруг остро ощутил, что ему хочется выпить, он направился было к встроенному в стену бару-холодильнику, и тут в дверь осторожно постучали.

— Входите! — несколько раздраженно — не вовремя! — бросил полковник Адамс.

В комнату проскользнул Джек Бойд, «младший брат».

— Экстренное сообщение от Биг Джона, сэр, — сказал он, раскрывая папку. — Передано через аварийный канал…

— Давайте! — шеф быстро пересек помещение, не забыв перед этим щелкнуть тумблером на панели управления и закрыть карту светло-зеленой бархатной шторой. — Расшифровали?

— Да, сэр, — майор Бойд протянул Хортену-старшему радиограмму Биг Джона.

Полковник Адамс быстро прочитал текст и выругался сквозь зубы.

— Годдэм! — сказал он. — Немедленно звоните в порт!

Хортен-старший быстрым движением сбросил на пол халат из натурального китайского шелка голубого цвета, расписанный желтыми драконами.

— Готовить «Каймана», сэр?

— И как можно быстрее! — энергично подтвердил полковник Адамс. — Вызовите машину, Джек… Мы едем в порт!

LXI

Капитан Устинов собрал у себя в каюте старпома, первого помощника Чеснокова, штурмана Руденко, стармеха Петрашева и доктора Далекого. Был здесь, разумеется, и майор Ткаченко.

— Товарищи, — сказал Валентин Васильевич, — на борту нашего судна разыгрались трагические события. Погибла Алиса Петровна…

Устинов замолчал и опустил голову.

Никто не проронил ни слова.

Валентин Васильевич сделал над собой усилие, поднял глаза и пристально посмотрел на своих помощников.

— Но это еще не все, — потвердевшим голосом сказал он. — Убит подшкипер Свирьин… На теплоходе действовала преступная группа, состоящая из трех человек. Один из них нами задержан, второй обнаружен у себя в каюте мертвым. Доктор Далекий определил: смерть наступила от инфаркта миокарда.

— Не берусь со всей уверенностью это утверждать, — заметил судовой врач. — Но по первым признакам…

— Хорошо, — остановил его капитан. — Мертвые нас пока не беспокоят. На свободе третий член этой банды. Это один из пассажиров. Кто именно — со всей очевидностью мы не знаем. Но ход событий предупреждает — это опасный человек.

— Профессиональный убийца, — подал голос Ткаченко, и все повернулись к нему.

— Вы знаете Владимира Николаевича в определенном качестве, — принялся объяснять Устинов, — но товарищ Ткаченко представляет на борту «Калининграда» другую организацию. Разумеется, он всего сказать вам не может, но рассчитывает на нашу помощь, товарищи.

— Что мы должны делать? — спросил первый помощник.

— Пока ничего, Игорь Николаевич, — ответил майор Ткаченко. — Постараюсь справиться с неизвестным злоумышленником самостоятельно.

— И тем не менее, — сказал Валентин Васильевич, — прошу не оставлять Владимира Николаевича в одиночестве. Наши люди всегда должны незаметно быть с ним рядом… Василий Степанович!

— Понял вас, товарищ капитан, — ответил третий штурман.

На палубе, где был расположен плавательный бассейн, загорали в шезлонгах пассажиры. Солнце припекало…

Уильям Ричардсон лениво потягивал через соломинку из высокого стакана фруктовый коктейль, звякал о стеклянные стенки оплывшими льдинками.

Рядом с ним лежала в шезлонге Элен Резерфорд, обаятельная «Мисс Средиземное море».

— Ах, как скучно, Билл, — томно протянула красавица, поглаживая жениха по крепкой руке, поросшей золотистыми волосками. — У русских иссякла фантазия? Скорее бы прийти в порт… Придумай чего-нибудь, Билл!

— Может быть, сгоняем в бар? Выпьем мартини, поиграем на автоматах, — предложил Ричардсон. — Или полежим еще. Я верю в русский сервис. Наверное, они придумают нам новый сюрприз.

В это время в районе бассейна появился Биг Джон. На нем были только плавки. Большие светофильтры закрывали едва ли не половину лица. Через руку был переброшен махровый купальный халат. Биг Джон внимательно осмотрелся по сторонам, задержав свой взгляд на морском горизонте с правого борта «Калининграда».

А Владимир Ткаченко направлялся к бассейну по закрытой прогулочной галерее. Она находилась палубой выше бассейна, и едва майор показался на трапе, Биг Джон заметил его, быстро отошел за трубу вытяжного вентилятора, достал из халата бесшумный пистолет. Прикрыв халатом руку, Биг Джон прицелился и выстрелил во Владимира Ткаченко.

Раздался сухой щелчок. Никто не обратил на него внимания.

В самое последнее мгновение майор неожиданно развернулся на трапе боком, и пуля прошла мимо, едва задев его.

Ткаченко заметил, что в него стреляют. Он быстро передвинулся к борту, подальше от людей, чтобы шальная пуля не угодила в невинную жертву.

Биг Джон вышел из-за трубы вентилятора. Владимир глянул на него, узнал Жана Картье, с которым охотился на электронную «дичь» и понял, что перед ним именно тот, кого он ищет.

Противники медленно приближались друг к другу. Биг Джон по-прежнему прикрывал халатом оружие в руке. Майор Ткаченко был полностью открыт, в руках у него не было ничего угрожающего, а лицо излучало такую безмятежность, такое благодушие и спокойствие, так он приветливо улыбался, что это сбило с толку Биг Джона, и поэтому он сделал два или три лишних шага, приближаясь к майору.

— Из электронного лука вы стреляете получше, сэр, — продолжая улыбаться, сказал Владимир. — И знаете что? Я хочу вам предложить…

Но Биг Джон так и не узнал, что хотел предложить ему майор Ткаченко.

Владимир провел неожиданное обманное движение и затем ударом ноги выбил из руки Джона пистолет. Оружие оказалось на палубе, прикрытое халатом. Ткаченко бросился на Биг Джона, стремясь скрутить противника, но Биг Джон ушел от захвата, а майору провел сокрушительный прием карате, от которого Владимир едва сумел себя обезопасить.

У бассейна завязалась жестокая схватка.

— Вот видишь, Элен, — сказал своей невесте Билл Ричардсон. — Как хорошо, что мы не убрались с тобой в бар. Посмотри: русские решили показать нам выступление каратистов. Ты погляди, каков молодец этот наш знакомец, мистер Уэбстер! Жаль, что его не видит тетя Кэт…

— Ах, как интересно! — воскликнула Элен.

— Только почему они не в традиционной форме каратистов? — недоуменно произнес Билл. — Мистер Уэбстер в обычной одежде, а второй вообще голый…

— Может быть, Билл, это карате по-русски? — предположила Элен.

— Смотри, смотри, как он его двинул! — воскликнул Билл. — Высокий класс! Хорошо работают парни… Жаль, что нас не предупредили… Я бы позвал Дина Ларсена и нашу уважаемую тетушку…

Майор Ткаченко и Биг Джон продолжали схватку на самом краю бассейна. Пассажиры, так же как и Билл решившие, что их развлекают, отодвинулись на всякий случай в стороны.

— Ага, — сказал Билл Ричардсон, — они перешли уже на дзю-до… Молодцы русские ребята! Это уже не самодеятельность… Конечно, так могут работать только профессионалы. Так его, мистер Уэбстер!

И тут Владимир Ткаченко, улучив подходящее мгновение, сшиб Биг Джона в воду, только сам не сумел сохранить равновесие и упал в бассейн.

— Это какой-то новый вариант, — недоуменно пробормотал Ричардсон.

— Теперь они перейдут на водное поло, — усмехнулась Элен.

Но едва Ткаченко и Биг Джон упали в бассейн, как с двух сторон в воду бросились Василий Руденко и рулевой Подгорный.

Некоторое время борьба продолжалась в воде, но действуя вместе с добровольными помощниками, Владимир надел Биг Джону наручники.

Его подтащили к лесенке, и прежде чем заставили выйти из воды, майор стянул с себя рубашку и прикрыл ею руки Биг Джона в наручниках.

В это же время первый помощник капитана Чесноков будто невзначай поднял халат с лежащим под ним бесшумным пистолетом.

Со лба Владимира Ткаченко сочилась кровь. Он достал из кармана мокрых брюк носовой платок, зажал им рану и, увидев Билла с Элен, подмигнул им.

— Странный поединок, — пожал плечами Ричардсон.

Биг Джон посмотрел с правого борта на море и вдруг неожиданно расхохотался.

К теплоходу «Калининград» полным ходом направлялся иностранный военный корабль.

LXII

Полковник Адамс стоял на мостике «Каймана» и рассматривал в бинокль советский пассажирский лайнер.

— Начинайте, Фрэнк, пора, — сказал он командиру специального корабля, который выполнял для разведуправления деликатного свойства операции.

Взревев сиреной, «Кайман» устремился наперерез «Калининграду».

— Тревога! — крикнул командир.

На палубу высыпали матросы, они принялись расчехлять крупнокалиберные пулеметы на баке и на корме.

Капитан Устинов стоял в рулевой рубке и спокойно наблюдал за маневрами «Каймана», на котором не было ни флага, ни названия, ни бортового номера.

— Товарищ капитан! — доложил вахтенный штурман. — Иностранец работает по УКВ на шестнадцатом канале. Требует немедленно остановить судно… У нас, утверждает он, находятся на борту два опасных преступника, разыскиваемых Интерполом, и груз наркотиков… Настаивает на досмотре!

Устинов выразительно и в какой-то степени с вопросом во взгляде посмотрел на Владимира Ткаченко, стоявшего с забинтованной головой у дверей на правом крыле мостика.

— Что же, они почти правы, — ответил майор. — И два опасных преступника, и еще более опасный груз…

— Но преступники находятся на советской территории, а мы сами — в открытом море… Следовательно, здесь, на борту судна, только я и царь, и воинский начальник, — заметил капитан. — Радиста на мостик!

— Они подняли флаг государства, вдоль берегов которого мы сейчас идем! — доложил вахтенный штурман. — Сообщают, что у них на борту представители Береговой охраны.

Капитан и Владимир Ткаченко почти одновременно хмыкнули.

Хортен-старший был одет во флотскую униформу без знаков различия. Майкл Джек Бойд в белом полотняном костюме и пробковом шлеме находился тут же, на мостике «Каймана». Правда, ни во что не вмешивался: заключительным актом операции «Голубой десант» руководил сам полковник Адамс.

— Мы находимся в сложном положении, сэр, — сообщил Хортену-старшему командир «Каймана». — Несем чужой флаг… Выдаем себя за Береговую охрану. И потом — арестовать такую громадину…

— Делайте свое дело! — рявкнул полковник Адамс.

«Кайман» поравнялся с мостиком лайнера. Командир схватил радиомегафон и закричал по-русски:

— На борту! Немедленно остановите судно! У вас находятся опасные преступники… У вас…

Матросы у пулеметов угрожающе навели их на рулевую рубку «Калининграда».

Капитан Устинов стоял у машинного телеграфа и смотрел вперед, по курсу своего теплохода. Рядом находился старший механик Петрашев, он готовился выполнять указания Валентина Васильевича по изменению хода, поскольку двигателями «Калининграда» можно было управлять дистанционно, с мостика.

Но Устинов и не помышлял об уменьшении скорости лайнера. Он говорил, не поворачиваясь, начальнику судовой радиостанции Михаилу Юшкову, который стоял за его спиной с блокнотом в руке.

— Передавайте открытым текстом… Сразу в два адреса — радиоцентр пароходства и Министерство морского флота, Москва:

«Подверглись попытке незаконного задержания! Корабль неизвестного подданства, выдающий себя за судно Береговой охраны, пытается, угрожая применить оружие, задержать теплоход «Калининград»!»

— Штурман! Дайте радисту все данные об этом пирате и наши точные координаты на этот момент… А вы передавайте РДО как «молнию», безо всякой очереди и открытым текстом. Не забудьте: открытым текстом!

Через несколько минут радист Юшков уже передавал тревожную радиограмму.

— Ход не сбавлять, курс не менять! — приказал капитан Устинов. — Никакого внимания на этого наглеца… Мы будем идти, как ни в чем не бывало! Старпом! Идите к пассажирам… Проследите, чтоб у туристов не было оснований для тревоги и беспокойства.

В Москве, на радиоцентре Министерства Морского флота буквопечатающий аппарат отбивал текст радиограммы, переданный с теплохода «Калининград».

Едва аппарат закончил свою работу, радиограмму передали в приемную министра.

На мостике «Каймана» появился радист и вручил листок командиру корабля. Он быстро пробежал по тексту глазами и передал полковнику Адамсу.

— Русские бомбят эфир открытым текстом, — сообщил командир. — Они просят помощи у Москвы!

— Ха-ха! — сказал Хортен-старший. — Москва далеко, мой мальчик… А мы рядом. Напугайте их как следует! Пусть русский капитан наложит в штаны…

Валентин Васильевич так и не сдвинулся со своего места, которое занял у машинного телеграфа.

Владимир Ткаченко держался в стороне и поодаль, стараясь не привлекать к себе внимания, не мешать морякам в этой экстремальной ситуации.

Но капитан Устинов помнил о нем. Валентин Васильевич повернулся, нашел глазами Ткаченко, усмехнулся и подмигнул ему.

— Ишь, как вы их раскочегарили, Владимир Николаевич, — сказал он. — Не на шутку взбесились…

Майор Ткаченко сдержанно улыбнулся, промолчал.

Вбежал в рулевую рубку начальник рации.

— Москва дала подтверждение! — закричал Юшков. — Просит не волноваться…

— А кто здесь волнуется? — спросил капитан и обвел взглядом всех собравшихся в рубке: вахтенного штурмана, помполита Чеснокова, «деда», рулевого за штурвалом, Владимира Ткаченко. — Разве что вы, Михаил Юрьевич…

Радист смущенно одернул форменную тужурку.

— Слушайте Москву, «маркони», — сказал Валентин Васильевич. — Сейчас все зависит от связи.

В кабинете Главнокомандующего ВМФ сидел за столом человек с погонами Адмирала флота Советского Союза. Он говорил по телефону:

— Да, я уже обо всем знаю, мне доложили. Уже связался с адмиралом Гайдуком.

Его собеседником был министр морского флота.

— На «Калининграде» восемьсот иностранных туристов, товарищ Главком. Вы понимаете всю щекотливость нашего положения…

— Конечно, понимаю. И эта щекотливость не только в этом… Но вы не беспокойтесь. Все будет в полном порядке. Как всегда. Да-да… Я сам позвоню вам позднее.

— Товарищ капитан! — крикнул вахтенный штурман. — Пират вышел на наш курс и застопорил ход!

— Вижу, — отозвался Устинов. — Так держать!

«Хотите испытать у кого крепче нервы, голубчик? — весело подумал Валентин Васильевич. — Давайте попробуем…»

«Кайман» застопорил ход и удерживался на линии курса, которым должен был пройти пассажирский лайнер.

— Попугайте этих упрямых русских, — распорядился Хортен-старший. — Ведь у них на борту туристы… Капитан не захочет рисковать.

Матросы у пулеметов изготовились к стрельбе.

— Огонь! — крикнул командир «Каймана».

Длинные трассирующие очереди понеслись навстречу теплоходу и прошли справа и слева вдоль его бортов.

На мостике «Калининграда» капитан Устинов ухватился за ручку машинного телеграфа, готовый маневрировать двигателями, если возникнет в этом необходимость.

Рулевой матрос напряженно смотрел в картушку ренитера гирокомпаса, удерживая «Калининград» на заданном курсе.

Теплоход шел полным ходом вперед.

Из рулевой рубки было видно, как сорвались с пиратского корабля пулеметные трассы. Казалось, что крупнокалиберные пули ударят сейчас в лобовые стекла.

— Пугают, паршивцы, — сквозь зубы процедил капитан и стиснул рукоятку телеграфа. — Идите прежним курсом!

Адмирал флота Советского Союза закончил разговор с министром, положил трубку телефона-«вертушки» и нажал кнопку на панели селекторной связи.

— Зайдите ко мне, — сказал он.

В дверях возник порученец Главкома, молодой и подтянутый капитан первого ранга.

— Адмирал Гайдук? — спросил Главком.

— На проводе, — доложил порученец. — Ждет вызова.

Главком удовлетворенно кивнул, развернулся вместе с креслом вполоборота, лицом к большому экрану справа от письменного стола.

По экрану пробежали полосы, слегка зарябило, затем появился командующий эскадрой, одетый в легкую летнюю форму контр-адмирала.

Он стоял на палубе ракетного крейсера, на котором держал свой флаг.

— Ну, что там у вас, Александр Александрович? — спросил Адмирал флота.

— Уже полный порядок, товарищ Главнокомандующий, — улыбнулся Гайдук. — Необходимые меры приняты.

— Действуйте без промедления! — приказал Главком ВМФ.

С мостика «Каймана» его командир с тревогой смотрел, как теплоход «Калининград» полным ходом шел прямо на шпионский корабль, загородивший ему курс.

— Русские раздавят нас, как муху! — закричал командир-пират, повернувшись к полковнику Адамсу.

— Полный ход! — распорядился глава резидентуры. — Сойдите с курса, развернитесь и дайте им как следует!

Из рулевой рубки «Калининграда» было видно, как наглый «Кайман» сошел с курса, развил скорость.

— Они удирают, товарищ капитан! — крикнул вахтенный штурман.

Валентин Васильевич поджал губы и с сомнением покачал головой, поднял к глазам бинокль.

Корабль-оборотень отошел в сторону, затем резко повернулся. Капитан Устинов увидел в бинокль, как матросы «Каймана» разворачивают ракетную установку и будто услышал резкий приказ командира:

— Залп!

Ракеты с воем рванулись к теплоходу.

Люди, находившиеся на мостике теплохода, вздрогнули и инстинктивно пригнули головы, когда ракетный залп ударил поверх рубки.

Капитан Устинов рванул рукоятку телеграфа к отметке «Стоп машина!», и старший механик уже собрался было выполнить приказ. Но Валентин Васильевич пересилил мгновенную слабость, скорее, острый приступ беспокойства за судьбу пассажиров, команды, судна, резко опустил рукоятку на сектор «Полный вперед!».

— Курс прежний! — крикнул капитан Устинов рулевому.

На палубе рядом с бассейном безмятежно загорали Билл Ричардсон и Элен Резерфорд.

Когда над их головами промчались с воем ракеты «Каймана», Билл вздрогнул и стал беспокойно оглядываться.

— Новый русский сюрприз? — спросила Элен. — Право, они не дают нам соскучиться. Развлечения сыпятся на нас, как из рога изобилия.

— Боюсь, что развлечения кончились, — ответил Билл и протянул Элен руку. — Идем!

И снова на маленький хищный «Кайман», как неумолимый рок, надвигался огромный русский теплоход.

Матросы пиратского корабля с беспокойством поглядывали на мостик, ждали от командира новых приказаний. Им уже явно не нравилась эта «игра» с пассажирским лайнером, которым управлял капитан, обладающий железной выдержкой.

— Смотрите, сэр! — крикнул командир и протянул полковнику Адамсу бинокль.

Тот приложил к глазам окуляры, всмотрелся и вдруг в гневе швырнул бинокль в море.

— Проклятье! — рявкнул Хортен-старший. — Уходим! Полный вперед!

К теплоходу «Калининград» и к загораживающему его путь «Кайману» на большой скорости несся большой противолодочный корабль.

«Кайман» резко вывернул в сторону. За кормой его вспенился бурун, пират дал форсированный ход. На мостике растерянно съежились полковник Адамс и майор Бойд, так и не произнесший за это время ни слова.

Командир «Каймана» то и дело затравленно оглядывался назад.

Вдруг над их головами с оглушительным ревом пронеслась двойка советских истребителей-перехватчиков морской авиации.

— Вот и Москва к нам пожаловала, сэр, — криво ухмыльнувшись, проговорил дрожавшими губами командир.

«Длинная рука Москвы!», — мысленно вторил ему Джек Бойд.

Полковник Адамс ничего ему не ответил.

LXIII

Теплоход «Калининград» лежал в дрейфе.

Неподалеку застыл «Сообразительный» — большой противолодочный корабль.

От него к пассажирскому лайнеру шел катер.

На «Калининграде» спустили трап, по которому военные матросы свели на катер Биг Джона и Рауля. «Голубые десантники» шли медленно, руки их были заведены за спину и схвачены наручниками, головы опущены.

— А вон с тем типом, который идет впереди, я играл в шахматы, тетушка, — проговорил тихо Билл Ричардсон, показывая Екатерине Ивановне на Биг Джона.

— Подумать только, — вздохнула миссис Томсон, — эти бандиты убили ни в чем не повинную Элис…

— Русские посадят их на электрический стул? — спросила Элен.

— У нас нет такой смертной казни, — произнес за их спинами Владимир Ткаченко.

— О, мистер Уэбстер! — воскликнула Элен. — Вы пришли посмотреть на этих гангстеров?

— Я пришел проститься с вами… До свиданья, друзья! Извините за небольшую задержку в пути. Поверьте — это случилось вовсе не по нашей вине.

Неподалеку от трапа майор Ткаченко обнял Валентина Васильевича.

— Плывите дальше, капитан, — сказал Владимир. — Для меня рейс окончен. В пожарном отношении претензий я к вам не имею…

— До встречи на берегу, Володя, — дрогнувшим голосом проговорил капитан Устинов. — Положите ей цветы… От меня.

Валентин Васильевич отвернулся.

Майор сильно втянул в себя воздух, глубоко вздохнул, стиснул капитану руку повыше локтя и побежал по трапу.

С остальными друзьями на теплоходе он простился еще раньше.

С трапа его подхватили два мичмана, и вот Владимир Ткаченко стоял уже в рубке катера, отвалившего от борта лайнера.

Ему предстоял печальный обратный путь.

LXIV

Скорый поезд из Москвы прибыл точно по расписанию — в семь часов сорок минут.

На перрон высыпали пассажиры, прибывшие в приморский город, чтобы в полной мере вкусить удовольствий от только что начавшегося «бархатного» сезона. Навстречу поспешили им изготовившиеся носильщики, представители санаториев и помахивавшие ключами от зажигания «левые» автоизвозчики.

День обещал быть на славу — солнечным и теплым, и это обстоятельство наполняло души гостей города радостным чувством.

Полковник Ткаченко покинул вагон одним из первых, быстро миновав здание вокзала, пройдя на площадь боковыми воротами, и уже на площади вдруг осознал, что торопиться ему в общем-то некуда. Ехать домой — не успеет к девяти в управление, а идти на службу еще рано…

Он вернулся назад к вокзалу и пошел к железной решетке, ограждавшей молодой яблоневый сад, посаженный путейцами в честь Сорокалетия Победы. У этой изгороди торговали цветами, и Владимир Ткаченко купил букет алых роз. Он собрался было уходить и сделал несколько шагов, но вспомнил о капитане Устинове и взял у той же осанистой бабки белые розы.

Так Владимир поступал всегда, когда собирался навестить на кладбище Алису.

«Где он сейчас, Валентин Васильевич? — подумал Ткаченко о капитане. — На каком меридиане и какой параллели находится сейчас его лайнер?»

Он знал, что капитан Устинов получил после того рейса назначение на теплоход «Федор Шаляпин», который зафрахтовала на полгода австралийская фирма «Чартер превел компани лайнз», организующая из Сиднея круизы по Юго-Восточной Азии и островам Южных морей: Сингапур, Гонконг, Манила, Фиджи, Таити… Такие далекие и экзотические земли.

Увидеться им не довелось. Когда Валентин Васильевич улетел из Одессы в Мельбурн, Владимир Ткаченко был отозван в Москву, где его прикрепили к следствию по делу Рауля и Биг Джона.

Теперь он вернулся домой…

Прикинув, что времени у него осталось немного, Владимир взял такси и поехал на кладбище.

В городе мертвых было пустынно.

Замедлив шаги, он свернул в аллею, которая вела к могиле Алисы, осторожно подошел к невысокой пирамидке с красной звездой на вершине и временной плите с именем Алисы. Там значились цифры «1956–1986» и слова: «Погибла за Родину».

Владимир положил букеты на плиту, молча постоял, опустив голову.

На память пришли любимые стихи Алисы. Она знала Гийома Аполлинера едва ли не наизусть, и в той, их счастливой студенческой жизни, нередко вдохновенно читала эти строки, которые и Владимир запомнил тогда на всю жизнь:

«И пешком ты уходишь домой, чтоб среди своих идолов спать.

Из Гвинеи они, с островов Океании. Ты их увидишь опять.

Каждый идол — Христос, только веры другой и другого обличья;

Боги смутной надежды, они не достигли величья.

Прощай же! Прощай!

Солнце с перерезанным горлом».

«Надо идти, — сказал он себе, — надо идти работать… Чтобы никто и никогда не посмел солнцу перерезать горло».

Подполковник Ткаченко вышел из кладбищенских ворот и пошел направо, намереваясь обогнуть ограду и по длинной лестнице спуститься к урезу моря.

Оказавшись у воды, Владимир направился вдоль пляжа в сторону порта, выше которого располагалось управление.

На пляже уже расположились курортники, народу было вдоволь, хотя и не так тесно: наступил сентябрь, детей у моря не было видно.

Владимир был уже у самого пирса, далеко протянувшегося от берега, когда увидел молодую художницу с мольбертом. Она стояла к нему спиной, и Ткаченко не видел, что стало целью ее внимания. Владимир не видел изображаемого на холсте.

Быстро загудело в порту. От пассажирского причала отошел теплоход, не разворачиваясь, медленно двинулся к выходу в море.

Владимир узнал «Калининград».

Он сделал несколько медленных шагов, уже совсем близко подошел к художнице.

Его шаги заставили ее оглянуться. Она увидела смущенного Владимира, улыбнулась ему и вернулась к работе.

Теплоход «Калининград» поравнялся с Воронцовским маяком на оконечности пирса. Еще немного — и весь его корпус выдвинулся в море.

Подполковник Ткаченко увидел, как девушка у мольберта, пристально смотревшая на белоснежный лайнер, подняла руку с кистью и нанесла на холст несколько быстрых и закрепляющих мгновение мазков.

Написано на Власихе

Примечания

1

Saddler (англ.) — шорник, седельный мастер.

2

Старший помощник капитана (англ.).

3

Скупец (англ.).

Content

ЯЩИК ПАНДОРЫ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

Примечания