Бородыня Александр Сергеевич

Зона поражения

Александр Бородыня

"Зона поражения"

(роман)

Об авторе

Александр Бородыня родился в 1957 году в Москве.

Известность ему принесли романы «Дикий лес» (1991), «Антология истины» (1992), «Парадный мундир кисти Малевича» (1993), «Спички» (1993), напечатанные в журналах «Дружба народов», «Юность» и «Новый мир».

Его книги «Шелковый след» и «Эмблема печали» увидели свет в популярных детективных сериях.

Глава первая

Тень за занавеской

1

Черный полушубок набух от январского ледяного дождя, отяжелел. В свете прожектора он мокро серебрился.

Немного подволакивая ноги, Сурин прошел вдоль колючки и остановился возле шлагбаума. Сапоги тоже отяжелели от влаги. Потоптался на месте. Вскрыл панель. Проверив контакты и захлопнув металлический щиток, он махнул рукой:

— Давай!

Короткий шлагбаум плотно лежал на своих железных рогатках. После двух сумасшедших таранов неделю назад деревянную разрисованную в две краски слабую перекладину заменили чугунной балкой, и теперь шлагбаум мог быть поднят только автоматически. Чтобы открыть проезд вручную, требовалось не меньше трех крепких мужиков, а их на четвертом КПП, согласно штатному расписанию, было только двое. Нарастающий шум движка потонул в скрипе. Балка вздрогнула и медленно поднялась, встала почти вертикально.

— Годится!.. Опускай!

Снова запел движок, железная балка поехала вниз.

Расстегивая полушубок, Сурин ощутил легкую тошноту и звон в голове. Все это было уже знакомо. Притворив поплотнее дверь, заглянул через плечо напарника. Палец Гребнева медленно двигался по списку, лежащему на столе. Список был красиво отпечатан на лазерном принтере, и возле каждой графы шариковой авторучкой были жирно нарисованы галочки.

— Две машины осталось, — не поворачивая головы, сказал Гребнев. Длинная тонкая авторучка поставила красную точку внизу списка. — Отметим, и можно будет соснуть.

— Свинобусы? [Свинобусами в Припяти называют специальные автобусы, обшитые свинцовым листом, для провоза работников АЭС по зараженной радиацией территории. — Примеч. авт]

— Один свинобус и один «Кадиллак».

— «Кадиллак»? — удивился Сурин. Он встал у окна, глубоко засовывая под раскаленную батарею носки своих мокрых сапог. Звон в голове заметно ослабевал. — Откуда «Кадиллак»?

Соперничая с мощным прожектором КПП, оранжевые фонари за стеклом светили, как бешеные, в полный накал. Широкая пустая улица просматривалась до конца, до самой развилки. Даже можно различить рядом с пустым милицейским стаканом черный стручок навсегда умершего светофора.

Сурин почему-то подумал, что с подъезда ближайшей шестнадцатиэтажки снова сорвали пломбу, но до шестнадцатиэтажки было отсюда метров сто, не разглядеть. Изрытый металлом гусениц асфальт словно припорошило. Но снега не видно, больше на дождь похоже. Витрина отражает предметы из глубины пустой улицы, как маленькое прямоугольное зеркальце.

«Грязный «Кадиллак», — припомнил он и даже улыбнулся от этого. — Сорок тысяч долларов!.. Сюда его пропустили, а назад нет пути. Что с возу упало, то пропало!.. Можете кататься, гражданин начальник, но только в пределах зоны. Будете выезжать из зоны, запасите другую машину. Мимо нас сколько угодно, но на посту номер три вы обязаны пересесть с грязного транспорта на чистый. Жаловаться? Да сколько угодно! Сгноите нас? Мы уже и так гнилые. Хотите послушать, как ваша машина звенит? Возьмите наушничек, возьмите. Красиво звенит. Прямо симфонический оркестр!»

Все это он сам выдал в лицо пижону со сквозным пропуском, вот здесь же, в помещении дежурки, когда тот, злобно сверкая глазами, расстегивал на себе защитный комбинезон. Гонору было столько, что мелькнула мысль: а не генеральская ли форма под комбинезоном, но обошлось, под комбинезоном оказался двубортный серый костюмчик, очень представительный, правда, по виду; запонки в манжетах рубашки так и сверкнули.

Сурин не удержался, хохотнул:

— Я вспомнил! Про «Кадиллак». Хорошо я его тогда отбрил.

— Бесполезно! — сказал Гребнев. — Такого не напугаешь. Ему хоть смерть с косой на дороге поставь, плевать ему!

— И ты туда же… — чувствуя как от ног разливается, ползет по телу тепло, вздохнул Сурин. — Ты в это веришь, что ли?

— Во что я верю?

— В эту бабу на дороге.

— Что за баба?

— Ты что, не слышал ни разу?

— Нет!

— Шофера болтают. Обычно утром часов около десяти она появляется. Помнишь, где указатель «Въезд в зону»? — Гребнев кивнул. — Вот там! Стоит с поднятой рукой. Голосует. И если ее в машину возьмешь, то жить тебе осталось день, не больше. Я не верю!

— А какая она? Молоденькая? — спросил Гребнев.

— По-разному, одни рассказывают, страшная такая, тощая. Мегера. Горбатая, — скучным усталым голосом, почти лишенным необходимой в подобном случае пугающей интонации, рассказывал Сурин. — В руке длинный черный зонтик. Знаешь, такой — трость. Другие говорят: роскошная женщина. Золото на пальцах, вся в дорогих мехах, накрашенная, пахнет хорошими духами.

— Интересно, как же они ее нюхали, если не выходили из машины? — спросил Гребнев, пытаясь изобразить иронию.

— Наверное, выходили все же!

— Погоди. Не выходит! — Авторучка стукнула по столу, и Гребнев встал, разминая медленными движениями плечи. — Не выходит так. Если они остановились, то, значит, умерли. Если умерли, не смогли бы рассказать. А если не остановились, тогда как же запах духов?

— А мне все равно! — сказал Сурин почти печально. — Попалась бы мне такая дамочка в шубке на пустом шоссе, посадил бы и думать бы не стал.

— Да уж неплохо такую подсадить, — согласился Гребнев.

— А свинобус, между прочим, с дозиметристами из комитета. — Он сделал несколько простых гимнастических упражнений, после чего отпер шкафчик и вытянул из него комбинезон. — Убей меня, не знаю, чего здесь нужно еще измерять? Девятый год все меряют и меряют… Все меряют и меряют… — Затягивая металлический ремешок на вороте, он как-то нехорошо исподлобья глянул на своего напарника. — Ты не обижайся, Петрович, но, если будешь без комбинезона под дождичком ходить, я рапорт на тебя составлю.

По уже возникшему вдалеке и быстро нарастающему шуму мотора можно было определить: автобус появится на КПП без опоздания. В графике значилось: «Въезд в зону 12.00. Выезд из зоны 20.00. Внутренний номерной знак 033». Ручные часы Сурина остановились. Тряхнув рукой и оценив прыгающую секундную стрелку, он подумал, что надо купить механические. Эти выбросить пора. Не отрываясь, долго он смотрел на шестнадцатиэтажную башню. Он был уже совершенно уверен: пломбы на подъезде нет. Ноги, засунутые под батарею, почти просохли и согрелись, пальцам стало даже жарко, но он стоял, не меняя положения. Дело было даже не в пломбе, что-то еще было в облике башни необычное, нехорошее что-то. Но что именно, ухватить ему не удавалось.

2

Неряшливо, будто детской рукой, на боку автобуса слева от передней двери был выведен номер. Автобус, ржавый и мокрый, желтая краска струпьями сползает по округлым металлическим бокам, а цифра, нарисованная белой масляной краской, свежая, светящаяся, будто фосфоресцирует под ледяным дождем. Тяжело подкатив, он остановился. Плоский бампер почти уперся в балку шлагбаума. Дверь открылась, и Гребнев в таком же белом, как цифра, комбинезоне вошел внутрь. Не отрываясь от батареи, Сурин пригнулся к столу, взял авторучку и нарисовал в конце списка еще одну галочку. Двигатель шофер автобуса не выключает, зачем? Сейчас Гребнев проверит документы, проверит дозиметром багаж, и — можно ехать. Проверка на этом КПП — чистая формальность, настоящая проверка и настоящий радиационный контроль, когда каждую вещь прозванивают, каждую сигарету, вынутую из пачки, каждый вывернутый пальчик на перчатке, — это дальше. Там они избавятся от защитных комбинезонов и пересядут с грязных автобусов на чистые. Окна изнутри свинобуса, закрытые свинцовым листом, были темны. Но у самого верха на окнах оставалось еще сантиметров десять не заизолированного, а просто закрашенного стекла, и можно было разглядеть, как тень бродит по этим освещенным полосочкам.

Минут через пять Сурин, сверившись с часами на стене, подвел свои ручные часы, фигура в защитном комбинезоне появилась в проеме открытой двери автобуса. Гребнев махнул рукой. Сурин надавил красную кнопку. Загудел двигатель, железная штанга покачнулась и медленно пошла вверх. Удлиняющаяся тень шлагбаума легла на асфальт, она была похожа на острую стрелку. Стрелка указывала на город. Гребнев сделал знак водителю, и дверцы автобуса сомкнулись. Свет прожектора чуть ослаб, задрожал, двигатель заметно забирал у него силу, и в этой неожиданно колыхнувшейся темноте Сурин вдруг

увидел освещенное окно. Окно располагалось прямо над крышей свинобуса, на четвертом этаже шестнадцатиэтажной башни. Он даже потер глаза. В окне была желтая занавеска, такая же желтая, как и краска на боках машины. Окно мигнуло и погасло. Но прежде, чем оно погасло, Сурин отчетливо увидел женщину — тонкий силуэт на занавеске, ее Мелькнувшую руку, поправляющую волосы.

Тяжело покачиваясь и рыча мотором, свинобус тронулся с места и покатил под ледяным дождем. Окно погасло. По инструкции следовало сообщать обо всем подозрительном.

Шлагбаум опустился. Немного постояв неподвижно, Сурин с трудом оторвался от батареи, присел к столу, снял телефонную трубку. Постучал по рычажкам.

— Центральная! Четвертый пост беспокоит. Сержант Сурин.

В телефоне скрипнуло, и сонный голос дежурного поинтересовался вяло:

— Ну, что у вас там еще стряслось?

— Да, вроде…

— Когда «вроде», приличные люди крестят лоб. — Было слышно, как дежурный сопит, сдерживая, наверно, зевок. — Вроде или чего услышал?

— Увидел…

— Ну и чего ты там увидел, сержант Сурин?

— Женщина в окне шестнадцатиэтажки стояла.

— И давно она там стояла?

— Только что… Минуты три.

— И чего ты хочешь от меня? — Ну я не знаю…

Он уже и сам не был уверен в том, что произошло. В голове сильно звенело. Может быть, отключился. Заснул на секунду. Привиделось.

— Ну, милый, если ты не знаешь, почему я должен знать?

Дежурный откровенно зевнул и звонко похлопал себя по губам ладонью.

— Я думаю, нужно прислать сюда группу, — вдруг подсевшим голосом сказал Сурин.

— Как хочешь. Хочешь группу, будет тебе группа. Ребята вообще-то спят. Я их, конечно, разбужу, но, если ты ошибся, сержант, морду они будут бить не мою, а твою.

С наступлением ночи температура заметно упала, дождь сменился снегом, и сквозь белое крутящее решето башня проступала уже с трудом. Положив трубку, Сурин поискал своего напарника. Согласно инструкции тот проверял надежность заграждения. Двадцать шагов вправо вдоль колючки, двадцать шагов влево. Инструкция, как и любая здесь инструкция, — полный бред. Можно было сразу вернуться в тепло, как только шлагбаум опустили, но Гребнев каждый раз упрямо, назло, кажется, самому себе, вопреки всякой логике следовал предписанию. Защитный комбинезон на нем уже не блестел в свете прожекторов, а лишь тускло отсвечивал.

— Холодно? — спросил Сурин, когда Гребнев вошел и, плотно притворив за собою дверь, постучал ногами у входа.

— Опять шерсть собачья на проволоке! — Он расстегнул воротник и только после этого потер подошвы о решетку. — В двух местах шерсть и кровь. Грызут они колючку, что ли? Пустили бы ток… И то легче… Поубивало бы их всех. Не мучились бы.

— Ты не видел. Тебя не было, когда пускали на пробу, — сказал Сурин, один за другим открывая высокие металлические шкафы. — По всему периметру черные тушки висели. Вонь была страшная.

В четвертом шкафчике он нашел то, что искал, и, достав комбинезон, стал натягивать его на себя. Обычно он не надевал комбинезона. Этот здесь оставил заносчивый владелец «Кадиллака». Пока ругались, разделся и дальше отправился уже в одном костюме.

— Ты куда? — спросил Гребнев.

— Пойду посмотрю. Я наряд вызвал. Но пока они приедут, сколько времени пройдет.

— А что случилось?

— Потом! — Сурин взял автомат и проверил обойму. — Вернусь, все расскажу. Поставь пока чайник. Горячего надо выпить.

3

Сильно похолодало, он не надел респиратора и, вдыхая зимний ночной воздух, почему-то подумал: «Температура падает, а радиация растет».

Мысль была дурацкая, но она (мысль) насмешила Сурина. Он остановился у шлагбаума, глянул за колючку, там за двумя рядами проволоки стояли другие шестнадцатиэтажные башни, пост номер три был совсем рядом, в километре, но видно его не было, улица шла вниз, и пост находился будто в яме. Только в дали неба легкий ореол от прожектора.

Было отчетливо слышно, как затормозил свинобус, даже долетали голоса. В вороте комбинезона сохранился чужой запах. Незнакомый терпкий одеколон, наверное, этот из «Кадиллака» пользовался только дорогими одеколонами. Сейчас он появится, по графику «Кадиллак» пойдет в 20.30. Сурин не хотел с ним столкнуться. Чужой запах раздражал.

Пнув ногой ящик стационарного дозиметра- дозиметр стоял прямо возле шлагбаума и часто попадал под ноги, — Сурин развернулся и зашагал к башне. Он задирал голову, желая сосредоточиться на выбранном окне, но жесткий воротник и чужой запах отвлекали его.

Окно было слепо, так же как и все остальные окна. Они в этой башне на редкость уцелели. За восемь лет, прошедших после катастрофы, наверное, во всей Припяти не нашлось бы еще одного такого целого дома. Внутреннюю планировку Сурин помнил. Еще год назад, когда его перевели сюда из Киева, ходил два месяца вместе с дозиметристами. Дозиметристы были молодые ребята из Киевского университета, почему-то считалось, что они ищут повсюду золото. Его обязанностью было проследить, чтобы ничего им в карман не попало. Позже, перейдя на работу в ГАИ и проверяя за смену десятки грязных машин, он ни разу так ни у кого золота и не видел. Даже обручальные кольца женщины оставляли дома. Снимет такая студенточка перчатку, а на пальчике белая полосочка.

Если окно слева от подъезда второе, значит, это первая дверь слева на четвертом этаже. Он не смотрел под ноги и споткнулся о выбоину в асфальте. Висящий на ремне автомат больно ударил в бок. Остановился. Улица перед ним была, как и положено, совершенно пуста. Дорога подмерзала, обращаясь в неровный каток. В свете фонарей клубился легкий мелкий снег, похожий на туман, и никакого больше движения. То ли тишина звенит, то ли в голове звон. Сурин взял автомат рукой. Автомат был тяжелый и теплый. Его тяжесть немного успокаивала. Сурин понял, что боится. Чего? Он не смог себе ответить на этот вопрос.

Вопреки ожиданию пломба на подъезде башни оказалась целехонькой. У Сурина в кармане был свой пломбир, хоть он и перешел теперь работать в ГАИ. Если не опечатать потом за собой, то придется слишком долго объяснять, почему пломбу сорвал. Сержант оторвал печать и вошел внутрь, в подъезд. Сюда давно уже никто не входил. После эвакуации старые хозяева возвращались на несколько часов: переломали замки, посрезали люстры, разбили грязные телевизоры, которые им не разрешалось вывозить, побросали на газоны ключи, а потом только дозиметристы ходили перед тем, как запломбировать подъезды. Почему-то не хотелось вынимать фонарик. В окно пробивался рыжий свет уличных фонарей, и, когда глаза немного попривыкли, в этом зыбком свете можно было разглядеть ступеньки, ведущие вверх. Дверь сомкнулась перед ним год назад. На ступеньках — можно ударить подошвой — так и валяются брошенные кем-то ключи. С той стороны у лифта был трехколесный детский велосипед, там какие-то коробки еще были, но в полумраке не разглядишь.

Нащупывая ногой каждую следующую ступеньку, он, так и не включив фонарика, поднялся на второй этаж. Двери квартир распахнуты, несколько раз пришлось переступить через брошенные на лестнице вещи, иногда под подошвой хрустело. Наступая и раздавливая мусор, Сурин пытался угадать по звуку, что это было. Радиолампа? Головка от пупса? Пластиковая упаковочка от часов? Сигаретная пачка? А это, похоже, просто сухая корка!

Дверь в интересующую его квартиру оказалась закрыта, остальные семь дверей на площадку, как и прочие в здании, распахнуты, сквозняк гуляет, а эту будто гвоздями забили. Сурин нажал ладонью на дверь. Без толку. Включил фонарик. Белый луч пробежал по кафельным синим стенам, проваливаясь в распахнутые проемы квартир, вытащил из темноты битое стекло, груды разодранных тряпок. На пороге следующей квартиры валялась новенькая дубленка с пушистым рыжим воротником. Луч замер на панели замка. В замке торчали ключи. Маленькое серебряное колечко и на нем два ключика. Сурин посветил под ноги. Повсюду кафельный пол и ступеньки покрывал опасный налет черной пыли. В пыли можно было увидеть собственные следы. Он даже поморщился от напряжения. Рядом с рубчатым отпечатком его ноги у двери явственно проступал еще один отпечаток. Он был очень странной формы, и Сурин не сразу сообразил, что это след маленькой женской туфельки на высоком каблучке.

Повернув ключ, он вошел в квартиру и зачем-то притворил за собою дверь. Далеко со стороны третьего поста принесло звук мотора. Он определил — БТР. Быстро они сориентировались, двадцати минут не прошло. В свете фонарика прямо перед собою он увидел вешалку. Обычная вешалка, шуба женская висит: пушистая, дорогая; плащик детский. Под вешалкой тапочки на паркетном полу. Тапочки напугали Сурина. Они были такими по виду теплыми, такими домашними, они так аккуратно стояли здесь, маленькие-маленькие, будто только что снятые то ли с женской, то ли с детской ноги, что никак не вязались со всем остальным.

Квартира стандартная, трехкомнатная. Распахивая ногой двери, Сурин одной рукой держал автомат, фонарик в другой его руке против желания неприятно подрагивал. Обои повсюду либо порваны, либо изрисованы детской рукой.

От движения поднялась пыль. Она клубилась в луче фонарика. Он пытался припомнить эту квартиру. Был же он здесь год назад. Но в памяти почему-то всплывали то детский велосипед под лестницей, то какая-то бутылка с серым комком на дне — кефир девятилетней выдержки.

«Я видел свет в окне… — подумал он и посветил на стену в поисках выключателя. — Может так быть, чтобы проводку не обрубили? Но если ее обрубили, откуда же свет? Явно же, горела люстра здесь!»

Не решившись все-таки нажать на белую широкую клавишу выключателя, Сурин положил автомат на стол и, задрав руку, пощупал плафоны люстры. Даже сквозь толстую перчатку комбинезона он почувствовал, что плафоны еще теплые. Не могли они быть теплыми. Свет в комнате горел не более тридцати секунд. Прошло уже около получаса. Даже если и горели эти лампочки, то обязаны были уже остыть.

Не считая аккуратной вешалки, эта квартира не отличалась от остальных. Такой же разгром. Повсюду осколки радиоаппаратуры, зеркал, открытые чемоданы. В полированном платяном шкафу проломлены две дыры, наверно, в ярости били чем-то вроде разводного ключа. Зеленое большое кресло во второй комнате распорото, рядом с креслом на полу валялся маленький автомобильный огнетушитель. Детские игрушки, посуда на кухне. Похоже, пока один из супругов уничтожал кресло и крушил шкафы, другой пытался навести какой-то последний порядок, посуда была вся перемыта и аккуратно расставлена в сушилке. Посредине кухонного стола вазочка, торчат засохшие стебельки, черные пятна много лет назад осыпавшихся лепестков покрывают пластик столешницы. В другой комнате аккуратно свернутые рулонами стояли в углу два больших ковра. Их приготовили к вывозу, но потом дозиметристы замерили, и вывоз отменился. Понятно, как можно вывозить ковры? Ковры — чистая пыль. Ни одного ковра из Припяти никто никогда не вывозил. И шубы не вывозили.

Обычная картина, знакомая. Сурин все время ловил себя на том, что ищет следы женщины. Свежие следы. Конечно, кроме того единственного следа на лестнице возле двери, других не было. Только в воздухе, казалось, присутствовал легкий запах духов. Но след на лестнице? Полная чушь, чиркнул сам подошвой и не заметил. Какие духи? Глупость, он сам принес этот запах. Это запах комбинезона.

Скрипнул шлагбаум. Кто-то крикнул внизу снаружи, но слов не разобрать. Сурин подошел к окну и выглянул. Внизу у подъезда стоял бронетранспортер. Люк открылся, из БТР выскакивали солдаты. Судя по тому, как тяжело они спрыгивали с брони, омоновцы все до единого были в бронежилетах. Поверх респираторов надвинуты зеленые каски. Отодвинув занавеску, он вдруг увидел, что занавеска эта желтая. Не сошел же он с ума?! Даже если ему и приснился этот женский силуэт в окне, он видел его на фоне именно этой самой желтой занавески.

4

Запутавшись в собственных чувствах и подозрениях, Сурин и не предполагал даже, что женщина, которую он видел из окна КПП, теперь находится совсем рядом, всего лишь в нескольких метрах от него, в соседней квартире. Припадая к стене, чувствуя между лопаток острый угол оборванных обоев, она стояла совершенно неподвижно. Замерла и не позволяла себе даже глубоко вздохнуть, что было сложно. Как ты сердце остановишь в груди?

Затаиться в темноте, исчезнуть. Но с каждой секундой в женщине все нарастало и нарастало беспокойство. Она хорошо знала, чем рискует. Незаконное проникновение в охраняемую зону — вполне достаточная причина, чтобы открыть уголовное дело, если, конечно, до всего остального не докопаются. Если узнают про контейнер, на всю катушку можно схлопотать, теперь с этим строго. А могут и прямо здесь, на месте, пристрелить, как собаку, имеют право.

Так что выходило, на выбор: мгновенная смерть от пули или постыдный публичный суд. И то и другое в том, конечно, случае, если она будет обнаружена. Нужно затихнуть. Не шевелиться, не дышать, унять грохочущее в груди сердце, но раздражение было сильнее страха. Здесь рядом, за тонкой стеной, чужой человек бродил по ее квартире. Он трогал руками ее вещи, может быть, он сейчас брезгливо приподнимал покрывало на постели или отодвигал занавески, может быть, наступил неосторожно на детскую игрушку, а потом стволом автомата раздвинул вещи на вешалке в коридоре. Она не была дома несколько лет, с самого того страшного дня, и теперь бессмысленно ревновала к давно утраченным вещам.

«Не нужно было всего этого, — убеждала она себя. — Не нужно было и затевать! Мертвые на кладбище… Что я забыла здесь? Почему столько лет рвалась в эту квартиру? Нет здесь ничего… — И тут же сама возражала себе: — Я хотела проститься! — Сердце закололо так, что дыхание ее почти остановилось. — Дура! С чем я хотела проститься? С домом, потерянным навсегда? Со своей мечтой о нормальной жизни? Что я делаю? Мне же хочется взять со стола нож и зарезать этого человека. Но почему мне хочется убить этого мента? В чем он виноват? Пусть он наступил на игрушку. Пусть. Он же никогда не видел ребенка, которому она принадлежала».

Она слышала приближающийся звук мотора. Прижала ухо к стене. Но отсюда, из соседней квартиры, шелест занавески было не уловить, так же как и осторожный шорох шагов. Зато замершая у стены женщина ясно услышала, как водитель на улице заглушил БТР. Потом лязгнул люк. Топот подкованных сапог, резкие короткие команды. В считанные минуты омоновцы проникли в подъезд и рассредоточились по этажам. Сердце ее перестало колотиться. Больше никто не ходил по ее квартире. Вышел.

— Что стряслось, сержант? Опять пломба нарушена? — Голоса звучали уже совсем рядом с ней на лестничной площадке. — Может быть, сам плохо опечатал?

— Да ерунда какая-то! — Голос немного сиплый. — Показалось мне, наверное. Пломбы-то все в порядке…

— Так что ж ты, мать твою! — и уже громко, так, что эхо умножило и подхватило усталые слова: — Отбой, ребята! Приснилось сержанту. Кошмарный сон! Ложная тревога…

Они ходили совсем рядом, заглядывали даже в квартиру, но здесь было достаточно темно. Луч фонарика скользнул по полу, потом по стене, зацепил край ее черной юбки, но не притормозил, двинулся дальше по рваным обоям. Главное было не выдать себя каким-нибудь движением или звуком. Ей казалось, что часы на собственной руке тикают слишком громко и металлическое пощелкивание обязательно услышат. Она затягивала ремешок очень туго, так что, когда на ночь снимала с руки часы, на запястье оставалась глубокая белая полоса. На самом деле тиканья слышно не было. Просто вдавленный в кожу металлический корпус передавал свой ритм, и женщина могла почувствовать движение секундной стрелки.

Все происшедшее с ней за последние двадцать часов теперь казалось просто глупостью, бессмысленным кошмарным сном. После катастрофы, потеряв всю свою семью, Татьяна, как сумасшедшая, рвалась назад в Припять, но не могла получить разрешение на въезд. Чиновники шарахались от нее, как от прокаженной. Въезд в зону был разрешен только по специальным пропускам. У нее не было никаких оснований к возвращению домой. В Припять могли попасть лишь люди, работающие там. Она даже попыталась устроиться на работу, но квалификация не та. В мертвом городе уже не нужен был мастер-парикмахер даже самого высшего разряда. Результатом всех стараний были лишь регулярные денежные компенсации. Те самые деньги, что другие жертвы аварии не смогли получить до сих пор. Но она не хотела получать никаких денег. После смерти детей она хотела домой. Бессмысленное, безумное желание всецело охватило ее, и в результате Татьяна пошла на преступление.

Все произошло так быстро, что она даже не успела осмыслить происходящего. Короткий анонимный визит, несколько вопросов о муже, погибшем из-за аварии. Поездка через зону в кузове грузовика. Тайное проникновение в город.

Снаружи подъезд был опломбирован. Ее провели по канализации, потом через подвал. Поднявшись по лестнице, Татьяна некоторое время постояла перед дверью в свою квартиру. Оказавшись здесь, она почему-то не могла понять, зачем приехала. Вынула ключи, открыла. Ключи так и остались в замке. Опять постояла во мраке. Вид собственного дома поразил ее, она, оказывается, успела позабыть, что собственными руками сделала с квартирой во время эвакуации. Татьяна была как во сне. Она вымыла посуду, протерла стол. Подняв вазочку с пола, поставила в центр стола. Наклонилась за детской игрушкой и, задохнувшись от горя, не смогла поднять. В это мгновение ей почудилось, что сзади, за спиной, кто-то стоит. Она почти услышала голос своего покойного мужа. Повернулась, ударила рукой по выключателю. Никого. Лампочка мигнула и погасла сама.

«Дура! — повторяла она. — Дура! Дура! Он умер! Он давно умер! Его больше нет! Мне лечиться нужно. Я сумасшедшая. Зачем? Зачем я сюда полезла? Дура!»

Она провела в квартире минут двадцать, прежде чем раздались шаги на лестнице. На счастье, это произошло, когда Татьяна уже вышла. Она повернула в замке ключ и бесшумно скользнула в ближайшую открытую дверь, замерла, припав спиною к стене.

Ей показалось, что прошло очень много времени. По всему дому разносились голоса и шаги. Хлопали двери. Омоновцы явно покидали здание. Взревел мотор БТР. Она стояла в черноте за косяком приоткрытой двери, а в окно между кривыми занавесями лился рыжий свет уличных фонарей.

Глаза немного попривыкли, и в этом зыбком свете Татьяна могла теперь разглядеть чужую квартиру, куда она ворвалась, спасаясь от милиции. Такой же разгром и запустение, как и в ее собственном доме. Грязь, осколки на полу, скатанные ковры, разбросанные детские игрушки в черной радиоактивной пыли!

Все-таки ее не нашли. БТР уехал. Подъезд опять опечатали снаружи. Когда шум мотора уже нельзя было услышать, она вышла из своего укрытия. Лестницы почти не видно. Каждую ступеньку приходилось ощупывать ногой, но она не решалась воспользоваться своим фонариком. Она задыхалась, по лицу потекли слезы. Осторожно переступив трехколесный детский велосипед и какие-то старые коробки, Татьяна спустилась вниз, в подвал.

Тяжелая металлическая дверь, перекрывающая проход, была плотно прикрыта. Нажала плечом. Дверь пронзительно скрипнула и подалась.

— Дура! — сказала она, уже не опасаясь, что кто-нибудь может услышать ее. — Последняя сентиментальная дура! Зачем я сюда полезла? Идиотка!

Круглая металлическая крышка канализационного люка была чуть сдвинута. Если бы омоновцам пришло в голову осмотреть подвал, они неизбежно обнаружили бы это. Бетонный пол покрыт, как и все в городе, неприятным черным осадком, и в этой густой пыли были ясно видны отпечатки ее маленьких сапожек, похожие на отпечатки дорогих туфелек.

Отодвинув крышку, Татьяна спустилась вниз по металлической лестнице. Ледяные перекладины обожгли ладони. Но застоявшаяся вонь канализации почему-то подействовала на нее успокаивающе. Слезы перестали течь. Опасность миновала. Теперь нужно просто выбраться из города.

Направляя луч фонарика вдоль грязно-серой трубы, Татьяна подумала: «Ну вот и попрощалась с прошлым. Не нужно было! Не нужно! Как теперь выкручиваться буду? Эти люди хотят, чтобы я показала место, где Иван спрятал контейнер. Нельзя показывать-то. Не стану. Пусть делают со мной что угодно. Я совсем с ума сошла. О чем я думала, когда согласилась? Нужно выбраться… Нужно только из города выбраться!.. Нужно выбраться!..»

Труба изгибалась. Освещая себе путь фонариком, Татьяна шла по узкой бетонной полосе, осторожно ставила ноги в своих изящных резиновых сапожках на каблуке. Очень не хотелось сделать неверный шаг и угодить в грязно-коричневый пенистый поток нечистот. Минут через двадцать она свернула по туннелю и оказалась под другим зданием. Посветила на часы, посмотрела, но время не зафиксировалось в памяти. Запрокинула голову. Посмотрела вверх. Люк был открыт. Сверху в него заглядывало неприятное желтое лицо.

5

Узкая кожаная куртка, перехваченная солдатским ремнем, немного скрывала худобу, но неестественный цвет лица, выступающие острые скулы и запавшие глаза выдавали обреченность этого человека. Он прятал подбородок и губы в большом коричневом кашне, охватывающем горло. Голос звучал сквозь толстую шерсть очень тихо, неестественно. Дорогое новенькое кашне странно дисгармонировало со всем его обликом. Ватник, разбитые сапоги, брезентовые рабочие штаны с несимметричными кожаными заплатами на коленях.

Подавая Татьяне руку и помогая ей выбраться, он не сказал ни слова. Он вообще очень мало говорил. С самого начала, с того момента, когда Татьяна села в газик на шоссе, этот человек произнес в лучшем случае три-четыре фразы. Два бритоголовых зека в черных промороженных робах, прихваченных ими возле какого-то заброшенного кафе уже в десятикилометровой зоне, трепались взахлеб, отпускали мерзкие шуточки и все пытались расшевелить спокойного шофера, но никакого результата. Только один раз, на самом въезде в Припять, он осадил их. Всего два коротких непонятных слова. Наверное, что-то на блатном жаргоне, и зеки сразу поутихли, перестали суетиться.

Выбравшись из подвала, Татьяна прошла по узкому грязному коридору вслед за своим безмолвным провожатым и опять оказалась в подъезде жилого дома. Фонарик погас. Сквозь стеклянную наружную дверь на кафельные стены падал ровный фонарный свет. Света было достаточно даже для того, чтобы разглядеть номера на почтовых ящиках. Человек в ватнике остановился.

— Ну как, отвела душу? — вдруг спросил он, не поворачиваясь, хриплым неестественным голосом.

— Посуду вымыла, дура! — отозвалась Татьяна. — Я совсем с ума сошла! Володя, я хочу назад в Киев! Когда я смогу вернуться? — Лучше было, конечно, промолчать, но нервное возбуждение подталкивало ее изнутри, заставляло говорить. — Я сама не знаю, что делаю, понимаешь? Не нужно было мне все это! Совсем не нужно! Я хочу вернуться. Понимаешь?

В ответ ни слова. Он только поправил свое коричневое кашне. Накладываясь на фонарный свет, по ступеням качнулось зыбкое желтое пламя. Татьяна с трудом заставила себя замолчать, ее охватила дрожь. Только теперь со всею ясностью женщина осознала: «Они не выпустят меня отсюда! Я теперь опасный свидетель!»

На лестнице появилась незнакомая фигура. Человек держал в руке керосиновую лампу. В глаза бросились круглые желтые очки и борода.

— Пойдемте, вас ждут, — сказал он и сделал приглашающий жест.

В маленькой квартире на втором этаже, куда Татьяна вошла вслед за водителем, оказалось неожиданно чисто. Здесь стояла дорогая финская мебель. Столик из карельской березы, ручки изящных кресел и изогнутые панели, отражая свет керосиновой лампы, просто лучились теплом. Зеркало в коридоре вымыто. На окне маскировка. Плотная темная ткань прихвачена обойными гвоздями к стене. Так что с улицы невозможно заметить свет. На столе маленькие рюмки, распечатанная бутылка коньяка, консервированные ананасы в открытой железной банке.

— А вот и наша Татьяна Борисовна!

— Вы? — искренне удивилась женщина. — Вы здесь?

Одетый в белый защитный комбинезон, он сидел, вытянув ноги почти до середины маленькой комнаты, так что квадратные матовые подошвы торчали носками вверх, будто вырастая из красного глубокого ковра. Вертел в пальцах полную, тяжелую рюмку. Под комбинезоном был, вероятно, тот же самый двубортный серый костюмчик, в котором Анатолий Сергеевич явился к Татьяне в Киеве и предложил эту поездку в обмен на контейнер. Тогда он, правда, выглядел более подтянутым, не было этой развязной улыбочки, не было этого неприятного прямого взгляда. Все очень конкретно, без фамильярности, без лишних слов. Договорились в первую же встречу.

— Вы привлекли к себе внимание, — сказал он, нарочно глядя на Татьяну сквозь рюмку. — И это плохо. Это очень плохо. Мы так не договаривались. Хотите коньяка?

— Нет. — Она повернулась к молчаливому водителю. — Володя, у тебя не найдется сигаретки?

Водитель отрицательно качнул головой.

Анатолий Сергеевич протянул пачку. Она взяла сигарету и сразу закурила. Присела в свободное кресло, заставила себя вытянуть ноги.

— Действительно, я чуть не попалась, — сказала она. Курить было очень приятно, и она успокаивалась с каждой затяжкой. — Но видите, обошлось. Анатолий Сергеевич, я хотела бы побыстрее выбраться отсюда. Когда мы поедем?

— Сразу же по завершении нашего дела! Вы, Татьяна Борисовна, зря отказываетесь от коньяка. Здесь очень высокий фон, а алкоголь хоть и частично, но защищает нас от радиации!

Он проглотил коньяк и, взяв пальцами прямо из банки ломтик ананаса, положил его себе в рот.

— Хорошо вы здесь устроились! — сказала Татьяна. — Уютно. Я смотрю, мебель из карельской березы…

— Здесь вообще много мебели осталось. — Он налил себе новую рюмку. — Грех не воспользоваться. Но — увы. Нам нужно идти. — Он опять вертел рюмку в пальцах. — Вы очень задержали нас, Татьяна Борисовна. Мы должны взять контейнер из тайника и вывезти его хотя бы за пределы десятки. А сделать это можно только ночью. Так что мы с вами совсем не располагаем временем.

Водитель так и не присел. Стоял возле стены, трогал рукой шарф у себя на горле. Татьяна беспомощно взглянула на него.

— Я обманула вас, — сказала она. — Я не знаю, где Иван спрятал контейнер.

Теперь она смотрела на свои черные резиновые сапожки. Все-таки испачкалась в канализации. В каком-то отупении Татьяна следила за жирной желтой каплей, медленно переходящей с каблучка на ковер.

— Интересно! Выходит, вы, Татьяна Борисовна, обманули меня?

— Я очень хотела пробраться в Припять. Наверное, у меня душевное расстройство, — с трудом подбирая слова, говорила женщина. — Поэтому обманула. Я правда не знаю, где контейнер. Иван никогда не делился со мной подобными вещами. Обманула! Пожалуйста, отвезите меня домой.

Сигарета догорела в ее пальцах. Татьяна поискала пепельницу и не нашла. На столе только коньяк, ананасы и рюмки.

— Дайте сюда!

Когда он поднялся из кресла, белый комбинезон, казалось, занял половину комнаты. Выхватил раздраженно из руки Татьяны дымящийся бумажный цилиндрик, бросил на ковер, под ноги и растер подошвой.

— Вы, Татьяна Борисовна, надеюсь, понимаете, что выбраться из города сможете только в комплекте с контейнером? — спросил он.

— Убьете меня?

— Пока нет. Вы срываете нам сроки, зато у вас будет время подумать. Я надеюсь, память вернется. Если нет, я вам обещаю, вы еще будете умолять о том, чтобы вас просто убили.

Ворс на ковре тлел, и маленькое облачко дыма быстро окутало квадратные ботинки и ножки кресла. С раздражением он затоптал ковер. Ничего больше не говоря, допил коньяк, одну за другой наполнив и проглотив четыре рюмки, после чего сразу вышел из комнаты. Татьяна услышала, как он сбежал вниз, прыгая через ступеньку. Удивительно, у этого человека оказалась легкая мальчишеская походка.

6

Ни звука в городе, только еле различимый шорох — будто маленький дождь или снег идет.

— Ну и что теперь будет? — спросила Татьяна.

Но вопрос провалился в пустоту. В комнате никого. Она одна. Стол из карельской березы, закопченная керосиновая лампа. Стол был неестественно желтым, шевелились яркие блики. У женщины слипались глаза от усталости. Страх прошел. Татьяна была почти безразлична к своей судьбе. Она бы теперь выпила коньяка, но коньяка не осталось в бутылке. Только банка с ананасами на столе.

Если бы не холод, она, наверное, заснула бы. Так устала после пережитого, что в какую-то минуту даже умереть, наверное, была готова, только бы не вставать на ноги. Но холод отрезвил. Конечно, здесь не топили уже несколько лет. Правда, все щели тщательно закупорены, и в первые несколько минут вполне терпимо, но потом промозглый стоячий воздух начинает проедать тело будто изнутри. Нервная дрожь сменилась ледяным покалыванием.

«А ведь полы здесь вымыли совсем недавно, — отметила она. — И пыль везде вытерта! Здесь живут! Определенно живут. Сколько их здесь, этих людей? Это же невозможно! Город перекрыт. Тройное кольцо колючки. Посты. Постоянные проверки. Все здания опломбированы. А они в самом центре обставляют вот такую «малину» с дорогими коврами и финской мебелью. Кто эти люди? Я ничего о них не знаю. Я знаю лишь то, что они хотят вывезти из зоны контейнер с радиоактивным сырьем. Господи, ну зачем же Иван рассказал мне об этом контейнере. Не знала б ничего, была бы цела. Нужно как-то теперь выбираться! Нужно выбираться».

Татьяна поднялась из кресла, размяла ноги. Не особенно размышляя над тем, что делает, прошла в другую комнату, открыла шкаф. В груде чужих вещей нашла толстую оранжевую кофту. Кофта оказалась твердой, но женщина надела ее. Белые костяные пуговицы никак не хотели пролезать в петли. С лампой в руке Татьяна остановилась перед зеркалом. Всмотрелась в собственное отражение. В кофте оказалось еще холоднее.

Керосиновая лампа горела вспышками неровно, но ярко. Желтый масляный круг отсвечивал и мешал как следует рассмотреть себя. Женщина поморщилась и немного отвела руку с лампой. Оказывается, глаза начисто потеряли голубизну, губы растрескались, посерели и как-то неприятно увеличились, волосы свисают неряшливыми паклями.

— Ну вот! — сказала она, обращаясь к своему отражению и затевая, как это часто теперь случалось, безумный диалог со. своим покойным мужем. — Видишь, Иван, какая я стала некрасивая. Ты бы, наверное, со мной развелся, с такой, если бы был жив. Видишь, до дому добралась, а квартирку нашу как следует так и не прибрала. Только посуду помыла. Чуть не попалась! Ты прости меня, Иван. Но мне помешали… — Она смотрела в собственные глаза и видела глаза мужа. — Не успела я! Что делать-то теперь?

— Уходи!

— Что?

Зеркало будто качнулось на нее, но это лишь качнулась лампа в собственной руке. Засмотревшись, она пропустила тихие шаги. В зеркале рядом с ее отражением появилось желтое уродливое лицо.

— Уходи! — еле слышным голосом повторил водитель, доставивший ее сюда. Его кожаная куртка темной полосой оттеняла чужую оранжевую кофту. — Уходи. — Ему явно было очень трудно говорить, он отнял у женщины лампу, вернулся в комнату и поставил ее на стол. Сказал, не поворачиваясь: — Уходи пешком. Убьют тебя иначе!

— Ты не поможешь мне? — шепотом спросила Татьяна.

— Нет.

— У меня сил не хватит самой!

Она присела в кресло, а он так и остался стоять посреди комнаты. После долгой паузы он сказал:

— Я отвезу тебя, если ты скажешь, где контейнер. — Каким-то болезненным движением он поправил у себя на шее шарф.

— Я не скажу! Не могу сказать…

Он молчал. По лестнице зашуршали две пары ног.

— Я не знаю, где он! Нет, правда, я не знаю!..

Дверь отворилась. Женщина испуганно повернула голову. Это были те самые зеки, что сели в машину возле заброшенного кафе. Один помоложе весь в каких-то гнилых прыщах. В машине он всю дорогу суетился и много курил, все время стрелял у шофера папиросы. Другой — темнолицый, спокойный, заметно припадающий на левую ногу. Татьяна знала, что в десятикилометровой зоне прячется с полсотни беглых уголовников.

Судя по всему, молодой, прыщавый, — это консерв, таких старые уголовники обычно подбивали на побег исключительно для того, чтобы потом сунуть под милицейские пули или просто зарезать и съесть, а второй, по всей вероятности, опытный рецидивист, который ушел из зоны, опасаясь раскрутки.

Татьяне, правда, казалось, что беглые зеки за колючку лезть не любят. Она не раз слышала, что они как огня боятся оцепленной радиоактивной закрытой зоны.

— Здрасте! — сказал тощий прыщавый зек, первым вошедший в комнату. Он чуть склонил бритую голову набок, посмотрел жадно на Татьяну и скорчил ехидную рожу.

Черные промороженные робы исчезли. На молодом зеке был светло-серый костюм, голубая рубашка, расстегнутая в вороте, и зимние узкие сапожки, а на старом темно-синий спортивный костюм «Адидас» и черная кирза. Он держал в руке сильно початую бутылку водки, но вовсе не выглядел пьяным.

— Ну что, допрыгалась, кобылка? — спросил он, опускаясь в кресло напротив Татьяны и закидывая ногу на ногу. — Хочешь выпить?

Он поманил женщину бутылкой. Татьяна даже не шелохнулась. Сидела на месте, чувствовала, как ее ощупывают две пары голодных глаз. Молодой зек зачем-то оправил на себе дорогой костюмный пиджак и, пристроившись на краешке стола, чуть наклонился вперед. Узкие его губы растянулись в улыбке. Стали видны ровные мелкие зубы.

— Выпьешь, Финик?

Молодой схватил протянутую бутылку и сделал жадный глоток. Он весь дрожал. Татьяна прикинула. Лет двадцать — двадцать пять ему, никак не больше. И кличка какая-то странная, не русская. Мальчишка совсем, дурак сопливый.

— Давай, Финик! — сказал темнолицый зек.

Зек вернул бутылку, поддернул костюмные брюки и вдруг вытащил нож. Свет лампы масляной струйкой изогнулся на тонком лезвии.

— Володя? — Она вопросительно посмотрела на водителя.

— Не!.. — сказал молодой и покосился, ища поддержки у темнолицего. — Володя уже ушел!

Он махнул ножом, показывая на приоткрытую дверь. Водитель опять поправил свое кашне, хотел что-то сказать, но не смог. Он взял Татьяну за руку, ладонь у него оказалась узкая, неожиданно теплая, потянул так, что женщина сразу поднялась из кресла.

— Ты, падла! Я сказал, ушел!

Старый зек сделал еще один глоток и широко улыбнулся. Ему доставляло удовольствие наблюдать за ее страхом.

Водитель повернулся и слегка подтолкнул женщину к двери.

Но выйти она, конечно, не смогла. Взмахнув руками, шофер полетел на пол. Подсечку сделал тот зек, что сидел в кресле. Играя ножом, молодой уголовник по кличке Финик также заулыбался во весь рот. Несколько секунд водитель лежал совершенно неподвижно, потом тихонечко ко захрипел. Руки его напряглись, но, похоже, сил в этих руках не было. При падении шарф на горле сбился, и теперь съехал на ковер коричневой пушистой волной. Татьяна вскрикнула. Из тонкого желтого горла шофера торчала короткая стеклянная трубка.

— Ну, ты, падаль!

Сделав шаг, молодой зек ударил водителя ногой в бок. На этот раз тот даже не крикнул. По горлу прошла судорога, и из стеклянной трубки раздался только странный свист. Он посмотрел на Татьяну. В глазах было столько боли, что женщина не выдержала взгляда.

— Володя!.. — всхлипнула она. — Володя!..

— Замочить его?

— Нет, нельзя! Держи…

Бутылка опять перешла из рук в руки. Финик сделал еще один большой глоток из горлышка и смачно рыгнул. Закусил ананасом. Водитель так и не поднялся на ноги. Получив еще один удар в бок, он медленно на четвереньках выполз из квартиры. Скрипнули металлические перила, когда, ухватившись за них, он приподнялся и пошел по лестнице.

— Зачем вы его? — спросила Татьяна. — Чего вы от меня хотите?

— Любви… — вдруг пропел сидящий в кресле темнолицый уголовник. — Любви большой и неподкупной… — И повторил с проникновенным пафосом: — Нежности. Взаимности в высоком чувстве. Ты пойми, телка, душу!.. — В интонациях его появилась даже какая-то искренность. — Я два года живую бабу не видел.

— Голова, а ты и мертвую не видел! — хохотнул Финик и добавил, обращаясь к Татьяне: — Колись, сука! Где контейнер? — Играя ножом, он повернулся к женщине. Губы Финика были мокрыми от водки и слюны. — Колись!

7

Перила на лестнице еще поскрипывали. Покалеченный водитель медленно сползал вниз. Татьяна замерла. Зек по кличке Финик надвигался на нее, чуть приседая, раскинув тощие руки. Жрал глазами.

— Голова, я больше не могу! — сказал он. — Голова, мне невтерпеж уже! Пиписька болит! — Он дернул головой как при судороге. — Я ее прирежу! Прирежу сейчас! — Он почти завизжал. — Не могу удержаться!

— Кончай базар! — обрезал темнолицый рецидивист. Он так и сидел, развалившись в кресле. — Врубись, шмара, — сказал он. — Мне очень хочется знать, где спрятан контейнер.

«Голова! — как-то отстраненно подумала Татьяна. — Кличка Голова. Нужно запомнить… Зачем? Наверное, у него фамилия Голованов или Головачев. А может быть, и нет. О чем я думаю?! Какая мне разница, кличка или фамилия».

— Я не знаю!.. — сказала она без интонации. — Я уже сказала… Я не знаю!

Короткий хлесткий удар в лицо. Она даже не поняла, как он это сделал. Все спуталось в голове. Вкус собственной крови и невыносимая боль. Молодой уголовник развернул женщину, толкнул вперед. У него были, казалось, ледяные железные пальцы. Татьяна задохнулась от крика. Зек ударил ее кулаком по спине и сразу же об стол грудью. Одним движением разодрал юбку.

— Голова, давай ты! — прохрипел он.

— Давай сам!

Перед глазами Татьяны оказалась керосиновая лампа — черно-желтое грязное пятно света, а дальше черная драпировка на окне, поблескивающие шляпки обойных гвоздей. Она будто выпала куда-то. Провалилась, перестала чувствовать боль. Ею овладело какое-то отупение. Будто насиловали кого-то другого. Раскачивался перед самым лицом горячий круг лампы. Парнишка хрипел, он толкал ее сзади, и от этих судорожных рывков внизу живота у женщины быстро скапливался огонь.

— Кончай сеанс!

От темнолицего рецидивиста разило водкой и одеколоном, наверное, вылил на себя полчаса назад целую бутылку.

Татьяну повалили на ковер, на спину. Сверху нависло темное веселое лицо зека.

— Выпей!

Стеклянное горлышко бутылки опрокинулось прямо на нее, с силой продавилось между зубов, и Татьяна почувствовала, как жидкая сивуха побежала по горлу внутрь.

— Где контейнер?

Перед глазами мелькнула узкая сталь, и возле ее горла оказался нож.

— Ну, сучка!

Нож медленно отступил от горла. Изо всей силы Татьяна мотнула головой. Ударилась затылком о ковер.

Пауза продолжалась довольно долго. Лежа на спине, она слышала их голоса, но смысл не доходил. Зеки пересыпали свою речь блатным жаргоном. Осторожно она ощупала себя. Кофта мокрая, воняет водкой, юбка разорвана в клочья. Чулки сползли. Металлическая застежка на перекошенном бюстгальтере повернулась на ребро и режет между лопаток.

— Убейте меня, — попросила Татьяна.

— Не дождешься, сучка!

Темнолицый уголовник по кличке Голова прихватил рукой ее волосы и приподнял. Другой рукой он развязывал на себе брюки.

— Давай не ленись!

Синие спортивные брюки упали. Перед ней оказались мужские голые ноги. К горлу подступила мгновенная тошнота.

— Убери! Откушу! — сквозь сцепленные зубы выдохнула она.

Наверное, он ударил ее головой о стену. Сознание ушло, но, увы, быстро вернулось. Удары ног и кулаков сыпались, казалось, со всех сторон. Женщина захлебывалась в собственной крови, но не кричала.

— Где контейнер?! — повторялась одна и та же фраза. — Где контейнер, сука?! Где контейнер?

Изящные ножки стола будто подпрыгивали перед ней. Много раз она падала лицом в ковер и опять поднималась. Новый удар, новое падение. Пальцы глубоко вошли в мягкий ворс. Удар в бок, удар по голове. Комната перевернулась и встала на место. Закрепилась.

Опять удар по голове. Фраза, пересыпанная матом, была одна и та же:

— Говори!

Лезвие скользнуло по спине, разрезая кофту. Еще раз скользнуло. Татьяна поняла, что если не скажет теперь же, то, конечно, убьют. Нужно было сказать. Хоть что-нибудь сказать, хотя бы ложь. Но ее заклинило. Ни слова из себя не выдавить. После следующего удара она все-таки потеряла сознание, обмякла и замерла.

8

Снег повалил густо, накрыл Припять темным теплым ковром. Зазвенел негромко дозиметр рядом со шлагбаумом, засвистел. В снегу оказалось черной пыли больше, чем в дожде. Патруль убрался. Пошумели немного сонно, но морду бить все-таки не стали, только пообещали сделать это, если еще раз без надобности разбудит.

Шлагбаум опять заклинило, и пришлось выходить, чинить. Сурин так вдруг устал, что казалось, каждый черный собственный след, оставленный в свежем снегу, звенит. Чайник остыл. Проглатывая теплую сладкую воду, Сурин почти спал. Бессмысленная прогулка в башню совершенно измотала его. Гребнев же только повеселел после визита патруля.

— Приедем в Киев, к доктору пойду! — сказал он бодро.

— А чего так? — без всякого интереса в голосе полюбопытствовал Сурин. — Голова болит?

Тряхнув пустой медный чайник, Гребнев поставил его на табурет и, отвинтив черную пластмассовую крышку канистры, наполнил доверху водой.

— В том-то и дело, что нет. Понимаешь, не болит. У всех болит, а у меня нет. Даже с похмелья перестала стучать.

Он поставил чайник на плитку и до отказа вывернул регулятор. Вода, вылившаяся на коричневый круг, сразу слегка зашипела.

— Это же ненормально, такие отклонения от нормы, — сказал Гребнев, присаживаясь на табуретку, подпирая голову рукой и глядя, как в зеркало, в выпуклый бок чайника. — Скажу: доктор, наверное, я большую дозу где-то схватил. Проверить меня надо. Бюллетень мне нужен! Устал!..

— В десятке головная боль не обязательна, — сказал Сурин. — Многие даже бодрее становятся. Старые болячки проходят. Я слышал, тут подстрелили зека, так пулю из сердца вынули, и как ты думаешь, жив! Уже опять, наверное, сидит… Так что не всем здесь плохо. Хотя детей рожать, конечно, бабам все равно не стоит.

— Так мы ж не в десятке, — вздохнул Гребнев. — Мы в центре, считай!

За снегом башню было почти не разглядеть- тень в белом водовороте, размытая бетонная свая.

— Я вот только не пойму, — Сурин указал на башню рукой, — почему эту шестнадцатиэтажку не обесточили? Не должно там электричества быть.

— По-моему, обесточили, — сказал неуверенно Гребнев, снимая с плитки чайник. — Точно обесточили! Устал ты, Петрович! А хочешь, приляг! Часа через два я тебя разбужу, приляг, поспи.

Полная крепко заваренного парящего чая кружка так и осталась стоять, нетронутая, на столе рядом с телефонным аппаратом. Он заснул, повалившись на бок, подломив под голову руку, выпал, будто в другое пространство.

Прожектор сквозь оконное стекло бил прямо в лицо, а он даже голову не повернул, так и замер, только глаза сомкнулись. Сон вышел тяжелый, без воздуха какой-то сон, но вполне осознанный. Во сне Сурин догадывался, что все происходит не наяву, только доказательств не имел. Приснилось, что щеголь из «Кадиллака» приехал-таки, встал над топчаном, расстегнул пиджак, правую ногу в блестящем полуботинке поставил на табуретку и ругается, ругается ленивым таким трехэтажным матом.

Сурин попытался уловить смысл и уловил. Ругал тот, оказывается, его. По какой-то причине нельзя было костюм из шкафчика брать.

— А какой у вас одеколон? Каким одеколоном пользуетесь? — спрашивал во сне Сурин. — Пахнет ваш комбинезончик. Так сильно, знаете, пахнет… И в квартире в башне на четвертом этаже такой же запах… Совсем такой же, я и перепутал. Сразу можно было понять, а я перепутал!

Сурин хотел заглянуть в нахальные глазки щеголя, взять его за галстук и повторить свой вопрос шепотом прямо в морду, но не получилось. Щеголь вывернулся и вдруг оказался одетым в роскошную песцовую шубу. Он завертелся по дежурке, закружился, поднимая по-бабьи полы, захохотал. Не страшно захохотал, хотя, ясное дело, напугать хотел. Не страшно, но противно очень.

9

Судя по шороху за черной драпировкой, там, далеко за окном в мертвом городе, густо сыпался снег. От этого стало немного теплее. Почему-то она думала о том человеке, что бродил в темноте по квартире. Он больше не вызывал раздражения. Татьяна лежала на спине. Она очнулась и не смогла в первую минуту вспомнить, что произошло.

— Не пойму, Финик, замочил ты ее, что ли? — спросил рядом незнакомый, неприятный голос.

— Да не! — отозвался другой голос, помоложе. — Смотри, Голова, смотри. Дышит, падла! Точно дышит…

Сквозь кровь на лице, Татьяна увидела темный потолок над собою. По потолку бродили широкие желтые блики. Вспомнила: «Здесь нет электричества, это керосинка так странно горит».

— Связать ее надо! — сказал первый голос, и женщина припомнила темнолицего зека-рецидивиста. Она закрыла глаза, замерла.

— Давай! — сказал молодой зек. — Давай на кресло ее посадим! А то захлебнется кровищей и кони кинет!

Ее взяли за ноги и волоком потащили по ковру. Татьяна не сопротивлялась, только застонала тихонечко. Разрезанная кофта задралась, тело заскользило по колючему ворсу. Во рту больно кололи выбитые собственные зубы. Кровь текла внутрь, в горло, и, чтобы не захлебнуться, женщина чуть повернула голову. С трудом разлепив горячие слипающиеся от крови веки, она увидела перед собою синий костюм с белой надписью «АДИДАС» через всю грудь.

— Финик, — сказал темнолицый зек, — там где-то проволока была в парадняке, я видел. Принеси. — Заметив, что женщина открыла глаза, он приблизил свое лицо к ее лицу. — Ты скажешь, сука, где контейнер? — спросил он. — Или продолжим игру?

С нее сорвали одежду и усадили в то же кресло. Теперь она не могла шевельнуться, руки плотно прихвачены к подлокотникам проволочными тугими кольцами. Ясность постепенно возвращалась к Татьяне, а вместе с ясностью возвращался и страх.

Пустая водочная бутылка на столе рядом с лампой. Вещи разбросаны по комнате. Грязным пятном лежала на ковре оранжевая кофта. Трусики, бюстгальтер — все разорванное, грязное, раскидано в разные стороны, и кругом пятна подсыхающей темной крови.

— Ты думаешь, я тебя сразу зарежу? — спросил темнолицый зек, показывая ей нож. — Нет, пока не скажешь, я тебя буду медленно по кусочкам кромсать, ласково…

На этот раз она даже не шевельнулась, только сглотнула кровь. Темнолицый присел на корточки и рукой провел по женской ноге, снизу вверх. Прихватил капроновый чулок, потянул.

— Сначала мизинчик на ноге, — сказал он, — потом буфера подправим!.. Скажи добром. Ты все равно скажешь, когда я тебе губы отрежу, падла… Скажешь!..

— Хорошо… — выдохнула Татьяна. — Я скажу… Я скажу!..

Темнолицый зек наклонился над ней сверху. Татьяна почувствовала, как лезвие проникло за левое ухо. Ей стало щекотно.

— Рассказывай.

— Я не знаю… Иван хотел мне сказать. Он не сказал… — простонала тихонечко она. — Не сказал. Он не успел.

— Иван? Кто это у нас Иван? — Лезвие опять осторожно пощекотало женщину за левым ухом.

— Он умер!

На лестнице раздались быстрые шаги.

— Финик, посмотри.

Татьяна морщилась и пыталась подвинуть голову, но это не получалось, она была притянута проволокой к креслу. Она зажмурилась и вдруг услышала напуганный голос молодого зека:

— Ты чего? Ты чего, мужик!.. Убери пушку…

Потом будто хлопок, резкий короткий шелест. Звон посыпавшегося кафеля. Лезвие вошло глубоко за ухо. Боль оказалась нестерпимой. Комната разъехалась и помутнела перед глазами Татьяны, но все же она успела увидеть, как в дверном проеме возникла фигура в сером костюме. Зек по кличке Финик сделал шаг, нелепо взмахнул тощими руками и повалился. Наверное, он умер не сразу. Пиджак на спине Финика задрался, и острая складка мелко дрожала.

В дверном проеме стоял водитель. В руке его был пистолет с длинным стволом.

— Шум будет, — сказал, отступая, темнолицый зек. — Нет, в натуре, шум будет. Менты набегут. Брось, мужик… Брось пушку то!.. Брось!..

Но никакого шума. Пистолет был с глушителем. С шелестом пуля ударила в грудь темнолицего, вторая в голову. Труп отбросило назад, и он спиною повалился на стол.

— Володя! — прошептала Татьяна.

На мгновение придя в сознание, она еще увидела, как распались на руках проволочные кольца. Комната медленно проваливалась куда-то вниз, было ощущение, будто мягко рухнуло все здание.

— Поедем! — говорил водитель. — Поедем! Я тебя вывезу отсюда! — Из его желтого, теперь открытого горла торчала странная стеклянная трубка, и голос его шел из этой трубки, слабый, еле слышный, не похожий на человеческий голос. — Хоть одну живую душу спасу! Я тебя вывезу!..

Уже отключаясь, падая куда-то вниз, Татьяна отрицательно качнула головой.

— Нет! — сказала она. — Я никуда не поеду! Я хочу остаться здесь. Здесь мой дом!..

10

Сон был таким глубоким и таким сладким, что выстрели у сержанта под ухом хоть всю обойму из автомата, все равно бы не очнулся, а очнулся странно: от еле различимого, возникшего еще совсем далеко звука мотора. Сразу присел на топчане, преодолев непослушность собственной затекшей руки, схватил кружку с чаем, отхлебнул. Потом спросил:

— Этот не проезжал? «Кадиллак»?

— Не было!

— Да вот!.. Слышишь?

Но звук приближающегося мотора никак не напоминал «Кадиллак». Сурин чуть повернул голову, прислушался. Больше было похоже на газик. И шла машина вовсе не со стороны станции, звук приближался откуда-то из северной части города. Машина шла по пустому району. Многолетняя практика не позволяла ошибиться, по звуку можно было даже нарисовать на карте маршрут.

— Там же вообще никого не должно быть? — сказал Гребнев и вопросительно посмотрел на напарника. — Опять пьяный шофер указатели перепутал.

— Не думаю.

Поднявшись с топчана, Сурин накинул свой черный полушубок, затянул ремень. Он даже не глянул в сторону шкафчика с комбинезоном, взял автомат.

— Хватит на сегодня снов наяву. Пойдем встретим!

Он вышел и нарочно не притворил дверь. Снег, похоже, еще усилился. Сквозь мокрую вату раздражающе пищал и пищал в кружащей темноте дозиметр. Города стало почти не видно, он, как и ряды колючки, утонул в густо кружащемся потоке, только фонари остались. Яркие точки — оранжевые звезды, пробивая мрак, складывались в несимметричную фигуру. Прожектор залепило. Вокруг шлагбаума гуляла кривая темнота.

— Центральная! — сказал Гребнев в трубку. — Центральная! Четвертый пост беспокоит. Сержант Гребнев. — Из трубки в ответ раздалось сонное мычание. — Конечно, я прошу прощения, что разбудил, но у нас опять ЧП.

— Опять баба в окне? — спросили в трубке.

— Похоже, нас опять на таран брать будут. Пьяный по городу кружит.

В открытую дверь Гребнев видел, как Сурин, сделав несколько шагов, встал возле шлагбаума. Черный полушубок напарника на глазах зарастал снегом. Золотая кокарда на ушанке отсверкивала чуть-чуть. Сурин снял с плеча автомат, проверил.

— Я сообщу! — обещал дежурный, судя по изменению в голосе, он все-таки проснулся. — Что поделаешь, пришлем вам группу!

— Спасибо!

«Минут через десять — пятнадцать они приедут, — подумал Гребнев, подправляя опущенную на рычажки трубку. Он прислушался. Мотор звучал глухо, но уже совсем рядом. — Не успеют!..»

Напрягая глаза, Сурин смотрел сквозь несущийся снег.

Было такое впечатление, что из подъезда кто-то должен выйти.

«Пломбу сорвут. Снова пломбу сорвут. Придется новую ставить».

Рука непроизвольно сжалась и разжалась на автомате так, будто он соединил длинные рычажки пломбира. В голове играла тихая-тихая сонная флейта, опять захотелось спать. Он зевнул. Дверь дежурки закрылась, и, чиркая сапогами, чему-то улыбаясь, Гребнев шагнул к шлагбауму. Автомата в руках Гребнева не было. На этот раз он, так же как и Сурин, не надел защитного комбинезона.

— Сообщил?

Гребнев кивнул. Задирая голову, он посмотрел на почти ослепший прожектор, по горячему стеклу которого текла вода. Растопленный снег замерзал уже на черном ободе.

«Завтра смену не примут, заставят прожектор чистить ото льда. Если заметят. Хорошо бы не заметили. Надо будет утром вовремя выключить!»

Две прыгающие точки, две зажженные фары появились в другом конце улицы в соответствии с ожиданием. Потом стало видно, что это газик. Сурин еще раньше и по звуку мотора определил марку машины, но приятно оказалось проверить. За рулем сидел пьяный, это без всякого сомнения. Газик шел неровно. Потрепанный брезентовый верх был немного надорван, и слева от машины полоскало рывками треугольное небольшое полотнище, похожее на флаг. Сурину показалось, что возле башни машина притормозила немного, но не остановилась. Он даже услышал бешеный скрип рванувшихся колес. Газик на последних ста метрах прибавил, и его включенные фары ослепили стоящих у шлагбаума.

— Стреляй, Петрович!

— Рано!

Сурин не ошибся, в последний момент машина вильнула, колеса соскочили с асфальта и с ревом завертелись по обледенелой земле. Газик врезался в колючку. Фары его погасли. Мотор сразу заглох. Задранные колеса еще крутились. В свалившейся тишине опять зазвенел настырный дозиметр.

— Эй! Выходи! — крикнул Гребнев, вглядываясь в машину.

Краем сознания он уловил за шорохом снега и звоном дозиметра еще один звук. На сей раз точно проклятый «Кадиллак». «Кадиллак» шел с приличным опозданием, следовало щеголя наказать. С другой стороны, также по звуку двигателя можно было опознать БТР, но БТР был еще далеко, и двигалась опергруппа очень медленно.

— Выходите! — крикнул Сурин.

Он не услышал выстрела, увидел только, как опустилось стекло. Голову сверху обожгло. Автомат подпрыгнул в его руках. Свинец дважды с коротким интервалом хлестнул по брезентовому кузову, и опять стало тихо. Сурин пощупал, шапки на голове не было.

Отодвинув автомат на ремне, Сурин осторожно подошел и сильным нажатием распахнул дверцу. Из машины выпал человек. В свете прожектора запрокинулось немолодое лицо. Трехдневная щетина, мертвые глаза, казалось, хитро прищурились, кожаная куртка задралась, и Сурин разглядел на запястье убитого им водителя татуировку: красивый синий якорь, оплетенный морским чудовищем.

Прожектор совсем ослаб, в добавление к липкому снегу начались и какие-то перебои в электричестве. Как и городские фонари, он светил теперь неровно, как бы толчками. Желая рассмотреть убитого получше, Гребнев достал фонарик. Лицо мертвеца показалось странным, приходилось ему видеть странные лица, начисто лишенные волос, покрытые рыжими жидковатыми пятнами, лица, натянутые на череп, как сморщенные бледные маски из магазина смешных ужасов. На первый взгляд этот был почти нормальным, но, присмотревшись, Гребнев увидел перед собой застывшую странную гримасу. Коричневый шарф затянут на шее так сильно, будто он хотел удавиться. Возникло ощущение, что и после смерти человек все еще оставался в объятии невидимого методичного палача. Показавшийся в первый миг лукавым, прищур его темных глаз обернулся бездонной застывшей болью, кроме того, лицо мертвеца было в свете фонарика какого-то нереального соломенного цвета.

— У мамы было такое лицо в гробу, — сказал Сурин. — Точно такое же… — Он снял перчатку и голой рукой провел ото лба вниз по запрокинутому лицу незнакомца, закрыв ему глаза. — Мама у меня от рака горла умерла пять лет назад.

Глава вторая

Печальная суета

1

— Ты слышь, слышь!.. Счас объявят. — Язык у попутчика заплетался, но говорил тот по-русски без акцента. — На четвертый путь прибывает скорый поезд номер двести три «Москва — Киев», радиация поезда измеряется с головного вагона. Мы прибываем! Слышь?..

В поезде сыпали под водочку анекдотами, жутковатый юмор настраивал против воли, и сама собою вырисовывалась картинка если не русской Хиросимы, то чего-то подобного. Макар Иванович ехал в одном купе с возвращающимися в Киев челноками, он молчал, разглядывая огромные кожаные баулы, до отказа набитые такими же свернутыми туго баулами, в них возили дешевые продукты на продажу в столицу, и не решался померить пустую продовольственную тару на радиацию, не решался, хотя очень хотелось. Только перед тем, как покинуть вагон, он вынул и включил миниатюрный приборчик.

Дозиметр, купленный у японца, — изящная булавка, ее можно было просто воткнуть в отворот плаща или пиджака, никто не обратит внимания — нынешняя русская мода все перепутала- не поймут, кто-то, наверное, даже позавидует и сделает себе такую же. Почему не сделать, все, что нужно для такого украшения: толстая швейная игла, кусочек свинца и немного автомобильной краски. Оригинальное изделие, вполне товар для мелкого кооператива, вот только, в отличие от японской, такая булавочка не будет потрескивать при изменении радиационного фона. Собственно, он не купил дозиметр, а выменял его у вежливого Накумото Секо на металлическую матрешечку с маленьким треугольником, нарисованным на выпуклом животике. В треугольнике три красные точки. Матрешечка сочетала сразу два качества для японца: во-первых, «рашен сувенир», а во-вторых, жутковатая в таком сочетании символика. Подобный значок ставят в зонах повышенного радиоактивного загрязнения. На лбу матрешки было мелкими красными буковками написано: «Чернобыль АЭС».

Он не был в Киеве, наверное, лет шесть. Тогда, шесть лет назад, здесь творилась такая неразбериха, что было не до матери, только работа. Даже на обратном пути в плацкартном вагоне, набитом бегущими из города паникерами, он заканчивал свою статью о радиомании. Тогда он и сам себе пытался доказать, что не так страшен черт, как его малюют. Он собирался в Киев не реже чем раз в полгода. Он часто звонил матери, она особенно не звала, но следовало все-таки ее навестить. А еще лучше сразу приехать и забрать, увезти с собой. Все не получалось. Должность заведующего отделом такой мощной газеты, как «События и факты», пожирала практически все время без остатка, а если и был остаток, то он тратился на отдых с семьей где-нибудь в Болгарии или Греции. Теперь вырвался. Официальная командировка — самый лучший рычаг для того, чтобы наконец эвакуировать мать.

Киев поразил его тем, что на первый взгляд вовсе не изменился. Поставив легкий чемодан на ступеньку, Макар Иванович замер, вглядываясь в этот город. Ничего нового! Совсем ничего нового…

«Радиация поезда измеряется с головного вагона».

Бородатый невеселый анекдот засел в голове и против воли прокручивался, как иногда, бывает, прокручивается какая-нибудь глупая собственная фраза или мелодия — несколько неотвязных звуков, взятых случайно из обрывка радиотрансляции. Макар Иванович пошел пешком. Он очень хотел убедиться, что город действительно в порядке. Воткнутый в отворот его подбитого мехом плаща дозиметр молчал, и с каждым следующим шагом это молчание прибавляло уверенности и сил.

Не было судорожного блеска в глазах, не было черной пыли на улицах, тротуары очищены от снега, посыпаны песочком, сугробы влажно посверкивают, и, хоть повсюду украинская речь, не было вокруг давно обещанных обескровленных лиц. И если бы навстречу ему не попалась эта женщина, Макар Иванович смог бы мысленно погладить себя по головке и сказать себе: «Хороший мальчик, не бойся, ничего страшного не произошло, ты не подлец, ты приехал вовремя».

Красивая, длинноногая, лет тридцати пяти — сорока, в распахнутой норковой шубе, женщина поднималась медленно навстречу, и роскошные полы ее шубы подметали грязные ступеньки подземного перехода. Никакой охраны. Он знал, сколько стоит такая шуба. Тысяч десять в СКВ, не меньше. Женщина смотрела прямо на него. Но глаза ее были настолько пусты, что не определить сразу даже, какого они цвета. Движения, как у лунатика, неосознанны, неряшливы, тонкая рука в перчатке будто пытается все время отодвинуть несуществующее препятствие. Роскошная прическа растрепалась, и во все стороны торчат серебряные шпильки. Шелковая белая блузка под шубой промерзла, верхняя пуговка с мясом оторвана- белое твердое пятно в покачивающемся разрезе темного меха. Когда, поравнявшись с ним, женщина сильно качнулась и задела рукавом, Макар Иванович услышал то, чего боялся все последние несколько часов, — неприятный, назойливый треск. Он не научился еще по звуку точно ориентироваться, сколько же эта шуба излучает рентген, но точная цифра и не требовалась. Счетчик просто захлебнулся, соприкоснувшись с длинным темным ворсом. Много.

Было тепло, снег вокруг подтаивал, чернея на глазах, не январь будто, а апрель уже. Легкий удар норкового рукава сразу поломал хорошее настроение. На какую-то секунду лицо женщины оказалось прямо перед его лицом. Теперь он разглядел, у нее были большие бесцветные глаза. Нелепо оттолкнувшись от невидимой преграды, она, с трудом владея своими руками, попробовала застегнуть шубу.

— Простите!

Дозиметр не унимался. Воткнутый в отворот плаща, он захлебывался в треске. Макар Иванович испытал неловкость. Женщина, наконец справившись с пуговицей, остановилась, чуть покачиваясь, перед ним, взгляд ее замер на говорящей булавке. И вдруг он увидел, как медленно растягиваются ее большие пунцовые губы. Она улыбалась.

2

«Зачем, дурак, записал ее телефон? Я что, буду заниматься этой проблемой? Да здесь и проблемы никакой, по всей вероятности, нет, — разглядывая мелко исписанную цифрами и именами страничку записной книжки, спрашивал он себя. — Все очень банально. Вывозили из Припяти и шубы во время эвакуации, не могли же каждую шмотку прозвонить. Взяла в комиссионке по дешевке. Получила дозу! Можно подумать по ее виду, что после аборта дамочка. Ну а кого можно родить, если ты ходишь в такой шубе восемь лет? Ничего хорошего родить нельзя!»

Он постучал закрытой авторучкой по страничке с уродующим ее строгую прямолинейность криво записанным телефонным номером, закрыл книжку и, как в детстве, уставился в незашторенное окно. Он сидел за своим старым письменным столом, оставалось только удивляться, что мать стол этот не выбросила, не вынесла на помойку, такой он был неудобный, потрепанный. Вместо того чтобы заниматься статьей, ради которой, собственно, и приехал в Киев, он, как в детстве, просто сидел и смотрел на проезжающие внизу машины, на фигурки пешеходов, на то, как в светофоре меняются разноцветные огоньки. Солнце припекало лицо, и собственная мысль сбивалась на идиотическое повторение.

«Мама не поедет… мама не поедет… мама не хочет ехать… — повторял он одно и то же про себя. — Мама не хочет ехать, мама хочет остаться здесь… она здесь привыкла. Она здесь живет с сорок шестого года… Сейчас она вернется из магазина и принесет полную сумку продуктов. Нужно куда-нибудь подальше засунуть дозиметр, иначе я не смогу ничего съесть, а она обидится!.. Нужно было раньше думать. Нужно было еще десять лет назад ее отсюда забрать!.. Теперь она не хочет ехать из принципа, все бегут, а она не будет… Десять лет назад она с радостью бы отсюда уехала, а теперь не будет».

Потребовалось усилие, чтобы оторваться от окна и вернуться к уже законченной, лежащей перед ним на столе статье. Текст показался нелепым, каким-то неряшливым, кривым.

«Пустые города. Квартиры с мебелью и коврами. — Он читал, как иногда случалось, сам себе шепотом. — Можно подняться, скажем, на третий этаж, войти и, опустившись в кресло, включить телевизор. Только за окном на улице ни одного человека, только во всем доме тишина. Припять — мертвый город, город, в котором открыты все двери…»

Обнаружив, что некоторые цифры в памяти его отсутствуют, Макар Иванович отложил статью и хотел сделать несколько телефонных звонков, сориентироваться и уже только после этого снова взяться за текст, но сперва застрял на зачем-то записанном, совершенно ненужном телефонном номере, а потом и вообще отключился. Стыдно. Срок командировки заканчивается послезавтра утром. И так здесь без дела уже четыре дня проторчал. Нужно было работать. Он опустил штору, снял с авторучки колпачок, поправил листок на столе. Привязанность к клавиатуре и тексту на экране монитора, которых здесь не было, неприятно напомнила о себе. Телефон стоял тут же на столе, под рукой — нелепый, массивный красный аппарат, и, когда он зазвонил, Макар Иванович сразу схватил трубку. Собственная, уже начатая статья вызывала такое отвращение, что он даже позабыл, что находится хоть и у себя дома, но не в Москве.

— Лейтенант? — Голос был знакомый, но понять, кто это, сразу не удалось.

— Вам кого? — на всякий случай спросил Макар Иванович, лихорадочно прокручивая варианты. Чей же это голос?

— Не узнал меня, лейтенант? Не узнал! Нехорошо старых друзей забывать, нехорошо. Ну, ты теперь, я слышал, большой человек…

— Кто говорит?

— Макарушка, это же я! Ну я, Макс! Помнишь Чехословакию? Градусник, зеркальце?

— Максим?

— Ну, наконец-то. А я уж думал, вообще боевого друга позабыл, журналист!

— Да неожиданно как-то получилось, — попытался оправдаться Макар Иванович. — Я же здесь случайно. Приехал на несколько дней. Сижу, понимаешь, над статьей, и вдруг звонок. Ты вообще как сам-то, жив? Тянет чешская пуля?

— Был жив! — Голос в телефонной трубке сразу переменился, стал жестче. — Ну это не важно. Я просто так позвонил, вроде отметиться. Прощай, лейтенант.

— Погоди! Погоди, не бросай трубку-то, — почувствовав неладное, попросил Макар Иванович. — Ты откуда звонишь, Макс? Макс, ты меня слышишь?

— Из больницы! — после приличной паузы сказал он. — Рак у меня, лейтенант. Так что прощай. Зря я тебе позвонил. Не надо было. Зачем, спрашивается, потревожил чужого человека. Прощай, не держи зла, лейтенант.

Какое-то время Макар Иванович сидел неподвижно, глядя на закрытую штору, сквозь которую прорезался солнечный диск. Красные огромные цветы, нарисованные на ткани, чуть покачивались. Телефон звонил долго, он снял трубку, сообразив, что это междугороднее соединение.

— Макар Иванович, приветствую. Самарин беспокоит. Макар Иванович, я чего звоню. Отправил я твоего Пашу в

Чечню. Во-первых, там что-то опять интересненькое раскручивается, а во-вторых, он очень просился. Так что ты не задерживайся там. Ты же его знаешь, привезет такой материал, что хоть со святыми выноси, и я его похабщину без твоей визы не выпущу. Ты меня хорошо понял? — Да, вполне!

— Ну так когда мы тебя ждем?

— Через три дня!

— А пораньше если?

— Пораньше, извини, Михаил Львович, не получится!

— Ладно! Я знаю твою ситуацию. Пусть через три дня.

Но не позже. Через три дня я хочу видеть тебя на рабочем месте прямо с утра. Маме привет передавай.

«Хороший человек, а какая сволочь… — подумал Макар Иванович, снова открывая записную книжку и перелистывая странички. — Привет матери. Будто он видел ее когда? Хотя видел, наверно, лет пять назад, когда она в Москву приезжала зубы чинить. Да должен быть у меня здесь телефон Макса, должен быть, или не переписал?»

Все-таки номер нашелся, он оказался в старой записной книжке, которую мать заботливо сохранила в ящике письменного стола. Диск аппарата под нажимом пальца поворачивался со скрипом, туго. После нескольких гудков, когда Макар Иванович, отчаявшись, хотел положить трубку (сколько все-таки лет прошло, номер мог сто раз измениться), на том конце отозвался немолодой женский голос:

— Слушаю вас, говорите.

— Добрый день. Извините, я узнал случайно, что Максим Данилович в больнице. Это старый друг его говорит, мы вместе в Чехословакии были, может быть, он рассказывал? Макар меня зовут. Макар Дмитриев.

— Рассказывал.

— Это его жена?

— Жена.

— Я хотел бы его навестить. Вы не могли бы мне сказать, в какой Макс больнице? — Нет,

— Почему же нет?

— Макс уже дома.

— Значит, он из дома звонил. Вот подлец. А сказал, что из больницы. Простите, а нельзя мне этого подлеца попросить к телефону.

— Максим умер.

— Вы же только что сказали, что он дома.

— Мы привезли тело из больницы сегодня утром. Максим Данилович умер два дня назад.

3

Статья лежала на столе перед ним, и ничего, кроме отвращения, не вызывала. Из всего написанного устраивало, пожалуй, только название: «Прозрачная граница», это терпимо, но это и все. Четыре дня были потеряны. Изматывающая поездка в Припять практически не принесла никаких свежих данных. Нужно было чем-то удивлять, но выходило — удивлять нечем.

«Нет новых фактов, так нужна какая-нибудь сентиментальная страшная история… Нечто душещипательное… — стараясь избавиться от неприятного осадка, вызванного последним телефонным звонком, соображал Дмитриев. — Какой-то оригинальный поворот, личная трагедия, какой-то простой пугающий случай!»

Он опять отодвинул рукопись и взял записную книжку.

«Женская мода, — сказал он себе, открывая книжку. — Дорогие читатели, сейчас вы узнаете всю правду о модных шубах. — Он быстро набрал номер и прижал трубку к уху, собственный цинизм помогал сосредоточиться. — Иначе у меня статья не клеится…»

— Я не поняла, повторите?

Голос на том конце оказался таким неожиданно беспомощным, таким нежным и тихим, что Макар Иванович моментально утерял весь свой цинизм.

— Моя фамилия Дмитриев, — сказал он осторожно. — Дмитриев Макар Иванович, я корреспондент газеты «События и факты». Несколько дней назад мы с вами познакомились на улице. Помните, вы дали мне своей телефон?

— И что? — отозвалось эхом в трубке.

— Я хотел бы встретиться с вами, Зоя. Вас действительно зовут Зоя?

— Зачем нам встречаться?

— Видите ли, Зоя… — стандартным своим оборотом было начал Макар Иванович и сам себя перебил, вдруг решившись идти напролом: — Вы знаете, что носите радиоактивную шубу?

— Знаю!

— Давно вы в ней ходите?

— Не первый год. — Вероятно, произошло какое-то переподключение на линии, и женский голос зазвучал громче. — Если вы хотите купить мою шубу… — Ее голос звучал так сильно, что заболело ухо. — То она не продается.

— Вы не хотите об этом говорить?

— А вы бы на моем месте стали об этом говорить?

— Хорошо, — сказал Макар Иванович. — Предположим, я хочу просто встретиться с вами. Просто, — он постарался, чтобы в интонациях не было фальши, — пригласить в ресторан. Это возможно?

— Возможно!

На линии снова произошло какое-то переключение, и слабый голос Зои звучал опять очень далеко.

— Например, сегодня вечером вы свободны?

— Нет, сегодня нет! Позвоните завтра. Во второй половине дня. Извините, Макар Иванович, но сейчас я занята. Всего хорошего!

«Сентиментальная история не получилась!.. Ладно! — Он захлопнул записную книжку и придавил ее пальцами к крышке стола. — Будем исходить из того, что есть!»

Он заставил себя. Напрягся и, шевеля губами, перечитал текст статьи.

«Пустые города. Квартиры с мебелью и коврами. Можно подняться, скажем, на третий этаж, войти и, опустившись в кресло, включить телевизор. Только за окном на улице ни одного человека, только во всем доме тишина. Припять — мертвый город, город, в котором открыты все двери, город, наполненный потерявшими прежнее значение вещами.

На первый взгляд попасть туда непросто. После жутковатого трафарета: «Город Припять. Опасная зона. Въезд строго по пропускам» ваш путь преградит пограничный шлагбаум, сразу за шлагбаумом — служба дозиметрического контроля проводит радиационный досмотр. Кроме стационарного дозиметра, который можно приравнять по пропускной способности и мощности, пожалуй, к грузовым весам на элеваторе, только при таком сравнении придется поменять знак плодородия на знак гибели, здесь проводится и личный осмотр. Дозиметр поднесут к каждому колесу вашей машины, им прощупают ваши карманы и ваши руки, его приставят к подметкам вашей обуви. Конечно, такой тщательный досмотр только при выезде из зоны, при въезде- строгая проверка документов. И все-таки за пределы тридцатикилометровой зоны уходят радиоактивные вещи. Сегодня радиационный фон в зоне достигает 1 р./ч, что в сто тысяч раз больше допустимой для человека нормы, и при этом около 40 тыс. человек работают в пределах зоны. Возникает вопрос: неужели эти люди сделаны из другого материала? В городе Припять они не живут, работа организована вахтовым методом, сотрудники АЭС размещаются в общежитиях. Кроме самой станции, которую никто и не думает замораживать, здесь проводятся работы по дегазации, дезактивации, поддержанию жизнеобеспечения нежилого фонда, поддержанию жизненно важных коммуникаций. А теперь прибавим к этому еще и охрану. Кроме специалистов в зоне работает более тысячи сотрудников милиции.

А радиационное пятно продолжает разрастаться. Оно растет под воздействием ветра, от постоянного, несмотря на все принимаемые меры, загрязнения вод реки Припять. И появившиеся в зоне «сталкеры», а точнее сказать — мародеры, становятся еще одной причиной разрастания пятна.

Сразу после пункта досмотра дорога на Чернобыль, уставленная множеством предостерегающих щитов, а за ними: вертолет с откинутой дверью, колонна неподвижных машин. Их так и оставили после катастрофы. Выглядят они как новенькие, может, и баки полны бензина — сел за руль и поехал! Огромная колонна красных пожарных машин, уже не участвующих в тушении пожаров, они тоже заражены. Технику приходится демонтировать и закапывать. На территории тридцатикилометровой зоны уже более 800 таких могильников, и некоторые из них столь опасны, что работы производятся только при помощи автоматики, эти могильники обслуживают роботы. А охраняют? Пожалуй, милиционеров приравняли к механизмам.

Один из сотрудников милиции рассказывал:

— Вот здесь, на этом месте, стоял мотоцикл «Урал», а теперь его нет, увели!

Неужели из зоны увели? Если бы только это! Из могильников выкапывают запчасти, в могильниках роются в поисках ценностей, угоняют и машины целиком. Вывозят и продают. Ближайшая точка, где дефицитные запчасти найдут сбыт, — Киев. Покупателя, конечно, никто не предупреждает, откуда взялся, скажем, распредвал. Он и не спросит, довольный тем, что купил дешевле, и не подозревает, что дешевая покупка обойдется ему ценой жизни, что, оснастив свой автомобиль зараженными запчастями, он превратил его в источник постоянного излучения и теперь подвергает себя большей опасности, чем даже работник зоны, потому что главный фактор радиационного воздействия — время.

Эта проблема касается не только России, по некоторым данным, распространение пятна значительно шире. Через произведения искусства… Представьте себе старинную гравюру, несущую вам 20 рентген в час».

4

Отпевали в маленькой сельской церкви. Таксист попался молодой, наглый, запутавшись на окраине, он не сразу захотел признать свою ошибку, и Макар Иванович, расплатившись и имея ориентиром лишь золотой купол да сверкающий над деревней высокий золотой крест, вынужден был лезть через сугробы, срезать угол. Все равно он опоздал. Чувствуя, как насквозь промокли и заледенели ноги, он, комкая в ладонях шапку, тихо вошел в храм. Вошел, перекрестился на ближайшую от входа икону, хоть и был не крещен, и присоединился к толпе. Батюшка как раз закончил. Всего было четыре гроба. Родственники подходили по очереди и прощались с покойными.

Несколько раз уже участвуя в подобных церемониях, Дмитриев знал заранее, что первым идти ему все равно нельзя. Боялся перепутать. Наделенный великолепной зрительной памятью, он почему-то никак не мог научиться опознавать даже хорошо знакомого человека, лежащего в гробу. Ладно, если гроб один, но обычно в подобных случаях их было несколько.

Печальная молитва, пение, полумрак, шепот — все это одновременно успокаивало и раздражало его. Запах ладана и растаявшего снега. Женщина закричала неожиданно рядом, страшно на высокой ноте, но крик сразу оборвался. Бессознательно Макар Иванович прислушался к своему дозиметру. Шли нечастые, негромкие щелчки. Значит, какая-то радиация здесь была. Фон несколько завышен.

К каждому гробу выстроилось подобие очереди. Люди подходили, некоторые просто крестились над телом, кто-то, прощаясь, целовал в лоб.

Макса Дмитриев опознал сразу, даже сам себе удивился, ведь сколько лет не виделись. Нужный гроб стоял крайним справа, лицо Макса будто выдувалось из него огромной яркой маской. Такие лица- Макар Иванович это хорошо знал — бывают только у утопленников, после того как над ними тщательно поработает гример. Губы сильно накрашены. Глаза обведены тушью. На щеках толстым слоем лежит пудра. Не имеющий обыкновения целовать мертвых, даже самых близких, Макар Иванович пытался уяснить себе происходящее. Мысль его была холодна, он жалел, что вообще поехал на это отпевание, делать, что ли, больше нечего, он пытался понять, зачем лицо его друга так непристойно размалевали? Откуда такая неистовая воинственная пошлость вообще в людях берется? Он даже прикинул, что, в общем-то, это не плохая тема для статьи, как минимум, затравка для очерка, чудная иллюстративная картинка, и вдруг будто проснулся.

Дозиметр жужжал, как бешеный, наращивая и наращивая обороты. Стоя у гроба Макса, Макар Иванович чуть наклонился вперед, и жужжание переросло в душераздирающий писк. Несколько человек повернули головы в его сторону. Быстрым движением Дмитриев вытащил иголку-дозиметр из отворота своего мехового плаща и сжал ее в кулаке за спиной. Жужжание не прекратилось, но теперь его, по крайней мере, никому не было слышно. Было такое ощущение, что в кулаке зажата живая пчела.

«Будто его в реакторном отстойнике искупали! — подумал Дмитриев, осторожно проверяя, не вызывает ли у кого-нибудь подозрения. К счастью, он был последним в скорбной очереди. — Интересно, где в Киеве есть такой отстойник для мертвецов?»

Все-таки он привлек внимание. Откуда-то из полутьмы слева возникла женщина, укутанная в черное.

— Это вы звонили? — спросила она, и из-под туго завязанного платка на него глянули мокрые от слез, усталые, но очень красивые глаза. — Вы Дмитриев?

— Ольга Алексеевна?

— Поедете с нами?

«Конечно, как же я упустил, — подумал Макар Иванович. — Еще же поминки. Водку пить придется. Не отвертишься».

— Поеду!

Он испугался, что эта женщина может услышать звук дозиметра, и, желая ее отодвинуть, глухо кашлянул. Все-таки он прощался со своим боевым товарищем, можно понять.

— Простите, — сказала она и отступила.

Мертвец был заражен весь, но мелькнула догадка, что как к костюму, так и к ботинкам это не относится. Обручальное кольцо на руке также излучало значительно меньше. У Дмитриева была в распоряжении минута, чтобы проверить свою догадку. Кольцо действительно реагировало слабее, радиоактивным было только тело. Осторожно двигая кулак с зажатым в нем дозиметром, Дмитриев ясно ощущал, когда пчела в кулаке начинала затихать, стоило руке опуститься вниз, спрятаться за деревом гроба, и как она приходила в бешенство, когда рука приближалась к этому ужасному накрашенному лицу.

В глубине храма в противоположном его конце начиналось какое-то ритуальное действие, зазвучал громко, умножаясь под куполом, голос батюшки, и за счет этого у Макара Ивановича образовалось еще некоторое время. Прижимая кулак с зажатым в нем японским подарочком к обручальному кольцу, он немножко перестарался. Рукав костюма немного отодвинулся, и стало видно белое запястье. На запястье была татуировка. Тонкий высокий якорь в объятиях дракона. Надо будет спросить у его жены. Она-то точно знает, какие татуировки у мужа были. Хотелось расстегнуть на покойнике пиджак, задрать рубашку и посмотреть, есть ли на теле след от пули чешского снайпера. Но на это он не решился. Только склонился и поцеловал в лоб. Он окончательно убедился, что в гробу вовсе не Макс, в гробу кто-то другой, тщательно загримированный под Макса. Да не так уж и тщательно. Лицо, конечно, похоже сделали, но татуировку могли бы и снять. Мертвому — не живому, татуировку свести — раз плюнуть, не больно.

5

На поминках он позволил себе напиться. Водка «Абсолют» никогда не привлекала Дмитриева, он предпочитал всему хороший французский коньяк, и то в очень ограниченных количествах, но здесь сказала слово сама ситуация. Он хотел задать несколько вопросов вдове. Но как ты спросишь, была ли такая татуировка на руке у вашего мужа, когда к женщине и подойти страшно. Тут не подсядешь с комплиментом и тостом, не именины — поминки.

Водки было бутылок двадцать, а народу за столом совсем немного, да и пили-то, кажется, далеко не все. Проснувшись утром от лютой головной боли, он припомнил, как зачем-то обсуждал с какими-то мрачными шоферами, кажется, коллегами Макса, особенности новейших автомобильных моторов, припомнил, как плакал, положив голову на стол, как потом его долго под снегом сажали в такси, сажали и все никак не могли посадить. К Ольге Алексеевне он все-таки подошел в какую-то минуту, но даже пьяной решимости хватило лишь на то, чтобы узнать название больницы, где скончался Макс. Ни про обручальное кольцо, ни про костюм спросить язык не повернулся. Припоминая отдельные слова и фразы из общего разговора за столом, он теперь смог вычислить некоторую последовательность событий.

Макар Иванович лежал на спине с закрытыми глазами, по своему обыкновению согревая руки на груди, и, превозмогая головную боль, один за другим пересчитывал факты. Вариантов получилось два. Допустить, что Макс в середине дня встал из гроба за спиной своей жены, набрал номер и поведал ему, что лежит в больнице и умирает от рака, Макар Иванович не смог бы даже в кошмарном сне. Но если покойный не мог ему позвонить, выходило одно из двух: либо кто-то звонил, изображая голос Макса, либо в гробу лежало тело совсем другого человека.

Первое предположение Макар Иванович сразу же отмел. Здесь не было абсолютно никакой логики, Макс, собственно, ничего ему не сказал, просто позвонил отметиться. Так бывает в минуты душевного кризиса, вдруг всплывет в мозгу какой-то давно затертый телефонный номер, и, особенно не отдавая себе отчета в том, что ты делаешь, звонишь и все. Оставалось последнее. Радиоактивный мертвец, труп, который искупали зачем-то, как минимум, в отстойнике АЭС, не был его другом Максом. Тело подменили. И, опираясь на мелочи, запомнившиеся во время разговоров на поминках, можно было определить, что подменили его в больнице. Это могло означать, что Макс еще жив.

Головная боль постепенно стихала. Следовало подняться с постели. Судя по солнцу, согревающему лицо, было уже довольно много времени, и он проспал все свои деловые свидания и звонки, но Макар Иванович все не мог решиться отбросить одеяло и, как обычно, рывком сесть на кровати. Он не мог даже решиться на то, чтобы открыть глаза.

— Макар, — позвал рядом голос' матери. — Просыпайся уже. Тебе из Москвы звонили. Я не стала тебя такого будить. Сказали, очень срочно. Позвони им, я телефон записала.

— Спасибо, ма, телефон я как раз помню!

Выбравшись из постели, он сунул ноги в тапочки и, как был, в пижаме, пристроился у стола крутить телефонный тугой диск. Головная боль сперва резко усилилась, потом отпустила. Собственное тело было ватным, противным. Но все-таки он проснулся. Какое-то время линия была забита, потом соединили.

— Михаил Львович, ты мне звонил?

Голос у главного был нехороший, такой голос у него появлялся только в минуты крайних неприятностей.

— Макар Иванович, вылетай ближайшим самолетом!

— Когда… Погоди, какой самолет, у меня билет на поезд в кармане.

— Выброси его, этот билет на поезд. Ты должен быть здесь в худшем случае к вечеру.

— Что случилось?

— Ничего особенного… Пашку твоего дудаевские ребята в заложники взяли. Может, на обмен, а может, и расстреляют для острастки на глазах у других чересчур активных работников пера. Так что давай, жду.

— Погоди, Михаил Львович, а что изменится от того, что я полечу в Москву. Мне в Грозный надо лететь.

— Конечно, в Грозный. Но сперва в Москву!.. Мы организовали комиссию его защиты, ты председатель.

— Можно было и у меня сначала спросить. — Дмитриев уже расстегивал на себе пижамную куртку, он поискал глазами по комнате и не нашел своего костюма. — Предположим, я председатель, но, Михаил Львович, — он нажал голосом, — все равно мне не понятно, зачем в Москву? Может, я прямо отсюда и полечу?

В дверях комнаты стояла мать, чуть наклонив седую голову к левому плечу, укоризненно смотрела на Дмитриева. Она поняла уже, что сын уезжает. Главный помолчал, пожевал беззвучно губами (хорошо зная его, это можно было и не видеть, можно было просто представить себе, не ошибешься), взял сигарету, зажимая телефонную трубку плечом, прикусил фильтр. Главный бросил курить и теперь только портил сигареты. Стрелял у сотрудников и портил. Иногда покупал и портил.

— Ладно. Согласен. — Главный смял целую сигарету в стеклянной пепельнице. Было слышно, как бумага лопнула и как пальцы раскрошили сухой табак. — Лети прямо из Киева. Дам команду, военные, думаю, помогут побыстрее добраться. Свяжешься со мной сам, когда долетишь.

Горячий завтрак, как в детстве, ожидал его на кухне.

Точно такой же, как много лет назад. Яйцо всмятку на специальной подставке, кусочек ветчины, совсем немного жареной картошки, стакан молока. Все это он проглатывал за секунду и бежал в школу. Теперь Дмитриев ел очень медленно, он почему-то очень боялся обидеть мать. Она сидела рядышком за столом и смотрела на него.

— Уезжаешь? — спросила она.

Дмитриев, с трудом преодолев отвращение, большими медленными глотками пил молоко. Почему-то он не сомневался, что молоко заражено, и очень не хотел этого своего страха показать.

— Уезжаю.

— Когда поезд?

— Наверное, я теперь на поезде не поеду. Срочное дело, ма, полечу на самолете. Когда? — Он взглянул на часы. — Не знаю, нужно это еще выяснить.

Он был в ванной, когда зазвонил телефон.

— Макар, — сказала мать через дверь. — Это тебя. Подойдешь, или сказать чтобы перезвонили?

— Кто?

— Женщина какая-то. Ольга Алексеевна. Она сказала, что ты сам просил.

— Да… — Он ополоснул бритву под струйкой горячей воды, положил ее на стеклянную полочку, взял полотенце, промокнул щеки. — Сейчас! Иду! Ольга Алексеевна? — спросил он, поднимая трубку. — Не ожидал.

— Я обещала позвонить, — сказала мягко она. — Вы забыли. Вы хотели о чем-то меня спросить. Вы сказали вчера, что на поминках неловко задавать некоторые вопросы. Спрашивайте.

— Ольга Алексеевна, — все-таки получилось неловко, — простите меня за этот вопрос, но мне очень нужно это знать.

— Пожалуйста. Спрашивайте… Спрашивайте все, что хотите. Вы зря беспокоитесь, мне скрывать, в общем-то, нечего.

— Хорошо! Спасибо! — сказал Дмитриев. Следующая фраза потребовала некоторого усилия, нужно было поговорить немного с этой женщиной, войти в контакт, а не рубить сразу, но на «поговорить» не было времени. — Скажите, Ольга Алексеевна, кто обряжал Максима. Вы?

— Нет, это сделали в больнице. — Ему показалось, что голос в трубке чуть подсел. — Когда они узнали, что мы забираем тело домой, а потом уже повезем на отпевание, они сказали, что все сделают сами. Я только привезла вещи.

6

Военный самолет поднимется с аэродрома в девятнадцать ноль-ноль. Пропуск они сами приготовят, его можно получить прямо при посадке, очень удобно. Быстрее все равно не получится. Если бы не связи главного, то и этого не получилось бы. Гражданские самолеты в Ханкалу не летают. Пришлось бы в Москву ехать и уже там российских военных просить. Комиссия по расследованию чисто украинская. Удачно получилось, как раз накануне взяли двух украинских боевиков, и теперь они должны как-то смягчить, им совсем неуправляемый журналист на борту не нужен. Но с другой стороны, и отношений портить не хотят.

Дмитриев, уже в костюме, с вымытой и высушенной феном головой, поправлял перед зеркалом галстук. На часах два, до аэродрома на такси минут сорок — пятьдесят. Если не тянуть, то он вполне успеет в больницу.

Сама снимая цепочку и открывая дверь, мать повернулась и посмотрела на Дмитриева. Она стояла, кутаясь в синий байковый халатик, и по всему ее виду было понятно, не хочет отпускать. Но никаких лишних эмоциональных проявлений себе просто из гордости не позволит.

— Макар, ты еще вернешься сегодня? — спросила она. Он отрицательно качнул головой, наклонился и поцеловал ее в лоб. — Ладно тебе… — Она неловко отстранилась. — Позвони, когда долетишь.

— Обязательно. — Он взял чемодан и зачем-то остановился на пороге.

— Обещай, что позвонишь.

— Обещаю, ма. А ты обещай мне, что подумаешь о том, чтобы к нам в Москву переехать.

— Обещаю. Подумаю.

Он ушел с таким чувством, будто только что попрощался с ней навсегда. Никуда она не поедет и думать не станет, все она уже решила. Если она что-то решила, тут все, точка, скала, не пробить. Раньше надо было думать, раньше. Но, уже сидя в такси, Макар Иванович переключился. Не выходил из памяти телефонный звонок главного. Наверно, в редакции паника, траурные речи готовят. Ходят из комнаты в комнату с темными лицами, и всем про всех все понятно. Кто-то шутит, предполагая за шуткой таким образом скрытую скорбь. А в общем-то, всем наплевать на Пашу, если чеченцы его укокошат, то тираж газеты автоматически вырастет, тираж вырастет, и зарплата у всех вырастет.

Корпуса Малого онкологического центра стояли на возвышенности, и огромная серая новостройка была как бы под ними. Бетонные серые волны девятиэтажек в движении легкого снега и солнца, казалось, облизывают красивые стеклянные скалы. Увидев эти шикарные корпуса, Дмитриев припомнил, что писал когда-то о Малом онкологическом, несмотря на все финансовые сложности все же открывшемся в Киеве. Припоминая фамилии и лица людей, с которыми тогда работал, он расплатился и вышел из такси. Поставив чемодан на промороженный асфальт, он вытянул иголку-дозиметр из отворота плаща и воткнул ее себе в пояс. Если защелкает, пиджак погасит звук.

Он был здесь в восемьдесят пятом, еще в начале перестройки, и, вероятно, те люди, с которыми он тогда встречался, больше не работают здесь. Но время было ограничено, и, убавляя шаг, Макар Иванович восстановил постепенно все имена, все лица, с которыми тогда встречался. Он даже еще раз, много лет спустя, прокрутил в памяти весь скандал. Тогда он писал для «Известий», и скандал подавался с конкретной позиции. Позиция его тогда была глубоко партийной.

7

Огромный мраморный холл первого этажа был совершенно пуст. Окошки регистратуры закрыты. На ярких мозаичных панно, изображающих подвиги советских хирургов, лежит солнце. Фонтан не работает. Небольшая чаша пуста, торчат вверх, как трубы органа, сложенные в обойму бронзовые рассекатели. Нигде никакого объявления. Металлические белые двери, ведущие во внутренние помещения, также плотно закрыты. На секунду Дмитриев растерялся. Толкнул огромную стеклянную вертушку, вошел — гулко прозвучали собственные шаги — и замер. Присел на кушетку. Он с удовольствием сейчас, как и главный, раскрошил бы в пальцах парочку сигарет, стряхнул желтые крошки на этот до блеска вымытый пол, не курил уже три года, а вот, захотелось покурить.

Кушетка была розовая, изящная, он припомнил: вся мебель приобреталась в Швеции за валюту, за государственный счет, потом не хватило на операционное оборудование, в смету не уложились, это была только часть скандала, разразившегося здесь много лет назад.

«Тимофеев… — всплыла в памяти нужная фамилия. — Тимофеев Александр Алексеевич. Разглашение медицинской тайны, дело о хищении в особо крупных размерах. Тогда он был главным врачом клиники и под суд не попал. Моя статья в «Известиях», кажется, спасла его от экзекуции. Может быть, он и теперь здесь работает? Ну, не главным, ну, хотя бы просто хирургом. Кажется, он был гениальным хирургом. И тема у него была хорошая… по медицинской радиологии что-то».

Внутренний телефон находился за мраморным выступом слева от закрытых окошечек регистратуры. Дмитриев снял трубку.

— Справочная! Говорите!

— Меня интересует, работает ли еще в клинике Тимофеев Александр Алексеевич.

— Да, это наш главный врач. — Голос у диспетчера был холодный и звонкий.

— В таком случае как бы я мог с ним связаться. Он сейчас здесь?

— По какому вопросу?

— Я журналист. «События и факты».

— Хорошо. Соединяю с его кабинетом.

В трубке защелкало, и через секунду уже другой, не такой холодный и не такой звонкий женский голос сказал:

— Александра Алексеевича нет. Он на операции. — Голос показался Дмитриеву знакомым. — Пожалуйста, представьтесь, я должна зафиксировать ваш звонок.

«Ну и порядки… Даже в Кремле они помягче. Пентагон какой-то, а не больница. Хотя, может быть, так оно правильнее даже. Все официально, ничего лишнего… — И вдруг он вспомнил этот голос. — Неужели она? Как она могла оказаться здесь, да еще в роли секретарши?»

— Простите, — сказал Дмитриев осторожно. — Вы ведь Валентина Владиславовна Иващенко, обозреватель из московского радио? Простите, если ошибся.

— Нет, Макар Иванович, ты не ошибся, — вздохнула она. — Только вот с добавлением «экс». — Она постучала ноготком в микрофон. — Ты меня слышишь, Макар.

— Вполне. Очень хорошо слышно.

Он пытался сообразить, что же еще можно сказать этой женщине. Когда-то они плотно общались, и их отношения можно было назвать даже дружбой. Небольшая совместная работа, несколько ночей, проведенных вместе. Жена ничего так и не узнала. Никто ничего так и не узнал, Валентина умела помолчать, когда надо. А потом она как-то выпала из поля зрения.

— Зачем тебе наш Тимофеев понадобился? — спросила она. — Скажи честно, Макар, я ведь тебя знаю, ты мелкую яму копать не станешь.

— Может быть, мы без помощи телефона как-нибудь поговорим? Я ведь рядом, Валя, я в холле стою. Давай-ка я лучше поднимусь к тебе. Или, может быть, ты ко мне сюда спустишься.

Непонятно почему, но почти целую минуту она думала, взвешивала, вероятно, что-то.

— Ладно, поднимайся. Четвертый этаж, комната четыреста семьдесят четыре. Там кодовый замок, не ломай его. Я сама открою.

8

За прошедшие после строительства годы в клинику не было вложено ни одного государственного рубля, он почти наверняка знал это, но все, начиная от розовой шведской кушетки в роскошном холле и кончая дверью с кодовым замком, выглядело как новенькое. Здесь работали, как следует, и, вероятно, за хорошие деньги работали.

Новенькими выглядели даже кремовые ковровые дорожки, застилающие полутемные тихие коридоры. Дорожка глушила шаги и быстро впитывала в себя темные мокрые отпечатки его обуви. Валентина уже поджидала его. Она стояла в проеме раскрытой двери, и в руке ее была зажженная сигарета.

— Ну и порядки у вас!

— Тише говори! — попросила она, указывая сигаретой направление. — Курить можно. Шуметь нельзя.

— А почему курить можно? — игривым шепотом поинтересовался он.

— Вытяжка хорошая!

После всей этой роскоши Макар Иванович ожидал увидеть за кодовой дверью что-то совсем уже фантастическое, но апартаменты главного врача оказались не столь шикарны. Он прошел за Валентиной по коридору, мимо каких-то стеклянных пустых стеллажей, потом была еще одна дверь с кодовым замком, и только уже за ней кабинет и маленькая приемная, всего две комнаты.

— У нас есть два часа! — указывая на кресло, сказала Валентина и затушила свою сигарету в пепельнице. — Дольше операция продлиться не может. Когда шеф вернется, тебе лучше здесь не находиться.

— А если я хочу взять у него интервью?

— Он не дает интервью. — Она вынула из пачки и прикурила новую сигарету. — Он вообще с журналистами не разговаривает. Какое у тебя дело?

На мониторе компьютера, стоящего на столе, быстро сменялись какие-то цифры. Поворачиваясь в кресле, Валентина следила за ними.

— Почему ты ушла из «Останкино»?

— Не из «Останкино». — Уловив что-то на экране, она зафиксировала изображение. — Из Москвы я уехала.

— Почему?

— Была причина.

— А все-таки?

Продолжая свою работу на компьютере, она не смогла посмотреть на него, хотя голова Валентины вздрогнула и на шее заметно надулись вены.

— Влюбилась! — глухим голосом сказала она. — Замуж вышла. А он фанатик. Знаешь, Макар, какое это несчастье влюбиться в сорок лет, да еще и в фанатика.

— Кто он?

— Не поверишь! — Она усмехнулась. — Депутат.

— В думе, что ли, сидит? В украинской Раде?

— Ну! — Все-таки она обернулась. — Надеюсь, ты не ревнуешь?

— Нет!

— Жалко, что не ревнуешь, было бы приятно.

— Ну, хорошо, а сюда-то ты как попала? Понятно, влюбилась, понятно, переехала к мужу. Но сюда-то как?

— Я работаю здесь два месяца, — сказала Валентина. — Тимофеев мне сам предложил это место. Был небольшой фуршет, мы разговорились, он вообще-то ничего мужик, когда немножечко выпьет, я пожаловалась на безработицу, а он предложил. Я не знаю, по какому принципу он меня выбирал. Вообще-то он просто так ничего никому не предложит. Буквально на следующий день позвонил домой и сказал, что за работу секретаря-референта я буду иметь семьсот баксов в месяц. Ты сам понимаешь, выбора у меня никакого. Для журналиста московского радио в Киеве работы не существует.

— Неужели ни одна газета не берет?

— Может, и взяли бы, не знаю. Но языка у меня нет, обивать пороги я не привыкла. И потом, жена депутата все-таки, небезопасно, что могут подумать? Ну ладно, Макар, говори, зачем пришел, ты же не в любви объясняться пришел. Выкладывай, времени у нас немного.

— А если в любви объясняться?

— Макар, мне работать надо. Давай по делу.

Она отвлеклась, снова фиксируя и обрабатывая какие-то данные на компьютере, и у Дмитриева образовалась минутка обдумать дальнейший свой ход. Было бы у него побольше времени, он не стал бы ничего рассказывать этой женщине, но времени не было, и он решил идти напролом.

— Ну, так я тебя слушаю!

В последний раз щелкнув по клавишам, она повернулась вместе с креслом. Вытянула из пачки еще одну сигарету, но не прикурила. Дмитриев взял со стола зажигалку, щелкнул, поднес огонек к кончику сигареты. Валентина выдохнула струйку дыма прямо ему в лицо, так она делала иногда в постели после близости. Запах дыма показался ему острым и сладким.

Он не стал рассказывать ей всего. В своем кратком рассказе Макар Иванович не упомянул ни разу ни о японском сувенире, ни о реакции этого сувенира на гроб с телом Макса. Он только перечислил факты. Телефонный звонок с того света, размалеванный труп, поминки. Из разговоров за траурным пьяным столом следовало со всею определенностью, что Макс за день до своей смерти от рака желудка был в полном порядке, на боли не жаловался. Пошел на работу утром и не вернулся.

— Это все? — выпустив в лицо Дмитриеву еще одну струйку дыма, спросила Валентина. Он кивнул. — Бред какой-то. Тебе очень надо в этом копаться?

— Он был моим другом. Вместе в Чехословакии воевали.

— Понятно. И что ты хочешь узнать?

Макар Иванович отвернулся к окну. Солнце заливало огромный район новостройки. В серой бетонной ленте будто были разлиты капельки раскаленного золота. Снег больше не падал.

— Хорошо, — сказала она- Попробуем найти санитара, который вашего приятеля оформлял. Какое это было число? — Она поиграла клавишами своего компьютера. — Вот, — сухие длинные пальцы забегали опять, и на экране появился нужный список, — если это первая половина дня у нас, то работали четыре санитара: Прыгунов, Мытищев, Сайко и Парамонов. Тебе повезло, Макар. — Она покосилась на Дмитриева. — Повезло, но не очень.

Список исчез с экрана.

— Из них только один сейчас здесь, долги отрабатывает. Не та смена. Ты можешь завтра зайти?

— Нет.

— Тогда только один. Мытищев остается. Будем надеяться, тебе повезет.

Она повернулась в кресле и так же, как на компьютере, быстро защелкала клавишами селектора.

— Приемный покой? Мытищев там далеко у вас?

— Рядом! — прозвучал слегка напуганный голос из динамика. И Дмитриев снова отдал должное порядку в клинике.

— Пожалуйста, пусть он подойдет в кабинет главного врача.

— Когда он должен подойти?

— Чем быстрее, тем для него лучше.

9

Подбитый мехом плащ, снятый Дмитриевым и пристроенный на вешалку в углу, неприятно потек. На ковре под вешалкой образовались черные пятна от падающих капель. Валентина обязательно заметит, и, как часто бывает, такая мелочь может все дело испортить. Макар Иванович посмотрел на свои ноги. Вокруг ботинок также расплывались неприятные черные лужи. Желая поставить подошвы точно на пятна, он неосторожно повернулся. Дозиметр в поясе больно уколол в пах, и Макар Иванович подумал, что больше в этих стенах японский сувенирчик никак себя не проявил.

— Ну давай пока посмотрим, что у нас есть на твоего боевого друга, — предложила Валентина, вызывая на экран компьютера нужный файл. — Как, ты говоришь, его?

— Максим Шкловский.

Получение справки не заняло и двух минут. Из белой щели принтера медленно выехал листочек с распечаткой. Дмитриев взял его. Солнце светило прямо в окно, слепило. Прежде чем прочесть, пришлось опустить штору.

«М.Д. Шкловский доставлен 28.1 в 14.45 бригадой «скорой помощи». Без сознания. Экспресс-анализы: анализ крови, анализ слюны. Рентген. Подозрение на рак верхней стенки желудка. В 17.00 была сделана операция. Пятая операционная. Хирург Н.Н. Кублаков. Диагноз: обширная опухоль верхней стенки желудка, метастазы, неоперабелен. Состояние комы. Скончался 29.1, не приходя в сознание, в 9.15. Было произведено вскрытие. Вскрытие подтвердило диагноз. Тело передано родственникам». -Это все? — Дмитриев вопросительно посмотрел на свою бывшую любовницу.

— Все. — Они помолчали. — Есть, конечно, некоторые предположения, — после паузы как-то неохотно добавила она. — Но их нет в компьютере.

— Почему?

— Потому что это просто сплетни! Если тебе интересно, могу поделиться местным фольклором.

Шагов в коридоре слышно не было, и от неожиданного легкого стука в двери Дмитриев вздрогнул.

— Войдите!

Нелепая тощая фигура насмешила его. Санитар, возникнув на пороге, взмахнул очень длинными руками, затворил за собой дверь и тут же оказался стоящим перед Валентиной в позе провинившегося раба. Голова опущена, левая коленка дрожит, одна рука в кармане, другая щиплет какую-то завязку. Сквозь тоненькую, хорошо проглаженную ткань халата проступала клетчатая рубашка с красными и черными квадратиками.

— Двадцать восьмого числа ты принимал больного? — спросила Валентина нарочито строго.

— Больных много. — Голова санитара опустилась еще ниже, слова он тихо бубнил.

— На «скорой» привезли его, на «скорой», — сказал Макар Иванович. — Рак желудка. Вспомни?

— Точно, был один рак желудка двадцать восьмого. На «скорой» привезли! — обрадовался санитар.

— Он был без сознания?

— Почти все время. Только один раз очнулся, когда я его к дверям оперблока доставил, открыл глаза, попросил жене позвонить. Они там такие сволочи, Валентина Владиславовна, вы знаете, я кричу, кричу, у меня больной с каталки готов уже убежать, а они говорят: кати сам. Я без бахил. А им наплевать даже на дезинфекцию.

— Понятно! — Валентина с трудом прятала иронию за жестким начальственным тоном. — Значит, ты его в опер-блок доставил.

— А не нужно было? — В глазах санитара появился испуг. — Я, Валентина Владиславовна, все по инструкции.

— Тебя как зовут-то, Мытищев? — спросил Макар Иванович, как смог поласковее.

— Василий!

— Скажи, Вася, было на руке у больного обручальное кольцо?

— Нет, то есть было, когда его привезли, но с больного положено все снимать, бусы, там, сережки, крестики, я снял по инструкции. Сделал опись. Сдал пакет. Во время операции наш пациент должен быть совершенно голый. Разве не так? — Он заискивающе посмотрел на Валентину.

— После операции его куда отвезли?

— После операции его, Валентина Владиславовна, отвезли в семьсот седьмую.

— Ты сам отвез?

— Нет, Сайко.

— Он тебе это рассказал?

— Понятно, рассказал. — Прыщавое лицо расплылось в улыбке. — Если бы еще куда, а то в семьсот седьмую. Интересно же.

Он хотел еще что-то добавить, но Валентина не дала.

— Понятно, — жестко подытожила она. — Ты свободен. Можешь идти на свое рабочее место.

10

Когда дверь за санитаром закрылась, Валентина поднялась из своего кресла и поправила плащ на вешалке. Мокрые пятна на ковре быстро подсыхали, но пятна не интересовали ее. Валентина прошла, распрямляя спину, через кабинет, открыла шторы. Солнце больше не било в окно, становилось уже темновато.

— Странно, — сказала она. Голос ее сделался каким-то задумчивым, нехорошим. — Скончался не приходя в сознание. После операции был в коме, а санитар его отвез вовсе не в реанимацию, а в семьсот седьмую.

— Мы говорили о сплетнях.

— Да! — Валентина встряхнула головой, прогоняя какие-то внутренние свои неприятные ассоциации. — О сплетнях. Только ты обещай мне, что пока ничего не будешь писать.

— Пока не буду, — пообещал Макар Иванович. — А что, хороший материал?

— Может быть. Может быть. — Она задумчиво, так же, как санитар, теребила завязку на халате, крутила в пальцах маленькую белую зажигалку. — Я уже говорила, я работаю здесь всего несколько месяцев. Мне не особенно доверяют. Я человек главного, меня даже боятся, кажется. Но кое-что все-таки удалось услышать. По клинике ходят упорные слухи, что некоторых наших больных подвергают эвтаназии. Я проверила по картотеке. Действительно так. Было несколько случаев. Они идентичны. В клинику поступает неоперабельный больной. Его разрезают, зашивают и, ничего не сказав, отправляют умирать домой. Обычно в подобных случаях человек может прожить от двух недель до нескольких месяцев. Сам понимаешь, в страшных мучениях. За последний месяц я вычислила двоих. Все то же самое, но смерть наступает сразу, через несколько часов после операции. Грубо говоря, кто-то производит эвтаназию, а это, как ты понимаешь, в нашей стране незаконно.

— По-моему, это гуманное дело.

— Я бы с тобой согласилась, если бы сама не работала здесь. Ты знаешь, Макар, как люди цепляются за последние часы жизни, знаешь? — Голос Валентины делался все громче и громче, она почти кричала. — Они хотят только двух вещей — знать всю правду и иметь достаточно морфия, чтобы смягчить боль. И вот еще, что любопытно. — Валентина отодвинула ящик и, порывшись в нем, вынула какой-то листок. — Посмотри. Здесь полностью данные этих двоих. Так же, как и твой Максим, оба были шоферами. — Она всмотрелась в листок, почти поднесла его к глазам. — Нет, больше никаких совпадений. Возраст разный, заболевания разные. Ничего больше.

Она замолчала, схватила еще одну сигарету, поперхнулась дымом, закашляла.

— Он сказал семьсот седьмая? — осторожно спросил Макар Иванович. — Что это за палата такая особенная, что всем санитарам любопытно, кого туда отвезли?

— Двухместная палата. Для особых случаев. Если тебе любопытно, то в такой же палате муж мой лежал, когда у него было подозрение на саркому. Слава Богу, обошлось.

— Депутатская, что ли? Для избранных?

— Ну!

— Можно мне посмотреть эту палату?

— Только если там сейчас никого нет. — Она проверила данные при помощи все того же компьютера. — Сейчас там свободно. Пойдем.

Скоростной лифт не заставил себя ждать, двери распахнулись сразу после нажатия красной кнопки. Выйдя из лифта на седьмом этаже, Дмитриев в неловко накинутом белом халате с трудом поспевал за своей провожатой. Он ничего больше не спрашивал. В клинике царила тишина. Только теперь, в этом широком полутемном коридоре, он понял, для чего нужна идеальная вентиляция. Практически отсутствовали вокруг угнетающие больничные запахи. Только иногда из-за какой-нибудь полуоткрытой двери, мимо которой они проходили, обдавало густым запахом смерти. Это мог быть запах рвоты, запах лекарства, запах кала- во всех случаях это был один и тот же запах боли, запах неминуемой смерти, запах, присущий только подобным онкологическим больницам.

Они вошли в палату. Валентина притворила дверь. Ничего особенного. Никакой особенной роскоши. Две чисто застеленные кровати. В головах каждой кровати кнопки «Радио» и «Вызов сестры». Небольшой полированный стол, две тумбочки. Все выдержано, правда, в одном стиле без обычной аляповатости, но не исключено, что в этой клинике и палаты на шесть человек выглядят так же.

Но было и что-то еще. Что-то невидимое глазу, но вполне ощутимое. Было какое-то несоответствие. Только несколько часов спустя, уже сидя в военном самолете, закрыв глаза и под рев двигателя сосредоточившись, восстанавливая всю картину последовательно, Дмитриев понял: в палате как-то неправильно пахло. Нигде не пахло, в клинике фантастическая вентиляция, Валентина все время курила, дым сразу затягивало куда-то, а в той палате сохранялся запах. Но запах, не имеющий никакого отношения ни к раковым опухолям, ни к смерти вообще. Он попробовал сопоставить. Конечно, запах коньяка, там был запах хорошего коньяка, и в вазочке на столе стояли шикарные свежие розы.

11

Самолет приземлился на ближайшем к Грозному аэродроме в семь часов утра. Дмитриева разбудили только после посадки. Он выглянул в иллюминатор и увидел густо идущий снег. За пеленой снега как раз взлетали военные истребители, от рева заложило уши. Стоял неподвижно личный самолет Джохара Дудаева, прошитая из автоматов десантников штатская машина, которой не суждено уже было взлететь и которую по картинке на телеэкране знал уже весь мир.

Нужно было перестроиться, нужно было выбросить из головы киевское неприятное приключение и браться за дело, все-таки он председатель комиссии по освобождению заложника. И через какое-то время Дмитриеву удалось собраться. Уже через пятнадцать минут, корректируя свой дальнейший маршрут с молодым невеселым полковником в здании аэровокзала и прислушиваясь к канонаде, накрывающей город, Макар Иванович думал только о предстоящем деле. Мысль его больше не возвращалась ни к коридорам онкологического центра, ни к странной женщине в радиоактивной шубе, встреченной на ступеньках киевского подземного перехода.

Путешествие через дымящиеся руины показалось почти обзорной прогулкой. Опытный военный водитель, прошедший когда-то боевую школу, Макар Иванович заменил водителя в БТР, он даже не снял плаща, только вместо шапки пришлось надеть шлем. Грозный за обзорной щелью мало чем отличался от Грозного на телеэкране. Одиночные выстрелы, иногда автоматные очереди, отдельные перебегающие через улицу фигуры, везде дым, звучащая накатами орудийная канонада, руины. Все было уже обусловлено. Оказалось, что Пашу не вообще держат в заложниках, а что пленил его какой-то конкретный полевой командир. Пока Макар Иванович спал в украинском военном самолете на высоте десяти тысяч метров, этот полевой командир уже успел выдвинуть свои условия, которые на первый взгляд выглядели идиотически. Он готов был передать Павла Николаевича Новикова только в руки полномочного представителя прессы. Так что прилетел Дмитриев очень кстати. Просьба странная, конечно, но почему бы ее и не удовлетворить. Были еще какие-то требования, но их пока никто не обговаривал.

Уже в десять часов утра он вышел из бронемашины, вернул шлем, надел свою шапку (здесь было все же градусов на десять холоднее, чем в Киеве, не заметишь, как оба уха отморозишь) и, подняв над головой белый носовой платок, вошел в полуразрушенное здание, где засели боевики. Никаких неприятных эмоций Макар Иванович не испытал. В Чехословакии хуже было. Там было очень стыдно, здесь ему почему-то стыдно не было. Его обыскали, убедились, что оружия нет, и провели в подвал.

Все дальнейшее было похоже на скверный, глупейший анекдот. Когда Макар Иванович спустился вниз, Паша сидел за столом и при свете керосиновой лампы — окон в подвале не было — что-то быстро строчил на разбитой немецкого производства пишмашинке. Он так увлекся, что сразу и не заметил Дмитриева. Когда же наконец увидел председателя комиссии по собственному спасению, то закричал что-то совершенно непонятное. Вскочил из-за стола и закружил по бетонному полу подвала в импровизированном вальсе какого-то малорослого чеченца, с ног до головы увешанного оружием.

— Проспорил, Ибрагим, проспорил! Говорил, не пришлют? А я говорил, пришлют… Ты знаешь, кого они прислали?.. Это же сам Дмитриев Макар Иванович. Завотделом международной жизни. Проспорил, гони теперь тысячу баксов. Давай гони!

Позвякивая своим оружием, чеченец долго рылся в карманах, вынимая по одной мятые зеленые бумажки и отдавая их Паше. Когда долг был возвращен, Паша сказал:

— Он со мной поспорил, что вы не приедете. И проспорил — морда!

— Скажи, а зачем ему понадобилось именно два журналиста, ему тебя, что ли, одного мало?

— А-а?.. — Паша хитро сощурился, пошел к столу и взял большую грязную фотографию. — Он требует, чтобы вот это было напечатано тиражом не менее десяти миллионов экземпляров в том же формате. Я ему сказал, что я один публикации не добьюсь. Вот и поспорили. Я сказал, наши пришлют другого журналиста, а он говорит, из той же самой газеты испугаются, не пришлют. У них тут своя логика, азиатская. Правда, мы с Ибрагимом водки много выпили, надо сказать.

— Но у нас же нет десяти миллионов?

— Ничего, другие перепечатают. Факт смешной, почему бы и не перепечатать, будет десять.

Поворачивая в руках грязный и липкий фотоснимок, Дмитриев все никак не мог понять, что же на нем изображено.

— Так тебя что, и не брали в заложники? — спросил он, наконец сообразив, что держит в руках всего лишь испорченную бензином групповую школьную фотографию.

— Не знаю, но даже если и так, меня в известность никто об этом не ставил. Вот посмотрите, Макар Иванович, посмотрите, он хочет, чтобы мы в «Событиях» это тиснули.

— Зачем ему?

— На память! Он говорит, что все, кто запечатлен на этом снимке, уже погибли в бою с «Москвой», кроме него самого, конечно. Он тут где-то крестиком отмечен. Снимок восемьдесят восьмого года, спортивная команда, ДСО «Труд», настольный теннис.

…Мина взорвалась в самой середине двора, когда Дмитриев пригибаясь вышел из подъезда. Уши заложило, и несколько секунд Макар Иванович ничего не слышал. Он видел, как медленно падает поднятая взрывом земля. Будто опустился тяжелый темный полог, и перед ним оказалась стоящая у противоположной стены телефонная будка. Стекол в будке не было, но сам таксофон показался целым. Он подумал, что должен позвонить. Во второй половине дня он обещал позвонить этой женщине. Всплыли пунцовый рот и широко распахнутая норковая шуба.

— Макар Иванович! — Паша кричал ему в самое ухо, но слова с трудом различались за тупым шорохом тишины. — Макар Иванович, что случилось?

Дмитриев повернулся и посмотрел на него.

— Мне нужно позвонить! — сказал он и не услышал своего голоса.

— Это уже в Москве! — Что?

— Из Москвы звонить будем! Здесь нет связи!

Слева от телефонной будки лежала убитая женщина. Черное старушечье пальто ничем не напоминало роскошной норковой шубы, но, склонившись и заглядывая ей в лицо, Дмитриев почему-то искал сходства. Он вспомнил, как не смог определить, какого цвета были глаза незнакомки, встреченной им на спуске подземного перехода в Киеве, у мертвой были такие же бесцветные глаза.

Контузии не было. Слух восстановился во всей полноте через несколько часов. Они уже сидели в самолете, и за иллюминатором не было никакого дыма и никаких разрывов, когда Макар Иванович спросил:

— Паша, а зачем тебе столько денег?

— Я их в фонд погибших журналистов передам сразу по приезде, если вы мне обещаете никому не рассказывать, откуда деньги. А не то пропью.

— Конечно, обещаю! — Дмитриев смотрел на сверкающие облака, витыми белыми башнями уходящие вверх, он очень устал, клонило ко сну. — И еще я тебе обещаю, что твои подвиги на этой ниве закончились. Прилетим, поговорю с главным, и переведем тебя на культуру. Хочешь, на выбор, пожалуйста тебе: медицина, новейшие достижения науки!.. Ты слышишь меня?

Но Паша давно уже спал, откинувшись в кресле. Не-дописанная статья была зажата в его руке, и кривые, плохо пропечатанные буквы шевелились в такт с его молодым дыханием.

Глава третья

Договор

1

Маленький грязный градусник торчал слева, закрепленный прямо под зеркальцем заднего обзора. Разглядеть его было нелегко, запотел изнутри. В зеркале серебряная глубокая трещина, а красная черточка внутри маленькой колбы дотянулась до отметки +7. Но это на солнце. Там, где солнца нет, — минус. Улица блестит, стены домов будто цинковые. Прошло солнце, оттаяли чуть-чуть, и тут же их подморозило. Не город, а какой-то сверкающий вертикальный каток. Летом бы темные очки взял, а так что делать?

На повороте Максим Данилович притормозил, перешел на вторую скорость. Ощутив, как потянуло в левом боку, промокнул рукавом куртки глаза, нарочно покашлял, вытянул зубами из пачки папиросу, прикурил. Постучал пальцем по спидометру. Мертво. Стрелочка даже не шелохнулась, а через два километра пост. Нужно как по линеечке пройти, в талоне две дырки. Через месяц будет новый талон, тогда можно расслабиться, не теперь.

Боль налетела и охватила его моментально, все тело, погасила сознание так же, как много лет назад в Праге. Сковала. Только там была пуля, и был чешский снайпер, а здесь не было ни снайпера, ни пули. Будто огромный крюк, неожиданно вонзившийся в левую сторону живота, потянули вверх. Перед глазами потемнело, ледяное шоссе за ветровым стеклом заволокло. Он зарычал, даже взвыл от ярости, так же, как тогда, в Праге, и от собственного крика очнулся. Папироса выпала и прожгла брюки. Невидимая леска натянулась еще, и, если бы не опыт войны, Максим Данилович наверняка бы потерял сознание.

Он сильно прикусил губу, ощутил вкус собственной крови, тогда в Праге это немного помогло, и вдруг понял, что больше не хозяин своей машины. Он почувствовал, как заскользила, понесла по обледенелому асфальту лысая резина, услышал за собственным горловым хрипом вопли других людей.

«Нельзя! Удержаться… Нужно удержать!.. — От боли время будто остановилось, но все же оно текло, почти без мысли двигалось, хоть и очень медленно, неумолимо вперед. — Стерпеть!..»

Оранжевый глазок светофора мигнул. Вспыхнул красный.

Черные сугробы, толпа на троллейбусной остановке… Милицейский стакан справа за толпой, мутный, как от водки. За выгнутым стеклом голова в фуражке. Всего ничего оставалось до стеклянной крыши на железных столбах, до рассыпавшихся под солнцем темных фигур. Он крутанул руль. Грузовик тряхнуло, дизель под сиденьем сбился с баса на рев. Колесо вскочило на тротуар. Задыхаясь от напряжения, Максим Данилович вдавил педаль тормоза. Дизель под сиденьем вздохнул и перешел на вибрирующей ноте в какую-то другую тональность.

Затормозив в метре от остановки, машина накренилась, и из кузова на асфальт выплеснулся еще теплый, еще курящийся легким паром цемент.

Потянувшись к левой дверце, Максим Данилович почему-то опять увидел перед собою градусник, он развернулся, и кабина ушла с солнечной стороны, температура падала.

«Нужно другую дверь… Свалюсь прямо под колеса… — Но не мысль корректировала его действия, а боль. — Хрен, под колеса… только бы конец этому… конец!»

+5, потом +3, красная черточка погасла.

«Цементная лепешка застынет, ее потом ломиком ковырять надо будет…»

2

Нарисованная прямо на кафельном полу жирная красная линия выглядела, как чистая условность, но каталка, на которой лежал Максим Данилович, перед ней остановилась. Скрипнули маленькие резиновые колеса. Молодой санитар в мятом халате наклонился к нему, деловито подправил сползающую простыню, после чего, шаркая ногами, обошел каталку и встал перед распахнутой стеклянной дверью.

— Эй! Больного-то возьмите! — не рискуя переступить условную черту, крикнул он. — Эй, я на операцию больного вам привез!

Максим Данилович нарочно сложил руки на груди под простыней. Боль совсем оставила, и ему было смешно на все на это смотреть. Он попробовал понять, что же произошло, но припомнил только мужскую руку в жесткой светло-коричневой перчатке, натирающую его лицо снегом, припомнил, как хрустнул сугроб под собственной спиной, когда его вынули из машины, отнесли в сторону и положили. Как его привезли в больницу, когда раздели и вымыли — а его вымыли, это точно, волосы еще сырые, — этого в памяти не сохранилось.

— Мне позвонить надо, — сказал он, приподнимаясь. — Домой позвонить. Жене.

— Нельзя вам. Лежите, — почему-то шепотом сказал санитар. — Я вас на операцию привез. Если очень нужно, я сам позвоню. — Мальчишка, непонятно зачем, расстегнул верхнюю пуговицу своего халата. — Не нужно вам шевелиться. Вам укол морфия сделали. Будете дергаться, снова заболит. С этим не шутят!

Из-под ворота его грязно-белого халата неопрятно торчала туго застегнутая на горле черно-красная байковая рубашка. Было слышно, как где-то там, за вторыми стеклянными дверями, повернули со скрипом кран. Раздалось шипение, и женский звонкий голос отчетливо выругался матом.

— Кати его сюда! — крикнул тот же голос.

— Я без бахил. — Так надень…

Откинув голову на маленькой жесткой подушке, Максим Данилович закрыл глаза, он хотел уловить присутствие морфия в своем организме, но ничего особенного не чувствовал, только слабость, кружение темноты, приятные какие-то воспоминания наползают, тепло скапливается в кончиках пальцев так, будто их все глубже и глубже опускаешь в воду.

Он очнулся от неприятного прикосновения, разлепил веки.

Он уже видел однажды над собой хирургическую лампу — множество отдельных маленьких серебряных отражателей, собранных в огромном сверкающем круге, но тогда в 68-м из него вынимали пулю. Повернул голову: женские руки притягивали его запястье ремешком. Второе запястье было уже притянуто, не оторвешь.

— Ну… Не надо… — забубнил он, собственный голос звучал, будто издалека. — Прямо распяли меня… Что я вам, Иисус Христос?

Он почувствовал прикосновение иглы, кололи в левую руку.

— Глупости не говорите, больной! — сказала, вероятно, уколовшая его медсестра. — Помолчите пока!

— Шучу… Шучу!.. Если надо, можете хоть гвоздями прибить…

Загораживая собой чуть тлеющую гудящую лампу, над ним нависло женское лицо. Сквозь стерильную повязку, будто узкая рана, проступили ярко накрашенные губы.

— Сейчас будет немного больно. Потом вы заснете.

— Маску! — скомандовал кто-то властно. Вспыхнула лампа, вся сразу. Ослепила.

«Никого я не задавил. Соскочил на тротуар, но никого, кажется, не задавил… На мне крови нет!..» Наехала на лицо черная резиновая маска. В легкие под давлением протиснулся сладкий прохладный газ. Лампа толчками, как от поворотов многофазного переключателя, меркла перед глазами.

Чернота, жаркая, тряская чернота разлеталась вокруг, как ночная речная вода под ударами ладоней, и остывала, тормозила, устанавливалась. То ли удары собственного сердца, то ли оглушило, и это беззвучно захлебывается дизель под сиденьем. Нет, не дизель. Он ощутил себя лежащим на спине, но сразу ничего не вспомнил. Даже не попробовал вспомнить, тряска сходила на нет. Он прислушивался к наступающей снаружи тишине, поискал в ней ориентиры. Шелест металла, еле различимый хруст бумаги. Такой звук бывает, когда, выдернув нож из своей жертвы, обтирают газетой длинное лезвие.

«Порезали меня, что ли? Нет… Не похоже… — Осторожно овладев собственной правой рукой, он попробовал ощупать свое тело. Тело было горячим и волосатым. На животе пальцы нашли узкое твердое вздутие. — Все-таки порезали… Нарвался-таки на ножичек, пьянь!»

3

Окончательно очнувшись, он ощутил неудобство, бессознательно нащупал справа от себя рычаг, потянул за него. Открыл глаза. Изголовье мягко приподнялось. Женщина в белом халате шагнула к окну и распахнула занавески. У нее была узкая спина. На голове аккуратная белая шапочка. Рядом с правым ухом подрагивало рыжее колечко волос. Кроме нее, в палате никого не было. Палата была двухместной. Вторая койка рядом с окном пуста и застелена. Уголком вверх стоит подушка. На покрывале букет роз, увязанный в целлофан. Он еще раз надавил на рычаг. Хотелось курить.

— Сейчас что, день?

— Вечер! — сказала она, но он не поверил.

Зимний свет, идущий в окно, был такой яркий, что от него моментально устали и заслезились глаза, так бывало, когда гонишь машину по трассе часов пять без передыху. Спинка кровати больше не поднималась. Быстрые пальцы подобрали рыжее колечко под край шапочки. Среди зимнего света заблестела ввинченная в мочку уха маленькая золотая сережка.

— Я сутки, что ли, спал?

Сережка была в форме остроконечного треугольничка, и смотреть на нее сквозь слезы оказалось приятно. Чистый свет, медленный-медленный снег за стеклом. Максим Данилович сосредоточился на золотом треугольничке, как на каком-то дальнем ориентире. Так можно было, возвращаясь из загранки и приближаясь к Москве, сосредоточиться на серебряной невесомой искорке — Останкинской телебашне.

— Вы скоро умрете, — не поворачиваясь, сказала медсестра.

— Когда?

— Через неделю, максимум через три.

— А что со мной?

— У вас рак желудка.

Золотой треугольник расплылся и померк, он закрыл глаза. Почти ничего не почувствовал, когда она это сказала, только зазвучало в ушах собственное сердце.

— И что, нельзя ничего сделать? — ощутив во рту сухость, спросил он. — Прооперировать как-то?

— На этой стадии уже нельзя! Слишком запустили. — Но ведь не было никакой боли… Только немного тянуло последнее время… Я проходил медкомиссию. Если бы у меня был рак, они бы обнаружили это?

За стуком собственного сердца он ощутил ее шаги. Что-то звякнуло на столике. Скрипнула по стеклу пилочка, и со щелчком откололся верх от ампулы. Он хотел открыть глаза, но почему-то на этот раз испугался света.

— Простите, сестричка, а почему вы мне вот так, сразу в лоб выдали врачебную тайну? Вы вообще-то имеете право мне все это говорить?

— Нет, я не имею права. — Все же голос ее не был безразличным, он не был даже холодным, он был просто голосом сильно уставшего человека.

— Тогда зачем же вы? Или вы считаете, что лучше знать?

Она подошла и склонилась. Максим Данилович уловил запах ее духов. Такими же раньше, года еще три назад, пользовалась его жена. Потом он ощутил прикосновение медсестры. Сняв его пальцы с рычага, она согнула послушную руку и затянула выше локтя резиновый жгут.

— Я сейчас сделаю вам укол.

У нее оказалось такое же узкое, как и спина, бледное, почти треугольное лицо.

«Немолодое лицо, лет сорок пять, наверное, пятьдесят ей, — опасаясь собственных слез и осторожно прищуриваясь, определил он. — Морщинки замазаны, а губы, похоже, помадой совсем и не трогала, если только чуть-чуть».

— Как вас зовут?

— Давайте, я вам это завтра скажу?

— Почему завтра?

Укол иглы оказался легким, как комариный укус. Рыжее колечко опять выскочило из-под шапочки и задрожало. Лекарство, набранное в шприц, выглядело совершенно прозрачным. Ногти на руках у медсестры крепкие, коротко остриженные, покрыты розовым лаком и какие-то нестандартные металлические пуговицы на медицинском халате.

— Ключи? — неожиданно припомнив аварию и приподнимаясь на постели, сказал он. — Ключи от машины. Большая связка, там и от квартиры, и от шкафчика в гараже.

— Ключи?

Она улыбнулась даже. Глаза у нее, оказывается, были подведены дешевой тушью, они смотрели удивленно, даже ласково, но одновременно с тем эти глаза оставались тусклыми, живущими вполнакала. Она встряхнула головой. Золотой треугольничек в мочке уха растворился в выпавших из-под шапочки рыжих волосах.

— Они, наверное, в замке зажигания остались, или я их вынул? Если я их вынул, связка должна быть в левом кармане куртки. — Сильное снотворное, введенное в вену, подействовало почти моментально, язык его уже заплетался, голова сама опустилась на подушку. — В левом кармане посмотри, папиросы… — Засыпая, он умышленно называл ее на «ты». — У меня привычка такая, ключи всегда только в левый карман…

4

Завтрак стоял на столе. Большой алюминиевый поднос. Кофе пролился, и поднос был мокрым. Он был явно из больничной столовой. Рассмотрев его получше, Максим Данилович обнаружил небольшое клеймо. Только теперь, как следует разглядев выдавленные в белом металле буквы, он установил, где находится. Малый онкологический центр. Сколько прошло времени, не определить, за окном ночь. С высоты седьмого этажа, уж никак не ниже, хорошо просматривается огромный район. Новостройки глубоко утоплены в черноте. Ни звезд, ни луны, лишь фонари рваною оранжевой лентой изгибаются вдоль шоссе, да светятся окна тысяч квартир — разноцветные маленькие квадратики. Значит, еще не ночь, а всего лишь вечер. Но вечер какого дня? Сколько он проспал? Почему его привезли сюда? Почему его поместили в отдельную палату? Медсестра, сделавшая укол снотворного, сказала, что он через неделю умрет. У нее было очень усталое лицо, могла она перепутать? Цветы лежали на постели, теперь их поставили в вазу, откуда такая трогательная забота о шофере-алкоголике, чуть не раздавившем целую троллейбусную остановку? Поднос был из больничной столовой, но то, что стояло на подносе, к больничной столовой не могло иметь никакого отношения.

Прежде чем осторожно откинуть одеяло и сесть на кровати, он долго ощупывал свое тело. Он хорошо выспался, и очень хотелось встать. Под рукой справа была небольшая белая панель. На панели три кнопки: «Вызов Дежурного», «Радио», «Кислород». Он даже потянулся к кнопке «Вызов дежурного», но вдруг, припомнив накрашенные усталые глаза медсестры, отдернул руку. Большое затвердение располагалось слева от паха. Пальцами нащупал его. Надавил. Не больно. Надавил посильнее, слегка потянуло. Нажав на рычаг, Максим Данилович уже из сидячего положения развернулся и спустил ноги на теплый пол. Пол был застлан ковром.

Кутаясь в одеяло — никакой одежды в палате не нашлось, а в постели он, оказывается, лежал совершенно голый, — сделал несколько пробных шагов. Чуть закружилась голова, но боли никакой. Много лет назад, пережив операцию, он пытался сопоставить нынешние свои ощущения с тем, что испытал в военном госпитале, когда у него из желудка извлекли пулю. Новый шрам был почти такой же, и ощущения были близкими, с той лишь разницей, что подобные ощущения он испытывал лишь на деся-тый-двенадцатый день после операции, а до того просто не смог бы оторваться от кровати. Выглянув в окно, он, осторожно ступая, пересек палату и потянул дверную ручку. Никакого результата, дверь была закрыта на ключ.

Постучал костяшками пальцев. Позвал:

— Сестра!

Прислушался. За дверью ни звука. Слегка ударил ладонью, получилось звонко, но никакого результата. Вернулся к кровати и надавил кнопку «Вызов». Маленькая красная лампочка над кнопкой вспыхнула, из динамика, спрятанного за пластмассовыми кремовыми ребрышками, послышался слабый треск.

— Сестра! — повторил он, склонившись к панели. — Разве можно запирать ракового больного?

Никакого ответа. Треск прекратился, лампочка мигнула и погасла. Он надавил кнопку еще раз, без толку. Нажал кнопку «Радио».

«Сегодня делегация ОБСЕ посетила Грозный. — Голос диктора, неожиданно ворвавшийся в палату, показался до неприличия громким. — Сегодня уже ни у кого не вызывающий сомнений факт жестоких пыток… В плену у дудаевцев находится…»

Следующим нажатием он отключил трансляцию.

«Последний раз, когда я слушал новости, они только собирались ехать, было назначено число. Когда я слушал?

Двадцать седьмого вечером, сидел пьяный на кухне в обнимку с радио. Это было двадцать седьмое января. Все случилось на следующий день. Значит, сегодня должно быть двадцать девятое. Если сегодня двадцать девятое, это значит, что разрезали меня только вчера. Это значит, что с момента аварии прошло чуть более суток».

Маленький серебряный кофейник еще не остыл, хотя и был чуть теплым. Кофе пролился на поднос и подсох легкой коричневой корочкой. На подносе стояли несколько тарелочек. Поразительно, но это был ужин из ресторана. Нарезанная ломтиками розовая ветчина, зелень, поджаренный в масле картофель. Небольшой бифштекс совсем уже остыл. Красный соус загустел и никак не хотел вытекать из опрокинутого соусника, а падал на тарелку медленной густой тягучей волной. Максим Данилович ковырнул бифштекс вилкой. Жестковат. Налил себе кофе, пригубил. На подносе стояли также две пустые хрустальные рюмочки. Но не было ничего, что могло бы быть в них налито.

Больше всего удивили цветы: розы стояли в тонкой красивой вазе, он точно помнил: в прошлый раз эти розы лежали на покрывале свободной кровати. Теперь на ней валялся только кусок упаковочного целлофана. Шикарный ужин, хотя это мог оказаться и завтрак, конечно, привезли из ресторана. Но кофе сварили уже здесь, в больнице.

Максим Данилович присел и собирался уже вплотную заняться бифштексом и картошкой, когда за его спиной негромко загудела панель с кнопками.

— Добрый вечер! — прозвучал сквозь немного дребезжащую пластмассу уже знакомый усталый женский голос. — Я надеюсь, вы уже закончили с ужином?

— Почему меня заперли? — приблизив губы к панели, спросил он. — Я что, преступник? Вы сказали, что я умру скоро, это что, повод меня под замком держать?

— Такой порядок в нашей больнице.

— Какие, к черту, порядки?! Я хочу позвонить жене. Они же там с ума уже все посходили, наверно. Ищут меня. У Ольги сердечко слабое! — Он ударил кулаком в панель. — Откройте. Я должен позвонить! Вы не имеете права.

— Максим Данилович, успокойтесь, через полчаса вы сможете позвонить. Скажите, вы закончили ужинать?

— Я думал, это завтрак.

— Это был ужин. Максим Данилович, прошу вас, успокойтесь. Через десять минут к вам зайдет врач!

Лампочка мигнула и снова погасла. И, как он ни надавливал с силой на кнопку вызова, динамик больше не ожил.

«Чудеса какие-то. Сперва чуть троллейбусную остановку не раздавил. Потом сестра эта странная. Смертный приговор, ужин из хорошего ресторана. Интересно, может человек с раком желудка сожрать вот такой бифштекс после операции и не почувствовать боли? — Он взял нож и, устроившись с комфортом за столом, разрезал на мелкие кусочки жесткий бифштекс. — Нет, ресторан не очень, котлета — дрянь, резина. Почему же меня все-таки заперли? — Пока он работал челюстями, в голове всплывали какие-то истории, в основном взятые из фильмов ужасов. — Может быть, они хотят у меня сердце купить или почку? Заперли и задабривают. Думают, я добровольно подпишу. Но спрашивается, кому нужно мое изношенное сердечко? Кому нужна почка хронического алкоголика?»

Прошло значительно больше обещанных десяти минут. Боли не было. Максим Данилович допил кофе, повертел в пальцах бесполезную пустую рюмочку. Поставил на поднос. Остро захотелось выпить чего-нибудь крепкого. Водки или коньяка, все равно. Обычно он пил из стакана, но рюмочка вызывала нежелательные ассоциации.

«Зачем меня было ужином кормить? Задобрить хотят? Зачем меня было по радио предупреждать, если никто не пришел? — Он промокнул салфеткой губы, салфетка пахла крахмалом, поднялся и встал у окна. Внизу, в черноте, горели окна квартир, но зажженных окон оставалось все меньше и меньше, люди ложились спать. — Не орать же мне «помогите», разбив стекло и высунувшись наружу?! Не буду орать. Но хорошо бы все-таки разобраться, что происходит».

Шагов за дверью он не слышал. Вокруг вообще было очень тихо, и, когда за спиной в замке звонко дважды повернулся ключ, он вздрогнул.

5

Человек вошел, улыбаясь. Под голубым полупрозрачным халатом явственно проступал добротный серый костюм. Галстук в вороте, несмотря на ночное время, идеально повязан — черный треугольник, запонки торчат в манжетах- золотые искры. Черные полуботинки, зачесанные назад черные волосы. На вид лет тридцать пять — сорок, не больше. Взгляд осторожный, но открытый. Он вошел и запер на ключ дверь изнутри.

— Меня зовут Александр Алексеевич, — сказал он и, шагнув к столу, поставил бутылку. — Я главный врач этой больницы. У меня к вам, Максим Данилович, есть серьезный разговор.

Он вытянул из кармана и кинул на стол пачку папирос. Новенькая пачка встала на ребро, так что слово «Север» изогнулось, отражаясь в бутылке.

— Если я не ошибаюсь, вы эти курите?

— Откуда вы знаете? — удивился Максим Данилович. Он разорвал пачку, вынул папиросу и раскурил ее.

— В вашей одежде пустая пачка лежала.

Коньяк был незнакомый, в какой-то очень дорогой бутылке, хотелось получше рассмотреть этикетку, аж в горле запершило, как ему захотелось понять, сколько в этой жидкости чайного цвета реальных оборотов, но показалось неловко. Максим Данилович, протягивая руку, смотрел только в глаза, он всегда так поступал. Простое правило, а сколько в жизни меняет.

— Шкловский, Максим Данилович. Простите… Как вы сказали? Как вас?..

— Александр Алексеевич. — Рука у доктора оказалась прохладной и твердой. — Сорок пять градусов. Давайте выпьем за знакомство?

Все-таки он не удержался и посмотрел на бутылку. На темно-красном фоне были нарисованы остроконечные золотые горы, надпись была сделана тоже золотом, латинскими буквами. Толком не разобрать.

Доктор опустился на стул. Он вынул из кармана небольшой перочинный нож, открыл его и короткими быстрыми движениями вогнал штопор в пробку.

— Можете меня называть Сашей, если хотите, я ведь чуть моложе вас. А вашу медицинскую сестру зовут Алевтина. С ней вы в любом случае еще встретитесь. — Он вытянул пробку и взглянул на Максима Даниловича весело, снизу вверх. — Да вы присаживайтесь. Или вы стоя пить будете?

— Не буду я с вами пить!

Неуверенно потоптавшись посредине палаты, он, сглотнув сухую слюну, присел на кровать. Прислушался к себе. В боку немного тянуло.

— Как хотите! А я выпью.

Наполнив обе рюмочки, ночной гость взял одну из них в руку, покрутил в пальцах, понюхал.

— Прекрасный коньяк. Очень крепкий! — Он щелкнул языком. — Специально для вас выбирал из своей коллекции, чтобы было побольше оборотов. Вообще-то я предпочитаю напитки полегче. — Он опять весело глянул в сторону кровати. — Ну так что, составите мне компанию? Разговор предстоит серьезный. Всухую плохо пойдет.

— Значит, это она меня вот таким образом лечила. Она, между прочим, мне сказала, что я умру через три недели.

— Она ошиблась.

— Но я умру?

— Как и мы все, только несколько раньше, у вас, Максим, — он нарочно не добавил отчества, пальцами поворачивая налитую рюмку, — осталось от месяца до двух жизни. Я хотел бы, чтобы вы провели их с пользой.

— Значит, она солгала?

— Пожалуй, так, солгала, — согласился доктор. — Вы. Максим Данилович, должен сразу сказать, уже умерли. По крайней мере, официально.

Больше сдерживаться оказалось невозможно. Он вскочил с постели, взял рюмочку и стоя опрокинул ее содержимое в горло. Обожгло. Внутри потеплело. Максим Данилович подвинул зторой стул и присел напротив доктора.

— С меня крестик сняли, — сказал он, показывая пальцем на свою голую грудь, одеяло, которое он взял с кровати, съехало на колени и прикрывало только ноги. — И колечко обручальное. Не соблаговолите вернуть?

— Вы мне не верите. Я могу показать вам результаты анализов, снимки. — Ночной гость вытащил из кармана маленький целлофановый пакетик и толкнул его по полировке. — Вот, пожалуйста, ваши вещи, возьмите. Родственникам мы еще не сообщили, ваша смерть зафиксирована только на бумаге, все это еще можно переменить. Но я надеюсь, вас заинтересует мое предложение. — Он сделал длинную паузу.

Максим Данилович разорвал пакетик, надел крестик на шею, надел на палец кольцо.

— В общем, я хочу предложить вам хорошо оплачиваемую работу, — после паузы сказал гость. — Вам, Максим Данилович, осталось, как я уже сказал, жизни около месяца. Принимая мое предложение, вы сможете обеспечить вашу семью на несколько лет вперед. Если вы откажетесь, то завтра мы оформим документы на выписку и вы будете в течение того же времени в страданиях умирать у себя дома. — Он снова налил коньяк, на этот раз, хоть и не чокнувшись, они выпили одновременно. — Есть и еще одно обстоятельство, способное заинтересовать вас.

— Ну? — не удержавшись, съехидничал Максим Данилович, все происходящее почему-то только веселило его. — И какое обстоятельство?

— Приняв мое предложение, вы получите шанс на излечение. Небольшой шанс, один из тысячи, но он все-таки у вас появится. Так что решайте.

— А чего решать-то, когда вы меня с кем-то перепутали! — Максим Данилович сам взял бутылку и опять разлил. — Кто я, вы знаете? Наверное, все-таки не знаете. Шоферюга, самый обыкновенный шоферюга, алконавт. Смену за рулем, полторы смены в отрубе. Сижу на кухне в обнимку с приемником, песни пою, дебил!

— Я наводил справки, — перебил гость. — У вас права первого класса, если не ошибаюсь?

— Первого!

— Незнакомую машину вести сможете?

— Любую, наверное, смогу.

— И «Кадиллак»?

— «Кадиллак»? Не знаю. Можно, наверное, попробовать. Вам что, водитель на «Кадиллак» нужен? Вообще что я должен буду делать? Что за работа такая, после смерти?

— Значит, вы согласны?

— Если все это правда, если вам нужен шофер и больше ничего, то предложение, конечно, заманчивое. Но я не понимаю, коли у меня рак желудка обнаружился, почему никакой боли нет? Разве мне можно кофе пить? — Он вопросительно посмотрел на доктора. — Я ведь только что бифштекс сожрал, — потер пальцами шрам на боку, — не болит ни хрена.

— Вам и коньяк также пить не следовало бы. — Доктор вытряхивал последние капли из бутылки в свою рюмочку. — Хотя если вы согласитесь на мои условия, то последний месяц вашей жизни окажется самым пьяным месяцем вашей жизни. И что же, совсем не болит?

— Чуточ-ку тя-нет!

— Боли не будет еще несколько дней, потом она за вас, конечно, примется, с этим ничего не поделаешь, и к этому вы должны быть готовы. Скажите, Максим Данилович, вы хорошо стреляете?

— Из автомата девяносто шесть из ста. Но это было тридцать лет назад. Сейчас не знаю, давно оружия в руках не держал. А что, нужно грохнуть кого-то?

— Нет, — врач поморщился, — для этой цели обычно приглашают совсем других людей. Вам никого не придется убивать. Ваше дело только вести машину. Ну, так вы согласны? — Он вынул из кармана халата сложенный вчетверо листок и, отодвинув пустые рюмки, расправил его на столе. — Если да, то вы должны это подписать.

— Сначала я должен узнать, в чем будет заключаться моя работа?

— Все очень просто, — сказал врач совершенно трезвым, но теплым голосом. — Несколько дней назад погиб наш водитель, ты должен его заменить. Туда ты едешь на «Лендровере», обратно приведешь машину с товаром. Ты справишься с большой машиной?

— Да фуры я в загранку водил, пока по пьяному делу не уволили, — сказал Максим Данилович. — Куда будет ездка?

— Товар, который ты доставишь, сейчас находится на складе в городе Припять.

— В зоне АЭСки, что ли? — Там!

— Что-нибудь серьезное или барахло?

— В основном барахло.

Ощутив легкое прикосновение боли, Максим Данилович решил свернуть затянувшийся разговор.

— Согласен! — сказал он, не глядя больше на собеседника. — Какая, к чертям, разница, по какой дороге машину гонять. Был бы асфальт в три слоя. И еще одно условие: достаньте мне еще таких папирос. Привык к ним. Мне друзья из Мурманска всегда присылали, а теперь, раз я умер, не пришлют больше.

— Ты должен это подписать! — напомнил Александр Алексеевич, подвигая листок.

— А что это?

Вероятно, он очень ослаб, и теперь после коньяка, строчки, напечатанные на машинке, разъезжались перед глазами, не ухватить смысла.

— Эта бумага позволит без особых сложностей перечислить заработанные вами деньги на счет вашей семьи. Не бойтесь, никакого другого договора между нами не будет.

— Я и не боюсь… Кто сказал, что я боюсь?.. Я в Чехословакии, между прочим, воевал. Ранение имею… — Приняв из руки доктора авторучку, Максим Данилович подмахнул листок, так и не сумев его прочесть.

Подмахнув, он с трудом выпрямился у стола. Голова кружилась. Наверное, он пьяно улыбался.

— Мне надо прилечь!.. Спать хочу. Помнишь, как в той мультяшке: «Поели, теперь можно поспать».

6

В головах постели радио играло. Негромко звенел клавесин, потом нежные женские голоса. Очень долго, проснувшись, он лежал на спине совершенно неподвижный, не открывая глаз. Он помнил все, происшедшее накануне. Во рту даже сохранялся вкус вчерашнего коньяка. Темная этикетка — золотые горы, латинские буквы.

«Я умру скоро, — подумал он. — Мне предложили хорошую работу? Кажется, я согласился? Точно, я согласился, я что-то подписал. Деньги достанутся Ольге. То, что я подписал, было, наверное, доверенностью. Бред какой! Но лучше такой бред, чем такая жизнь. — Покопавшись немного в себе, он не без удовольствия отметил, что вовсе не испытывает страха, не боится этой самой смерти. Всегда ее боялся, а теперь почему-то перестал. Пахло розами и пролитым кофе. Слух обволакивали нежные голоса. — Если все это не шутка, то я, конечно, согласен. Почему я должен отказать себе в последнем удовольствии. Потребую, конечно, пусть покажет результаты анализов, снимки, если правда- опухоль на верхней стенке, я с ним и на брудершафт выпью. Золотые горы были ничего, крепкие, и голова после коньяка не болит».

Он открыл глаза. Музыка стихла. Передавали последние известия. Дверь открылась. С подносом в руках вошла знакомая медсестра. Он припомнил: доктор говорил, сестру зовут Алевтина. С подушки трудно было разглядеть, что там, на подносе, но большой желтый бок апельсина ни с чем не перепутаешь, и, судя по запаху, на этот раз все будет съедено, прежде чем успеет остыть.

— Я смотрю, завтрак у нас похлеще вчерашнего, — дергая за рычаг кровати и приподнимаясь, весело сообщил он. — Хотя и вчера было неплохо. Вы каждый день меня так кормить собираетесь?

— Это опять ужин, — сказала Алевтина, опуская поднос на стол. — Поешьте и одевайтесь. Я вернусь через пятнадцать минут, вы должны быть готовы.

— К чему готов?

Но дверь уже затворилась, знакомо щелкнул ключ. На стуле рядом с кроватью лежала аккуратно сложенная синяя пижама. Максим Данилович выбрался из-под одеяла, облачился. Пижама была не совсем его размера, но зато она была теплой, и штаны не падали, широкая резинка туго охватила живот. За окном ночь. Шоссе освещено, но окна в новостройке не горят. Он опять проспал, похоже, целые сутки.

Он еще не успел закончить свой ужин (бифштекс на этот раз оказался вполне приличным, а кофе просто раскаленным и крепким), когда опять появилась Алевтина.

— Покойников не боитесь? — спросила она.

— Нет, а почему я должен их бояться?

— Если не боитесь, тогда пошли. Предстоит большая работа, а у нас с вами всего три часа времени.

— Какая работа будет? — послушно следуя за ней по полутемному высокому коридору, спрашивал он. — Нет, я согласен на любую. Просто хотелось бы знать, что за работа.

— Натурщиком! — Она надавила кнопку. Бесшумные, как и их собственные шаги, растворились двери скоростного лифта. — Устраивает?

В лифте оказалось прохладно и в сравнении с коридором очень светло. Прямо перед Максимом Даниловичем было большое зеркало, и, пока продолжался спуск, он имел возможность изучить свое отражение. Оказывается, он сильно похудел, щеки бледные, запали, скулы вылезли уродливо вперед. Сопутствовавшая все последние годы его собственному изображению пьяная опухлость начисто отсутствовала, только губы дрожали так же, как и всегда с похмелюги.

Желтый квадратик скользил по узкому световому табло над дверью, лифт двигался вниз. На цифре «один» включила что-то на щитке, и кабина пошла дальше.

«Конечно, вниз. В подвал… Куда же еще меня ночью везти? В морг!»

— Мы в морг? — пригибаясь, иначе было под трубами не пройти, спросил он, снова следуя за своей провожатой.

— В морг! — подтвердила она.

Метров через двадцать Алевтина остановилась. Сухая длинная ладонь нажала на ручку двери, металлические створки распахнулись, и Максим Данилович оказался стоящим посреди большого низкого зала. Алюминиевые эмалированные дверцы, гудение. Холодок, идущий от белого кафельного пола. Морг был обширный, в таком можно разместить и семьсот, и тысячу человек, еще место останется.

7

В кафельной стене оказалась еще одна металлическая дверь, они вошли в небольшой хорошо освещенный бокс. Посредине бокса стоял металлический стол, на столе лежал голый человек. Не сразу, не в первую секунду Максим Данилович сообразил, что этот человек давно уже мертв. Сбили с толку щетина на щеках и длинные свалявшиеся волосы. В углу он заметил груду одежды, вероятно, ее недавно разрезали и содрали с мертвого тела. Какое-то коричневое кашне клубком. Кожаная куртка. Торчал вверх двумя расходящимися черными лоскутами распоротый сапог. Рядом валялись дешевые часы.

Кроме металлического стола и грязной одежды были еще два высоких табурета на колесиках. На одном из табуретов лежала плашмя небольшая грязная палитра и запечатанная коробка с краской, там же несколько скальпелей, тюбики с клеем и набор кисточек. Среди кисточек валялся скальпель. Рядом со столом стоял небольшого роста худой человек. В синем фартуке, туго повязанном на халат, он выглядел настоящим мясником.

— Я пошла! — сказала Алевтина, прикрывая снаружи дверь. — У вас в распоряжении два часа!

— Макаренко! — представился молодой человек, похожий на мясника. — Я ваш скульптор.

Он не протянул руки, и его нисколько не задело то, что Максим Данилович никак не ответил на приветствие. Имя вызвало неожиданную ассоциацию, картинку, лицо из прошлого. Макар Дмитриев. Сколько лет назад?! Этот скульптор совсем не был похож на лейтенанта. Что только в трезвую голову лезет?

— Вы когда-нибудь позировали на портрет? — спросил мясник-художник, демонстрируя крупные желтые зубы.

— Только в фотографии!

— Правила простые, — сказал он. — Пока я работаю, вы сидите неподвижно. У нас с вами маловато времени, а работа большая. Вот из этого сырья, — он указал на обнаженное тело, лежащее на железном столе, — я должен создать ваш портрет. В живописи, как и в скульптуре, что главное, знаете? Сходство! Должно быть абсолютное сходство. Так, чтобы ваша жена не догадалась! — Он гадко подмигнул, левый краешек его губ загнулся вниз. — Так что не будем терять драгоценных минут.

Послушно Максим Данилович устроился на предложенном табурете, противный скульптор вынул из кармана своего грязного фартука резиновые перчатки, натянул их и только после этого, взяв свою модель одной рукой за затылок, а другой за подбородок, поставил голову в нужное положение.

— Вот так будете сидеть. Еще раз повторяю, не двигаться! — Он, как хирург перед операцией, поднял руки, плотно упакованные в желтую резину, указывая растопыренными пальцами в потолок, и наклонился к трупу. — Ну что же, пожалуй, начнем!

Только теперь Максим Данилович заметил, что из тощего желтого горла мертвеца неприятно торчала стеклянная трубка. Небольшими щипцами с резиновыми насадками Макаренко прихватил эту трубку за конец и коротким движением выдернул.

— Глаза закрыть можно? — спросил Максим Данилович.

— Закройте!

Судя по скребущему звуку, скульптор-мясник сдирал скальпелем с мертвых щек щетину. Желая голосом перекрыть этот гадкий шорох, Максим Данилович спросил:

— Его вместо меня похоронят?

— Помолчите, я должен сосредоточиться! — зло сказал скульптор. — Я скажу, когда можно будет говорить!

«Может, не надо было мне бумажку подписывать? Может, зря я все это? Ведь так и не спросил снимки. Может, ничего у меня нет. Просто дурят они меня с опухолью. Хотят использовать для своих целей и дурят. Им нужен для чего-то опытный водитель, понятно, но не слишком ли большие затраты? Нельзя, что ли, проще? Что-то здесь другое, а что вот, понять бы? Обратного пути у меня нет. Потерплю пока. Там посмотрим, что за работа будет. А то, что меня официально похоронят, это неплохо даже, как ведь в молодости мечтал на собственных похоронах погулять. Все плачут, а мне смешно. Дурак, конечно, был, молодой, но все равно любопытно».

Шея в неподвижности затекла, и, не имея возможности подвигать головой, он открыл глаза. Скульптор, оказывается, уже закончил свою работу. Лицо мертвеца на столе изменилось совершенно. Губы стали ярче, щеки выдувались туго вверх, уложенные и покрашенные волосы влажно блестели. Мясник теперь занимался кистями рук, он смазывал чем-то пальцы мертвеца по одному и потом прилепливал что-то. Максим Данилович обратил внимание, что скульптор боится каждого своего прикосновения.

— Снимите крестик, — попросил он. Не глядя, протянул руку.

Максим Данилович снял крестик и положил его на резиновую перчатку.

— Теперь кольцо!

«Надо было мне все это возвращать, — подумал он. — Или доктор просто не понял, что без кольца меня жена не опознает? Нет, все этот доктор знает, психолог. Цветы, коньяк, бифштекс. Все он правильно рассчитал. Куда я денусь? А этот чего-то сильно боится. — Наблюдая за тем, как мясник надевает на безымянный палец трупа его обручальное кольцо, Максим Данилович утвердился в своей догадке. — Работает, будто заразы боится. Будто живая чума перед ним в пробирке. А ведь по виду бывалая сволочь. Интересно, чего же он может так бояться? Что в этом мертвеце такого неприятного, что у художника аж сопли от страха потекли?»

Когда работа была закончена и мясник-художник отступил на несколько шагов, желая оценить ее со стороны, Максим Данилович наконец также увидел все в целом. Бросилась в глаза татуировка на руке трупа. Синий якорь в объятиях морского зверя.

«Сказать?»

Но ничего сказать он не успел. Вошла Алевтина.

— Пойдемте.

Он слез с табурета и наконец покрутил головой.

— Хотите проститься с женой?

— А можно?

— Только издали. Ей уже, к сожалению, сообщили о вашей смерти.

Они вышли из лифта на первом этаже, и Алевтина длинным окольным коридором повела Максима Даниловича вокруг приемного покоя. Ольга сидела на банкетке с опущенной головой. Коленки сомкнуты, даже издали сквозь маленькое стекло окошечка регистратуры он смог разглядеть, что на чулке у нее дырочка, а щеки дрожат, мокрые от слез.

8

Проснувшись все в той же кровати, он дернул за рычаг и, когда спинка поднялась, сразу включил радио. За шторой было еще светло. Диктор объявил время, и Максим Данилович понял, что случайно выиграл несколько часов. Наверное, на этот раз Алевтина ошиблась, что не мудрено при подобной измотанности, и вколола ему недостаточную дозу снотворного. Он должен был проснуться только ночью, здесь вообще все делалось только ночью. Алевтина сказала, что, когда он проснется, все ему окончательно объяснят и можно будет приступить к работе, так что эти несколько часов могли оказаться вообще последними.

На стуле рядом с кроватью лежал уже приготовленный комплект одежды: белье, костюм, рубашка. Возле кровати стояли ботинки. Все новенькое, из магазина, нитки от ярлыков торчат. Он не стал одеваться. Пижама исчезла, и опять пришлось завернуться в одеяло. Он ходил по палате, пытаясь сообразить, как же использовать это случайно полученное время, и не мог ничего придумать. В раздражении выключил радио и так же в раздражении на всякий случай хлопнул пальцем по кнопке вызова.

— Дежурная сестра. Что у вас случилось, больной?

— Дверь! — сказал он негромко, еще не веря в свою удачу. — Кто-то случайно запер дверь в мою палату снаружи. Нельзя ли открыть?

— Какая палата?

С трудом он припомнил номер на двери.

— Семьсот седьмая. Пожалуйста. Откройте, а то я тут как узник замка Иф, уже подкоп собираюсь делать.

— В семьсот седьмой у нас никого нет! — Было слышно, как она перелистывает журнал. — Какая-то ошибка в записях, извините. Сейчас я подойду. Вы можете потерпеть еще пару минут, больной?

Телефонные аппараты находились в маленьком холле возле лестницы. Идти через весь коридор замотанным в одеяло показалось неловко, и Максим Данилович все же воспользовался одеждой, лежащей на стуле. Галстука он, конечно, не повязал, также не надел и пиджака. Только трусы, майка и брюки. Под кроватью он нашел вполне подходящие к данному случаю шлепанцы. Открывшая дверь палаты дежурная сестра пожимала плечами и что-то пыталась объяснить, но он вежливой шуткой легко спровадил эту молодую дурочку.

«Теперь я могу позвонить, — уже позаимствовав у сухонького дрожащего старичка жетон и сняв трубку, соображал он. — Но кому? Домой? Дома они думают, что я умер. Наверное, уже съездили, договорились об отпевании в церкви. Произведение искусства, изготовленное из какого-то нечистого бесхозного трупа еще теперь будут по всем правилам отпевать в храме божьем, будут свечи ставить за упокой души под моим именем. В гараж? Это зачем я буду звонить в гараж? Что я им скажу? — И вдруг в памяти всплыл, казалось, давно утерянный, забытый телефон. — Интересно, он в Киеве сейчас? Вроде у него здесь мать была? Сколько я его не видел? Глупо. Но как-то я должен воспользоваться этим последним телефонным звонком».

От звука голоса, вдруг возникшего в телефонной трубке, у него даже что-то больно шевельнулось в груди, перехватило дыхание.

— Лейтенант? — выдохнул он, другого слова просто не нашлось.

— Вам кого? — жестко отозвалось в трубке.

— Не узнал меня, лейтенант. Не узнал! Нехорошо старых друзей забывать, нехорошо. — Он с трудом справлялся с дыханием. — Ну, ты теперь, я слышал, большой человек…

— Кто говорит?

— Макарушка, это же я! Ну я, Макс! Помнишь Чехословакию? Градусник, зеркальце?

— Максим?

— Ну наконец-то. А я уж думал, вообще боевого друга позабыл, журналист!

— Да, неожиданно как-то получилось. — В голосе Макара обозначилась знакомая нотка, очень он не любил попадать в неловкое положение. — Я здесь случайно. Приехал на несколько дней. Сижу, понимаешь, над статьей, и вдруг звонок. Ты вообще как сам-то, жив? Тянет чешская пуля?

— Был жив! — Максим со всею ясностью почувствовал, как потянуло в боку.

Старичок, давший ему жетон, изо всех сил судорожно бил по другому телефону-автомату маленьким желтым кулачком, было слышно, как в автомате зазвенели, посыпались монетки. Старичок просто заходился от боли.

— Ну это не важно, — выдохнул в трубку Максим Данилович. — Я просто так позвонил, вроде отметиться. Прощай, лейтенант.

— Погоди! Погоди, не бросай трубку-то. Ты откуда звонишь? Макс! Макс, ты меня слышишь?

Старичок перестал колотить по автомату, он повернул голову и смотрел на Максима Даниловича такими страшными от боли глазами, что и вытерпеть и отвернуться одинаково невозможно.

«Через пару недель я таким же стану… — подумал он. — Хорошо! — Зубы сами сцепились, как от ярости. — Хорошо, что на работу устроился! Повеселиться можно будет перед смертью. Отвлекусь. Ольку обеспечу!»

— Из больницы! — сказал он в трубку. — Рак у меня, лейтенант. Так что прощай. Зря я тебе позвонил. Не надо было. Зачем, спрашивается, потревожил чужого человека? Прощай, не держи зла, лейтенант.

9

Вернувшись в палату, он разделся, выключил все еще гудящее радио и, надавив на рычаг кровати, повалился лицом вниз, в подушку. Удивительно, но он заснул, в крови оставалось еще много снотворного. Тяжелый сон пролетел сквозь сознание, как огромный черный паровоз, прогудел. Очнулся он от голоса Алевтины:

— Пора! Просыпайтесь, Максим Данилович, у нас на все про все с вами пятнадцать минут.

Пока он одевался, Алевтина бросила на свободную постель шикарную меховую куртку, которую принесла с собой. Она заперла изнутри дверь палаты, достала и разложила на столе новые документы. Все они были уже с его фотографией и на чужое имя. Паспорт, военный билет, трудовая книжка. Несколько непонятного вида пропусков, два конверта, один большой, величиной с иллюстрированный журнал, другой стандартный, маленький, с эмблемой Аэрофлота. На большом ничего написано не было, на маленьком — вероятно, почерком главного — только два слова: личная инструкция.

— Здесь маршрут, — сказала Алевтина, указывая на маленький конверт. — При въезде в тридцатикилометровую зону будет заброшенное кафе, там вы возьмете пассажиров. Они будут голосовать, не перепутаете. Парень в черной куртке и две женщины. В инструкции это все написано.

— Ничего не понимаю! — сказал Максим Данилович, уже повязывая галстук. — Куда я еду, зачем? Может быть, ты мне все-таки толком объяснишь?

Алевтина задумчиво посмотрела на него, глаза медсестры вспыхнули на секунду.

— Значит, он тебе вообще ничего не сказал?

— Нет, не сказал.

— Вот сволочь. — Она прикусила губу. — Ну ладно, все просто. Сейчас ты оденешься и выйдешь из клиники. У второго корпуса будет стоять «Лендровер», номерной знак КИВ 87–67, ключи в замке. В бардачке лежит пистолет, ты его не трогай, он не для тебя, там же техпаспорт на машину и папиросы твои «Север». Поедешь по маршруту, указанному в конверте

— Далеко поеду-то? — улыбаясь, спросил Максим Данилович. — Может, вы и сами толком не знаете?

— Не до шуток! — Алевтина сняла с руки свои часы и сама застегнула их на его запястье. — Машина уже должна быть на месте. Это тебе, чтобы следил за временем.

— Хорошо! — сказал он. — Но, если честно, скажи, зачем врать-то было?

Она удивленно взглянула на него.

— Ты же сказала, что я умру через три недели, а у меня вон еще сколько времени. Целых два месяца, и это как минимум!

— Извини! — сказала она, и губы ее сильно сжались. — Я действовала строго по инструкции. Мое дело было тебя напугать.

— Должен сказать, у тебя это неплохо получилось.

— Да уж, стараемся!

— Умно! — сказал он. — До последней минуты ни слова, только намеки, а тут сразу и поезжай. Пока ты мне толком не скажешь, что я должен вывозить из зараженной зоны, честное слово, с места не сойду!

Он взял медсестру за руку и сдавил ее мягкую ладонь в своей ладони, так, чтобы Алевтине стало больно.

— В инструкции все написано. — Она попыталась вырвать руку, но он удержал, сдавил еще чуть посильнее. — Пусти! — вскрикнула Алевтина. — Ты не один там будешь. Там группа. Вы должны вывезти какие-то ценные вещи для продажи.

— И все?

— Не знаю! Пусти руку, пальцы дрожать будут, я уколы делать не смогу. Пусти!

— Значит, только барахло? — с сомнением спросил Максим Данилович, ослабляя хватку и позволяя медсестре высвободить пальцы. — Знаешь, Алевтина, что-то не хочется мне из-за какого-то барахла под пули лезть! Не верится мне что-то в такие заработки. Я ведь почему согласился? Я семью свою обеспечить хочу. А тут ерунда какая-то! Барахло!

Наверное, минуту они стояли друг против друга молча, потом медсестра все-таки сдалась.

— Там будет контейнер! — сказала она, сжимая и разжимая побелевшую ладонь. — Что внутри, не могу точно сказать. Он небольшой. Его нужно было доставить еще неделю назад, но не получилось. Сорвалось что-то. — Максим Данилович ожидал увидеть в ее глазах раздражение, но глаза медсестры, подведенные дешевой тушью, как и обычно, были болезненно пустоваты. — Честное слово, больше ничего не знаю, — сказала она. — Мне тебе в общем-то и этого говорить было не надо. А деньги твоя семья получит. Не переживай. Ты не первый. Я сама уже два раза анонимные переводы делала.

«А ведь она, пожалуй, не врет, — подумал он. — Хотя могла бы и промолчать. Расчет идеальный, куда я от них денусь. Они знали, что я пристану, и все, что сказано, и должно было быть сказано, но так, будто под нажимом, неохотно. Сразу было ясно, что стратегическое сырье вывозить будем. Но если бы доктор в первую встречу сказал, то, наверное, я бы вспылил и отказался. А так пойду по инструкции, как козел на веревочке».

10

Больше Максим Данилович не стал задавать вопросов. Он думал, что медсестра посадит его в машину, но Алевтина проводила только до выхода на улицу. В дверях поймала его руку и простилась коротким пожатием. Странная женщина. От этого рукопожатия Максим Данилович на минуту даже ощутил симпатию к ней и пожалел о своей вынужденной жестокости.

Но он тотчас забыл об Алевтине. На указанном месте действительно стоял «Лендровер». Ключи в замке. В бардачке кроме техпаспорта и пистолета оказалась еще и карта автомобильных дорог. Пробуя машину, Максим Данилович испытал удовольствие. Все предусмотрели. Он никогда не думал о подобной машине, но теперь готов был на все что угодно, только бы ее не отняли.

Была глубокая ночь. Часы показывали половину третьего, когда он по радиальной въехал в спящий безмолвный Киев. Прокатил мимо собственных окон, отсалютовал коротким гудком. Испугался, что Ольга вскочит с постели и поднимет занавеску, ведь от кровати до окна только один шаг, и прибавил скорость. Погнал под мигающие желтые светофоры.

Теперь предстояло пройти сто пятьдесят километров по плохой дороге, но настроение у Максима Даниловича совсем уже выровнялось. Пусть старички и старушки умирают тихо, он поработает перед смертью. Нет ничего приятнее напряженной работы перед смертью. О сути этой работы он старался теперь не думать.

Утром его первый раз остановили. До тридцатикилометровой зоны было еще далеко, но уже появились на шоссе предупредительные надписи и страшные треугольники с красными кружками внутри. По первому требованию милицейской палочки Максим Данилович притормозил. Он тщательно изучил инструкцию, вложенную в почтовый конверт, и запомнил, в каком порядке нужно предъявлять фальшивые пропуска. Он сам удивился, с каким хладнокровием протянул разрисованную цветную картонку усталому гаишнику.

— Проезжайте!

Милиционер козырнул, и «Лендровер» покатил дальше. Начался противный снег с дождем. Отъехав от поста несколько километров, Максим Данилович уже сам остановил машину. Действуя строго по инструкции, он вынул из большого конверта трафарет и налепил его кусочками скотча изнутри на ветровое стекло. Теперь каждый мог прочитать эти крупные летящие сквозь белый ливень страшные буквы:

«Осторожно! За рулем пьяный шофер».

Глава четвертая

Припять в полночь

1

Снег утих, и стало ясно, видимость идеальная. По подмерзшему асфальту ветер медленно кружил неживую труху. Когда Максим Данилович выключил мотор, стало до звона тихо вокруг. Прорезаясь сквозь черную паутину леса, солнечный диск дробился яркими пятнами, горел в зеркальце заднего обзора. Разложив карту на левом сиденье, Максим Данилович какое-то время изучал ее.

Карта была старая, восемьдесят второго года, и на ней черной шариковой ручкой были дорисованы необходимые детали. Нужное ему заброшенное кафе, если верить указателям, находилось в трех километрах дальше по трассе. Он заглянул в инструкцию, вынутую из маленького конверта. Посмотрел на часы. До встречи оставалось пятнадцать минут. Мимо с ревом пронесся грузовик. Максим Данилович проследил его движение глазами. Номерной знак какой-то ржавый. Задний правый баллон проседает, плохо накачан. Машина шла прямо по середине шоссе, и в ней была какая-то нетвердость. Будто за рулем не водитель, а какой-нибудь испуганный подросток-угонщик, который не в состоянии управиться с баранкой.

«Пьяный! Он пьяный за рулем… У него наверняка такой же, как у меня, трафарет на стекле… Здесь все наоборот, здесь небось ГАИ трезвых тормозит… Тормозит и штрафует… — Максим Данилович, подавив в себе желание вытащить бутылку, тронул машину с места и, поглядывая на часы, медленно покатил по правой полосе. — Я должен быть там точно. Минута в минуту. Не раньше!.. Не позже…»

Шоссе здесь то уходило вверх, то вдруг ныряло вниз под большим уклоном. Находящееся на спуске кафе возникло перед ним неожиданно, выросло за секунду. Большое полустеклянное здание с плоской крышей, окруженное со всех сторон лесом. Перед входом квадратная асфальтированная площадка. Дальше, немного в стороне, какие-то неприятные мелкие руины. Не сразу догадаешься, что это остатки сгоревшей бензоколонки. Ни на шоссе, ни на площадке перед кафе никого не было.

Развернув «Лендровер», Максим Данилович затормозил в нескольких метрах от грязных стеклянных дверей. Часы показывали 10.00. Ровно в десять он должен взять здесь трех пассажиров. Немного посидел в машине, похлопал руками по рулю. Нужно было раньше печку включить. Тело, закутанное в меховую куртку, было хорошо согрето, но руки в тоненьких коричневых перчатках немного мерзли. Прошли один за другим мимо два львовских автобуса. Они были свежеокрашенные, синие с желтым.

Максим Данилович снова вынул конверт с инструкцией, повертел в пальцах. Перечитывать незачем, он уже запомнил, что там написано: «Дальнейшие инструкции вы получите от взятых вами людей».

«Назад ехать? Или подождать?»

В первый раз за эти сутки он ощутил тревогу. После всего происшедшего в раковой клинике, после всех сонных, бессмысленно прожитых лет, когда гнилой грузовик вышибал из тебя все желания днем, а пьяное радио на кухне отпевало ночные одинокие оргии, новенький «Лендровер», меховая куртка и пистолет в бардачке, неожиданно свалившиеся вместе с концом жизни, принесли с собой упоительную легкость. И вдруг эта легкость пропала.

Сунув пистолет в карман куртки, Максим Данилович вышел из машины. Он попытался понять, как могли попасть сюда его пассажиры. Варианта два: либо их привезли со стороны Киева и оставили здесь, но тогда он бы увидел машину, обогнавшую «Лендровер», не на грузовике же их привезли. Либо пассажиры пришли из Припяти. Если они пробирались сюда сквозь милицейские кордоны, могли где-то задержаться. Стоило подождать.

На шоссе было пусто. Тихо. Он прислушался. Очень далеко еще различался шум автобусов, постепенно утихая. Толкнув стеклянную дверь, Максим Данилович вошел в кафе. Солнце уже поднялось над деревьями, резковатый свет проникал внутрь сквозь грязные черноватые стекла. Непроизвольно опустив руку в карман, Максим Данилович сдавил рукоятку пистолета. Перевернутые стулья, их тонкие металлические ножки торчали во все стороны. Белый пластик столов, блестящий металл раздачи. Заляпанный пол. Повсюду тарелки, алюминиевые столовые приборы. Широкие лопасти вентилятора медленно поворачиваются в сквозном потоке воздуха.

— Эй! — сказал он негромко. — Эй, кто-нибудь!

Отпихнув ногой поваленный стол, он обошел раздачу. По полу со звоном покатилась металлическая миска. В окрашенном желтой краской котле что-то засохло — жирная белая паутина. Под ногу попался черпак. Максим Данилович надавил на него каблуком, черпак погнулся. К стене было прикреплено взятое в пластмассовую рамочку меню. Бумага немного пожелтела, но оттиснутое на печатной машинке меню легко прочитывалось:

«МЕНЮ НА 26 апреля 1986 года. ПЕРВЫЕ БЛЮДА: Суп харчо — 96 копеек. Солянка — 61 копейка…»

Кассовый аппарат распахнут, свесилась спиралью бумажная лента, в выдвинутом ящичке серебро и медь. Отсюда, похоже, уходили в спешке и потом никогда уже не возвращались.

Звук моторов на шоссе отвлек его. Он опять прислушался. Минимум две машины. Они очень быстро приближались. На грузовик не похоже. На автобус тоже не похоже. Газик? Нет.

— Подойдите сюда, помогите мне!

Слабый голос прозвучал за спиной, Максим Данилович обернулся, сделал несколько шагов и увидел человека. Тот сидел, прислонившись спиной к желтой выпуклой стенке котла, обеими руками прижимая живот.

— Подойдите сюда… — повторил он еле слышно. Ноги в черных остроносых ботинках дернулись по кафельному полу, одна рука, с трудом оторвавшись от живота, протянулась к Максиму Даниловичу. — Пожалуйста!.. — У этого человека было соломенного цвета, неживое лицо — явный признак раковой интоксикации. Лицо кривилось от боли. — Пожалуйста, сядьте рядом! — Рука ухватила Максима Даниловича за край куртки и потянула. — Давайте! — В голосе сквозь боль прорвалось раздражение. — Вы разве не слышите… Это патруль. Сядьте!

Теперь только он понял: это были милицейские бронированные фургончики, перебрасывающие патруль. Между скрипом тормозов и несколькими автоматными очередями, посыпавшимися на стекла кафе, никакого интервала. Похоже, стреляли, не выходя из машины, прямо через окна. Посыпались стеклянные осколки. Из прошитого потолка на голову полетела легкая пыль. Одна пуля толкнула котел, но котел надежно защищал спину. Только неприятный озноб от вибрации образовался. Максим Данилович вытащил пистолет, но слабая рука умирающего остановила его.

— Не нужно. Они сюда не сунутся…

— Почему не сунутся? — шепотом спросил Максим Данилович.

— А они не знают, что мы здесь… — На желтом лице возникло на секунду подобие улыбки. — Если бы знали, наверное, гранату бы кинули. Они думают, здесь собаки или зеки беглые прячутся. Церемониться-то зачем? Видели мертвую собаку, там?.. — Рука показала в сторону ближайших столов. — В зале!

— Нет!

— Не важно. Они сейчас уедут!

— «Лендровер». Я оставил машину прямо у входа! Там ключи в замке…

— Плохо.

Несколько минут было тихо. Только поскрипывал под потолком, поворачиваясь медленно, вентилятор, да гудели ровно моторы на холостом ходу. Потом мужской голос сказал отчетливо:

— Отгоним его?

— Брось! — отозвался другой голос. — Не наша печаль. Пусть стоит, где стоит.

Когда шум моторов исчез вдалеке, Максим Данилович поднялся. Он переступил по разбившемуся стеклу. Колени дрожали. Осторожно опустил пистолет в мягкий карман куртки.

— Я вас должен был взять? — спросил он, склоняясь.

— Это теперь не важно! — Сидящему на полу человеку явно было очень трудно говорить. — Прошу вас, возьмите у меня из кармана документы. Я не хочу, чтобы меня опознали.

Максим Данилович послушно склонился к умирающему.

— Возьмите. И сожгите их. Я не хочу, чтобы трепали мое имя.

— А они что, настоящие у вас? — вынимая красную мятую книжечку паспорта, спросил Максим Данилович.

Но вопрос остался без ответа. Человек, сидящий на кафельном полу, медленно сползал по выгнутой желтой стенке котла, глаза замерли, в них навсегда запечатлелась боль. Пассажир был мертв.

2

Небо было ледяное, высокое. Он вышел из кафе. Опять тишина. Забравшись в «Лендровер», Максим Данилович развернул чужой паспорт. Паспорт был киевский на имя Антонова Виктора Степановича пятидесяти двух лет. Под пластиковой обложкой паспорта был сложенный вчетверо лист хорошей белой бумаги, на котором карандашом был аккуратно сделан чертеж. Никаких пояснений, никаких цифр или надписей, только схематичный рисунок и маленький крестик на нем.

Спрятав чужой паспорт в карман вместе со своими документами, Максим Данилович завел двигатель и развернул машину. Он решил возвращаться. Пассажиров не оказалось, дальнейший маршрут теперь не имел смысла. Оставаться в кафе глупо. Если удастся проскочить кордоны и вернуться в Киев, может быть, этот странный доктор из ракового корпуса предложит еще что-то. Здесь стреляют без предупреждения, по крайней мере по собакам. Почему здесь стреляют по собакам?

Он попытался припомнить мертвую собаку в кафе, но не смог. В памяти только поворачивались лопасти вентилятора. Беспокойство оставило его.

Одинокая фигура, неожиданно возникшая на обочине в полукилометре от кафе, переменила все. Сложившийся план возвращения обратно отпал.

Не перепутаешь. Женщина поднимала руку. В зоне не бывает типичных автостопщиков. Только беглые зеки и радиоактивные бешеные собаки. Либо это была ловушка, либо на дороге перед ним был один из тех пассажиров, которых он должен был взять.

«Лендровер», с разгону проскочив вперед метров двадцать, лихо затормозил и пошел задним ходом. Все-таки великолепная машина, абсолютно послушная. Потная щекастая баба в ватнике и пуховом платке распахнула дверцу.

— Вы от Саши? — спросила она.

Спутанные волосы пучками торчали из-под ее платка, полные губы были мокрыми.

— От доктора!

— Очень хорошо! — Она забралась в машину, хлопнула дверцей, махнула полной ручкой. — Поехали!

Максим Данилович не шевельнулся, его рука замерла на красной рукоятке тормоза.

— Зинаида! — представилась женщина, прибирая волосы под платок.

— Максим! Куда поедем?

— У вас есть карта?

— Есть! — Он подал карту.

— Это не то!.. Погодите! — Порывшись в своей сумке, она вынула мятый большой листок, изрисованный авторучкой. Чертежик даже отдаленно не напоминал план, найденный в чужом паспорте. Расправив листок на коленях, она показала пальцем: — Вот, смотри, досюда по шоссе… А потом в объезд…

— Проселком?

— Да какой там проселок? Ямы одни. Но на этой тачке проскочим.

Спустя сорок минут, прорвавшись через кусты, «Лендровер» встал на небольшой поляне, и по требованию женщины Максим Данилович выключил двигатель.

— Будем ждать, пока пойдут машины с АЭСки, — сказала она в ответ на его молчание. — За их шумом нашего мотора не будет слышно. Иначе не прорваться.

Она вынула из сумочки какие-то бутерброды — он не смотрел в ее сторону, — вынула небольшой термос.

— Хочешь есть, Максик?

— Я должен был взять троих! — сказал он, чувствуя, как неожиданно потеплело в груди от ее слов. — Одного я видел в кафе. Он умер. Но должна была быть еще девушка?

— Плохо! — сказала Зинаида с набитым ртом. — Плохо, что умер. Кстати, тебе доктор конверт давал?

Вытащив большой конверт, Максим Данилович бросил его на колени женщины. Та убрала в сумочку свои бутерброды и надорвала плотную бумагу.

Яркий журнал отражал лощеными страницами солнечный свет, неожиданно вынутый из конверта, он удивил Максима Даниловича. Зинаида с шорохом перекидывала плотные странички. Далеко на шоссе шумели в беспрерывном своем движении моторы машин.

— Зачем это?

— Плохо! — повторила она. — Тот в кафе, он должен был на контейнер вывести. — Она медленно перевернула следующую страницу. — Как мы теперь без него этот контейнер найдем? А если контейнер не брать, то одни эти шубы и остаются. — Она перебросила еще одну лощеную цветную страницу. — Татьяна не знает места. Этот умер. Раньше надо было соображать, дотянули. Представляешь, его Саша из реанимации взял, медики думали, пару дней протянет. А он, видишь как, не протянул. Ты-то сам, Максик, тоже небось после операции.

— Ну!

— Рак печени?

— Нет, — ехидно отозвался он. — Желудка.

— А у меня печени… Должна была еще месяц назад быть захоронена.

— Значит, есть шанс?

— А как же! Если б не было, я б уж в земле давно лежала, черви бы меня грызли, Максик. Вот, смотри! — Она ткнула в блестящую страничку круглым ногтем. — Эта шубка до сих пор стоит сорок тысяч долларов. Продадим, вот уж повеселимся! Но лучше бы, конечно, контейнер отыскать, с шубами мороки много!

3

Температура упала, у Максима Даниловича сильно замерзли руки, и он непроизвольно по многолетней привычке косился на стекло, туда, где обычно был градусник. Но никакого градусника. Градусник был в прошлой жизни, в этой нужно было отвыкать от него.

Выбравшись из леса, «Лендровер» стоял развернутый в сторону города, с выключенными фарами, никому не видимый под прикрытием какого-то пустого бетонного сооружения. Максим Данилович сосредоточился на ограждении из колючей проволоки, со всех сторон охватывающей город, пытался сообразить, где же в ней проход. И не видел никакого прохода.

— Давай, Макс… — прошептала женщина. — Поехали!

В ледяной черноте над городом бродил по невидимым облакам луч прожектора. Горели уличные фонари. В движении прожектора была какая-то нервозность, в свете фонарей, напротив, только неподвижность и порядок. Несколько долгих минут он вел машину практически вслепую. «Лендровер» сильно подскакивал на мерзлой земле, и Максим Данилович уже не в первый раз оценил его великолепные рессоры.

— Здесь!

На колючую проволоку были брошены широкие доски. Максим Данилович увидел их перед капотом в последнюю минуту.

— Ни хрена себе!

— У тебя получится?

Он не ответил. Урча мотором, машина послушно взобралась по доскам, просела, доски наклонились, и «Лендровер» соскочил вниз.

— Цирк!

— А ты думал, что после смерти будет?.. Давай, направо и до конца улицы, там еще один правый поворот, — шептала Зинаида довольным голосом, и было слышно, как шуршит ее платок, она опять поправляла волосы. — Они уже засекли звук мотора. Нужно успеть спрятать машину, пока патруль не приехал.

В фонарном неподвижном свете было видно, как испорчен здесь асфальт.

«Много лет без ремонта. Ни одно окно не горит», — отметил с каким-то суеверным страхом Максим Данилович. — Только фонари».

Он глянул на светофор. В черном стручке вспыхивал и гас желтый сигнал. Где-то довольно далеко заурчал движок. Луч прожектора прыгнул по облакам и погас.

— Куда теперь?

— Направо. Во двор…

Машина задела бортом о стену. Еще раз. Под переднее правое колесо попало что-то. «Лендровер» сильно тряхнуло. Пришлось все-таки включить на секунду фары. В их белом свете выплыли ворота гаража, кирпичная кладка, ржавый мусорный бак. Из бака что-то неприятно свешивалось, что-то очень легкое, шевелилось на ветру. Капроновый чулок. Женщина вышла из машины и ударила в ворота носком сапога. Звук вышел глухой.

— Выключи фары, Макс!

Она обернулась. У нее было желтое неживое лицо, почти такое же, как у того парня в кафе. Фары погасли. Но мотор продолжал работать, и как Максим Данилович ни старался, не мог уловить за его шумом рокота другого движка. Ему показалось, что прошло очень много времени, хотя на самом деле прошло не более минуты. Их ждали. Человек, распахнувший ворота, вероятно, находился уже в гараже.

Заскрипели створки. Мелькнул в черной глубине огонек свечи.

— Заезжай!

Он выключил мотор и вышел из машины. Металлические створки сомкнулись. В желтом подрагивающем свете изгибались стены гаража. Мощная металлическая балка над головой, новенькая покрышка, прислоненная к стене. Пахло мазутом и еще чем-то знакомым. Зинаида опять нервно подправляла платок.

— Добрый вечер!

Человек, держащий свечу, поднес ее к своему лицу. Максим Данилович увидел только бороду и круглые желтые очки.

— Пойдемте. Меня зовут Тихон! Сколько вас? — Двое!

— А где остальные?

— Больше никого нет! — сказала Зинаида. — Вальку еще в Киеве скрутило, а эксперт утром в кафе… Так что о контейнере теперь забыть можно!

— Ладно! Пошли… Смотрите под ноги… Здесь всякой дряни много. И если вы чувствительные, зажимайте ноздри.

Он отодвинул люк и исчез внизу. Металлические перекладины, по которым пришлось спускаться, были скользкими и теплыми. Ощутив запах канализации, Зинаида громко вздохнула, явно хотела выматериться, но сдержалась. Метров сто они прошли по узкой зловонной трубе, после чего поднялись по такой же лестнице и оказались в подвале обыкновенного жилого дома. Из подвала, следуя за бородачом, вышли в подъезд.

— Света нет? — спросил Максим Данилович. — А зачем нам?

Отделанный крупным синим кафелем большой подъезд казался странным в дрожащем свете свечи, но все вокруг было настолько стандартно, настолько привычно: и почтовые ящики на стене, и сетчатая дверь лифтовой шахты, и гул собственных шагов, — все так знакомо, что можно, и не глядя, нащупать ногой низкую ступеньку. Сквозь стеклышко двери была видна улица. Выглянув, Максим Данилович подумал, что вот так же выглядит любая улица ночью. Пусто и фонари.

— А нельзя было просто войти? — спросил он. — Через дверь? Обязательно в канализацию окунаться?

Он потянул за ручку, но бородач мягко оттолкнул его:

— Не нужно ничего трогать! Пломба там, снаружи все подъезды опломбированы. Беглых зеков очень много развелось. Утром проверят, если нет пломбы, хреново будет. Засекут. Паспорта не спросят, как бешеных собак из автоматов порубят.

В пустом городе звук мотора слышен далеко, и, поднимаясь по ступенькам вслед за бородачом, Максим Данилович пытался сосчитать, сколько всего машин. Определенно, броневики патруля, подобные тому, что он видел утром возле заброшенного кафе, но теперь их было несколько, два или три. К шуму моторов примешался через какое-то время еще и далекий шум голосов. На втором этаже, остановившись перед распахнутой сетчатой дверью лифта, Максим Данилович заглянул внутрь кабины. В лифте было зеркало. Мелькнул огонек свечи, отражаясь рядом с его собственным желтым, усталым лицом.

— Батарейки для фонарика привезли? — спросил бородач.

— А надо было?

— Надо… Надо… Будем на керосине. — Свеча погасла. — Керосина у меня запас!

На ступеньке стояла чуть тлеющая высокая лампа. Зинаида, остановившись, смотрела на лампу и никак не могла понять, что это такое. Бородач поднял лампу, подкрутил что-то, и сквозь закопченное стекло стало видно, как увеличивается живой бело-желтый фитилек.

— Пойдемте, пойдемте! — сказал он, и желтые круглые очки блеснули, отразив лампу. — Поужинаем, и нужно обязательно поспать. Силы нужно экономить…

Уходили отсюда в спешке. Только теперь Максим Данилович разглядел, что двери квартир распахнуты и повсюду на ступеньках разбросаны вещи. Много битого стекла, тряпки, игрушки. Черная пыль, неприятно поднимающаяся при каждом шаге, окончательно развеяла сходство с жилым домом. Пыль, будто отслаиваясь от стен, охватывала керосиновую лампу, а также и бороду идущего впереди Тихона. Пахло при этом почему-то, как в аптеке, лекарствами.

Зинаида шла последней. И вдруг, не обнаружив за спиною ее шагов, Максим Данилович замер. Ему не было страшно, но неприятное покалывание в боку заставляло уже вспоминать, что до конца жизни осталось совсем немного, и от этого он становился настороженнее в каждом движении, аккуратнее.

— Жили же люди! — прозвучал в темноте голос Зинаиды, и было слышно, как скрипит под ее рукою дверь одной из квартир. — Тут, наверно, и унитаз голубенький. Жалко — темно, не видно.

Максим Данилович вернулся на несколько шагов, вошел в квартиру, заглянул через плечо женщины. В большое окно падал фонарный свет. В этом неживом свете блестело огромное зеркало. Это была спальня. Шикарная двуспальная кровать с разбросанными простынями, туалетный столик на гнутых ножках, мягкие стулья, толстый ковер на полу. Его даже не пытались свернуть, только один угол задран, лежит белым треугольником на темно-красном. Из выпуклого полированного шкафа свешиваются платья. На постели разбросано белье.

— Можно, я здесь переночую? — тихо-тихо спросила Зинаида. — Хоть разочек в жизни на такой кроватке…

По ковру прошел свет керосинки, и Тихон, прежде чем войти в комнату, погасил лампу.

— Комната понравилась? — спросил он.

— Можно мне здесь?

— Ночуй где хочешь. — Он подошел к окну и, прячась за занавесью, выглянул наружу. — Весь город в нашем распоряжении. Будет печать, доктор обещал сделать. Будем любое здание сами пломбировать. В общем, выбирайте любую квартиру! Только не подходите к окнам… И не забудьте опустить занавески.

4

Желтый огонек, дрожащий ритмично в глубине улицы, сильно раздражал Сурина. Кому понадобилось вот так вдруг запускать светофоры во всем городе? Когда он поинтересовался, в чем тут дело, конечно, ему объяснили. Лучше было не спрашивать, потому что не только объяснили, а еще и пообещали выговор вкатить в личное дело, если будет задавать идиотские вопросы.

Оказывается, таран шлагбаума пьяным водителем приравняли к обычной аварии, а поскольку таранили шлагбаум за очень небольшой отрезок времени несколько раз, причем последний раз со смертельным исходом, в Киев ушла бумага. Какой-то идиот в чистом кабинете прочел эту бумагу, ужаснулся, уяснив, что в таком большом городе, как Припять, не работает ни один светофор, и дал распоряжение. Теперь распоряжение было выполнено.

А тут еще омоновцы мертвых зеков нашли. К постовым это имело, правда, лишь косвенное отношение. Конечно, кто-то должен был нести ответственность за проникновение в зону уголовников, но когда именно они проникли в город, установить оказалось очень трудно, так что обвинение падало не на какую-то конкретную смену, а на руководство.

Паршиво другое: мертвецов зачем-то притащили на КПП и положили прямо на улице под снегом, слева от шлагбаума. Сурин не понял, в чем тут дело, но по какой-то причине мертвецов не могли сразу забрать. Специальная машина по договору должна была за ними прийти. Машины все не было, и пролежали мертвые зеки на морозе почти сутки.

Сурину было почти все равно. Лежат, ну и пусть лежат, есть, пить не просят, а Гребнев разозлился, не мог стерпеть.

— Скотство! — говорил он, глядя в окно дежурки на присыпанные снегом мертвые тела. — Мы как собаки мерзнем возле шлагбаума, а они коньяк с ананасами жрут…

— Да уже наелись! — возражал Сурин. — Мертвые они. Понимаешь, мертвые. Не надо. Не греши. Не говори ничего.

К утру, когда Гребнев, скорчившись на скамейке и накрывшись полушубком, заснул, Сурину пришло в голову осмотреть мертвецов. Он вышел, навел прожектор и немного почистил тела, раскидал метелкой снег. В белом сильном свете мертвые зеки выглядели немного странно. Один в костюме, другой в синей спортивной форме. Во лбу рваная дырка от пули. Надпись на груди «Адидас» и кирзовые сапоги на ногах. Лицо темное, и глаза открыты — жесткое стекло. Сурин наклонился, хотел закрыть глаза мертвецу, но ничего не вышло, только руку о ресницы уколол, закостенело все, смерзлось.

Прожектор утром почистили, и свет, заливающий все вокруг, был необычайно ярким. Уже собираясь вернуться в дежурку, Сурин заметил, что из кармана костюма торчит что-то тонкое и блестящее. Наклонился, ухватил пальцами, потянул и сразу пожалел об этом.

На ладони его оказалась длинная женская шпилька. Ничего особенного, обыкновенная серебряная проволочка, какими обычно закалывают волосы немолодые замужние женщины. Не для красоты, а лишь для того, чтобы волосы в глаза не лезли.

«Значит, все-таки была женщина? — подумал тогда Сурин. — Была и ушла! Не привиделась она мне! Не привиделась… Существует она! — Он спрятал шпильку во внутренний карман и воровато посмотрел на утренний мертвый город. — Она где-то здесь!»

Все это произошло в его прошлое дежурство. Теперь трупы увезли, а шпилька так и осталась лежать в кармане. Не отрываясь, Сурин смотрел на бессмысленный светофор, на мигалку, и кулаки его постоянно сжимались и разжимались. Он не хотел больше думать о женщине, прячущейся в городе.

В это время, когда все машины по списку уже прошли, обычно удавалось опустить шлагбаум и пару часов поспать, а тут ЧП, какой-то псих кружит на машине по городу. Можно было не сообщать, конечно, но мало ли что, а если он покружит и опять полезет на шлагбаум, не сбросив хода? Сообщили.

Первый броневик с патрулем только отметился и сразу укатил в сторону станции, зато другой застрял. Вежливый лейтенант объяснил, что не считает нужным колесить по улицам — обычно это дает неважные результаты — и что, следуя последнему предписанию, он будет производить розыск, имея одну отправную точку, а именно данный пост ГАИ.

— Скажите, а какая машина? Вы же разбираетесь, — вальяжно устроившись за столом на месте Гребнева, спрашивал он, и холеная ручка играла пальцами по краю стула. — Вы же можете по звуку определить марку? Вы же слышали?

— Ну слышал, слышал! — неохотно согласился Гребнев, назло самому себе он, вернувшись в помещение, не снял полушубка. Снег на полушубке растаял, и черная ткань мокро блестела. — Не могу сказать. Хороший движок, сильный… Не могу сказать. Не знаю…

— Какая-то неизвестная вам иномарка!

— Может, «Кадиллак»? — вставил Сурин.

— Нет! Нет, Петрович, ты ведь тоже слышал… — Гребнев повернулся к Сурину, он искренне пытался припомнить. — На ГАЗ похоже…

— Какой?

— Да не знаю я, лейтенант, не знаю. Совсем незнакомая машина.

Сквозь стекло Сурин видел, как к подъезду ближайшей шестнадцатиэтажной башни подошли несколько человек в защитных костюмах. Один из них протянул руку и сорвал пломбу. Снег перестал падать, и на расстоянии все было хорошо видно, до черточки.

— Ладно, ребята, — сказал лейтенант, и его пальцы перестали барабанить по сиденью. — Особой тайны во всем этом нет, и лучше будет, если я вас проинформирую. Все очень серьезно…

— Думаешь, если серьёзу нагнать, то у нас мозги лучше работать будут? — спросил обиженно Гребнев. — Еще что-то случилось разве?

— Много чего случилось. Сегодня с утра все на ногах.

Он нарочно замолчал. Сурин смотрел, как исчезают одна за другой темные фигуры в распахнутых дверях башни. Когда последняя спина пропала и дверь захлопнулась, сквозь звон в голове вдруг прорвалась одна очень простая, банальная мысль.

«Я видел женский силуэт в окне… Я нашел в кармане мертвеца женскую шпильку… — подумал Сурин. — Ясно видел, — он осторожно погладил себя по карману, в котором все еще лежала шпилька, — выходит, эта женщина была там в башне и ушла. Как можно уйти из дома, не повредив ни одной пломбы?»

— Как можно выйти наружу, не повредив пломбы? — спросил он, обращаясь только к Гребневу.

— Ты чего, Петрович?

— Да вспомнил.

«Наружу никак не выйдешь, — подумал он. — А вот в другое здание запросто можно, через систему коммуникаций. И зеки эти, наверное, по канализации прошли. Как же еще? Нужно будет проверить эту мысль. В каждом доме в подвале должен быть канализационный люк!»

В окнах шестнадцатиэтажки замелькал свет сильных ручных фонариков. Прожектор, направленный теперь вниз, высвечивал треугольником небольшое пространство улицы. Остальной город за этим белым треугольником казался тенью. Дробил и дробил, усыпляя, желтый огонек в глубине улицы.

— Ну так что еще серьезного случилось? — обращаясь к лейтенанту, спросил Гребнев. Хотя прошло уже много времени, он все не мог выбросить из головы лежащие под снегом слева от шлагбаума мертвые тела. — Зеки больше не беспокоят?

— Зеки? Нет! Но утром наш патруль нашел «Лендровер» возле заброшенного кафе. Знаете, почти у въезда в зону. Новенькая машина. Ключи в замке зажигания, но водителя не было. Им бы его сразу взять, но сразу не сориентировались. А когда вернулись, машины уже не оказалось. Пошли в кафе, а там труп.

— Может быть, и «Лендровер»! — сказал Гребнев. — Это та машина, на которой гоняют в «Кэмел-трофи». Может, и она… Я по ящику видел. Действительно, похоже по звуку… Хорошая тачка!

— Отвезли тело на опознание. Как раз пришли по факсу материалы, когда я к вам по вызову выезжал.

— Личность установили? — спросил Гребнев.

— И личность установили, и вскрытие сделали. Оказалось, парень-то — отсюда. Инженер с АЭСки. Фамилию, извини, не помню, выпала фамилия. Но что самое интересное, умер-то он от интоксикации, боли не вынес. Рак у него оказался на последней стадии. Зачем, спрашивается, человеку на последней стадии в зону лезть? Загадка!

Последнее слово лейтенант сказал по-детски, с придыханием, желая напустить побольше туману, но Сурина задела его предыдущая фраза.

— Инженер со станции, — повторил он. — Инженер? — В голове звенело все сильнее и сильнее, шея зачесалась неприятно, и от нее зачесалась спина, но Сурин уже определил, чего хочет. — Пойдем, лейтенант. Пойдем, — сказал он, открывая шкафчик и вытаскивая свой комбинезон. — Кажется, догадался я, где они прячутся!

5

Грубо сорванная с подъезда башни пломба болталась на одной нитке. У Сурина в кармане лежал пломбир, и захотелось сразу потянуть за эту красную нитку и заново опечатать. Им овладело какое-то возбуждение, то редкое лихорадочное состояние, когда чувствуешь победу, но еще не вполне уверен в своей правоте.

Лейтенант толкнул дверь, включил фонарик, посветил внутрь подъезда и первым вошел внутрь. Сурин последовал за ним. Гулко разносились голоса и шаги. Хлопали наверху двери. Отчетливо и очень громко щелкнул какой-то замок. Наверное, с самой эвакуации, с того момента, когда старые хозяева возвращались на несколько часов, чтобы забрать вещи, в здании не было так шумно. Впрочем, когда по указанию дозиметристов грязные вещи заставляли все-таки оставить, может, было и пошумнее. Практически удавалось вывезти только мелочи: кольца, часть посуды, фотографии, если они были укрыты под стеклом, документы и те частенько приходилось заменять.

«Идиоты! — подумал Сурин. — Кому это надо-то?.. Хотя от дозиметристов шума, пожалуй, не меньше…»

В окно подъезда пробивался рыжий свет уличных фонарей, и, когда глаза немного попривыкли, в этом зыбком свете можно было разглядеть ступеньки, ведущие вниз, в подвал. Откинув ногой трехколесный детский велосипед и расшвыряв старые коробки, Сурин быстро спустился вниз, лейтенант шел рядом, чуть позади, освещая путь фонариком.

— Не пойму, зачем это вам? — спросил он, помогая Сурину справиться с тяжелой металлической дверью, перекрывающей проход в подвал. — Могли бы просто сказать. Мы бы проверили вашу идею. Зачем было вам уходить с поста?

— А интересно мне!

Дверь пронзительно скрипнула и подалась. Они вошли. Лица обдало сырым воздухом. Луч фонарика, двигаясь по толстому кабелю в обмотке, перепрыгивал через мрак со стены на стену.

— Под ноги светите, вниз! — сказал Сурин. — Где-то здесь должен быть люк канализации.

Бетонный пол был покрыт, как и все в городе, неприятным черным осадком, но, в отличие от других помещений, здесь его нельзя было назвать пылью, осадок был сырой и легко соскабливался с подошвы.

— А ну-ка, дайте мне!

Сурин отнял у лейтенанта фонарик и посветил себе под ноги. Прямо возле его большого ботинка в черном густом осадке отпечатался другой маленький след.

— В чем дело?

— Видите! — Сурин показал на след. — Все-таки я не сошел еще с ума. Несколько дней назад здесь кто-то лазил. Отпечаток маленький, похоже, женский. Видите, даже форму туфельки можно угадать. Хотя, может, это и от сапога след. Знаете, бывают такие изящные женские сапожки.

Несколько минут ушло на поиски круглой металлической крышки, но им не удавалось открыть заклиненный люк.

— Нужен ломик какой-то, чтобы подцепить!

Сурин ждал внизу, пока лейтенант сбегал за инструментом. Вернулся он уже в сопровождении двух оперативников.

— Нет ломика! Давайте вот этим попробуем, — он протянул Сурину длинный металлический стержень, — подденьте только, а я подниму.

Через какое-то время крышка подалась, и они спустились вниз по металлической лестнице. Застоявшаяся вонь канализации почему-то подействовала на Сурина возбуждающе. Он встал, широко расставив ноги, и прислушался. Оперативники спускались следом, их маленькие автоматы со звоном колотились о металл лестницы.

— Какого хрена здесь так воняет? — спросил один из оперативников. — Сколько лет назад воду спустили?

— Здесь давно спустили! — отозвался другой оперативник. — Но, я так понимаю, на АЭСке до сих пор ссут. Система-то, наверно, одна?

«Глупость какая, зачем я сюда полез?.. — направляя луч фонарика вдоль грязно-серой трубы, подумал Сурин. — Действительно, система одна. Даже если та дамочка и уходила по этой вонючей трубе, то что ее сверху на свежем воздухе искать, что здесь — одинаково. Нужно весь город облазить!..»

Труба изгибалась. Он прошел несколько поворотов, зачерпнул ботинком густую холодную жижу, выматерился и, возвратив фонарик лейтенанту, вернулся наверх. Когда он вошел в дежурку, Гребнев сидел за столом и что-то отмечал в своем списке.

— Ну что там? — спросил он лениво. — Нашел свою мегеру в мехах?

— Нет. Не нашел. Потому что не искал.

— Я тебе вот что скажу… — Сурин заглянул через плечо Гребнева и увидел, что тот рисует на полях списка пропусков аккуратные женские ножки в туфельках. На списке красовалось уже четыре законченные картинки, и Гребнев работал над пятой. — Ты правильно придумал. Конечно, если кто-то прячется в городе, он пломбу с парадняка срывать не станет, глупо. Но люк, ведущий в канализацию, которой он пользуется для безопасного перемещения, постарается чем-нибудь заложить. Так что я думаю… — Авторучка осторожно вывела тонкий длинный каблучок. — Я думаю, нужно проверить хотя бы в пределах ближайших зданий. Я вообще не понимаю, почему этого до сих пор не сделали. Ведь ежу ясно, зеки эти мертвые по канализации лазили. Да, по-моему, и разговор уже был. Нужно только проверить, где проход закрыт, а потом эти здания раскупорить снаружи и осмотреть как следует.

— А чего это у тебя? — спросил Сурин, улыбаясь и тыча пальцем в рисунок.

— Это женские туфли! Разве не похоже?

— А я думал, окорочка! — нервно усмехнулся Сурин. — На окорочка похоже вышло. Телячьи!

6

Боли не было, и из любопытства Максим Данилович ходил по дому. В одной из квартир он обнаружил градусник за стеклом. Высокая узкая колба была наполнена фонарным светом, но красная черточка терялась. Максим Данилович потер пальцами стекло, подышал, опять потер.

— Минус один! — сказал он. — Холодно!

Будто слегка дотронулась до левого бока чья-то невидимая рука. Потянула. Последовав за Тихоном, он вышел на лестничную площадку. Было слышно, как шуршат этажом ниже какие-то тряпки, выбрасываемые Зинаидой из шкафа. Было слышно, как женщина тихонечко скулит: то ли плачет, то ли сходит с ума.

«Наверное, завтра к вечеру уже в Киеве будем, — подумал он. — Хорошо бы… А она не старая совсем тетка, не старая… — В боку опять потянуло, и Максим Данилович оперся ладонью о кафельную стену. Стена была холодной и гладкой под перчаткой. — Сколько ей лет, интересно? Спрошу ее».

— Чердаки они не проверяют, нечего там проверять… — звучал где-то впереди, выше по лестнице голос Тихона. Гуляло по голубому кафелю стен, по дерматину распахнутых дверей, по коричневым перилам лестницы легкое пламя свечи. — Месяц назад дозиметристы ходили, так выше четвертого этажа и не полезли, сволочи, заленились… Правда, недавно двух мертвых зеков в квартире нашли, стали наезжать. Ну все равно все здания не осмотришь. Город целый. Приедут человек двадцать, побегают по лестницам со своими автоматами и уедут… Они же не знают, где искать… А кабы и знали, мы их раньше заметим…

На следующей лестничной площадке Максим Данилович приостановился, перевел дыхание. Опять потянуло в левом боку. Зачем-то потрогал кончиками пальцев губы, распухшие и сухие, нарочно покашлял, вытянул из кармана куртки пачку папирос, прикурил от спички.

— Ну, ты чего там застрял? — послышалось сверху. — Поднимайся!

Он не задул спичку, и она догорела в пальцах, рождая маленькие тени. Еще раз затянулся поглубже, прикусил картонный мундштук. Боль налетела и охватила его моментально, все тело, как тогда, в машине. Спичка прожгла перчатку. Острый крючок, вонзившийся в левую сторону живота, потянул вверх. Мрак перед глазами колыхнулся, поплыл… Папироска выпала из пальцев и покатилась по ступенькам.

— Сейчас! — сказал он и, ухватившись за перила, сделал несколько трудных шагов. — Помоги мне! — прикусив губу и от вкуса собственной крови обретая хоть какую-то твердость, попросил он через силу. — Больно очень! Помоги!

Все-таки удалось не закричать. Максим Данилович только сильно скрипел зубами. Он даже не упал ни разу. Опираясь на руку Тихона, он дошел на своих ногах до верхнего этажа — казалось, восхождение по лестнице продолжалось несколько часов — и рухнул на какую-то лежанку. Как потом стало видно, на низкий диван. Закрыл глаза и провалился в ад. Когда он открыл глаза, боли не было, только тупо стучало сердце, отдаваясь почему-то в бок.

— Тебе когда в последний раз укол делали? — склоняясь к нему, спросил Тихон.

Максим Данилович увидел в руках его шприц. Борода смешно шевелилась, глаза за желтыми очками улыбались.

— Не помню, в больнице, наверно, не помню…

— Как ты еще живой?!

Максим Данилович неожиданно для себя просто присел на диване. Его удивило, как вокруг жарко. Это было маленькое помещение, комната метров восемь, окно задвинуто шкафом, и из-за полировки торчат тряпки. Несколько дорогих мягких стульев, возле двери узкий зеленый буфет, забитый банками и какими-то пакетиками. Впритык к дивану, на котором он сидел, стоял еще один диван. Человек спал, накрывшись с головой серым пледом, только по светлому локону, торчащему наружу, и по сдавленному кулачку с обручальным колечком можно было определить, что это женщина.

— Сколько вас здесь?

— С ней четверо.

Тихон закатал рукав и зубами затянул выше локтя резиновый жгут. Отчетливо выдавились сквозь кожу плотные синие вены.

— Уколы делать умеешь?

Максим Данилович кивнул. На столе горела керосиновая лампа, рядом с лампой спиртовка, на спиртовке коробочка стерилизатора. В открытой картонной коробке лежали, как стеклянные патроны, небольшие ампулы с красными маркировками.

— Предупреждать надо! — сказал Тихон, пинцетом вынимая из стерилизатора новую иглу. — Будь любезен, уколи. Я и сам могу. Но знаешь, иногда хочется, чтобы кто-то другой тебя уколол для разнообразия.

— Она не может? — показав глазами на спящую женщину, спросил Максим Данилович. — Нет!

— А кто она?

— Отсюда, из Припяти, у нее вся семья погибла. Отец и муж, оба были пожарниками первой волны. Двое детишек тоже… — Он понизил голос до шепота. — Несчастная женщина. Ее сюда недели три назад привезли, думали, что покажет, где спрятан контейнер. Думали, знает. А она ничего не знает… Наврала!..

— А что за контейнер? — осторожно спросил Максим Данилович.

Но он напрасно опасался, Тихон ответил даже охотно:

— Не знаю точно. Это заказ. Мы в основном на него и ориентировались. Вся затея ради этого контейнера. Но подробности нам ни к чему. По всей вероятности, какое-нибудь стратегическое сырье. Серьезные деньги. Да чего уж тут говорить. Нет его. То бишь есть, но где он тут в городе запрятан? Иди ищи!

— Она тоже больна? — сообразив, что в кармане его все еще лежит чужой паспорт с вложенным в него планом, сменил тему Максим Данилович.

— Несчастная, говорю, женщина! Чтобы сюда пробраться, наврала про контейнер. Изнасиловали ее, били. Ну что об этом… В общем, не хочет она возвращаться… — шептал Тихон. — Здесь, говорит, мой дом. Но конечно, в своей квартире жить она не может, там рядом пост, иногда только пробирается какие-то вещички взять. А вообще безвредная она. Хороший человек!

Сделав Тихону укол, Максим Данилович снял с него очки, помог прилечь. Попробовал рукою лоб.

— Ей, наверно, тоже нужно? — спросил он шепотом, почему-то испугавшись разбудить спящую незнакомую

женщину. — Зине тоже сделать укол нужно? Это годится? — Он взял из коробки ампулу и поднес ее к самому лицу Тихона, тот открыл глаза и закрыл.

— Да, это для всех хорошо… — прошептал он. — Доктор знает…

Спускаясь по лестнице, Максим Данилович совсем уже не чувствовал боли, даже какое-то легкое возбуждение возникло. Он не взял ни лампы, ни свечи, но глаза быстро справились с темнотой, и в отраженном кафельными стенами свете окон вполне можно было сориентироваться. Теперь уже у него не оставалось сомнений. В кармане лежал план, при помощи которого можно было найти контейнер.

«Чертеж — это контейнер, — думал он. — По всей вероятности, в контейнере уран. Не скажу. Незачем эту дрянь из зоны вытаскивать. Здесь ей самое место! Не стану грех на душу брать!»

На площадке четвертого этажа Максим Данилович остановился. Раскурил папиросу. Внизу, в квартире, выбранной Зинаидой, все так же шуршали тряпки. Он проверил в кармане металлическую коробочку со шприцем — коробочка была горячей — и пошел вниз.

Толкнув рукой дверь, он очень осторожно вошел в квартиру, сделал несколько шагов и остановился. Чиркнула спичка. В ее свете появилась женская уродливая фигура в ватнике, платок на круглых плечах. Зинаида зажгла свечу и долго прилепливала ее возле зеркала. Женщина не видела вошедшего. Он осторожно затушил папиросу о стену. Нужно было уходить, но почему-то Максим Данилович замер на месте. Папироса в руке потухла. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, но сразу открыл.

Женщина в ватнике встала перед зеркалом, медленным движением она сбросила платок и расстегнула одну за другой большие пуговицы. Ватник упал на ковер, платок, порхнув белыми кистями, задел носки ботинок Максима Даниловича. Он боялся даже дышать.

«Что я, свихнулся? Что я, бабы в жизни не видал?.. Что я, мальчик?! От страха это, от страха… — Испытывая давно забытое волнение, он осторожно попятился, потом подался вперед, замер. — Я укол ей пришел сделать. Укол!»

Белое женское тело, поворачивающееся перед зеркалом в свете свечи, казалось ему чем-то совсем нереальным. Вовсе она и не была старой, никак не больше тридцати. На кровать были брошены, вероятно, вынутые из шкафа платья, и Зинаида по одному прикладывала их к себе.

— Господи! — прошептал Максим Данилович, но женщина не услышала его голоса.

Наконец, остановив свой выбор, она облачилась в белый шелковый пеньюар, развернулась на месте, каким-то балетным движением подняла руку. Отражающиеся в зеркале ее глаза казались огромными и желтыми, а под просвеченной тканью будто лилось густое молоко. Балетное движение продолжалось, наверное, полминуты. Зинаида вдруг присела, оскалилась своему отражению и с громким подвывом кинулась на постель. Упала на живот и закричала во весь голос. Ударила кулаками в прогибающийся матрас. Отшвырнула подушку, опять повернулась, села.

— Ну иди! Иди! — закричала женщина дурным голосом, обращаясь уже к нему. — Иди ко мне!

7

К половине четвертого утра были установлены два заблокированных канализационных люка: один на параллельной улице, как раз в том доме, где были обнаружены застреленные зеки, другой чуть дальше, в районе старой застройки, но сразу проверить идею Сурина не смогли.

Во-первых, чтобы сопоставить карту города и карту канализации, потребовалось время, а во-вторых, вернулась первая группа, обследовавшая окрестности АЭС, и, набившись в дежурное помещение ГАИ, оперативники устроили небольшой полуночный фуршет. Пили мало, кто кофе из термоса, кто спиртное, ели тоже немного, какой тут может быть аппетит. Рабочий стол, заставленный открытыми банками, бутылками и стаканами, сразу оказался залит водкой и недоступен Гребневу. Графики испорчены и погребены под тушенкой, телефон практически все время занят.

— Да нащупали, нащупали… — кричал в трубку молодой лейтенант. — Да идея продуктивная. Примерно понятно, где они. Если там, конечно, кто-то есть, то понятно… Машина? — Он потряс трубку. — Алло!!! Алло!!! Машину куда можно спрятать? Да… — Он на весу развернул карту и посмотрел уже отмеченное место. — Да, тут есть гараж. Ее можно было в гараж поставить. Марка? Предположительно это «Лендровер». Да, есть, есть такая марка. Зарубежная. «Кэмел-трофи»! — он кричал уже во все горло. — «Кэ-мел-трофи», говорю!

Гребнев, стоя со стаканом в руке, сквозь стекло видел Сурина. Снег прекратился, прожектор заливал площадку перед шлагбаумом. Один броневичок стоял прямо возле полосатого рельса, другой чуть поодаль. Дверца второго была отодвинута, водитель, похоже, спал на своем сиденье. Сурин опять проверял щиток. Шлагбаум не хотел подниматься.

«Чего они тянут… — подумал Гребнев и отхлебнул из своего стакана. — Два шага. Пошли, проверили и уехали. Спать легли. Чего тянуть?»

В дежурке было душно и шумно, некоторые оперативники сидели на полу, не меняя угрюмого выражения своих лиц, перешептывались. Лейтенант положил телефонную трубку.

— Ну что там, вспомнили про «Кэмел-трофи»? — спросил его один из оперативников, посмотрев снизу.

— Вспомнили! — зло сказал лейтенант. — Сейчас начальство приедет. Не доверяют нам. Забыть не могут этих мертвецов в квартире. Говорят, хватит. А тут еще труп в кафе. Если бы так умер, ладно, а то ведь все стекла изрешетили.

— Так он же от рака, вроде, того?

— Их не интересует. — Лейтенант устало посмотрел на стенные часы. — Стреляли, и труп есть, чего еще? Так что будем начальство ждать!

Слепо поводив головой в поисках свободного стула, он опустился на пол рядом с оперативником.

— Умыться бы надо! — сказал он неуверенно. — Пропахли все…

Проводок следовало, конечно, припаять, но Сурин просто замотал. Затянул маленькими щипчиками для ногтей, другого инструмента под рукой не нашлось. Захлопнул панель. Ударил кулаком. Повернулся. Нужно было проверить, как работает. Он устал и за звоном в собственной голове не услышал звука приближающейся машины, он увидел горящие фары прямо перед шлагбаумом.

— Давай! — крикнул Сурин и махнул деревянно рукой. Загудел электрический мотор. Со скрежетом тяжелая

крашеная балка поползла вверх. Фары машины загорелись сильнее. Балка доползла до середины, в щитке что-то зашипело, мелькнула короткая искра. Струйка дыма выползла из-под панели. Шлагбаум замер под углом в тридцать градусов.

Дверца машины распахнулась. Увидев знакомую фигуру, Сурин испытал брезгливое чувство, подобное тому, какое он испытывал в детстве, засовывая в молочную бутылку скользких лягушек головой вниз. Щеголь из «Кадиллака» прятал подбородок в узкий воротник кожаного плаща, в свете прожектора его ноги в начищенных ботинках выглядели смешно. Он был без комбинезона. Наверное, очень спешил, и Сурин, отметив это обстоятельство, хотел как-нибудь пошутить, но не стал, поленился.

— Документы, — устало потребовал он, сразу протягивая руку.

«Ну и дурак же я… — разворачивая маленькую твердую книжечку и упираясь в шапку «Министерство энергетики», отметил про себя Сурин. — Обыкновенный ревизор! Контролер. Сволочь кабинетная! Ничего больше!»

— Разрешите пройти! — сказал щеголь и слегка оттолкнул Сурина. Тот качнулся на уставших ногах, подался назад.

Внутрь, в дежурку, идти не хотелось, перед глазами в черной глубине улицы дробил и дробил желтый глазок.

Захотелось прилечь тут же на асфальт и заснуть. Со звоном балка шлагбаума ударилась о свои рогатки. Запищал дозиметр. Подняв голову, Сурин поискал в башне то окно. Но твердо определить его не смог. Все окна были черными, без света. Все отражали оранжевое сияние улицы.

«Хватит мне… Пусть посадят. Больше я на смену не выйду… Хоть под трибунал, — текли в голове сонные мысли. — Если трибунал будет в Киеве, хорошо. В камере должно быть сухо… Сухо и тепло… Там не будет ничего звенеть!»

Рядом в помещении дежурки раздавались громкие голоса.

Сам не желая того, Сурин прислушался.

— Я запрещаю вам подобную проверку. Утром будут дозиметристы. Вы обеспечите их безопасность… — кричал щеголь из Министерства энергетики. — У меня особые полномочия. Я имею право не только вам приказывать. Я могу и…

«А ведь он знает. Знает, кто там… И про «Лендровер» знает… И про стрельнутых зеков… И про все остальное… — подумал Сурин. — Он сейчас все сделает, чтобы мы в эти гаражи проклятые не полезли».

8

Склоняясь к зеркалу, Зина мазала губы. Максим Данилович видел ее белесый профиль, помада золотилась в свете свечи. Она облизывала рот и опять мазала. Распущенный пеньюар прозрачной складкой лежал на постели рядом с его рукой, и можно было разглядеть выпирающую в сторону зеркала грудь и немного обвисший бок женщины. Она закончила работу, нарисовав уголки, загнутые вверх, закрыла помаду. Бросила цилиндрик куда-то в темноту и повернулась к нему.

— Как тебя зовут? — спросила она, склоняясь.

— Макс!

— А по правде?

— По правде Макс. Мне дали какие-то другие документы, но я не помню, что там написано.

— Должен был запомнить.

— Думаешь, пригодится еще? — Он лежал на спине, положив обе руки под голову, и рассматривал находящееся совсем рядом почти молодое женское лицо. Из нарисованных золотых губ Зинаиды вырывалось горячее дыхание, она не ответила. — Покурить надо!..

— У меня нет.

— В куртке, в кармане посмотри.

Он закурил от поднесенной спички, затянулся дымом, легко удержал подступивший кашель. Прислушался к себе, боли не было.

— Я тебе нравлюсь? — отбирая папиросу и тоже затягиваясь, спросила Зинаида. Она присела на кровати, скрестив голые ноги.

— А то?!

— Нет, без шуток…

— Какие шутки. Я вот все пытаюсь вспомнить, когда последний раз с женой этим делом занимался. И не помню. Как-то уж очень давно… Не хотел я, что ли?..

Она отдала папиросу и поднялась. Разминая в медленных движениях руки, прошла по комнате.

— Никогда у меня такой квартиры не было, — сказала она. — И не будет никогда. — Переступая босыми ногами, она подправила на окне занавеску, потом подошла и прикрыла дверцу шкафа. Дверца скрипнула. — Жалко как!

— Давай в этой поселимся?

— А чего? — согласилась она. — Вполне! Свеча потекла, сильно вспыхнула и потухла.

— Слушай, а почему я тебя из Киева не взял? — спросил Максим Данилович, закрывая глаза. — Зачем нужно было встречаться на полдороге? Какой смысл?

— Есть причина!

— Какая причина?

В городе за окном было тихо, только очень далеко, как в полевой рации, смешиваясь в неясной какофонии, бубнили мужские голоса.

— Ну, во-первых, больше шансов, что кто-то дойдет. — Она вновь опустилась на постель и осторожно положила руку на его грудь, рука была горячей и сухой. — И так по дороге двоих потеряли. А во-вторых, — ее рука поползла вверх по его телу, и пальцы Зинаиды осторожно вынули папиросу из его пальцев, — кто-то должен был вести вторую машину.

— Вторую машину? — удивился он. Приоткрыв глаза, он смотрел, как разгорается красный кончик папиросы.

— Ну, — она выпустила прямо ему в лицо струйку дыма, — я ее в лесу спрятала. В двух километрах от кафе.

— Так ты что, шофер?

— Тебя анкетные данные интересуют? — Скажи…

— Водитель трамвая! В разводе. Тридцать восемь лет. Мужик мой ушел. Скот. Узнал, что я — все… один убыток, и свалил!

— Я бы от тебя не свалил!

— Правда?

— Правда. Но значит, можно было вообще без меня обойтись.

— Нет. Нельзя. Водитель наш погиб.

— В каком смысле погиб?

— В прямом! Пулю получил. Они думали, что Татьяна знает, где этот чертов контейнер запрятан. Хотели вытрясти из нее. Тихон отказался в этом участие принимать. Но Туманов двух красавцев притащил. Зеки беглые из «десятки». Полный беспредел. Изнасиловали ее, стали финкой грудь резать, а она молчит. Знала бы — сказала, но она ж не знает! Володя и не выдержал. Вошел в комнату и в упор застрелил обоих. Туда им и дорога, конечно, а ему плохо стало. Я так понимаю, он в своей жизни муху не обидел, а тут два трупа. Трясся весь, больно смотреть. Вырвало его. Тихон пытался укол ему сделать, но не получилось. Психанул он и рванул в лоб на шлагбаум. Если бы менты чухнулись, то все. Сюда бы полк, наверное, пригнали зачистку города делать. Хорошо, доктор его тело прибрал вовремя. У клиники, понимаешь, договор с министерством на такого рода услуги… — Она снова затянулась папиросой. — Слишком много онкологических больных отсюда. В последнюю минуту тело перехватил.

— А кто это Туманов? Хотя не надо, не говори, меня это не касается… Чем меньше буду знать, тем и лучше!.. — сказал Максим Данилович.

— Зеков-то нашли почти сразу. По следам от машины, — продолжала Зинаида. — Володя, когда в шлагбаум врезался, еще успел по менту выстрелить. Слава богу, не убил. Оружие у него нашли, наверное, экспертизу сделали, пистолет-то тот же самый, из которого зеков убили. Но обошлось. Вроде как он тоже зек без документов. Пролезли они втроем вроде в город и разборку спьяну устроили. В общем, обошлось!.. Обычное дело.

— Скажи, Зина, а у него, у этого парня, у Володи, была на левом запястье татуировка? — спросил Максим Данилович. — Якорь и змей вокруг такой…

— Не знаю. Я с ним не трахалась.

— А этот в кафе, он-то что?

— Инженер? По замыслу, он мог указать нам, где контейнер спрятан. Но теперь все. Никаких контейнеров. Я честно тебе скажу, может, так оно и лучше. А то ведь продадут уран какому-нибудь Саддаму Хусейну, а он бомбу сделает. Зачем такой грех на душу брать. Обойдемся шубами. Одна шуба может стоить пятьсот баксов, а другая, точно такая же, все пятьдесят тысяч. Не хило?

— А почему именно шубы? Взять больше нечего?

— Я тоже у Саши спросила. На такую сумму больше нечего. Золото и драгоценности — их помыть можно, их отсюда все вывезли. Электроника — гроши. Что тут возьмешь? Мебель? Запчасти от машины? А там должно быть сорок шуб. Умножь. Нам всем по десять процентов от выручки. Остальное на онкологию пойдет. Ты клинику видел?

— Видел!

— Финансирование заморозили еще пять лет назад, все на свои деньги, и аппаратура и мебель… Знаешь, сколько он народу спас? Он гений.

На лестнице послышались шаги. Кто-то осторожно спускался сверху. Сыпалась по ступенькам звонко какая-то мелочь. Зинаида бросила папиросу и нервным движением запахнула пеньюар. Присев на постели, Максим Данилович посмотрел в сторону двери. Дверь все время так и оставалась открытой. Свет керосиновой лампы легким золотом скользнул по косячку, осветилась большая прихожая, только теперь он увидел, сколько на полу повсюду мусора: битые лампочки, игрушки, тряпки, кухонная утварь, как только не порезался в темноте. Через минуту в проеме двери возникла темная фигура. Блеснули круглые желтые очки.

— Пора, — сказал Тихон, и борода его весело задралась. — Поднимайтесь наверх. Через десять минут я вас жду.

9

Первым тихо поднявшись по лестнице, Максим Данилович зачем-то постучал в дверь, прежде чем войти. Женщина дернула головой и посмотрела на него с любопытством. Одетая в синюю кофту и мятую черную юбку, она сидела за столом. На нем все так же стояла коробка с ампулами, на расстеленном вафельном полотенце несколько шприцев и железная коробочка стерилизатора. В руке женщина неловко сжимала большой нож. Перед ней была неаккуратно продырявленная консервная банка.

— Помогите мне! — сказала она. — Консервный ключ куда-то делся, никак не могу найти, а ножом у меня не выходит.

Он кашлянул в кулак и сказал, почему-то немного смутившись:

— Максим!

Он взял нож из ее дрожащей руки и, подвинув банку, коротким ударом продырявил тонкую жесть.

— Татьяна! — представилась женщина. — У вас хорошо получается.

— Богатый опыт.

— В походы часто ходили? — Она нервно закуталась в кофточку.

Максим Данилович отметил про себя, что выразилась она строго в прошедшем времени: «ходили» прозвучало печально, как светлое воспоминание об усопшем.

— На войне научился, — ответил он.

— Афган?

— Нет, чуть пораньше. Чехословакия.

— Хорошо стреляете?

— Не знаю, давно не пробовал. — Положил нож и нажимом пальцев отогнул желтую крышку. — Прошу вас.

— Поешьте сами. — Она с явным отвращением разглядывала розовую жирную тушенку, похожую в свете свечи на жидковатое желе. — У вас будет тяжелая работа. Вам нужны силы. Хлеб в буфете на первой полке слева.

Максим Данилович вытащил папиросу, она оказалась последней, и прикурил. Пустил облако дыма.

— А вам не нужны силы?

Он присел напротив женщины и демонстративно выпрямился.

Судя по звуку шагов снизу, Тихон и Зинаида уже поднимались по лестнице.

— Какая у меня работа? — Ощутив на себе его взгляд, Татьяна поправила рукой волосы, явно пытаясь скрыть свое изуродованное левое ухо, и снова потянула свою кофточку. — Покажу вам, где машина стоит. Где взять бензин, покажу, как лучше проехать. А потом что, можно на диван завалиться, книжку читать.

— Вы не поедете с нами?

— Нет, не поеду.

— Почему?

— Потому что я уже приехала!

У нее было бледное острое лицо, маленькие губы чуть выпячивались. На Максима Даниловича смотрели печально тусклые серые глаза, которые не моргнули ни разу за несколько минут.

— У вас здесь, наверно, хорошая библиотека? — все еще ощущая неловкость, спросил он.

— Городская… Но можно и по квартирам посмотреть. Книги-то почти не брали с собой, их не почистишь.

— И шубы не брали?

— Шубы как раз брали… Был случай… — Бесцветные маленькие губы слегка разошлись в улыбке, в глазах тоже что-то мелькнуло. — Но это сейчас не имеет никакого значения…

«Она живет здесь, — подумал Максим Данилович. — Прячется… Она, наверное, немного не в себе… Не удивительно, после смерти всей семьи. После того, что сделали с этой женщиной голодные зеки. Но она знает, где контейнер. Знает!»

Приняв мгновенное решение, он вытащил из кармана листок, развернул и показал его женщине. Татьяна вяло кивнула и опять поправила волосы, прикрывая свое изуродованное ухо.

— Не беспокойтесь. Я не скажу никому! — шепнул Максим Данилович.

— Конечно… — В первый и последний раз в глазах этой женщины мелькнул короткий огонек жизни.

Пока Тихон занимался стерилизацией шприцев, Зинаида, вошедшая вслед за ним, присев на край дивана, больными глазами отслеживала каждое движение. Сам не испытывая боли, Максим Данилович сообразил, что Зина уже на последней стадии, и если ей теперь же не сделать укол наркотика, то через минуту она закричит на весь город и кинется из окна от боли.

— Теперь вы! — Сделав укол Зинаиде, Тихон заправил новый шприц и повернулся к Максиму Даниловичу.

— У меня ничего пока не болит.

— Это неважно. Если сейчас не болит, это не значит, что через час не заболит. Вы должны быть в полном порядке, иначе, сами поймите…

Зинаида пошарила в буфете, взяла сигарету, прикурила и, застонав, присела на диване, ее широко раскрытые глаза подернуло пленочкой мути.

— Теперь ты меня уколешь, — сказал Тихон, выдергивая иголку из вены Максима Даниловича. — У тебя это хорошо выходит.

— У тебя что?

— Это не имеет значения, что у меня. Онкология… — Белые большие руки неловко надпилили ампулу. — Если не можешь, я сам!

— Почему, давай! — В отличие от Зинаиды, кроме приятного покалывания в затылке, Максим Данилович не почувствовал ничего. — И когда ты должен был?

— Давно!

— Значит, есть какие-то шансы?

— Затяни… — Желтые очки блеснули, борода задралась. Тихон протянул ему резиновый жгут. — Нету никаких шансов!

Тушенка так и осталась никем не тронутой. Вскрытая жестянка с красно-розовым мокрым мясом стояла на столе рядом с полотенцем, на котором неряшливо валялись уже использованные шприцы. Очень захотелось покурить, но папиросы кончились, а сигарету Максим Данилович брать все-таки не стал. Он только поправил свою куртку, вынул и демонстративно проверил пистолет.

— Сверим часы! — сказал Тихон — он еще не застегнул манжеты — и показал Максиму Даниловичу большой круглый циферблат на своем запястье. — Сейчас у нас девять пятнадцать. — Он завел часы, потряс их, приложил к уху. — Ваша задача: взять машину и подогнать ее в нужное место. Татьяна вас проведет до гаража и покажет, как проехать. Ровно в десять вы должны быть там.

— Раньше можно?

— Нет. Точно приедете, — он повернулся к Зинаиде, — как считаешь, успеем мы проверить коллекцию по каталогу?

Зинаида пожала плечами, после укола она никак не могла прийти в себя. Щеки ее порозовели, кончики пальцев, в которых она сжимала потухшую сигарету, сильно дрожали.

— Чего там проверять? — сказала она, встряхивая головой. — Эксперта у нас нет. Я думаю, нужно взять столько, сколько получится. Мне кажется, лучше вообще все взять.

10

После укола Тихон заметно ослаб. Спускаясь по лестнице впереди, он с трудом передвигал ноги и все время хватался за перила. Внизу, в подвале, он не смог в одиночку подвинуть железный ящик, поставленный сверху на канализационный люк, и Максим Данилович вынужден был помочь.

— Может, отложим? — спросил он, эхо умножило вопрос. — Может, отложим?

— Нет!

Железные перекладины были влажными. Ботинок соскользнул, и Максим Данилович с трудом удержался, повис на руках. Тягучий запах канализации и темнота охватили его. Бродил по каменной трубе очень слабенький желтый луч фонарика.

— Здесь кто-то был ночью! — сказала Татьяна. — Посмотрите! Отпечатки сапог. — Она показывала куда-то вниз, себе под ноги. — Похоже, они нашли люк.

Вязкая желто-коричневая масса на секунду осветилась, и фонарик погас. Тихон выругался. Отшвырнул фонарик в темноту, и тот ударился где-то рядом о стену, покатился и с бульканьем провалился в поток.

— Ровно в десять, — сказал Тихон, и голос его уже заметно окреп. — Не раньше.

Было слышно, как удаляются их шаги, сыплется под обувью, мокрая бетонная крошка. Глаза никак не хотели привыкать к темноте. Дышать было трудно.

— Держитесь левой рукой за стену, — сказала Татьяна. — Я пойду впереди. Тут всего метров двести. Скажу, когда повернуть.

После поворота над головой замерцал круглый ободок света. Здесь был выход на поверхность. Максим Данилович попробовал пальцами лоб. Лоб был мокрым от пота. Сверху доносились гудение моторов, голоса, шаги. Крышка люка вздрогнула.

— Тихо! — сказала Татьяна, прижимаясь к стене. Она схватила Максима за край куртки и потянула. — Встань здесь.

Лязгнуло. Люк отодвинулся. Угол света оказался таким пронзительно-белым, что Максим Данилович заморгал. Сверху в люк заглядывало чье-то лицо. Была видна рубчатая подошва ботинка.

— Спустимся здесь? — спросил наверху молодой голос.

— А оно тебе надо? — отозвался другой.

Татьяна приложила сухие пальцы к губам Максима Даниловича и прошептала:

— При необходимости стреляй в них.

— Так хуже будет! — возразил он.

— Тише! Хуже не будет. На выстрелы сразу внимания не обратят, тут часто стреляют, в особенности днем…

Но обошлось без стрельбы. В люк медленно опустился длинный шест с дозиметром на конце, и гулкое эхо бетонного коридора расширило судорожный треск.

— Очень грязно! — сказали сверху и люк закрыли.

Опять стало темно. Пальцы Татьяны с трудом оторвались от его рук, несколько минут они стояли лицом друг к другу, оба прислушиваясь.

— Пошли! — сказала Татьяна. — Здесь действительно слишком грязно.

Они прошли по трубе дальше. Поднялись наверх, пересекли бегом улицу, Максим Данилович только и успел, что смахнуть выступившие слезы и несколько раз вдохнуть холодного чистого воздуха, когда пришлось снова спуститься вниз. Татьяна объяснила, что можно было бы пройти и по канализационной системе, но слишком долго. Еще минут через пятнадцать они поднялись по крутой лестнице с металлическими широкими ступеньками и оказались в помещении гаража. Здесь было светло. В косые верхние окна падало солнце.

— Богатый выбор, — сказал Максим Данилович, разглядывая машины. — Они что, на ходу, что ли, все?

— На ходу! — зло сказала Татьяна. — Баки полные. Но ты все-таки проверь. Нам случайности ни к чему. Если заглохнешь посреди улицы, оперативники из тебя сито сделают. Проверь как следует.

Пока он выбрал машину и, тщательно осмотрев ее, залил полный бак, Татьяна вышла наружу и сняла с ворот гаража навесной замок. Ворота она при этом открывать не стала.

— Ты в ней уверен? — носком туфельки неловко стукнув по скату, спросила она. — Не подведет?

— Не подведет!

Судя по всему, выбранный ЗИЛ пробежал за свою жизнь не больше ста километров. Кабина многие годы была плотно закрыта, и в ней удивительным образом сохранился запах новеньких сидений. К переднему стеклу была прилеплена цветная фотокарточка: женщина и двое детишек, а в бардачке Максим Данилович, к своему удовольствию, нашел под кожаными перчатками без пальцев початую пачку папирос «Север».

— Поедем? — довольным голосом спросил он.

— Рано еще… — Она взглянула на свои часики. — Не стоит раньше времени шум поднимать.

Папироса была сильно пересохшей, и дым просто опалил горло. Татьяна забралась в кабину, присела рядом, было видно, как она расслабилась, закрыла глаза, руки упали и разжались.

— Ты давно здесь живешь? — осторожно спросил Максим. — В смысле, в городе?

— Я всегда здесь жила, — не открывая глаз, сказала Татьяна. — Два года до взрыва и три последних недели. Думаешь, я сумасшедшая?

— Думаю, да.

— Правильно думаешь.

Какое-то время они молчали, Максим разглядывал ярко освещенные окна. Стекла были поделены на большие зеленые квадраты. Стекло, заключенное в металлические тонкие рамки, почему-то успокаивало.

— А Тихон, он тоже? — спросил Максим.

— Он нет, совсем другой расклад. Тебе интересно? — Максим кивнул, чуть-чуть опустив небритый подбородок. — Тихон, он же мальчик еще совсем, — сказала Татьяна. — Мы тут его день рождения отметили. Ему двадцать семь. Он здесь давно. В первую неделю приехал, так и остался. После взрыва сюда их много нагнали, студентов-медиков. Комсомольцы, — в голосе ее прозвучала нехорошая нотка, — комсомольцы-добровольцы, хиппи бородатые в желтых очках. Спасали других, и многие получили такие ожоги, что калеками стали…

«Она с ним спит? — зачем-то подумал Максим Данилович. Он глянул на часы и осторожно повернул ключ зажигания. — Или не спит… Он же импотент, наверное… Интересно, почему он здесь остался? — Мотор взревел в тишине, напугав его. Татьяна открыла наконец глаза. Максим Данилович почти перестал замечать, что ее левое ухо изуродовано. — А в общем симпатичная же женщина! — подумал он. — Красивая!»

Машина тронулась с места, покатила. Зашуршали новенькие покрышки. Выходить и открывать ворота показалось лишним, и Максим Данилович просто на малой скорости выдавил зеленые высокие створки. Благо, открывались ворота наружу.

11

Судорожное мигание светофора раздражало его, желтый сигнал ритмично вспыхивал и гас в конце улицы. Как профессионал, Максим Данилович не мог на него не отреагировать, он понимал, что светофор в Припяти — это чистая бутафория, но понимание не спасало. Он никак не мог избавиться от иллюзии, что проезд постоянно открыт.

Притормозив на перекрестке, глянул на Татьяну. Лицо ее было напряжено, скулы заострились, глаза полуприкрыты. Затянулся пересохшей радиоактивной папироской. Навстречу прошел, не сбросив скорости, львовский автобус с окнами, закрытыми свинцовыми щитами, и заваренной задней дверью.

Грузовик сильно тряхнуло на искалеченном гусеницами асфальте. Максим закашлял, поперхнувшись сухим дымом.

— Налево! — прошептала Татьяна. — Останови перед кинотеатром.

Солнце исчезло, стало сумрачно, серо. Пропущенные через большую тучу лучи почти обесцвечивали город вокруг. Взревывая двигателем, машина остановилась.

— Не глуши! — попросила Татьяна.

Высокие двери кинотеатра были приоткрыты. На ступеньках стояли большие картонные коробки из-под телевизоров, шесть штук. Рассыпан какой-то непонятный мусор, валяется светлый женский плащ, и сбоку под афишей что-то круглое, похожее на шляпу. Рассчитанные на неделю и провисевшие девять лет, афиши кинотеатра были похожи на прямоугольные буро-зеленые пятна. Максим Данилович попытался прочесть, но прочесть не получилось.

— Какое было кино? Что здесь шло? — показывая на афишу, спросил он.

Татьяна вслед за ним выскочила из кабины на асфальт.

— Ничего не шло. Показ моделей здесь устраивали девять лет назад. Хотели устроить. Выставку элитарных меховых изделий. Шикарное мероприятие. Держи, — она протягивала ему свернутый в трубочку каталог, — здесь все нарисовано!

Женский плащ был мокрым и каким-то грязным. Поднимаясь по ступенькам, Максим Данилович попробовал толкнуть его подошвой, ткань захрустела. Наверное, когда-то он был сброшен напуганной манекенщицей. Много лет его швыряло по этой каменной лесенке вверх и вниз, но никому и в голову не пришло убрать.

Дверь кинотеатра растворилась со скрипом. Вышел Тихон.

В руках его была еще одна коробка. Бросилась в глаза выцветшая красная надпись на картоне: «Не кантовать», под надписью была оттиснута черная перевернутая рюмка. Тихон поставил коробку рядом с предыдущими. Он посмотрел на машину, кивнул и показал рукой на вход. Поправил свои желтые круглые очки.

— Еще семь штук осталось, — сказал он и опять показал рукой в раскрытую дверь. — Они там!

Максим Данилович крутил в руках свернутый в тугую трубочку журнал. Почему-то каталог раздражал.

— Можешь выбросить его, — сказал Тихон. — Все равно теперь уже проверять времени нет. В Киеве разберемся.

Внутри за полутемным гулким фойе, где все еще смотрели со стен большие черно-белые фотографии кинозвезд девятилетней давности и почему-то пахло мокрой известкой, в комнате администратора, среди поваленной мебели и побитых телефонных аппаратов, Максим Данилович нашел Зинаиду. Зинаида как раз увязывала последнюю коробку.

Она затянула последний узел и быстро глянула из-под спутавшихся волос.

— К вечеру в Киеве будем, — сказала она.

Максим Данилович протянул ей журнал. Взял коробку, та оказалась легкой, почти невесомой. Когда он вышел на улицу, Тихон уже распахнул металлические дверцы кузова и забрался внутрь машины.

— Где Татьяна? — спросил Максим Данилович, подавая ему коробку. — Куда она делась?

— Кино пошла смотреть! — недовольным голосом отозвался Тихон, двигая телевизионную коробку, в которой, вероятно, были упакованы драгоценные шубы, по металлическому полу машины. — У всех свои привычки…

— Какие привычки? Куда она пошла?

— Подавай, времени нет… — Тихон, выглянув из кузова, протягивал руки. — Через полчаса мы должны выбраться из города. Если не выберемся за полчаса, потом сложно будет.

Подавая последнюю коробку, Максим Данилович попросил:

— Минуту подождите меня!

— Стой! — крикнула Зинаида, но он уже повернулся и взбежал по ступенькам.

— Я сейчас, быстро. Забыл у нее кое-что спросить… Пустой кинозал, куда он ворвался, откинув тяжелую

пыльную занавесь, показался ему совсем обычным, таким бывает любой кинозал, когда зрители только что вышли после окончания фильма. Одна из нижних дверей распахнута. Углом падает свет. Татьяна сидела в первом ряду и, запрокинув голову, смотрела на серый прямоугольник экрана.

— Ты не поедешь с нами? — спросил он через весь зал. — Нет!

— Мы получим неплохие деньги, — неуверенно приблизившись и вставая рядом, сказал он. — Поехали!

— Зачем?

— Ну, я не знаю… Можно кутнуть напоследок! В ресторан… В оперу сходим, а? — Он сам удивился, как дрожал собственный голос. — А что, хорошая идея, я лет двадцать в опере не был.

— Ваши проблемы, — сказала сухо Татьяна. Она даже не обернулась. — Уходите!

Свет, падающий в приоткрытую дверь, лежал на полу белой полосой, и эта полоса проходила рядом с острыми носочками ее сапог, но не касалась их. Лицо Татьяны было каким-то довольным, губы почти улыбались. Покидая зал, Максим Данилович подумал, что, глядя на этот пустой серый экран, она, наверное, видит что-то. Может быть, какой-то старый фильм.

12

Еще на полминуты он задержался в фойе, остановился перед фотографией. Попытался припомнить фамилию большеглазой актрисы в белой шелковой кофточке и не припомнил. Снаружи взревел мотор. Резко повернувшись, он чуть не упал, поскользнулся на чем-то и, только уже выскочив наружу на ступеньки кинотеатра, сообразил, что наступил на брошенный Зинаидой каталог. Облака над Припятью сгустились, потемнело. Машина разворачивалась. Затлели фары. Мокро выстрелил выхлоп.

«Уедут же… Без меня уедут… — мелькнуло в голове, но грузовик покачнулся и замер в ожидании. — Спасибо…»

Он забрался в кабину, захлопнул за собою дверцу. Зинаида подвинулась, освобождая сиденье водителя.

— А где студент? — спросил Максим Данилович.

— Он в кузове поедет! — отозвалась Зинаида. — Почему ты решил, что он студент? Эта донесла?

Максим Данилович промолчал. Он снял машину с ручного тормоза, и во всю силу заиграл, запел новенький двигатель, захрустели тяжелые колеса, раздавливая какой-то мусор.

— Ему там удобнее разве? — перекрывая шум, крикнул Максим.

— Ему там безопаснее. Если остановят, у тебя есть все документы. На бабу могут внимания сразу не обратить. А если патруль увидит желтые очки… Сам понимаешь.

— Как поедем?

— Так же… По улице до конца, потом повернешь и опять до конца… — Голос Зинаиды тонул в шуме двигателя. Машину сильно подбрасывало на побитом асфальте. — Потом через колючку по доскам, сможешь?

— Я попробую.

— Что, не слышу?!.

— Попробую!

— Тормози!

Грузовик тяжело развернулся, прокатил еще метров двадцать и встал. Улицу перегораживал, поблескивая зеленой свеженькой краской, БТР. Рядом с БТР стоял десантник с взятым на изготовку короткоствольным автоматом.

— Назад!

Мигнул слева светофор, Максим Данилович поморщился.

Из-под колес во все стороны полетела грязь. Грузовик развернулся опять. За песней двигателя был слышен голос,' что-то приказывающий в мегафон, но слов не разобрать. В переднюю стенку кузова стучали изнутри. Вероятно, Тихон пожалел, что велел себя таким образом запереть, он тоже что-то кричал, и слова тоже были неразборчивы.

— Куда?

— Прямо, Макс!

В голосе Зинаиды было столько уверенности, что он сразу подчинился полностью, без остатка, только отметил, что лучше бы теперь она за рулем сидела. После перекрестка впереди оказался полосатый шлагбаум. Шлагбаум медленно опускался.

— Жми! — уже не крикнула, прошептала Зинаида, но он услышал. — Если опустит — все! Если опустит — конец…

Мелькнула по правую руку фигурка. Черный полушубок, автомат. Голова без шапки… Максим Данилович выжал до упора педаль газа, и машина протаранила еще не опустившуюся до конца металлическую тяжелую балку. Балку вывернуло из крепления, отбросило. Рядом со звуком двигателя взвыл и захлебнулся электрический мотор. Вытянув из кармана его куртки пистолет, Зинаида припала к окну и, ухватив оружие двумя руками, выстрелила куда-то сквозь стекло вниз. В ответ по машине хлестнула автоматная очередь. Но они уже прорвались. Спихнув в кювет какой-то старенький газик, Максим Данилович сосредоточился на узком шоссе.

— Налево! — скомандовала Зинаида.

Машина соскочила с асфальта и затряслась по мокрой земле.

«Только бы не завязнуть… — подумал Максим Данилович. — Не завязнуть…»

В заднюю стенку кузова больше не стучали. Позади в городе заливалась милицейская сирена. Раздавались одиночные выстрелы.

— Сворачивай.

— Куда?

— В лес, в лес!

Проскочив тяжело по полю и проломив мокрые кусты, грузовик, с трудом протискиваясь и ломая ветви, пошел по просеке. Просека вывела опять на шоссе, но, сделав крюк, они миновали второй пост.

13

Прорвавшись сквозь облачную, плотно серую ткань, солнечный луч отразился на мгновение в простреленных стеклах мелькнувшей мимо закусочной, и снова полумрак мягко обвалился на дорогу. Стало так темно, что свет фар, обычно невидимый в дневное время, бежал желтой кривой волной, раскачивался перед машиной.

— Они дорогу перекроют, — сказал Максим Данилович, выключая фары. Он посмотрел на Зинаиду. — Не выберемся!

— Выберемся! — усмехнулась она. — Сейчас будет поворот в лес на проселок, налево.

Всего метрах в двухстах от шоссе стоял хорошо замаскированный тканью и ветками небольшой грузовик с киевскими номерами.

— Откуда он здесь взялся? — выскакивая из кабины и приподнимая ткань, спросил Максим Данилович.

— Я пригнала. Я ночью еще приехала, замаскировала машину и стала тебя ждать… А что ты подумал?

В сторону Припяти по шоссе пронеслась машина. Максим Данилович замер. За первой машиной последовало еще две.

— Быстро! — скомандовала Зинаида. — Если они нас здесь застукают, может очень глупо получиться!

Она растворила задние дверцы кузова и забралась внутрь.

Максим Данилович стянул с кабины сырую тряпку и открыл дверцу. Ключи торчали в замке зажигания. Он услышал, как Зинаида громко и судорожно всхлипнула.

— Что?

Он подбежал и заглянул в темную глубину кузова.

— Принимай! — прозвенел из темноты голос Зинаиды. — Я буду подавать!

— Случилось что? — Он всматривался внутрь кузова, но, кроме бледного лица женщины, ничего разглядеть не мог.

Он протянул руки, предполагая взять коробку, и вдруг ощутил на пальцах что-то теплое. Тело студента, повернутое Зинаидой, свесилось вниз. Желтые круглые стекла отражали небо, в котором плавали черные ветви деревьев.

Выпущенная по машине автоматная очередь прошила кузов, в металле осталось восемь дыр. В Тихона попали только две пули, одна в коленную чашечку, другая прямо в сердце.

— Закопать бы его надо! — сказал Максим, загружая последнюю коробку в кузов запасного грузовика. — Не тащить же его с собой в Киев.

Зинаида кивнула.

— Не тащить! — Она распахнула дверцу. — Садись за руль. Сама все сделаю!

Разместившись в кабине, Максим Данилович наблюдал, как женщина подошла к машине, из кузова которой продолжало свешиваться мертвое тело. Как она медленно вынула большую металлическую канистру, сняла крышку и, широко размахнувшись, плеснула бензином внутрь кузова. Потом на мертвое тело. Обошла вокруг. Завинтила на канистре крышечку, швырнула ее в раскрытую дверцу кабины. В контрастном неярком свете отчетливо было видно, как примялась вечно задранная, веселая борода и как с запрокинутого мертвого лица скатываются мутные бензиновые капли.

Несколько минут Зинаида стояла неподвижно с опущенной головой. С серого низкого неба, с ветвей будто сочился, застревая, мелкий, еле различимый дождь. На шоссе было совсем тихо. Максим Данилович не выдержал и повернул ключ в замке зажигания. Зинаида от звука мотора вздрогнула, проснулась. Она вынула коробок спичек, чиркнула несколько раз.

Машина вспыхнула. Через две секунды Зина уже была на своем месте рядом с Максимом Даниловичем.

— Гони!

Колеса тяжело перевалились через край проселка и встали на скользкий асфальт, когда позади в лесу громыхнул взрыв. Рванула полупустая канистра в кабине. Звук взорвавшегося бензобака показался Максиму Даниловичу уже далеким. Разогнавшись на приличном покрытии, машина успела проскочить несколько километров.

Глава пятая

Припять в полдень

1

Зажужжал факс, но Макар Иванович даже не повернул головы. Устало облокотившись в теплом кресле, он не отрываясь смотрел на экран монитора. На экране, высвеченная синим, стояла надпись: «Подождите. Информация поступает». На столе рядом с клавиатурой поверх разбросанной веером свежей верстки лежала грязная фотография. Когда факс перестал звенеть, Макар Иванович взял авторучку и, прицелившись золотым пером в снимок, поискал немного. Но крестика, отмечающего единственного оставшегося в живых полевого командира по имени Ибрагим, найти не смог. Лица на загибающемся темном картоне были почти не различимы. Только пятна какие-то. Погибли в бою с «Москвой», снимок 88-го года, спортивная команда ДСО «Труд», настольный теннис.

— Не сумеем напечатать! — сказал он, не поворачивая головы. Паша сидел за своим столом рядом, только что он лихорадочно стучал по клавишам, а теперь задумался, перестал.

— Может быть, в лаборатории как-то вытянут? — предположил он. Макар не впервые сталкивался с безразличным, отстраненным голосом своего подчиненного. Мысли Паши явно уже были заняты чем-то другим.

— Отказались, — сказал Дмитриев. — Так что не светит тебе облагодетельствовать фонд.

— Какой фонд, Макар Иванович?

Пальцы Паши опять быстро забегали по клавиатуре. Даже не видя его, можно было представить дрожащий острый подбородок и полуприкрытые в возбуждении глаза, он всегда так работал, с упоением, рождая зависть.

— Фонд погибших журналистов. Ты же хотел.

— Все равно бы не вышло, — сказал Паша. — Ибрагим сдался федеральным властям. Все-таки я его переубедил. — Щелканье клавиш опять прекратилось. — Макар Иванович, у меня тут потрясающий материал по искусству. — Он повернулся в своем кресле и громко прочел название статьи: — «Медленная смерть в музее. Картина-убийца».

— Чечня тебя больше не интересует?

— Вы же сами велели заняться культурой. Вот я и занялся. Чудесная история. Кто-то вывез мимо таможни холстик, в общем, ничего особенного, масло, семьдесят на пятьдесят, Поленов. Я уточнил, этот Поленов с черт знает каких времен висел в директорском кабинете приборостроительного завода. Директора часто менялись, а Поленов по наследству переходил, как портрет Ленина, — неотъемлемая часть интерьера. Потом у них конверсионный процесс пошел, Ленин так и остался в кабинете, а Поленова вывезли. Продали каким-то шведам. Но те не дураки, вероятно, проверили, в чем дело, разобрались — и в дар на Родину художника. Полгода в запаснике подержали, потом вывесили. Представляете, тридцать рентген в час?! Если бы не японцы, так ведь и висело бы в зале…

— И куда, любопытно, Поленов пошел? — Запищал неприятно внутренний телефон, и Дмитрий Иванович снял трубку: — Слушаю!

— В запасник убрали, идиоты. Он же денег стоит.

— Макар Иванович? — послышался в трубке голос главного. — Зайди ко мне, будь любезен.

Надпись на экране монитора пропала, прозвучал сигнал, и в окошке появился текст. Документ, полученный из Центрального архива Академии медицинских наук, был небольшим, но он требовал внимания.

— Запиши в файл, — попросил Дмитриев, поднимаясь из своего кресла и указывая на экран. — Меня главный что-то вызывает.

В полутьме редакционного коридора Макар Иванович остановился. Было почти тихо вокруг. Плотно закрытые коричневые двери комнат имели хорошую звукоизоляцию. В воздухе висел запах свежего набора, он смешивался с запахом женских духов. Дмитриев потянул за отворот своего пиджака, прислушался, счетчик молчал.

Секретарша ничего не объяснила, только указала тоненьким пальчиком на дверь, это был плохой знак. Когда Дмитриев вошел в обширный кабинет, Михаил Львович не поднялся навстречу из-за своего стола, не протянул руки. Только поднял голову и улыбнулся дежурной улыбкой.

— Вы прочли? — спросил Дмитриев, заметив в полных белых ручках главного редактора листки со своей безумной статьей.

— Прочел! Но не понимаю, зачем это? Или ты считаешь, что вся эта ахинея заслуживает внимания? — Он бросил листки на стол, и они рассыпались по зеленому сукну. — Здесь же нет для читателя никаких фактов. — Главный не кричал, но его ровный доброжелательный голос был хуже крика. — Случаи эвтаназии не доказаны… Ты прости, но, если мы дадим материал о твоем радиоактивном покойнике с якорем на запястье, мы автоматически теряем всякое доверие. Мы все же не «Скандалы»… — И вдруг, резко переменив тему, он спросил, взяв Дмитриева ласково за руку и заглянув в глаза: — Мама-то твоя как? Согласна переехать в Москву? — Дмитриев не ответил, он хорошо знал своего главного редактора и догадался, что у того уже созрел вполне определенный план. — Ну хорошо, извини, — сказал Михаил Львович, отпуская его руку. — Зря я тебя оттуда раньше времени выдернул. Поезжай, если очень нужно. Выпишу тебе командировку. Но только два условия.

— Какие? — спросил Макар Иванович и отвел глаза.

— Командировку я тебе выпишу на три дня, извини, больше не получается, ты мне здесь нужен. Я без тебя, сам понимаешь, как без рук. И возьми с собой Пашу. Мы от него устали. Действительно, пусть проверит случаи эвтаназии в раковом корпусе. Ему понравится. Полетите на самолете.

Вернувшись к себе в кабинет, Дмитриев даже не взглянул на экран монитора. Более всего в своей работе он не терпел волокиты, связанной с заказом билетов и оформлением командировки. Предложили бронь на 20.00. Он посмотрел на часы. Следующий рейс только утром. Не годится. Лететь придется сейчас. Чтобы успеть на регистрацию в аэропорту, нужно выйти из редакции не позже чем через полчаса. Иначе не успеть.

— В Киев опять полетите? — спросил Паша, вынимая из принтера один за другим листочки с распечаткой.

— Вместе полетим! Ты, надеюсь, не против?

— Что-то интересное?

— Главный просил тебя взять, ты их утомил.

Паша скривил кислую рожу и сказал:

— Между прочим, я вывел на принтер ваш файл. Читать будете?

Он положил перед Дмитриевым на стол выплюнутые принтером листки. Распечатки накрыли мутное чеченское фото.

— Сейчас нет времени. Собирайся. Я должен сделать еще пару звонков.

— У меня чемодан готов! Только статью сдам. И можно ехать. Давно в Киев хотел прокатиться. Повода вот все не было.

Оба звонка были очень неприятными. После возвращения из Чечни Макар Иванович только зашел домой, обещал жене, что выходные проведет вместе с ней, и теперь предстояло трудное объяснение. Выждав, пока молодой журналист покинет кабинет, он набрал свой домашний номер.

«Где же они все? — подумал он, когда после второго гудка включился автоответчик. — Впрочем, так оно проще!»

Продиктовав на автоответчик столько ласковых слов, на сколько хватило его фантазии, Макар Иванович вынул свою записную книжку и набрал код Киева.

— Зоя? — спросил он, когда услышал опять этот тихий, подавленный женский голос. — Зоя, это Дмитриев беспокоит. Корреспондент газеты «События и факты». Мы договаривались с вами встретиться несколько дней назад. Помните?

— Конечно. Я ждала вашего звонка!

— Зоя, давайте встретимся завтра.

— Почему завтра?

— Потому что я еще в Москве.

— Хорошо. Давайте завтра.

— Вы свободны утром?

— Свободна.

— Где бы лучше? Давайте на Крещатике возле почтамта. В десять утра.

Дмитриев не мог видеть ее улыбки, но почему-то подумал, что она улыбнулась. Вероятно, все гости города назначали свидание на Крещатике возле почтамта. С каких это пор он стал гостем города?

— Хорошо, — сказала она. — Я приду. В десять на Крещатике. Только не забудьте, вы обещали мне хороший ресторан.

2

Полученные и распечатанные материалы остались в кейсе Паши, и Дмитриев вынужден был разбудить молодого журналиста, с такой легкостью отключившегося в самолетном кресле. Паша вынул листки, защелкнул замочки кейса, убрал его и снова откинулся на своем сиденье. Рассказанная по дороге в аэропорт история киевских злоключений Дмитриева почему-то вызвала у него приступ сонливости. Еще при оформлении билетов Паша неприлично зевал.

«Может быть, он ждет, что приснится? — размышлял Дмитриев, уже погружаясь в чтение. — Вся интуиция во сне? Изучил тему, и на боковую, а проснулся — статья уже в голове, готова от заглавной буквы до последней точечки».

В самолете мало кто спал. В иллюминаторе чернота, вокруг негромкие голоса, шуршание газет, неприятное чавканье. Дмитриев, читая, шевелил губами. Нужно было сосредоточиться.

«Тимофеев Александр Алексеевич, родился в Киеве 2 апреля 1955 года. В 1976 году окончил второй медицинский институт. Специализация- хирургия. С 1977 по 1982 год работал в онкологическом центре в Москве. В 1983–1984 годах он становится одним из организаторов МОЦ (Малого онкологического центра). Тимофеев был первым главврачом центра.

Клиника быстро строилась, ее материально поддерживают как Россия, так и Украина. В 1990 году государственное финансирование центра было полностью прекращено, но МОЦ при поддержке независимых коммерческих структур продолжил свое строительство…

Тимофеев участвовал в нескольких международных симпозиумах. Выдвинул методику, которую посчитали недостаточно проверенной и малоэффективной. Поэтому международный авторитет МОЦ упал. Упали и доходы. В 1985 году после смерти больного, имевшего влиятельных родственников, А. А. Тимофеев был в судебном порядке на пять лет лишен права врачебной практики, после чего не покинул МОЦ, а занял там же место директора. В 1990 году, восстановившись как главный врач, сохранил и директорскую должность. Громкое уголовное дело привело к потере всякой высокой поддержки, и в последние годы клиника строилась на собственные деньги. Основной доход клинике приносят больные из-за рубежа. Украинцев МОЦ принимает практически бесплатно».

Самолет шел уже на посадку. Внизу под иллюминатором Макар Иванович увидел желтые прямые линии посадочных полос, которые казались тоненькими-тоненькими ниточками. И на этих ниточках висела, раскачиваясь, огромная, непроглядная киевская ночь.

«Определенно, этот Тимофеев остро нуждается в деньгах. — Макар Иванович осторожно потряс за плечо

Пашу, тот засопел и попробовал перевернуться на бок. — Тут не перепутаешь. Главное- деньги. Большие деньги. Нужно понять, какая связь между тем, что ему нужны деньги, случаями эвтаназии и радиоактивным мертвецом, похороненным вместо другого человека. Нужно найти логику во всей этой чертовщине. Главный мотив, кажется, понятен».

— Граждане пассажиры! — раздался усиленный репродуктором голос стюардессы. — Наш самолет, совершающий рейс «Москва — Киев», идет на посадку. Просьба пристегнуть ремни. Московское время 22 часа 20 минут.

«Мог бы и сегодня с ней встретиться, — подумал Дмитриев, опять пихая в плечо молодого коллегу. — И гостиницу не забронировал, дурак. Теперь придется маму среди ночи разбудить».

3

Очень громко тикали стенные часы. Звук, знакомый с детства. Будто никуда и не уезжал: звонкое частое потрескивание, щелчок — раньше на этом месте часы отмечали протяжным звоном час, снова потрескивание. Казалось, что, и не открывая глаз, он видел медный медленный маятник. Солнце, проходящее сквозь штору, согревало лицо. Проснувшись, Макар Иванович долго лежал в ожидании, когда подойдет мать. Ночью, вломившись, он просил ее разбудить не позднее восьми часов, и теперь ему было почему-то неловко. Нужно все-таки было позвонить домой, хотя бы уже отсюда по междугородке. Обидятся же. И правильно сделают, что обидятся. Подобных шуточек с автоответчиком он еще ни разу себе не позволял. Наверное, жена уже звонила. Впрочем, не в ее привычках его разыскивать.

Мать ушла, не разбудив. Он понял это не сразу, а когда понял и присел на постели, разглядывая часы, почти испугался. Почему?

Было без пяти минут десять. На столе лежала записка.

«Должна была уйти раньше. Будить не стала, извини. Я надеюсь, ты сам вовремя проснешься. В холодильнике котлеты. Больше ничего нет. Покорми своего товарища, а то он такой тощенький, страшно смотреть. Буду поздно вечером. Надеюсь, еще увидимся. Мама»

Паша спал на кухне. Его босые ноги свешивались с полосатого желтого матраса и почти касались пальцами линолеума.

— Подъем, тощенький!

Когда Макар Иванович сдернул с него одеяло, молодой журналист закричал, замахал руками и чуть не свалился с раскладушки. Он сел, недовольно потирая глаза.

— Почему тощенький? — спросил он, одарив Дмитриева мутным взглядом. — Хотя верно! — Не вставая с раскладушки, он попытался сделать несколько легких гимнастических упражнений. — Поесть никогда не мешает. Со вчерашнего утра, представляете, ничего не жрал.

Постояв под ледяным душем и жестоко растерев тело махровым полотенцем — он поступал так последние два года, с тех пор как пришлось отказаться от кофе, — Макар Иванович быстро оделся. Судя по звуку, на плите уже закипал чайник.

— Тут котлеты в холодильнике! Можно, я одну возьму?

Пиджак висел в шкафу на плечиках, Дмитриев не стал его вынимать, только вытащил булавку-дозиметр. Паша стоял перед распахнутым холодильником, из которого на него шел пар. Дмитриев протянул руку с булавкой к белой ледяной шубе. Легкий треск сразу испортил настроение.

— В городе что-нибудь перекусим! — сказал он. — А пока чайку попьем. — Он поднес дозиметр к хлебнице, щелчки смолкли. — С хлебушком!

До назначенной встречи оставалось около сорока минут.

Макар Иванович рассчитал, что, хотя в Киеве все близко и по московским меркам почтамт совсем рядом, на дорогу все-таки уйдет время. Он прихлебывал слишком горячий чай и пытался сообразить, каким поручением нагрузить пока Пашу. С собой его брать он никак не собирался. Оставив недопитую чашку на кухонном столе, он быстро переоделся и, уже надевая плащ, приказал:

— Поедешь в клинику. Посмотришь.

Паша сидел на табуретке посреди кухни и смотрел на него — скорбно-ироническая фигура, подпирающая подбородок рукой, в глазах молодого журналиста была скука.

— Посмотрю! — сказал он. — Но только вы конкретизируйте задачу, на что именно я должен там посмотреть!

Пощелкивали неприятно часы, этот звук опять напоминал чем-то звук счетчика. Дмитриев вернулся в комнату. На столе, на телефонном аппарате лежало солнце. Трубка оказалась теплой. По памяти, не вынимая записной книжки, он набрал номер. Глядя на постную рожу молодого журналиста, на свисающий с неприбранной раскладушки полосатый матрас, он вдруг понял, что нужно делать. Проснулся бы вовремя, сразу бы сообразил, а теперь непонятно. Если Валентины нет на месте, придется Паше смотреть дома телевизор.

Громкий гудок оборвался, в микрофоне загудело, это включился факс.

«Должна она быть на месте, — подумал Дмитриев, отодвигая штору и разглядывая яркую живую улицу. — Рабочее же время!»

— Валентина Владиславовна? — спросил он наудачу.

— Макар?

— Я в Киеве. У меня к тебе небольшая просьба, Валя, ты не могла бы…

— Погоди, — сказала она. — Хорошо, что ты позвонил… — Было слышно, как она прикрывает ладонью трубку. — У нас тут неприятности. Ты меня слышишь, Макар Иванович? — Она почти шептала. — Приезжай. Ты можешь сейчас к нам подъехать?

— Не могу.

— Плохо! — она вздохнула. — Когда же мы увидимся? Давай вечером?

— Не знаю, Валя, смогу ли вечером, не знаю… Стоп, у меня есть идея, давай я к тебе подошлю своего мальчика. Мы вместе в Киеве. Он и соображает получше моего…

Целую минуту в трубке сохранялось молчание. Металлическая черная стрелочка на часах еще подвинулась. Он опаздывал, и это было очень неприятно. Нужно было выходить, а он не мог оборвать разговор, зашедший в тупик.

— Хорошо! — сказала Валентина. — Присылай мальчика. Что за мальчик?

— Павел Новиков. Ты, наверное, видела его репортажи.

— Видела. Присылай. Я надеюсь, вечером мы все-таки увидимся… Извини, больше не могу говорить. Когда его ждать?

— Ну, я не знаю… — Дмитриев посмотрел опять на часы. — Часа через полтора!

Желая сократить время опоздания, он выскочил из троллейбуса, кинулся бегом. Выйдя из квартиры, он даже не застегнул плаща, только продиктовал Паше адрес МОЦ и велел убрать раскладушку. Верхняя пуговица так и осталась незастегнутой, шарф сбился, и горло обдавало приятным ветерком. Проскочив подземный переход, Макар Иванович, с трудом переводя дыхание, приостановился, глянул вверх и понял, что не зря бежал. Сцена знакомства повторилась в деталях. Он поднимался по ступенькам, подняв руку и сдавив противную говорящую булавку, а она спускалась вниз. Шикарная норковая шуба подметала грязные ступени, но, присмотревшись к лицу Зои, он теперь определил цвет глаз. Глаза были, оказывается, светло-карие, большие, это были глаза обреченного человека.

4

Высокая, худая, лет тридцати пяти — сорока, в распахнутой дорогой шубе, она вдруг остановилась перед ним посредине лестницы. Роскошные полы ее шубы вздрогнули, она приподняла их. Зажимая пальцами дрожащий счетчик, он почему-то опять подумал, сколько же стоит такая шуба. Тысяч десять в СКВ, не меньше. Сколько нужно проходить в такой шубе, чтобы умереть? Месяц? Год?

— Я опоздал! — сказал он, выдергивая булавку из ворота и убирая ее, зажатую в кулаке, глубоко в карман. — Проспал, представляете?

Он ощутил сильную неловкость. Нужно было что-то предложить, а он не знал что. Мимо спешили люди. Сквозь женские растрепанные волосы горело весеннее киевское солнце. Он стоял очень близко, и дрожание в кулаке не унималось. Жалила и жалила в ладонь маленькая металлическая оса.

— Ничего! — сказала она. — Мне интересно… Пойдемте. Что мы встали, как дураки?

Она подправила волосы, и движение было, как у лунатика, слепое. Тонкая рука в перчатке будто оттолкнула несуществующее препятствие. Выскочила из волос и упала на ступеньку длинная серебряная шпилька. Она улыбнулась, вероятно ощутив его неловкость, взяла под руку. Дозиметр от этого движения уколол больно в ладонь.

— Пойдемте. — Голос у нее был почти такой же тихий, как по телефону. — Вы обещали сводить меня в ресторан.

В прошлый приезд, несколько дней назад, все вокруг таяло, и было значительно теплее. Теперь снег сошел, вокруг стало сухо и чисто, пора появиться на улицах железным тележкам с мороженым, цветам на каждом углу, гирляндам невесомых красных и желтых шаров, но вдруг температура воздуха резко упала. На солнце все пятнадцать градусов тепла, а в тени минус. Пританцовывая перед квадратными огромными стеклами закрытого ресторана, Макар Иванович понял: в это утреннее время подобные заведения все закрыты. Он никак не мог сообразить, что же теперь делать. Он не выспался, и мысли путались.

— Вы знаете, на что это похоже? — припадая лицом к стеклу, спросила она. Он постучал ногами, покачал головой. — Так же выглядело кафе в Чернобыле через неделю после аварии. Столики, скатерки белые, мозаика… И ни одного человека! Пойдемте. — Она потянула его за рукав. — Здесь есть небольшое кафе, думаю, там уже открыто.

Синеватая прозрачность ее щек, красная шелковая блузка с золотыми металлическими пуговичками (Макар Иванович припомнил: в первый раз была белая, и верхняя пуговка оторвана), плиссированная серая юбка, перчатка, брошенная на стол, — кожаный комок. Тонкая, будто высохшая рука, приближающая медленно к губам маленькую круглую чашечку с кофе, — все это, каждая деталь, каждое ее небольшое движение, так же как и ее молчание, непонятным образом волновали Дмитриева. Они сидели друг напротив друга в очень уютном, ярко освещенном кафе, даже какая-то музыка играла. Столик был такой маленький и низкий, что коленями он ощущал ее ледяные, затянутые в капрон колени. По улице снаружи двигались люди — хаотичная слепая толпа, а он все пытался сообразить, что можно сказать теперь. Мысли путались, он вспоминал о жене, о записи на автоответчике и отводил глаза от этих темных тонких губ, влажных от кофе, от этих светло-коричневых глаз.

— Вам интересно с мертвецом?

Вопрос был неожиданным, быстрым, в лоб, как удар.

— Что? Простите?.. Я не понял, Зоя!..

Она опять пригубила кофе из своей чашечки, и в ее безумных глазах всплыло отчетливое, с трудом подавляемое бешенство, голос зазвучал резче, но оставался спокойным:

— Вы же журналист, я читала ваши материалы. Вам нравится копаться в подобных вещах!.. — Она махнула по столу широким рукавом, и жужжащая в кармане иголка опять уколола. — У вас же счетчик. Вы же все сразу про меня поняли?.. Или вы давно мертвецов не видели?

— Почему не видел? Я только что был в Чечне. Там… — В памяти Дмитриева всплыла ясно телефонная будка, женское мертвое тело в задранном черном пальто, запах гари и звон в ушах от глухоты. — Впрочем, не важно. Если вы не хотите, я не стану ни о чем спрашивать. Просто давайте посидим…

— Спрашивайте! — Она отвела глаза, голос ее опять упал до шепота, глаза померкли. — Может быть, я хочу, чтобы вы написали обо мне… — Она нервно отхлебнула кофе. — Или вы подумали, что дамочка желает посетить на халяву ресторан? Спрашивайте, иначе зачем я на вас время трачу! У меня его очень мало.

В спешке он не взял диктофон. Полез в карман за авторучкой, но передумал. Если сейчас разводить писанину, все сорвется. Путаница в мыслях и неловкость ушли на второй план, Макар Иванович ощутил азарт. Такой азарт овладел им однажды, много лет назад, когда на шахматном турнире он вдруг почувствовал напряженное приближение победы. Такой азарт появлялся, когда острая тема, идущая в руки, могла в любую минуту ускользнуть. Чего стоят тысячи жертв, данные одним росчерком, по сравнению с одной искалеченной судьбой? Тысячу жертв на себя не примеришь, а чужую судьбу вполне. Как чужую одежду. Если же пугающая личная картинка возникает на фоне большого разрушения, катастрофы, то вот где настоящая журналистская удача.

— Спрашивайте! — повторила она и, накрыв ладонью, смяла лежащую на столе перчатку. — Вы, наверное, хотите знать, давно ли я хожу в этой шубе?

— Где вы ее купили?

— Мне ее подарил муж. Двенадцать лет назад. Но как-то она мне не нравилась, очень дорого и пойти в ней некуда. Когда муж умер, я вынула ее и назло себе стала носить.

Диктофон не понадобился, несколько имен запомнить несложно, а простая история оказалась настолько невероятной, что при всем желании не забудешь. Макар Иванович не перебивал женщину. Вопросы были не нужны, они могли только помешать, сбить ее.

Муж Зои был одним из первых пожарников, брошенных после аварии на четвертом блоке в самое пекло, он умер в Москве через несколько месяцев после катастрофы.

— Нас две дуры такие. Я и Татьяна, мы обе сначала эвакуировались в первые часы, а потом сидели в Москве, ждали, пока они умрут, мальчишки наши. — Голос ее звучал ровно, на одной ноте, тихий и печальный. — Потом вернулись в Киев. Я не хотела жить. Нет, правда, думала удавиться, а потом решила, что слишком жирно будет, в петлю-то, слишком жирно! Хорошо, у меня здесь сестра.

Светка младше меня на пять лет. Не ладили мы раньше, а теперь как-то сошлись. Когда разрешили вещи из своей квартиры в Припяти взять, мне удалось вывезти эту шубу. Такая казнь для себя медленная. Он так радовался, когда мне ее подарил, а я, дура, нос воротила. Хорошо, счетчиков ни у кого нет, а то бы, наверное, меня арестовали. Я же везде в ней хожу! Но конечно, это была игра. Затянувшееся самоубийство, в которое не до конца веришь. Год назад встретила другого человека. Забеременела…

Она сидела напротив Дмитриева с закрытыми глазами, и из-под ресниц, отражая солнечный яркий свет, выбивались слезы. Кулак ее разжался, и на стол выпала коричневая мятая перчатка. Обе чашечки были пусты, только на донышке темная гуща, коричневый налет. Дмитриев пальцем двигал по столу чашечку.

— Вы сказали, была еще какая-то женщина. Татьяна? — спросил осторожно он. — Где она теперь?

— Не знаю!

Она взяла пустую чашечку, поднесла к губам. Поставила.

Твердые коленки, затянутые в капрон, толкнули Дмитриева, и Зоя поднялась из-за стола.

— Пойдемте. На нас смотрят. Пойдемте отсюда.

5

Они стояли посреди тротуара, Дмитриев почему-то хотел взять ее за руку и все не мог. Зоя запахнула свою норковую шубу, темный ворс шевелился, искрил в сильном свете дня. Спутанные волосы покрывали женское бледное лицо, дрожали на мягких высоких плечах. Вдруг нервным движением головы она отбросила их назад.

— Уходите! — сказала Зоя, сама не двигаясь с места. — Можете писать об этом. Но больше, надеюсь, мы не увидимся!

Короткий рассказ, уже отпечатавшись в профессиональной памяти Дмитриева, ушел куда-то на второй план, освобождая пространство для неловкости. Он никак не мог сказать несколько простых вежливых слов, повернуться и уйти. В голову лезли какие-то мелочи. Он разглядывал тонкую белую шею в пышном вороте. Зоя чуть поворачивала голову, и шея казалась каким-то мраморным скользящим штырем. Заглядывая в глаза, опять пустые, лишившиеся цвета и влаги, Макар мучительно вспоминал, что должен делать дальше, какие на сегодня были еще планы, вспоминал и не мог вспомнить.

— Я вас очень напугала? — уже помягче спросила она. Дмитриев охотно кивнул.

— Простите меня… Пойдемте! — Она взяла его под руку и потянула.

Шуба припала к его плащу, от ворота пахло чуть-чуть духами, может быть, от волос, а при каждом шаге, когда норковый рукав опускался, можно было ощутить жутковатую вибрацию в кармане.

«Не больше, чем посетить лишний раз рентгенкабинет, не больше… — убеждал он себя, со всею ясностью понимая, что наплевать ему на эту невидимую смерть. — Все равно придется еще раз поехать в зону АЭС, там и в воздухе больше рентген, чем в этих мехах!..»

— Честно говоря, я подумал, что вы купили ее. Где-нибудь в комиссионке, — сказал он заранее приготовленную в самолете фразу. — Глупо, правда?

— Вы думали, я дура?

Она сильнее прижалась к нему. Волосы касались щеки Дмитриева, он с трудом различал идущих навстречу прохожих, улавливал как во сне отдаленный гул машин. Сквозь шубу он чувствовал, как дрожит тело этой чужой женщины. В напряжении начисто пропадали не только автомобильные гудки и голоса улицы, пропадало жужжание счетчика.

— Кто-то же вывозил меха? — спросил Макар Иванович, стараясь ступать с ней в ногу. Он очень боялся неверного движения, боялся быть неправильно понятым, боялся спугнуть. Чувство, овладевшее им, походило на боль, но боль была сладкой. — Честно говоря, я хотел узнать у вас адресок той комиссионки, где вы купили…

— Шубы, ковры, свитера — на все это был наложен запрет, — отозвалась она. — Обручальное колечко — его помоешь, замеришь, и все- чисто, многие только хрусталь один вывозили, хрусталь и люстры… Мы с Татьяной, собственно, шубу эту украли. Сами у себя украли. — Опять голос Зои звучал ровно, но сердце под страшным мехом болезненно сбивалось на каждом слове. — В первый месяц не было полного ограждения, проскочили на ее машине по проселку, минуя контроль! Татьяна потом тоже вернулась назад… — Вдруг Зоя остановилась, остановился и Макар Иванович. — Погодите-ка! — вспомнила она. — Вы сказали, в комиссионку?

— Сказал!

— Пойдемте! — Она развернулась и потянула Дмитриева в обратном направлении. — У вас будет хороший репортаж! — Она почти бежала. — Есть такая комиссионка. Как же я сразу-то?..

— Далеко это?

— Полшага! Здесь неподалеку магазинчик один.

— Вы уверены?

Она остановилась, переводя дыхание:

— Абсолютно. Эта вещь точно из Припяти, перепутать я не могла. Таких больше вообще нет. Штучный товар. Коллекционная вещь. Сами увидите.

Витрина была небольшой, и огромная шуба занимала ее почти всю. Надетая на манекен, светлая, невероятно изысканной формы северная лиса. Освещенная солнцем, такая шуба на черном бархатном фоне могла бы остановить на бегу любую самую деловую женщину. Дорогой манекен улыбался неподвижно красными губами. У него были стеклянные голубые глаза. На двери комиссионного магазинчика висел колокольчик, когда ее толкали, колокольчик мелодично позвякивал.

— Я не пойду, — сказала Зоя. — Если я в этом пойду с вами, могут возникнуть сложности. Давайте, я здесь подожду!

Дмитриев толкнул дверь, мелодично зазвенел колокольчик, и, как эхо, зазвенел вынутый из кармана маленький дозиметр. Безразлично взглянув в сторону выступившего навстречу охранника, Макар Иванович подошел изнутри к витрине и прижал ладонью японскую булавку к стеклу. Расстояние от булавки до шубы было сантиметров пятнадцать, но, судя по взревевшему дозиметру, мех был заряжен намного сильнее по сравнению с норковой шубкой Зои.

— Отойдите от витрины!

Охранник в защитного цвета облегающем костюмчике вразвалочку приблизился, вытянул короткую резиновую дубинку и угрожающе встал рядом с Дмитриевым, расставив ноги. В магазине находилось в эту минуту человек пять покупателей, все лица оказались повернутыми в их сторону.

— Шубу нужно убрать с витрины! — Макар Иванович в раздражении пихнул охранника в грудь. — Где у вас тут директор?

— Она краденая, краденая? — спросила с восторгом в голосе одна из покупательниц, отступая назад, почти за прилавок. — Краденая?

— Она радиоактивная! — сказал Макар Иванович и сам удивился глухому звучанию собственного голоса. — Советую всем выйти из магазина. Это опасно!

6

К вечеру температура упала, и Киев, снова накрытый дождем, медленно обращающимся в противный мокрый снег, совсем уже испортил настроение Макару Ивановичу. Когда его выпустили наконец из отделения милиции, он взял такси. Город показался полупустым и печальным, каким-то даже безумным. Мокрые стены домов, редкие прохожие, машины, разрубающие на скорости покрытые тонкой пленкой лужи, шелест и поскрипывание во всем.

Мать открыла дверь и без слов пропустила его в квартиру. Снимая отяжелевший от влаги свой подбитый мехом плащ, Дмитриев сразу увидел довольную физиономию Паши, который сидел, как и утром, на табуретке посреди кухни, но если утром он грустно подпирал голову, то теперь жадно что-то ел.

— Как дела, Макар Иванович? — спросил он. — Встретились?

— Встретился!

Дмитриев приложил палец к губам, он не хотел, чтобы мать услышала их разговор, и Паша в ответ приложил к своим губам вилку.

Только уже ночью, когда мать заснула, Макар Иванович тихо выбрался из постели и прошел на кухню. Он притворил за собою дверь, присел на табуретку и потряс молодого журналиста за плечо.

— Был в клинике? — спросил он шепотом.

— Был.

— Ну и как?

— Анализы сдал, завтра ложусь на обследование. Вы-то где были? Нашли шубу?

— И не одну! — сказал Макар Иванович. — До восьми вечера протоколы подписывал.

— А чего так долго?

— Здесь милиция «москалей» не любит, поэтому и долго. Рассказывай, что у тебя? Каким образом ты собираешься лечь в больницу и зачем тебе это надо?

— Вы против?

— Посмотрим, это зависит от того, что ты мне сейчас скажешь.

Тонкие белые занавески, натянутые на нижней части окна, походили на два маленьких квадратных экрана. Оба эти экрана были ярко освещены снаружи, и по ним рябью пробегали тени. Дождь окончательно превратился в снег и пошел гуще. Устраиваясь поудобнее, Паша перевернулся на бок на своей поскрипывающей раскладушке, поправил одеяло.

— Встретился я с вашей Валентиной Владиславовной, — бодрым шепотом объявил он. — Напугали вы ее крепко, Макар Иванович. Она хочет уходить из клиники, но боится, что если уйти тихо, а потом все эти дела всплывут… Вы знаете, наверное, у нее большая поздняя любовь. Муж — депутат в Раде… В общем, она испугалась за его карьеру.

— Давай без лирики, — попросил Макар Иванович, прислушиваясь.

Он смотрел на квадрат занавески, движение света немного отвлекало от сна. Он опасался, что мать может проснуться от звука их голосов, и прислушивался. Но шорох снега смешивался только с пощелкиванием часов.

— Без лирики, так. Давайте одни факты, — сказал Паша. — Факт первый: в тридцатикилометровой зоне позавчера патрули обнаружили труп. Там какая-то забегаловка прямо на шоссе, в десятикилометровой зоне, рядом с бензоколонкой. Так вот, внутри этой забегаловки он и лежал. Никаких ран на теле, замерили на радиоактивность одежду, тоже в норме. Так что получается, он не из зоны шел, а в зону. Привезли его в центральный морг, сделали вскрытие, установили причину смерти и выясняется: скончался человек от болевого шока. Вскрытие показало рак на последней стадии. Также вскрытие показало, что этот гражданин незадолго до смерти подвергался интенсивной химиотерапии. Данных оказалось достаточно для запроса. Оказывается, подобные больные все фиксируются. Стали проверять и выяснили, что по документам Антонов Виктор Степанович действительно проходил курс лечения в МОЦ и лежал несколько дней в той самой загадочной палате под номером семьсот семь. Но дальше ничего непонятно. То ли он был выписан из клиники за сутки до своей смерти, то ли просто убежал. Никакой информации по этому поводу.

Слушая молодого журналиста, Дмитриев боролся со сном. Он немного завидовал теперь Паше. Только в молодости работа может захватить тебя настолько, что обо всем забываешь. Глаза Макара Ивановича отяжелели и смыкались. Но достаточно ему было встряхнуть головой, как в памяти всплывало бледное лицо Зои, сердце чуть-чуть сжималось, и от этой маленькой боли он просыпался. Внимание восстанавливалось, и голова начинала работать.

— Факт второй! — продолжал Паша. — Есть основания полагать, что мертвое тело, случайно найденное патрулем, вообще должно было исчезнуть. Этот Антонов попал под нож патологоанатома по чистой случайности.

— Прости, не понял я что-то логики! — Дмитриев опять встряхнул головой. — Нашли труп без документов, так? — Паша кивнул. — Доставили в морг. При чем тут случайность?

— Не должны были его доставить в этот морг! — сказал Паша. — Вообще-то я сам сначала запутался, но потом выяснилось, что у МОЦ с Министерством энергетики существует коммерческий договор по перевозке и последующему вскрытию трупов из зоны АЭС. Мертвое тело, обнаруженное в «десятке», должны были забрать санитары Тимофеева, но то ли связь плохо работала, то ли перепутали документы, в общем, труп забрали менты и доставили в морг судебной медицины, где и было проведено вскрытие.

— Я так понимаю, договор подразумевает не столько услуги по вскрытию, сколько неразглашение деталей? — спросил Дмитриев.

— Что-то вроде того. Он совершенно официальный, этот договор. Никакой секретности. Основанием подобного альянса являются работы Тимофеева по медицинской радиологии. Так что выходит очень логично. — Голос его стал ехидным. — И в результате оплошности мировой науке был нанесен ущерб.

— А по профессии Антонов водитель? — спросил Макар Иванович.

Паша отрицательно покачал головой и сделал торжественное лицо.

— Инженер-энергетик, — сказал он совсем уже довольным голосом. — До аварии работал на АЭС! В восемьдесят четвертом был уволен. Но в восемьдесят шестом, почти перед самой катастрофой, восстановился в прежней должности.

— Причина увольнения?

— Подробности отсутствуют. Там было какое-то служебное расследование. Похоже на то, что кто-то крал со станции, стратегическое сырье. Но не стали выносить сор из избы. Никаких фактов.

— Это глупость, — сказал Дмитриев. — При социализме никому и в голову не могло прийти уран продавать налево.

— Может, и так, — Паша весело глянул на него, — скорее всего, так. За последние годы сознание перевернулось. Другие мерки. Но, я думаю, не стоит эту версию совсем уж сбрасывать со счетов. Я навел справки, последние два года Антонов не работал. Схватил приличную дозу, жил здесь в Киеве, получал пенсию. Кстати, неплохие деньги. Интересно только, что это его туда потянуло? Что ему было нужно в Припяти?

— Все? — устало спросил Дмитриев.

— Почему же все? Нет. Вы хотели шофера найти, так есть и шофер. Валентина Владиславовна ваша подняла по моей просьбе некоторые документы, и выяснилось, что около трех недель назад из зоны АЭС по договору с Укр-энерго был доставлен в клинику труп некого П. Н. Трофименко. Официальный диагноз: множественные пулевые ранения. По документам капитан запаса, работал по договору в десятикилометровой зоне. В общем, ничего особенного, похоже на обычное мародерство. Там вообще много воруют. Он пытался прорваться на машине через пост, не остановился вовремя, и его просто покрошили из автоматов. Правда, непонятно, зачем ему понадобилось таранить железный шлагбаум? В машине ничего не нашли.

— Но при чем тут?.. — Сонливость, породившая в Дмитриеве легкое раздражение, все-таки путала мысли. — Извини, Паша, но я не понимаю…

— А вот при чем, — ухмыльнулся молодой журналист. — Все вроде нормально, не было такого больного в МОЦ, не зарегистрирован. Но тут уж ваша Валентина расстаралась. По картотеке-то его нет, но при сравнительном анализе вскрытия и истории болезни одного из пациентов обнаружились странные совпадения. Некий Александрович В. П., водитель первого класса, около месяца назад был выписан из клиники на последней стадии болезни, с диагнозом рак горла и обширными метастазами, захватившими область грудной клетки и живота. И странное дело: группа крови у этого Александровича, как и у Трофименко, та же, первая, возраст примерно одинаковый, рост одинаковый. А обследовавший тело Трофименко врач так и записал в карте, шутник: смерть наступила от прямого попадания пули в сердце, но все равно бы умер от рака горла с обширными метастазами грудной клетки и живота.

— А там не сохранилось случайно фотографии этого Александровича? — спросил Дмитриев.

— Фотографии Александровича, конечно, нет. Кому придет в голову фотографировать ракового больного при выписке? Зато фотографий Трофименко хоть отбавляй. Фас, профиль, в полный рост. Отдельные части тела.

— Что, серьезно?

— А как вы думаете, если они проводили судебно-медицинскую экспертизу. И вот что главное. У Александровича был рак горла. При раке горла на последней стадии больной не может говорить, и, чтобы он мог как-то общаться, больному в горло вставляют специальную стеклянную трубку. Так вот. На фотографии Трофименко совершенно ясно видна эта трубка.

— Паша, откуда такие познания в медицине?

— Это Валентина обратила внимание, — смутился молодой журналист. — Я бы не догадался. Там вообще отвратные снимки. Эту трубку, ее и не видно почти. Больше похоже на брак при печати.

— Погоди, погоди! — Макар Иванович осторожно перевел глаза с белого квадрата занавески сначала на чисто вытертую поверхность стола, потом на край полосатого матраса. Ухватив какую-то мысль только краешком сознания, он пытался сосредоточиться, поймать суть. — Так что у нас выходит — Трофименко и Александрович одно и то же лицо?

— Выходит, так!

— Слушай, Паша, а там были крупно фотографии его рук?

— И левая и правая… Левая в кулак зажата.

— Паша, на правом запястье, припомни только хорошенько, на правом запястье этого Трофименко была татуировка?

— Да.

— Хочешь, скажу какая?

Паша удивленно посмотрел на Макара Ивановича, он даже заморгал от радостного удивления. Приоткрыл рот.

— Там у него на руке должен быть наколот якорь. Якорь в объятиях какого-то морского змея. Правильно. Был?

— Была такая татуировка… А вы думаете, тот самый? Это тот самый радиоактивный покойник, тот, которого в церкви отпевали вместо вашего фронтового друга? Все-таки я тупой, мог бы и сам догадаться. Они загримировали труп и выдали его родственникам.

— Не так просто загримировать труп, чтобы родственники опознали! Но дело не в этом!..

В голове Макара Ивановича сложилась мгновенно сложная комбинация. Он совершенно проснулся. Желая сразу же проверить свою идею, Дмитриев сделал знак Паше, чтобы тот замолк, и сам вышел из кухни. Остановив-шись над постелью матери, он некоторое время разглядывал ее лицо. Мать спала на спине, дыхание спокойно, седые волосы смешно разбросаны по подушке. Сняв со стола телефонный аппарат, он перенес его в кухню и, подсунув провод, опять притворил дверь.

— Четыре часа уже, между прочим! — тихим свистящим шепотом проинформировал Наша.

Но Макар Иванович не обратил внимания.

— Зоя? — спросил он, когда, не выдержав до конца и первого гудка, на том конце женская рука сорвала трубку. — Зоя, куда же вы делись?

— У вас неприятностей мало было? — спросила она, и за этими словами, сказанными с тихой грустью, почти прозвучали совсем другие слова.

— Неприятностей хватает. Зоя, я хотел спросить у вас, почему вы решили, что шуба в витрине радиоактивна. Вы видели эту шубу раньше?

— Конечно, видела. Это шуба из знаменитой коллекции Волкова. За три дня до аварии на АЭС в Чернобыле устроили настоящий подиум. А на первое мая был назначен следующий, последний просмотр. После взрыва коллекция, естественно, как и другие меха, навсегда застряла в зоне.

— Какая, вы говорите, коллекция?

— Волкова! У него мировое имя и совместное предприятие, кажется с греками, я что-то читала, но могу путать… — Она замолкла, Макар Иванович тоже ничего не говорил, смотрел на занавеску. — Скажите, а почему вы позвонили? Только из-за шубы? — спросила она. — Или еще какие-то остались вопросы?

— У меня есть одна мысль! — неожиданно даже для себя сказал Дмитриев. — А что, если нам завтра немного с вами прокатиться? Как вы отнесетесь к небольшой деловой поездке?

— Куда?

— В Припять. Я подумал, что нужно нам поскорее избавиться от этой проклятой шубы. Сжечь мы ее не можем, подвергнуть дезинфекции не можем, выбросить не можем. Так давайте мы просто вернем ее на плечики в шкаф, туда, где она лежала до 86-го года. Если не жалко, конечно, расставаться…

— Не жалко!

— Договорились? Вернем шубу?

— На антресоль… В мешок с нафталином.

— Значит, я заказываю для вас пропуск?

На этот раз пауза получилась совсем уже длинной.

— Да, заказывайте! — выдохнула Зоя. Она всхлипнула, прикрывая трубку. — Спасибо вам!

7

Окошки регистратуры были закрыты. Паше почему-то захотелось схулиганить, пройти вдоль этих аккуратных окошек и постучать в каждое. Но конечно, он сдержался.

Наполненный солнцем огромный мраморный холл первого этажа МОЦ был совершенно пуст. Металлические белые двери, ведущие во внутренние помещения, плотно притворены. Задирая голову, Паша обошел помещение по кругу, разглядывая яркие мозаичные панно, изображающие подвиги советских хирургов. Фонтан в центре зала вяло функционировал. Паша подставил ладонь под струю. Вода оказалась теплой. Обмакнул лицо. Немного закружилась голова.

«С недосыпу, наверное, — подумал Паша. — Весна, витамины нужно жрать! — Ощущая бессознательную тревогу, он подумал, что Макар Иванович, вероятно, уже оформил все документы — с его связями это быстро делается — и теперь катит на машине в сторону Припяти. — Можно было с ним поехать… Зачем мне понадобилась вся эта игра в доктора и больного? Глупость какая-то. Просто дурость!»

Часы над входом показывали 10.05. Валентина Владиславовна обещала ждать его в центральном холле в десять. Она чуть-чуть опаздывала, но и это чуть-чуть показалось ему очень неприятным. Потоптавшись возле фонтана, Паша присел. Кушетка была розовая, изящная, очень мягкая и совсем не подходящая для больницы.

Валентина Владиславовна появилась неожиданно прямо перед ним. Одетая в чистенький белый халатик и белые, чуть расклешенные брючки, из-под которых высовывались лакированные розовые носки туфель, депутатская жена выглядела значительно моложе, чем при вчерашней встрече. Накануне волосы были скручены в какую-то безобразную прическу, теперь они свободно лежали на плечах. Вчера губы были только чуть подкрашены, а теперь полный макияж — хорошо продуманная обворожительная картинка. В руке ее была зажженная сигарета.

— Ну и порядки у вас!

— Тише говори! — попросила она, указывая сигаретой на открытую металлическую дверь. — Пойдем!

— Я вас и не узнал бы на улице! — сказал Паша, послушно следуя за ней. — Как-то вы очень сильно в лице переменились!

— Разве? — удивилась она, выпуская новое облачко дыма.

— А что, у вас в онкологическом центре пропагандируется польза курения?

Кривая улыбочка скользнула по накрашенным губам Валентины.

В лифте они спустились вниз в подвальное помещение и остановились посреди отделанного белым кафелем длинного ярко освещенного коридора под округлым бетонным потолком.

— Сейчас я отведу тебя в приемный покой, — сказала Валентина. — Переоденешься, примешь ванну, потом в палату.

— Глупо как! — сказал Паша. Сильные потоки воздуха шевелили волосы Валентины, отчего было невозможно разглядеть выражение ее глаз, не понять: смеется она над ним или говорит серьезно. — Может, зря мы это с вами затеяли?

— Я не могу остаться в клинике на ночь, не вызывая подозрений, — сказала Валентина и прибрала волосы. Глаза ее были излишне накрашены, но совершенно холодны. — Не беспокойся, завтра я оформлю твою выписку.

— А я и не беспокоюсь, просто как-то мы вчера поговорили, а теперь мне кажется, смысла во всем этом маловато.

— Ночью в семьсот седьмую палату по распоряжению Тимофеева поместили нового больного, — сказала Валентина.

— Тоже шофер?

— Нет. Директор фирмы, торгующей за рубеж. Вчера вечером ему попытались сделать операцию, но, как в подобных случаях бывает, разрезали и сразу зашили. Он безнадежен. Я изучила результаты анализов и заключение хирурга, ему осталось максимум три-четыре недели. Я помещу тебя в семисотую, она рядом. Но решай сейчас, идешь ты или нет. У меня нет времени. Если Тимофеев обратит внимание на мое длительное отсутствие, у него могут возникнуть ненужные подозрения.

Она вытянула из пачки еще одну сигарету, но не прикурила. Паша переминался с ноги на ногу. Валентина мяла нервно пальцами сигарету.

— А какая пижама? — спросил Паша.

— В полосочку! — Все-таки она вынула зажигалку и прикурила, пустила тоненькую струйку дыма над его головой. — Финская!

— Согласен, — сказал Паша. — Пойдемте, всю жизнь мечтал понежиться в модной финской пижаме на кроватке в онкологии.

Через пятнадцать минут уже вымытый, с мокрыми волосами, с которых неприятно на лицо стекала вода, Паша сидел в кресле-каталке и не шевелился в ожидании своей участи. Ему предстояло почти целый день изображать тяжелобольного, и это нагоняло на молодого журналиста, испытывающего отвращение к актерской профессии, некоторое уныние.

— Валентина Владиславовна, а карта его где? — спросила немолодая медицинская сестра, заполняющая какие-то бланки за столом.

— Я сама оформлю документы, — сказала Валентина. — Отвези его в семисотую. Ты хорошо понял меня, Мыти-щев?

— А кто доставил? — спросила сестра. — Я должна записать, кто доставил в клинику.

— Своим ходом!

— Он ваш родственник, что ли? — полюбопытствовал санитар.

— Это имеет какое-то значение для тебя?

Тон, которым Валентина разговаривала с этими людьми, насмешил Пашу, таким ее голос стал властным и строгим, начальственным. Журналист даже зажмурился, чтобы сохранить подобающее раковому больному скорбное выражение лица.

Когда большой рабочий лифт мягко причалил и распахнулись двери, Паша спросил:

— А не перебор у вас тут с кондиционерами?

— Главный говорит: от запаха настроение меняется, — отозвался молодой санитар, выкатывая кресло из лифта в коридор. — От запаха депрессивное состояние, подавленность возникают… — Он катил кресло по коридору с такой скоростью, что невозможно было разглядеть в полутьме номера палат. — Но в палатах, конечно, все равно пахнет.

Кремовые ковровые дорожки, застилающие полутемные тихие коридоры, совершенно глушили всякий звук, и, когда кресло со всего разгону влетело в раскрытую дверь палаты, протяжный голос напугал журналиста.

— Еще одного покойника привезли! — сказал немолодой человек в такой же, как и у Паши, финской светлой пижаме. Волосы больного были совершенно седыми и коротко остриженными. Он, почему-то не поднимаясь с кровати, на которой сидел, свесив ноги, протягивал широкую плоскую ладонь для рукопожатия. — Не обижайтесь! — добродушно объяснил он. — Очень ее сглазить хочется, вот мы так и говорим.

— Кого сглазить? — пожимая протянутую руку, спросил Паша.

— Смерть очень сглазить хочется! — сказал больной, ладонь у него была, как бумага, легкая и сухая. — Сергей Константинович.

— А я Павел.

«Интересно, сколько от Киева до Припяти на машине ехать? — размышлял он, устраиваясь на кровати. — Тут километров сто пятьдесят, не меньше… Все зависит от того, какая дорога и какой водитель… Наверное, Макар Иванович добрался уже…»

8

Лежа на спине и подложив руки под голову, Паша изучал палату. Ничего особенного. Никакой особенной роскоши. Четыре кровати. В головах каждой кровати кнопки: «Радио» и «Вызов сестры». Небольшой полированный стол, четыре тумбочки. Все выдержано, правда, в одном стиле без обычной аляповатости, не исключено, что в этой клинике и палаты на двенадцать человек выглядят так же. Кроме него в палате было еще три человека, но двое спали. Один под капельницей спал беспокойно, голая рука, с которой свисали тоненькие прозрачные шланги, покачивалась, и казалось, прилепленные пластырем иглы вот-вот выскочат из нее. Другой скорчился на своей кровати, закутавшись с головой, и с виду даже не дышал, Паша так и не увидел его лица.

Санитар оказался прав, несмотря на бесшумную циркуляцию воздуха в палате все-таки пахло. Все время впитываемый мощными кондиционерами запах мочи и запах лекарств возрождался, еще не иссякнув, запах был неприятный.

Третий больной, просидев на своей кровати, наверное, час, с трудом поднялся и, отодвинув штору, встал у окна. Какое-то время Паша смотрел на его спину, одетую в мягкую пижамную куртку. Этот больной явно не испытывал острой боли, но даже в движении спины, в том, как он поглаживал ладонью седой ежик на голове, в нервозном дыхании читался страх.

— Сергей Константинович, а обедать сюда принесут или нужно куда-то в столовую идти? — спросил Паша.

— Это как хотите… — Он не обернулся даже. — Тут не строго. Нажмите кнопку, и сестра принесет сюда. Можете в столовую сходить, это в конце коридора.

— А курить где можно здесь?

— Лучше на лестнице. Там, — он показал рукой почему-то на капельницу, — больные курят там, рядом с телефонами…

Почему-то припоминая полуразрушенный дымящийся Грозный, где мертвые тела лежали прямо на улицах, а голодные дети меняли краденые боеприпасы на хлебные крошки, Паша поразился, что думает о войне с тоской, так, будто все это происходило очень давно, лет десять-пятнадцать назад, воспоминание было отдаленным и нестрашным.

«Оказывается, запах гари лучше, чем запах лекарств! — размышлял он, выстраивая возможную будущую статью. — Грохот бомбежки, когда к нему немного привыкнешь, значительно спокойнее, чем тишина онкологических коридоров, к тишине привыкнуть невозможно. Наверное, только в России каждые несколько месяцев умирает от рака народу больше, чем погибло в Чечне!

Хотя нужно будет проверить цифры, но точно же больше. Каждая третья смерть наступает от рака, это-то общеизвестно».

Он поискал глазами вокруг, сам не понимая, чего хочет, потом сообразил, что ищет авторучку и бумагу, разозлился на себя и вышел в коридор. Телефоны-автоматы размещались на стене большого лифтового холла, за автоматами была стеклянная узкая дверь, ведущая на лестницу. За дверью окно. Рядом с окном стояли большая пепельница, плевательница на черной железной ноге и такая же плевательница, полная каких-то неприятных кровавых сгустков. На белом узком подоконнике лежала пачка американских сигарет, на пачке коробок спичек.

В лифтовом холле никого. Паша взял сигарету, закурил, затянулся, выглянул в окно. Клиника стояла на возвышенности, и из окна открывался вид на новостройки. Кубы и квадраты совершенно одинаковых домов — безобразная сухая геометрия. Справа было видно шоссе. Летели на большой скорости цветные цепочки машин.

Докурив сигарету до фильтра, он вынул следующую, очень не хотелось возвращаться в палату. Какой-то трясущийся старичок опустил монетку в щель автомата и набирал номер. Кнопка лифта мигнула, бесшумно разъехались узкие двери. Вышла женщина в белом медицинском халате. В руках ее были завернутые в целлофан шикарные розы. У медицинской сестры было узкое бледное лицо, в ушах золотые треугольнички. Немолодое лицо, лет сорок пять, наверное, пятьдесят ей, отметил Паша. Морщинки замазаны, а губы, похоже, помадой совсем и не трогала, если только чуть-чуть. Затушив только что прикуренную сигарету, он проследил за женщиной. Чутье не обмануло. Встав в конце коридора, он увидел, как бесшумно она прошла до 707, скрылась за дверью, оставила цветы и тут же вышла.

Он вернулся в палату и прилег на койку, попытался сосредоточиться на своей воображаемой болезни.

— Зачем вы здесь? — все так же стоя у окна и не оборачиваясь, спросил больной. — Вы же здоровы!

— Почему вы так решили, Сергей Константинович?

— Видно!

— Что же видно?

— Вы слишком любопытны, и это видно. — Он говорил медленно, делая огромные промежутки между словами. — Человек может быть совершенно спокоен, может нервничать, смеяться… Впрочем, это не мое дело. — Он повернулся и присел на своей кровати лицом к Паше. — Когда у вас операция?

— Еще не назначили!

— А меня сегодня будут резать! Разрежут, сразу зашьют и ничего не скажут. Но не это страшно. — Голос больного стал каким-то неприятным, влажным. — Страшно то, что через три дня выпишут домой, — и он уточнил: — Выпишут домой умирать!

Солнце светило прямо в окно, и палата, наполненная его прямыми лучами, казалась белой. Стало жарко. Лежа на спине, Паша расслабился. На лице он ощущал ток воздуха, и через какое-то время стал улавливать еле различимое гудение кондиционеров… Он очень долго лежал, не меняя положения. Ему было страшно, и следовало отдать себе ясный отчет в этом. Хотелось бежать отсюда.

9

Когда он заснул, как вообще это получилось, Паша не понял, сохранились только какие-то смутные воспоминания об уколе. Склонившееся сверху лицо, белая шапочка, и блаженное тепло, тугой волной раскатившееся по телу. Может быть, ему по ошибке сделали чужой укол, может быть, это Валентина Владиславовна распорядилась, желая облегчить жизнь журналисту, хотя маловероятно, депутатская жена вряд ли пошла бы на такой риск.

«Может быть, меня засекли… и таким образом нейтрализовали? — Голова кружилась, и присесть на кровати удалось только с четвертой попытки. — Опознали по портрету в приемном покое, или эта, с цветами?.. Она же видела меня, когда вышла из семьсот седьмой. Что они мне вкололи? Лучше буду думать, что это ошибка…»

В палате было полутемно. Горел красный ночник над дверью, слабо светились кнопки в панелях над кроватями. Он помнил, что было написано над этими кнопками: «Вызов сестры». Склонился, желая прочитать надпись на панели, но буквы расплывались перед глазами. Никуда не годится, нужно как-то в руки себя взять… В палате теперь было только трое, Сергей Константинович отправился на операцию и не вернулся. Смерть на столе в таких случаях большая редкость, так что, вероятно, он ошибся: разрезали и удалили злокачественное образование, а теперь он где-нибудь в реанимации лежит, с каждой минутой увеличивая или уменьшая свои шансы на жизнь.

Ноги отказывались слушаться, и Паша держался за стену.

Он встал в темноте и чуть-чуть приоткрыл дверь в коридор, невидимый, но имеющий возможность наблюдать. Глаза просто смыкались, и удерживаться в положении стоя было очень трудно. Дверь с маленьким номером 707 находилась напротив, на другой стороне коридора. При такой звукоизоляции невозможно определить: есть кто-то в палате, кроме больного, или нет. Нужно было ждать.

Когда дверь 707 бесшумно распахнулась и из палаты вышла уже знакомая медсестра, Паша непроизвольно отпрянул назад и, покачнувшись на слабых ногах, чуть не свалился. Медсестра прошла по коридору и исчезла с глаз, повернув в лифтовый холл. Можно было уловить очень отдаленное скрытое гудение лифта.

Ему показалось, что прошло очень много времени. Глаза настолько привыкли к темноте, что он мог легко различать цифры на дверях. Ничего не происходило. Сон постепенно отступал, вероятно, заканчивалось действие введенного наркотика, но взамен сонливости в теле скапливалась неприятная свинцовая тяжесть. Что-то отчетливо тикало за спиной, наверное, какой-то незамеченный им медицинский прибор. Прислушиваясь, он улавливал дыхание спящих больных и даже бульканье капельницы.

«Они все сделали, пока я спал… Я все пропустил… — думал он, пытаясь определить, сколько времени он будет вот так стоять в дверях, разглядывать пустой коридор. — Если медсестра опознала меня по портрету в газете и если укол — их рук дело, то, уж наверное, дозу рассчитали! Какой смысл меня колоть? Только затем, чтобы я не смог проснуться вовремя».

Прошло еще немного времени, и Паша собирался уже сделать небольшой перерыв и прилечь. Тяжесть в теле просто уже душила его, стоять было невыносимо трудно, когда вдруг опять он уловил движение лифта. Конечно, это мог быть и рабочий лифт, опускающий больного в морг после неудачной операции, или, напротив, поднимающий его из оперблока в отделение реанимации, но следовало еще подождать.

Надавив пальцами на глаза и промокнув рукавом пижамы выступившие слезы, он повернул голову в сторону лифтового холла и замер от неожиданности. Быстрым шагом, казалось, прямо на него двигалась мужская фигура. Паша видел уже Тимофеева накануне днем в кабинете Валентины, и теперь память дорисовала то, что скрывала темнота: под голубым полупрозрачным халатом явственно проступает добротный серый костюм. Галстук в вороте идеально повязан — черный треугольник, запонки торчат в манжетах- золотые искры. Черные полуботинки, зачесанные назад черные волосы. На вид лет тридцать пять — сорок, не больше. Взгляд осторожный, но открытый. Тимофеев прошел по коридору, вошел в 707 палату и запер на ключ дверь изнутри.

«Что-то у него было в руке? — подумал Паша, осторожно выбираясь в коридор. — Что-то в руке… Похоже на бутылку. Не важно…»

Он подошел к двери под номером 707. Приложил к дереву ухо. Сквозь дверь почти ничего не было слышно. Встал на колени, заглянул в замочную скважину. Мелькнуло перед глазами что-то стеклянное. Бутылка. Коньяк. Золотые горы на этикетке. Мелькнула рука с хрустальной рюмочкой. И обзор закрыла спина в финской пижаме. Сообразив, что ничего толком не разглядеть, Паша прижался ухом к замочной скважине. Таким образом можно было ясно услышать все, что говорилось внутри палаты.

«А если по коридору кто-то пойдет?.. Глупо. Столько часов никого не было. То, что столько часов никого не было, к сожалению, не говорит за то, что и не будет… Плевать. Скажу, что от боли вышел, что не могу больше неподвижно лежать… Нельзя, опять колоть начнут, скажу, что упал…»

— Возможно, вы и найдете кого-то. Возможно, кому-то ваше предложение и покажется интересным! — сказал немолодой голос за дверью. — Но вы, Александр Алексеевич, немножко не по адресу. Я не возьмусь! В другой ситуации, может быть, и взялся бы, но сейчас, только поймите меня правильно, пора и о душе собственной подумать.

— Значит, вы отказываетесь оформить партию? — спросил Тимофеев, и Паша уловил звон поставленной на стол рюмочки.

— Хотите, можете зарезать меня на операционном столе, — отозвался незнакомый голос. — Нет.

— Повторной операции у вас не будет, можете не рассчитывать.

Упустив начало разговора, Паша лихорадочно пытался сообразить, в чем же суть торга? Чего хочет этот Тимофеев от умирающего? Но из дальнейших слов понять это было невозможно. Ясно только одно, что немолодой голос принадлежит директору какой-то крупной торговой фирмы, осуществляющей прямые экспортные поставки во Францию и в Германию.

— Скажите, Александр Алексеевич, а вы вообще-то в Бога, как, веруете? — Опять послышался звон поставленной на стол рюмочки.

— Вам это нужно знать?

— Хотелось бы знать!

— Предположим, верую!

Паша ощутил, что голос этого человека в любую секунду готов сорваться на крик.

— Не важно, сколько мне осталось на этом свете, неделя или три месяца. Не важно… Вы же из тех медиков, что в душу не верят…

— Вы отказываетесь подписать? — Зашуршала какая-то бумага.

— Да. Я отказываюсь. И я хотел бы уйти из клиники.

Голос Тимофеева прозвучал как-то мягко, пугающе:

— Завтра, завтра вы отсюда уйдете. Зачем вам здесь оставаться, когда мы бессильны вам помочь!

Ключ уже повернулся в замке, а Паша все еще стоял на коленях перед дверью, звонкий щелчок в самое ухо заставил его вскочить, но, если бы Тимофеев по какой-то причине не задержался в палате еще на минуту, он, конечно, заметил бы журналиста. Дверь распахнулась, когда Паша уже скрылся в темной глубине своей палаты.

— Может быть, вы и правы в чем-то! — долетел до его слуха тихий голос врача. — Может быть, может быть…

Он бесшумно и быстро прошел по коридору, белая спина растаяла в темноте. Зашуршал лифт.

Приоткрыв дверь своей палаты, Паша присел на кровати лицом к коридору. Так можно было поступить и с самого начала вместо того, чтобы стоять у стеночки, но до самого простого не сразу додумаешься. Следовало еще немного подождать. Не похоже было, что это уже все на сегодня. Горел красный круглый ночник. Потрескивал где-то рядом у соседней кровати непонятный медицинский прибор. Взвешивая варианты, Паша не отрываясь смотрел на закрытую дверь.

«Может быть, просто войти к нему и спросить, скажет ведь, все скажет. Просто войти и спросить… Войти и спросить я и завтра могу. Куда он до завтра денется?! Хорошо бы понять, что это за предложение, от которого человек отказывается по соображениям христианской этики? Хорошо бы узнать!»

Все-таки он заснул. Заснул, сидя на кровати, и не почувствовал, как голова упала на подушку. Пронесся какой-то яркий, плохо запомнившийся сон. Проснувшись, Паша присел. На этот раз никакого звука вообще не было, журналист не понял, что разбудило его. Но очнулся он вовремя. Дверь 707 открылась, вышла уже знакомая медсестра. Длинная рука подправила рыжие волосы, заткнула их под край белой шапочки. То, что волосы рыжие, он тоже скорее вспомнил, чем увидел. Медсестра смотрела на Пашу.

— Почему не спите, больной?

«Я сплю… — подумал Паша, падая мягко на спину и натягивая на себя одеяло. — Сплю я! Сплю!»

Он поворочался немного для вида и затих. Медсестра подошла, постояла над ним некоторое время. Было слышно ее дыхание. Наверное, золотые треугольнички в ушах отражали красный свет ночника. Он хорошо представил себе это, но глаз не разомкнул. Только уловив еле различимый отзвук со стороны лифтовой шахты, журналист соскочил с постели и, больше не размышляя, шлепая тапочками, подошел и потянул ручку двери. Дверь в 707 подалась. На этот раз она не была заперта.

В лицо пахнуло чем-то. Это был запах, не имеющий никакого отношения к смерти, запах дорогого коньяка. В красном ровном свете Паша увидел стоящую на столе высокую вазу. Слева от стола стояла чисто застеленная пустая плоская кровать. В вазе шикарные свежие розы.

— Извините! — сказал он, повернувшись. — Но я видел, что вы не спите еще… Я хотел бы задать вам несколько вопросов. — Он всматривался в запрокинутое лицо, в руки, лежащие поверх одеяла, и никак не мог поверить, что человек, лежащий на кровати, уже мертв. — Я корреспондент газеты «События и факты»… — зачем-то сказал он, склоняясь к мертвецу. — Вы слышите меня?

10

На въезде в тридцатикилометровую зону машину остановили. Молоденький милиционер долго проверял документы Дмитриева, потом он зачем-то перелистал все странички паспорта Зои, вынул ее временное журналистское удостоверение, сделанное Дмитриевым в последнюю минуту, покрутил его в пальцах, протянул в окошечко шофера вместе с остальной стопкой бумаг, козырнул.

— Можно ехать! Но будьте осторожны, скорость не больше сорока. Вчера у въезда в город на КПП была перестрелка, есть жертвы!

Опять замелькали мимо черные тонкие стволы, накрывающие дорогу сетчатой тенью ветви деревьев, жутковатые треугольные знаки радиоактивности: в треугольничке три красных пятна. Зоя, сидящая рядом с Дмитриевым, осторожно нашла его руку и положила свою легкую руку поверх, в глазах ее стояли слезы. Шуба, забитая в небольшой рюкзак, была брошена в багажник машины, и счетчик пока никак не реагировал. Капля, упавшая на воротник ее светлого пальто, оставила след.

— Не нужно! — попросил Макар Иванович и кончиком мизинца промокнул упавшую слезинку. — Давно вы здесь не были?

— Шесть лет.

— У вас сложности будут, — сказал водитель. — Придется вам объяснять насчет рюкзачка-то. На радиацию, может, мерить и не станут, а в багажник обязательно полезут.

— Почему? — спросил Дмитриев.

— Оружие ищут. Боятся, что гранату в зону кто-то провезти может. У вас ценное что там? А то, может, выбросим? В лесу оставим? На обратном пути заберем?

Он все-таки прибавил скорость. Появившийся вдалеке большой указатель: «Тридцатикилометровая зона» быстро приблизился, хлестнул по глазам выцветшей зеленой краской и остался за спиной. После поворота в машину ворвалось солнце. Водитель опустил щиток.

— Я не поняла, он сказал — была перестрелка? — спросила Зоя.

— Вообще-то здесь случается, и постреляют немножко. По собакам бьют, по кошкам… После аварии все кошки вроде вымерли, а теперь опять откуда-то народились… Бывает, и по людям. Здесь если долго кто работает, то обязательно с ума сойдет. А разве это нормально, чтобы сумасшедшему в руки огнестрельное оружие давать?

— И у вас есть оружие?

Выплыла вдалеке и так же быстро приблизилась надпись:

«Внимание! Повышенный радиационный фон».

— Нет, — добродушно отозвался водитель. — Не держу. Какой толк от него… Только себе повредишь.

Надпись осталась за спиной. Мелькнула по левую руку стеклянная стена какого-то придорожного кафе. Рядом с кафе маслились черные обгорелые баки. Опять побежали под колеса тени ветвей.

Но Дмитриев думал теперь совсем о другом. Утром, когда оформляли документы, Макар Иванович, сидя рядом с Зоей на банкетке в приемной, задал ей несколько заранее приготовленных неприятных формальных вопросов. Он до сих пор не понимал, как ему это удалось сделать, как язык повернулся. Но Зоя ответила даже охотно, она нервничала, она очень боялась, что не удастся оформить ее проезд в Припять, и была, пожалуй, даже чересчур откровенна.

Из ее ответов получалось, что у Зои была причина для посещения Припяти. Вот уже почти месяц, как она сама решила пробраться в зону. Сразу бы поехала, но возможности не было, и неожиданное предложение оказалось к месту. Из сбивчивого рассказа не сразу удалось понять, зачем именно ей нужно в Припять. Целостная картина у Дмитриева сложилась только после ряда наводящих вопросов.

Оказалось, что в мертвом городе прячется женщина, ее подруга Татьяна. Вот уже три недели, невидимая патрулю, она переходит из дома в дом, питаясь консервами. Муж Татьяны Борисовны (так звали эту женщину) также, как и муж Зои, был пожарником и также скончался через несколько месяцев после катастрофы в московской клинике. Именно там, в клинике, женщины, ожидая смерти своих мужей, по-настоящему и сблизились. Но горе Зои было ничтожно по сравнению с горем Татьяны.

Вернувшись в Киев, они почти не встречались, а через общих знакомых Зоя вскоре узнала, что Татьяна Борисовна похоронила двух своих детей. У нее были мальчик и девочка восьми и десяти лет, оба попали под первый выброс.

Каким-то образом эта сумасшедшая женщина проникла в город. Зоя утверждала, что Татьяна умудрилась ей даже оттуда позвонить по телефону. Это было совсем недавно, несколько дней назад. Как-то удалось ей подсоединиться. Сперва разговор был несущественный, пустой, бабский. Татьяна плакала в трубку, путалась, говорила о каком-то спрятанном в зоне контейнере, о том, что два зека ее изнасиловали и хотели зарезать, а потом она вдруг призналась, что вокруг нее очень хорошие люди, что ее здесь любят и берегут. Больше Зоя ничего не добилась.

Обращаться к властям глупо. Решила сама как-то. Нужно же человека вытащить оттуда. Жалко человека.

Теперь, покачиваясь на теплом сиденье, Макар Иванович прокручивал в памяти рассказ.

«Если это действительно так, — думал он, — если мне удастся найти эту сумасшедшую Татьяну, получится сенсация. Только нужны документальные подтверждения. Лучше всего ее найти и вывезти из зоны, минуя власти. Вывезти и сразу связаться с редакцией. Странная история с контейнером. Есть совпадения. Не тот ли это контейнер, о котором говорил Паша. Ведь вполне логично. Антонов, бывший сотрудник АЭС. Спрятал, а потом хотел вернуться и забрать. Как мне в голову раньше не пришло?! Вся эта дичь с налетами на шлагбаум и перевоплощениями трупов вполне может быть связана с утечкой радиоактивного сырья. — У Дмитриева даже настроение улучшилось от развития собственной идеи. — Без сомнения, — думал он, — эта женщина, Татьяна Борисовна, — тоже каким-то образом связана с моим разговорчивым покойником. Один узел! Все концы уже торчат, только развязать осталось».

Короткий шлагбаум лежал, наверное, в метре от своих железных рогаток. Машина остановилась. Где-то внутри будочки звонил телефон. Выстроившись в шеренгу, стояли сразу несколько грузовиков. Но обычной шоферской ругани что-то не было слышно. Макар Иванович сделал знак Зое, чтобы та оставалась на месте, и вышел из машины. Не сделав и двух шагов, он был остановлен автоматчиком.

— Подождите в машине! — хриплым голосом попросил тот, поднимая ствол. Это был совсем мальчишка — пушок над дрожащей губой, — похоже, и не брился ни разу в жизни, на вид не больше восемнадцати лет. — Нельзя выходить! — вдруг смутившись, забубнил он. — Запрещено! Запрещено!

Макар Иванович только посмотрел на него. Мальчишка насупился и отступил. Макар Иванович с любопытством разглядывал шлагбаум, разрисованную в две краски чугунную перекладину, такую можно было поднять только автоматически. Балка была отброшена метра на два от своих рогаток, из вывороченного щитка торчали обгоревшие провода. Укрепленный сверху большой прожектор сиял, отражая солнце, — стеклянная паутина. Он был прострелен. Рядом с балкой, неотчетливое на оттаявшей и уже высохшей земле, прочитывалось большое пятно. Так могло выглядеть пятно крови, если на этом месте, например, самосвал раздавил крупную собаку. Слишком большое.

Проверяли машины три милиционера. Солдаты только бродили вокруг, подволакивая ноги в несоразмерных тяжелых сапогах. К мальчику с автоматом прибавилось еще несколько подростков в одинаковых брезентовых плащах. Они выглядели комично: маленькие стриженые головы, торчащие из складчатых капюшонов, автоматы в тоненьких замерзших руках, кривые улыбочки, печальные глаза. Вероятно, после перестрелки их пригнали сюда из какой-нибудь близлежащей воинской части.

— Подождите! — крикнул милиционер, спрыгнув с кузова грузовика. Одетый в черный полушубок без шапки, милиционер выглядел усталым и напуганным. — Подождите своей очереди. Не нужно выходить из машины.

— Все нормально! — сказал Дмитриев, возвращаясь на сиденье. — Но придется нам, я так понимаю, минут сорок еще потерпеть!

11

Без неприятностей не обошлось. Велев отогнать машину назад к предыдущему посту, Макар Иванович сидел на скамеечке для задержанных. Разглядывал ярко освещенный город за окном и думал, что, конечно, водитель был прав, надо было проклятую шубу бросить где-нибудь в лесу, закопать в конце концов, можно глубоко закопать. Идея положить неприятную вещь на место была хорошей. Но не стоит она серьезных неприятностей.

Шестнадцатиэтажная башня стояла совсем рядом с пропускным пунктом, и он сосредоточился на здании. Башня казалась какой-то ненастоящей, сделанной из высокой серой фанеры, впрочем, как и вся улица справа от нее. Башня была мертвой. На одном из балконов ветер развевал какие-то цветные тряпки, развешанные на бельевых веревках. Может, хозяйка постирала их перед самым взрывом, а потом они так и остались висеть навсегда. Веревки должны были сгнить за столько лет, наверное, тряпки висели на нейлоновых струнах и были прихвачены жесткими металлическими прищепками.

— Невероятно! — сказал Макар Иванович и зачем-то посмотрел на Зою.

Зоя не захотела присесть, стояла возле металлических шкафчиков и тоже смотрела в окно.

— Как вы догадались? — спросила она тихо.

Дмитриев промолчал. Хлопала дверь, входили и выходили какие-то люди, звонил телефон. Ревели моторы грузовиков, и за их ревом совершенно пропадал треск несоразмерно большого стационарного дозиметра.

— Вон там, на четвертом этаже ее квартира. — Зоя осторожно присела рядом. — Татьяна зациклилась на этой квартире, как я на шубе. Столько лет мучилась по коммуналкам… А потом ее мужу дали работу в Припяти. Они, собственно, из-за квартиры сюда и переехали. Понимаете? — Дмитриев кивнул осторожно. — После Москвы, когда Ивана она похоронила, я затащила ее к себе в гости. Неловко получилось. У меня в Киеве родная сестра живет, у нее двухкомнатная в центре. Я, конечно, пыталась объяснить, что квартира не моя, а сестры, но что тут объяснишь-то. Всю ночь просидели, водку пили, а потом она и говорит вдруг: ковер жалко… Без связи с разговором, просто так, про обои новые припомнила… Взяла на колени шубу эту мою проклятую, свернула и, как ребенка, качает… А дети тогда ее еще живы были оба. Домой поеду, говорит, а я и подумала, что умом, похоже, Татьяна двинулась… Что еще было подумать? Но конечно, всерьез не восприняла тогда, что она действительно домой к себе в Припять полезет…

Со стороны города подъехала еще одна машина, металлический кузов так сильно отражал солнце, что Макар Иванович даже прищурился, не поверил своим глазам. «Кадиллак». Дверца распахнулась, вышел человек в комбинезоне. Шлема на человеке никакого не было, и Дмитриев сразу узнал его. У этого чиновника из Министерства энергетики он в прошлый раз брал интервью. Неприятная личность. Опираясь на непроверенную информацию, Дмитриев пытался тогда выудить хоть что-нибудь, поймать этого человека на слове, но ничего не вышло. Скользкий оказался очень. Макар Иванович пошел на попятную, и расстались они в самых теплых отношениях.

— Я хотела ее как-то удержать… — шептала Зоя. — Но как ты удержишь? Что ей скажешь?..

Но он уже не слушал. В памяти Макара Ивановича всплыла фамилия чиновника: «Туманов! Именно так, Анатолий Сергеевич, подозревается в особо крупных хищениях государственной собственности, но никаких доказательств нет. Скользкий, как угорь, сволочь. И связи у него, на самом верху в Киеве, да, пожалуй, и в Москве связи…»

Дмитриев вдруг сообразил, что этот человек и здесь обладает немалой властью. Он вошел в помещение дежурки, сильно оттолкнул дверь и сразу расстегнул комбинезон. Металлический ремешок прошел между тонких пальцев, и из-под белой сверкающей ткани появился дорогой серый пиджак.

— Ну, пройдете вы по этому дому, — раздраженно говорил он, обращаясь к угрюмому оперативнику в бронежилете, вошедшему следом, — убедитесь. Это же полный бред. Пойдите, убедитесь. Почему вы решили, что я против? Если вас это успокоит, пожалуйста. Но, повторяю, это смешно! — Он полностью снял с себя комбинезон и присел на табурет, надевая и зашнуровывая вынутые из шкафчика блестящие полуботинки. И вдруг кивнул в сторону Дмитриева: — Вот, пожалуйста, прессу с собой можете прихватить! Макар Иванович, не желаете поохотиться за призраками?

— А что, в Припяти привидения завелись?

— Слишком большие смены, — устало сказал щеголеватый чиновник. — Держат несчастных ментов сутками под дождем. Вот они и сходят с ума. То им женщина почудится в опломбированном здании, то не понравится, что канализационный люк заклинило… Кой черт, вообще, кому это в голову пришло гаишника в канализацию пустить? — спросил он, обращаясь уже к оперативнику. — Для работ в канализации вообще требуется специальное разрешение!

— Значит, призрак женщины? — спросил Дмитриев. — Это в башне, что ли?

— На четвертом этаже! — зло проинформировал Туманов. — Видите ли, постовому показалось, что он видел на занавеси женский силуэт. Кой черт силуэт, когда башня вообще обесточена!

Зоя вздрогнула. Почувствовав ее напряжение, Дмитриев поднялся, размял ноги. Лицо Зои заметно побледнело, щеки впали, глаза опять выглядели сумасшедшими — они расширились, теряя цвет. В любую секунду женщина могла сорваться.

— Так что призраки! — сказал Туманов. — Пойдете смотреть или все-таки нелюбопытно?

— Почему же, любопытно. Но не могу. Задержан до выяснения!

— За что же задержаны? — Чиновник позволил себе улыбку. — Неужели и корочка ваша не помогла?

— За глупость, — сказал Дмитриев, уже зная свой следующий ход. — Честное слово, хуже, чем в Чечне. Вообще на удостоверение не посмотрели.

— Так в чем же провинились-то?

— А я вообще ни в чем не провинился! — сказал журналист весело. — Вышел из машины по нужде, смотрю, в кустах рюкзачок. Замерил его — страшное дело! Счетчик как муха зажужжал! Ну и решил, лучше бы его внутрь за проволоку бросить, а то мало ли?

— Ерунда! — сказал чиновник. — Я поговорю с ними, поезжайте, Макар Иванович, посмотрите город… Я, знаете, большой поклонник вашего стиля… Красиво пишете. Правду пишете. Никаких фантазий. — Он голосом подчеркнул. — Никаких условно-проверенных фактов. Если хотите, возьмите мой «Кадиллак», поезжайте. А дама что, с вами?..

Затягивая галстук, чиновник остановился перед Зоей. Лицо его было освещено солнцем. Он протягивал руку:

— Туманов Анатолий.

— Зоя! — Она уже взяла себя в руки, настолько справилась, что даже щеки чуть порозовели. — Корреспондент, «События и факты».

— С удовольствием прочту вашу статью. У красивой женщины обычно бывает изящный слог! Впрочем, шучу! Поезжайте-поезжайте. Экскурсия по мертвому городу — это любопытно. Но вообще не рекомендую здесь долго задерживаться. Мужчинам плохо, женщинам здесь совсем нельзя!

12

У шлагбаума произошла какая-то заминка: неприятное навязчивое гудение холостых двигателей, нервное постукивание солдатских сапог, ругань сквозь зубы. Макар Иванович посмотрел. Через маленькое окно было видно скопление машин. Мелькнула в воздухе желто-черная палочка регулировщика. Дмитриев даже улыбнулся, несмотря на день, палочка была подсвечена и сильно дрожала. Перекрывая шум моторов, шоферы негромко матерились, но из машин своих все-таки не выходили. В ответ слышался такой же отборный хриплый усталый мат.

— Придется немножко подождать! — сказал Туманов, также выглянув в окно. — Но думаю, минут через двадцать рассосется. Максимум полчаса. — Он протянул руку, хотел дружески похлопать Дмитриева по плечу, но в последнюю минуту передумал. — Вы просто обязаны все это посмотреть. Вашу газету ведь и в Киеве читают. «События и факты»! — Он выделил название голосом. — Вы должны рассказать нашему обывателю, что призраков никаких нет. Вам наш обыватель только и поверит, — резко перескочив с пафоса на доверительный тон, он после маленькой паузы продолжил: — Знаете, Макар Иванович, ведь слухи и домыслы — это самое страшное, что бывает, а если к этому радиоактивному кошмару еще и мистику приплести… Ваша газета часто цитирует из Ивана Богослова… Как это там у вас: Полынь-Звезда, Конь Бледный… — Туманов расправил снятый комбинезон, застегнул зачем-то его и, вдруг повернувшись, уперся смеющимися глазами в глаза Зои. — Вы, я вижу, уже напугались? Не нужно бояться… Если наши доблестные журналисты начнут бояться, кто же народ будет успокаивать?

Зоя с трудом удержалась, чтобы не отвернуться, но бледность ее стала совсем уж заметна.

— У вас здесь стреляли, я смотрю? — желая перевести разговор на другую тему, спросил Дмитриев.

— Стреляли, — согласился Туманов. — Шестой случай за полгода. Пьяный водитель таранит шлагбаум, а охрана со скуки затевает пальбу. В результате один милиционер убит. — Он отвел глаза от лица женщины и опять переменил голос на устало дружеский. — Я же говорю, нельзя столько времени держать людей в зоне повышенной радиации, они галлюцинируют от этого. Тут что угодно привидеться может.

— Случайная пуля? — упустив лирическое отступление, живо поинтересовался Дмитриев. — Виновник наказан?

— Да какой там, — вздохнул Туманов. — Будет служебное расследование, конечно, а пока, представьте себе, работает. — Он демонстративно, будто избавляясь от холода, хлопнул в ладоши. — Людей-то не хватает.

— Можно мне с ним поговорить?

— А что вы у меня-то спрашиваете? Я здесь не начальство, между прочим. — Он опять зябко похлопал в ладоши и улыбнулся. — Поговорите, если есть охота. Он как раз вам и про призрака расскажет. Но может быть, подождать придется, пока его разыщут.

Ждать не пришлось, но, когда Сурин вошел — усталый печальный человек, подволакивающий ноги, — когда он затворил за собою дверь, Макар Иванович сразу понял, что никакого интервью здесь не получится, это было ясно уже только по болезненному выражению глаз, по тому осторожному движению, которым рука Сурина притянула дверь. Этот человек действительно был не в себе.

— Корреспондент? — спросил он, опускаясь на табуретку напротив.

Он даже не расстегнул своего полушубка, присел, упер локоть в колено, положил на ладонь голову и неподвижными глазами уперся в лицо Дмитриева.

— Слушаю вас, товарищ корреспондент. Можете спрашивать.

Туманов стоял рядом, и на лице его было ясно написано: «Ну видите же, я прав. Свихнулся человек».

Все-таки отвернувшись, Зоя встала лицом к окну, она с трудом сдерживала истерику. Дмитриев молчал. Это продолжалось несколько минут.

— Ну так что? — спросил Сурин. — В молчанку будем играть?

— Да глупо… — вдруг сказал раздраженно Дмитриев. — Глупо. Извините меня. Но что я могу у вас спросить? Все факты известны. — Он изо всей силы хлопнул себя ладонью по коленке. — Извините!

Плечи Зои вздрогнули, но это было только одно движение. Длинно прогудел клаксон. Дверь открылась, и с шумом вошли еще несколько человек. Воспользовавшись тем, что Туманов отвлекся, Макар Иванович быстро выхватил из кармана свою визитку и вложил ее в карман полушубка Сурина. Секунду Сурин смотрел теми же неподвижными глазами, потом в самой глубине этих глаз мелькнули коротенькие огоньки понимания, и он один раз кивнул.

— Ну так что, Макар Иванович, заинтересовали вас призраки? — спросил Туманов. — Пойдете мертвый город смотреть или все-таки не любопытно?

— Почему же не любопытно? Любопытно, — сказал Дмитриев. — Если есть возможность посмотреть… — Краем глаза он поймал еще один короткий кивок Сурина. — Если есть возможность, то отчего же не взглянуть. Может, и вправду настоящее привидение увидим.

Громко выстрелила выхлопная труба грузовика, Макар Иванович опять повернулся к окну. Оказывается, очередь машин уже рассосалась. Молоденькие солдаты в дождевиках сидели слева от шлагбаума, стволы их автоматов торчали между колен. Махнув рукой водителю, милиционер крикнул:

— Отъезжай!

И, повернувшись, вошел в дежурку. В глубине улицы в небольшой витрине, как в зеркальце, плавилось, слепило солнце. Послышался звук стационарного дозиметра, и уже за ним Макар Иванович уловил негромкое тиканье иглы, воткнутой в собственный ворот.

13

В машине Зоя разрыдалась. Стекла «Кадиллака» были зеркальными, и, когда дверца захлопнулась, она совсем перестала сдерживаться, ударила руками по своим коленкам, зарычала, из глаз потекли слезы. От удара капрон на левом чулке лопнул, и в круглой, быстро расширяющейся дырочке стал виден кусочек бледной кожи. Дмитриев не мешал ей, он вел машину.

Машина была совсем незнакомая, и нужно было понять, в чем здесь отличие от «Жигулей». Двигатель не выключали. Сиденье было еще теплым.

Сквозь ветровое стекло Макар Иванович увидел оперативника. Тот обошел «Кадиллак», махнул рукой, предлагая следовать за ним, и забрался в свой милицейский бронированный фургончик. Макар Иванович осторожно снял машину с тормоза, и, мягко приседая на выбоинах покалеченного шоссе, «Кадиллак» медленно последовал за милицейским броневиком.

«Что-то этот Сурин хотел мне сказать. Хотел, но почему-то не смог. Мешали ему. Свидетелей было слишком много. А может быть, ему мешал только один человек. Вопрос: есть ли какая-то связь между предыдущим покойником, ночным штурмом шлагбаума и всей этой бессмысленной перестрелкой? — размышлял он, стараясь не обращать внимания на женщину. — Должна быть связь. Слишком похожи обстоятельства. В обоих случаях машина со всего разгона бьется в шлагбаум, но есть и разница: в первом случае — это легковушка, водитель ее погибает и вовремя подхваченный санитарами Тимофеева отправляется на экспертизу в МОЦ, во втором случае — это тяжелый грузовик.

Грузовик отбрасывает, как пушинку, чугунную тяжеленную балку и уходит по шоссе. Нужно будет точно установить дальнейшую его судьбу. Но, судя по ужимкам этого Анатолия Сергеевича, дальнейшая судьба его никому не известна. Похоже, он просто исчез где-то на шоссе внутри тридцатикилометровой зоны, что само по себе уже полный абсурд… Если бы Сурин мог говорить, может, ясности было бы и побольше. Остается только надеяться, что он воспользуется моей визиткой и позвонит сам. Слабая, правда, надежда».

— Перестаньте рыдать! — сказал Макар Иванович, нажимая педаль тормоза. — Мне может понадобиться ваша помощь.

Бронированный фургон остановился. Дмитриев не рассчитал, и бампером «Кадиллак» слегка ткнулся в номерной знак фургона.

— Вы были когда-нибудь в этом доме? — спросил Дмитриев, выключая двигатель.

— Да! — выдохнула Зоя. Она платочком вытирала глаза.

Глянула в зеркальце, ужаснулась. Тушь безобразно размазалась по ее лицу. Зоя вынула из сумочки косметичку и принялась за работу, на глазах успокаиваясь.

— Минуту! — сказала она, стирая тампоном грязь и заново подкрашивая щеточкой ресницы. — Мы с мужем жили как раз в этом доме. — Она подправила и облизала губы. — На шестом этаже наша квартира, двухкомнатная.

На двери подъезда болталась сорванная пломба, покачивался кусок смятого коричневого пластилина на длинной нитке. Макар Иванович распахнул дверь и пропустил Зою вперед. Зоя совершенно успокоилась. Она категорически отказалась надеть защитный комбинезон и выглядела очень изящно: дырочка на чулке пропала под плащом, спина женщины выпрямилась, голова с прибранными в красивый узел светлыми волосами была немного запрокинута, длинные ноги в черных сапожках на высоком каблуке ступали быстро и уверенно.

— Вот мой почтовый ящик! — сказала она, указывая рукой.

— Кажется, никто не пишет!

В подъезде было светло. Солнце, падая через окна, отражалось в кафельных стенах, подчеркивая хаос и запустение. Оперативники разбрелись по этажам, были слышны их голоса.

Вслед за Дмитриевым в подъезд вошел еще один оперативник.

— Ну, что там? — крикнул он, захлопывая с силой дверь. — Нашли привидение?

Сверху посыпалась какая-то труха. Макар Иванович отряхнул перчаткой плечо своего плаща. Зоя замерла возле почтового ящика.

— Следы! — громко сказал сверху другой оперативник. — Похоже, здесь кто-то лазил…

— Уверен?

Сверху через перила свешивалось лицо, спрятанное за белой изолирующей маской, второй оперативник стоял на площадке первого этажа, задирая голову.

— А хрен его знает… Они неотчетливые.

— Может, собака?

— Может, и собака, но на собаку не очень похоже. Скорее, крысы возились.

— Слышал, недавно тут двух зеков застреленных нашли, — сказал оперативник, стоящий рядом с Дмитриевым. — Может, они лазили?

Но белая маска наверху уже исчезла.

— Действительно, два трупа нашли? — обращая на себя внимание оперативника, спросил Макар Иванович.

— Действительно, — неохотно отозвался омоновец. — Вообще-то эта публика за колючку не лезет, в основном в «десятке» в лесу прячется, но иногда случается. Вы написать об этом хотите?

— А что тут писать? — желая спровоцировать парня, Дмитриев изобразил безразличие. — Если обо всех стрельнутых зеках писать, никакой бумаги не хватит.

Маленькая провокация вполне удалась. С удовольствием Макар Иванович заметил, как оживилось лицо оперативника, даже скулы заходили.

— Вы не правы. Тут как раз очень интересный случай. Они, наверное, через канализацию в дом забрались. Обставили комнату, что твой пятизвездочный отель, ковер постелили, мебель из карельской березы. Керосиновой лампой разжились, керосином, спичками. Коньяк, водка, ананасы консервированные в банках…

Наверху что-то грохнуло, опять посыпалась пыль. Раздался мат.

— Извините! — Оперативник, прыгая через ступеньки, кинулся по лестнице. — Что там еще?

Только позже, запросив по своим каналам милицейскую сводку, Дмитриев узнал подробности. Оказывается, забравшиеся в город зеки были убиты в упор из пистолета с глушителем. Василий Иванович Голованов по кличке Голова, матерый рецидивист, отбывавший до того срок за убийство с особой жестокостью, застрелен в голову и умер сразу, не приходя в сознание. Другой, по кличке Финик, осужденный за драку в кафе, застрелен в спину и прежде, чем умереть, истекая кровью, дополз почти до площадки первого этажа.

14

В одном из почтовых ящиков лежала газета. Сквозь дырочки можно было даже разглядеть, что это «Правда». Макар Иванович захотел открыть ящик и вынуть не дошедшую до адресата девять лет назад эту «Правду», но вынужден был последовать за Зоей. Все-таки он опасался нового истерического взрыва. Лучше было находиться рядом.

— Посмотрите! — Зоя, склоняясь над ступеньками, разглядывала что-то. Дмитриев подошел.

На ступеньке в пыли отчетливо вырисовывался круглый отпечаток. Громыхали по всему дому шаги оперативников, и голос Зои звучал за этим грохотом еле слышно.

— И вот сюда посмотрите тоже! — Она показала пальцем вверх. На белом перекрытии прямо над круглым отпечатком отчетливо наросла копоть. Дмитриев вытянул руку, потер пальцем испачканный мел. Копоть была совершенно свежей.

— Что это могло быть? Зоя пожала плечами:

— Похоже на большую свечу… Здесь кто-то прошлой ночью свечу оставил.

— Но тогда должны быть еще следы, — сказал Макар Иванович. — Воск, стеарин… Из чего там еще свечи делают!

Они поднялись выше. Двери квартир распахнуты. На ступеньках разбросаны вещи. Тряпки, игрушки, битое стекло. В одном месте застрял между перил, вероятно, сброшенный в истерике владельцем небольшой телевизор. Неприятно поднимающаяся при каждом шаге черная пыль больше раздражала Дмитриева, чем пугала. Невесомая чернота отслаивалась от стен и перекрытий, слетала с поручней перил, достаточно было провести по ним пальцем, лезла в лицо.

— Почему-то аптекой пахнет! — сказал Макар Иванович. — Ты чувствуешь?

Он обернулся, но женщины не оказалось, она застряла где-то этажом ниже. Отчетливо раздавались медленные ее шаги. Дмитриев спустился, вошел в квартиру. Зоя стояла у окна и смотрела на улицу.

— Это ваша квартира? — спросил Дмитриев.

— Нет. Но вид из окна такой же.

В окно падал яркий солнечный свет, и в этом яростном слепящем свете блестело огромное зеркало. Чуть колыхалась на ковре короткая женская тень, почему-то Макар Иванович побоялся на нее наступить и, отдернув ногу, обошел. Это была спальня. Развороченная двуспальная кровать, казалось, хранила еще отпечаток живых человеческих тел. Простыни смяты, подушка валяется на полу, повсюду женские вещи: платья, кофточки, юбки, — дверцы полированного шкафа распахнуты и тоже отражают солнце.

— Она была здесь несколько дней назад, — тихо сказала Зоя.

— Почему ты решила?

— Может быть, и не она. Но на этой постели, — не поворачиваясь, Зоя указала рукой на развороченную кровать, — совсем недавно трахались.

— Из чего же это следует?

— А просто. Я была здесь во время эвакуации, и потом, когда разрешили забрать вещи. Картина другая. Не до любви было. Кроме того, там пеньюар на стуле бабой еще пахнет. Можете понюхать.

В комнате, так же как и на лестнице, в воздухе держался слабенький, но вполне различимый лекарственный запах. Макар Иванович пощупал рукой постель. Прогретые солнцем простыни были теплыми. На мягком стуле рядом с кроватью лежал шикарный пеньюар, действительно было похоже, будто он только что сброшен. Но, внимательно осмотрев комнату, Макар Иванович обнаружил угол загнутого ковра, покрытый пылью. Ковер оставили в таком положении, похоже, много лет назад.

Он подошел к окну. «Кадиллак», стоявший возле подъезда, вызвал улыбку. Синий бронированный фургончик рядом с «Кадиллаком» выглядел как-то неряшливо, куце. У подъезда стоял оперативник, одетый в белый защитный комбинезон. Он стоял, расставив ноги, и рука его лежала на рукоятке короткого автомата. Оперативник снял маску и, склоняясь к зеркальным стеклам «Кадиллака», кажется, пытался расчесать волосы. Висящий на ремне автомат соскальзывал при этом, и оперативник несколько раз поправлял его.

— Видели тряпку? — не поворачиваясь, спросила Зоя. — На ней ни одной пылинки нет, и на простынях чисто…

— Все-таки ты ошиблась, — сказал Макар Иванович. — Наверное, оперативники на кровати валялись. Они же как дети… — Осторожно он приобнял женщину за плечи. — Я думаю, в этой комнате никого не было уже несколько лет!

— Разве!

Зоя вырвалась и резко повернулась.

— А вот на это что скажете? — Она протянула руку к маленькому туалетному столику, стоящему рядом, и схватила из пепельницы недокуренную смятую папиросу. — Она же еще мягкая! — Пальцы Зои раскрошили папиросу прямо перед носом Дмитриева. — На подъезде была пломба. Как я поняла, официально в здание до нас не заходил никто. А эту дрянь курили, похоже, только сегодня утром!

Табак осыпался с ее опрокинутой ладони на ковер. Макар Иванович взял из пепельницы другой окурок. Сердце журналиста приятно стукнуло. Он опять ощутил азарт погони.

— Умница ты! — сказал он. — Ты даже не представляешь, что нашла! — Он поворачивал папиросу, разглядывая ее, мгновенно мелькнувшая догадка подтверждалась. — Ты не представляешь!

— Что я нашла? — сухо спросила Зоя.

— Не важно… Не важно… — Макар Иванович бросил окурок назад, в пепельницу. — Так, подозрение одно.

Но это не было подозрением. Теперь Дмитриев был совершенно уверен в своей идее. Вынутая из пепельницы папироса была выкурена Максом, покойным Максом, отпетым в церкви и уже похороненным. Выкурена как минимум через неделю после смерти. Макс никогда не менял сорта своего табака. Он курил папиросы «Север» даже тогда, в Чехословакии.

— «Беломор» не везде достанешь, — объяснял он. — А «Северок» по всей стране есть.

В те годы так оно и было.

Макар Иванович хорошо запомнил его восторг, когда, остановив танк возле разбитого табачного киоска, Максим крикнул:

— Давай поспорим, что «Север» и в Праге есть.

Макс был помешан на двух вещах: на градусниках и на папиросах «Север».

Глава шестая

Конец мистики

1

Ни дождя, ни снега, но плоские серые тучи так залепили небо, что и днем в палате приходилось включать электричество. Лапочка неприятно отражалась в оконном стекле, и Паша закрыл шторы. Соседи по палате не возражали. Без лампочки строчки не прочесть. Изнывая от бездействия, он обложился газетами: Паша купил их внизу в холле, все, что были. В основном его интересовали новости из Чечни. Сводки за время его отсутствия стали скупыми, комментарии поостыли. Вступать в разговоры на лестнице Паша не решался, опасаясь, что может быть раскрыт, а в палате поговорить было не с кем.

Сергей Константинович так и не вернулся в палату. Ни утром, ни на следующий день, позже Паша узнал, что операция не помогла. Об ошибке хирурга не могло быть и речи, оперировал «Бог» — Александр Алексеевич.

Прошли еще сутки, но свободную койку так никто и не занял. Клиника переполнена, лечение дешевое, умирающие в очереди стоят, а тут место освободилось. Валентина успокоила Пашу, сообщив, что это по ее распоряжению в палате оставили резервную койку. Также она сказала, что сделала ему «блатную» карту. С такой «историей болезни» во время общего обхода его никто не потревожит.

Они встретились на второй день заключения Паши в клинику на лестнице рядом с лифтовым холлом. Валентина поджидала его. На подоконнике он заметил две недокуренных жестоко раздавленных сигареты, в руке Валентины дымилась третья. Она явно нервничала.

— Ну как ты? — спросила Валентина, своим тоном сразу обезоруживая Пашу.

— Жду!

— Прости, не поняла… — Глаза у нее были сонные, красные. Она жадно затянулась, медленно выпустила через ноздри дым. — Чего ты ждешь?

— Когда в семьсот седьмую новую жертву привезут.

— Значит, ты знаешь, что он умер?

— Убили его! — сказал Паша тихо. — Убили, Валентина Владиславовна. Сначала зашел врач, был разговор. От чего-то он отказался, от какого-то предложения. Но конкретно не знаю, не с начала слышал. Потом появилась сестра, и все… Я так понимаю, она вкатила ему что-то быстродействующее. Он был мертв уже через две минуты после того, как она вышла.

За окном внизу в черноте ровными прямоугольниками светился массив новостройки. Паша сосредоточился на самом дальнем здании и пытался сосчитать, сколько в нем этажей, почему-то ему было трудно смотреть в глаза Валентины. Она молчала.

— Как муж-то ваш? — спросил Паша.

— Муж? Спасибо, все в порядке… Извини, задумалась, две ночи не спала. Значит, ты был рядом, когда его убили.

Паша сбился со счета и дернул плечом.

— По-моему, вы сами меня устроили в палате напротив.

— Да, да, конечно. Ты видел медсестру, которая сделала последний укол?

— Да видел!

— Можешь ее описать?

— Естественно, могу! За сорок ей, треугольнички такие золотые в ушах…

— Это Алевтина! — перебила она и резким движением смяла свою сигарету. — Все правильно, Алевтина, кто же еще!..

— Не, так не пойдет, — сказал Паша. — Давайте по-честному, сперва вы рассказываете, потом я. Удалось вам что-нибудь еще выяснить?

Валентина промолчала, наверное, минут пять, Паша успел выкурить две сигареты из ее пачки, но держался, он понимал, что если и дальше будет упорно допрашивать эту женщину, то вообще не услышит ни слова. Ему нужен был криминальный материал во всей полноте для газеты, а ей нужно было спасти своего мужа-депутата от скандала, и то, что они действовали совместно, еще не говорило об удовольствии от обмена информацией. Наконец Валентина поняла, что иначе не получится, и сказала:

— Хорошо. Я расскажу вам кое-что, но… Я расскажу, если вы обещаете помочь мне сегодня ночью…

Вернувшись в палату, Паша прилег, закрыл глаза и попытался проанализировать полученную информацию. Нужно было решать: уйти из клиники теперь же или все-таки подождать еще пару часов и принять участие в придуманной Валентиной провокации. Приятно пощелкивал рядом какой-то приборчик, лицо обдавало потоками прохладного воздуха из кондиционера, отдаленно играло радио. Паша расслабился, натянул на себя одеяло. Он решил принять предложение Валентины.

Опасаясь, что может разгореться скандал, Валентина Владиславовна провела большую работу и почти ничего нового не обнаружила. Она боялась признаться мужу, но одновременно с тем была уверена, что скандал, связанный с ней, может сильно повредить его карьере, и теперь была готова уже на крайние меры.

Случаи эвтаназии в МОЦ можно было доказать просто, исходя из истории болезни того или иного больного, но найти конкретных исполнителей оказалось значительно сложнее. В основном смерть наступала ночью. Любая из сестер могла войти в палату и сделать укол, большего не требовалось. Теперь, после того, что видел Паша, они знали исполнителя. Но доказательств не было.

Подозревая Тимофеева в некоторых вполне конкретных злоупотреблениях, Валентина выяснила, что директор клиники регулярно, не реже чем раз в неделю приобретает за наличные деньги несколько упаковок морфия. Что само по себе было бы вполне законно. Практикующий врач-онколог имеет на это право. Но любой врач обязан вести строгий учет использования сильнодействующих препаратов. Такого учета у Тимофеева просто не существовало. Проследив за своим шефом, Валентина обнаружила, что Александр Алексеевич хранит коробки с морфием у себя в кабинете.

Следующий ее логический шаг был весьма сомнителен. Валентина предположила, что ее шеф при помощи этих наркотиков держит в полном подчинении несколько тайных наркоманов, работающих на него в клинике, и подменила ампулы. Она вычислила даже график, по которому Тимофеев возобновлял свои запасы. Как раз сегодня морфий должен был закончиться.

На что она рассчитывала, делая это? Почему таким странным образом пыталась обойти, казалось, уже неизбежный крупный скандал, Паше было непонятно.

«Скорее, она так раздует скандал, а не обойдет, — соображал он. — Свихнулась от страха за своего мужика и, скорее всего, своими же руками его карьеру и грохнет. Ну, не мое дело. Мне все это как раз выгодно».

Подложив руки под голову, он смотрел в потолок палаты.

Тихонечко играло радио, воздух из кондиционера стал прохладнее, чище. Оставалось время, чтобы немного поспать.

2

Около одиннадцати часов Паша вышел из палаты и, миновав темный пустой коридор, осмотрелся. В лифтовом холле также никого не было. Сняв трубку, он быстро набрал номер. По его расчетам, Дмитриев должен был уже вернуться из Припяти, он просил после десяти не звонить, не беспокоить мать, но Паша надеялся, что шеф не разозлится.

— Приехал уже, Макар Иванович?

— Приехал, — шепотом отозвался тот, он, наверное, прикрывал ладонью микрофон. — Хорошо, один приятель из Министерства энергетики на своей машине подбросил, а то до завтра не смогли бы выбраться.

— Там серьезное что-то?

— Потом! У тебя как?

За спиной Паши мягко стукнул лифт, было слышно, как открылись дверцы.

— Погоди, — сказал Паша в трубку и повернулся.

Он даже испугался, увидев лицо Валентины, оно было таким бледным, таким прозрачным, что подведенные помадой неподвижные губы казались аккуратно нарисованными на листе мелованной бумаги. Валентина не вышла из лифта, она ни слова даже не сказала, только подняла руку и каким-то неловким движением поманила Пашу к себе.

— Что там у тебя случилось? — спросил Дмитриев.

— Перезвоню! — пообещал Паша и повесил трубку.

В лифте оказалось прохладно и очень светло. Прямо перед Пашей было зеркало. Желтый квадратик скользил по узкому световому табло над дверью, лифт двигался вниз. На цифре «один» квадратик замер, но лифт не остановился. Валентина переключила что-то на щитке, и кабина пошла дальше.

— Куда мы? — спросил Паша.

— В морг! — сухо отозвалась она.

— Зачем нам в морг?

Но Валентина не стала ничего отвечать. Они вышли из лифта и, пригибаясь, иначе под трубами не пройти, быстрым шагом углубились в подвальные помещения. Здесь если и были какие-то кондиционеры, то они явно не справлялись, насыщенный гулом и паром воздух показался Паше тяжелым. Валентина остановилась, нажала на ручку двери, металлические створки распахнулись, и они оказались на пороге большого низкого зала. Алюминиевые эмалированные дверцы, гудение. Холодок, идущий от белого кафельного пола, неприятный специфический запах, от которого с непривычки у Паши слегка ослабли ноги.

— Может быть, вы все-таки объясните мне?..

— Сюда! — сказала Валентина. — Пойдем…

В кафельной стене оказалась еще одна металлическая дверь, они вошли в небольшой хорошо освещенный бокс. Паша даже присвистнул от неожиданности. Посредине бокса стоял металлический стол, на котором лежал человек. Белый халат на мертвеце мог принадлежать любому санитару или врачу, а лицо было так изуродовано, что сам черт не разберет. Не сразу, не в первую секунду Паша обо всем догадался. Только разглядев под халатом дорогой костюм, свесившийся вниз с железного края стола пропитанный кровью галстук, неприятно повернутую ногу в начищенном ботинке, он понял, что перед ним на столе лежит Александр Алексеевич Тимофеев, генеральный директор и главный врач МОЦ.

Второй мертвец сидел на полу возле стола. Он все еще протягивал руку, пытаясь дотянуться до свисающего галстука, но растопыренные пальцы все-таки не касались его. Лицо сидящего, в отличие от лица Тимофеева, не было изуродовано. Смерть, похоже, наступила от прямого удара в сердце, но лицо это, сильно поросшее щетиной с вылезающими из-под темной губы желтыми крупными зубами, было журналисту незнакомо.

На мертвом поверх синего рабочего халата был повязан желтый кожаный фартук, какие надевают мясники для работы, и немного ниже левой лямки из фартука торчала металлическая рукоятка большого скальпеля, загнанного в грудь.

В помещении были еще два высоких табурета на колесиках. На одном из них сидела медсестра, которую Паша видел ночью. Он опознал ее по золотым треугольничкам в ушах. Алевтина сидела совершенно неподвижно и смотрела на вошедших. На ее белом халатике отчетливо проступали пятна крови. Халат был порван, на левой ноге женщины не хватало туфли.

— Вы позвонили в милицию? — спросила она и посмотрела почему-то на Пашу.

— Пока нет!

Валентина с трудом удерживала себя, она засунула руки глубоко в карманы, и по шевелению ткани можно было понять, как внутри карманов сжимаются и разжимаются ее кулаки.

— Почему?

— Сначала ты нам все расскажешь, — сказала Валентина. — А потом будет тебе и милиция, и все, что хочешь…

— Что я должна рассказать?

— Все! — В голосе Валентины Паша уловил странную настойчивость. — Все в деталях, подробно. Как ты оказалась здесь. — Валентина будто хотела подсказать заранее отрепетированный ответ. — Ты пришла сюда вместе с Александром Алексеевичем?

Паша с интересом осматривал помещение: на втором табурете плашмя лежала небольшая грязная палитра и запечатанная коробка с краской, там же несколько скальпелей, тюбики с клеем и набор кисточек. Среди кисточек валялся еще один скальпель. Только позже, несколько дней спустя, Паша узнал о назначении этих предметов. При помощи такого набора Макаренко переделывал лица мертвецов, придавая им совершенно иные черты.

На кафельном полу повсюду были рассыпаны запаянные маленькие ампулы. В самом углу на груде каких-то грязных тряпок валялась разорванная картонная упаковка из-под морфия.

— Плохо вам? — спросил Паша, поворачиваясь к медсестре.

Такого белого лица он не видел даже в Грозном во время бомбежки. Женщину трясло.

— Ломает ее, — сказала Валентина. — Абстиненция. Наркотическое голодание. И все-таки, что здесь произошло, — обращаясь уже к медицинской сестре, с трудом удерживающейся на своем стуле, спросила она. — Ты нам расскажешь?

Мокрые губы Алевтины неприятно дернулись, по подбородку стекла мутная струйка слюны.

— Да! — хриплым шепотом сказала она. — Я помню! Я расскажу. Только дайте дозу!

3

Он не стал дожидаться утра, Валентина взяла у дежурного ключи, не задумываясь, сорвала пломбу в помещении ка-стелянной, и Паша наконец избавился от пижамы. Валентина обещала не вызывать милицию еще в течение получаса, так, чтобы он мог уехать. Паша был совершенно уверен, что если его возьмут здесь, то в лучшем случае обойдется тремя сутками задержания и подпиской о невыезде. В обмен он обещал Валентине, что со стороны газеты попробует подать скандал в максимально удобном для нее варианте. Он обещал, что о подмене морфия вообще не упомянет в статье и всю вину за провокацию с наркотиками он возьмет на себя.

После мягкой полутьмы и тишины клиники уличные фонари просто ослепили его. Спальный район был погружен во мрак, ледяной ветер обжигал лицо. Поймать машину на пустом шоссе показалось невозможно, какой таксист заберется в это время сюда, на окраину, какой частник остановится?

«Как-то уж очень все быстро получилось, — спасаясь от холода резкими движениями рук и приседая, думал он. — Так не бывает. Все это больше похоже на инсценировку. И Валентина, кажется, знала каждую следующую реплику в этом спектакле, каждый следующий шаг. А я был единственный зритель. Зачем нужен в такой ситуации единственный зритель? Ну это понятно! Зритель, он же свидетель! Не стоит Полностью доверяться этой жене депутата. Не стоит. Дураку понятно, она знает больше, чем говорит. А к тому же я вроде и не дурак совсем!»

Паше повезло. Подпрыгивая прямо под фонарем с поднятой рукой и провожая взглядом на большой скорости проскакивающие мимо машины, он думал, что милиция приедет раньше, чем ему посчастливится отсюда убраться. Рядом остановился потрепанный красный «Москвич». Водитель, опустив стекло, назвал цену, за которую можно было долететь на самолете от Киева до Москвы. Паша согласился, отдал деньги вперед, забрался на заднее сиденье, и, постреливая стареньким мотором, «Москвич» покатил. Через минуту навстречу прошли бесшумно две милицейские черные «Волги» с включенными мигалками.

«Нужно будет связаться по факсу с редакцией, — думал Паша, разглядывая пустой город, проносящийся мимо. — Перебросить статью! Написать — час, передать еще полчаса… Материал небольшой, по телефону передам. Главное — быстро написать. Приеду, устроюсь на кухне и напишу… Там и машинки пишущей нет, придется от руки… Ясности тоже пока никакой, но это просто. Изложу только голые факты. Факты без комментария… Факты без комментария- это то, что котируется… Факты без комментария — это самый цимес!..»

За двадцать минут, проведенных в дороге, Паша уже точно знал, что напишет от первой заглавной буквы до последней точки, никаких радиоактивных покойников в статье пока не будет, никаких шуб, а будут случаи эвтаназии в раковом корпусе, будет убийство главного врача одним из его подчиненных, и гибель самого убийцы от руки преданной медсестры. Личные впечатления журналиста, оказавшегося на месте преступления еще до появления милиции.

Единственное, что теперь беспокоило Пашу, так это то, что личные ощущения хоть и были весьма сильны, но опереться на них было нельзя. Опираться приходилось исключительно на версию Валентины. Вся логика происшедшего выстраивалась только с ее слов.

Выходило, что трагедия произошла из-за замены морфия, а это именно она подменила ампулы с морфием на другие. Паша, конечно, взял одну, посмотрел. Убедился, что не морфий. Но почему он должен верить? Где доказательство, что их вообще подменили? Может быть, никакого морфия вообще не было?

Тимофеев снабжал морфием своих подчиненных, но это также со слов Валентины, где доказательства?

Одно несомненно: Алевтина была наркоманкой. В обмен на укол медсестра рассказала все. Но правду ли она рассказала? Или история липовая? Наркоман, переживающий абстиненцию, не будет спорить с человеком, предлагающим ему наркотик! Так что получается, если Валентина захотела бы, то медсестра выдала бы тот текст, который нужен ей.

В остальном все вполне логично. Тимофеев передает Алевтине для Макаренко обычную недельную дозу морфия. Морфий подменен, и когда Макаренко обнаружил, что наркотика в упаковке нет, а в коробку аккуратненько уложены маленькие ампулы с сульфазином, то, естественно, потребовал замены.

Алевтина возвращается к главному, и тот, опасаясь лишнего шума и огласки, сам спустился в подвал. Тимофееву, вероятно, и в голову не пришло, что ампулы подменила его секретарша. Но ампулы подменены. Куда же делся морфий? Естественно, первое, что приходит на ум Тимофееву, — это обвинить в подмене самого Макаренко.

Если верить медсестре, то, проводив Тимофеева до двери, она не вошла внутрь. Но все слышала. Алевтина заявила, что Тимофеев и Макаренко даже не кричали друг на друга, ругались вполголоса. Макаренко категорически отрицал обвинения и только укрепил этим предположения главного.

Потом, объявив, что морфия больше не будет, Тимофеев хотел уйти, он даже взялся за ручку двери, но ударом скальпеля в шею наркоман ранил своего шефа, после чего втащил его на свой рабочий стол и, жестоко уродуя, резал сначала артерии на горле, потом лицо. Крик был слабый, но очень страшный.

Дальше в рассказе медсестры обнаруживался явный пробел. Алевтина утверждала, что сама, первая, нанесла удар. Но из ее слов было не совсем понятно, как же все-таки слабой женщине удалось справиться с этим обезумевшим мастером мертвого портрета. Кроме того, медсестра никак не объясняла, зачем вообще полезла в драку.

Несмотря на некоторые сомнения, вся история в целом выглядела весьма правдоподобно.

Мотив преступления налицо: врач, нарушающий закон и спасающий безнадежных больных от ненужных мучений, погибает от грязной руки одного из своих подчиненных. И мораль ясна: делая благое дело, никогда не пользуйся сомнительными инструментами.

«Никаких комментариев, никаких выводов, только факты, — прикидывал Паша. — Застраховаться нужно. Все, что идет со слов Валентины, нужно подвергнуть сомнению. Ведь нельзя исключить, например, такой вариант: вовсе не Тимофеев распространял в клинике наркотики, и все происшедшее- просто спектакль, разыгранный для одного зрителя».

Неразговорчивый водитель высадил Пашу не у дома, как тот просил, а значительно раньше. Спорить было бесполезно, оплатил же вперед, и пришлось пробежаться немного по весеннему киевскому морозцу. Возле подъезда Паша остановился, прикидывая, насколько все-таки удобно вламываться вот так среди ночи. Позвонить из клиники не получилось, телефон Дмитриева не отвечал, вероятно, отключили. Так или иначе, Паша решил, что обстоятельства его вполне оправдывают.

Дверь открыл Макар Иванович, он был в пижаме, но не выглядел сонным. Приложив палец к губам, он провел Пашу на кухню и плотно прикрыл дверь.

— За тобой что, гонятся? — спросил он шепотом, пододвигая табурет и устраиваясь напротив молодого журналиста.

— Не знаю, кажется, нет.

— Не знаешь или нет?

Макар Иванович почему-то улыбался.

— Что случилось?

— Тимофеев убит, — сказал Паша. — Я сам видел его тело на столе в морге. Его убил патологоанатом по фамилии Макаренко.

— Хорошо, хорошо, — сказал Макар Иванович. — Только тише, пожалуйста. Моя мама только час, как уснула, мне пришлось выключить телефон. Скажи, там, наверное, полно милиции?

— Когда я уезжал, как раз появились две «Волги». Я не дорассказал, убийство двойное. Этот Макаренко, он тоже уже мертвый. — Паша шептал уже совсем тихо. — Я сейчас быстренько набросаю статью, может быть, успею в номер. У вас-то что? Есть что-нибудь новое?

— Много всего… — Макар Иванович покосился на закрытую дверь. — Знаешь, нужно нам куда-нибудь отсюда перебраться. У мамы уже был сердечный приступ, хватит с нее наших дел.

— А куда? В гостиницу?

Но Макар Иванович не ответил, он поставил телефон на стол и набирал номер.

— Зоя? — спросил он в трубку. — Я догадывался, что вы не спите. Зоя, у меня к вам немного неприличная просьба. Хочу напроситься в гости. Да, прямо сейчас, да, как-нибудь доберемся… Да, не один я, с мальчиком. Он хороший мальчик, ему нужно успеть статью в номер сдать, а здесь просто стола нет, чтобы немножко поработать. Даже пишущая машинка?.. Ну, просто замечательно. Диктуйте адрес.

4

Часы на туалетном столике показывали без пяти шесть.

Дмитриев сверил их со своими, время совпадало. Квартира была ухоженная, двухкомнатная, и, судя по запаху, здесь жили только женщины. Макар Иванович испытывал неловкость, он не мог себя заставить даже присесть. На весь дом раздавались быстрые щелкающие удары по клавишам, Паша матерился, как всегда во время работы, бормотал себе под нос что-то нечленораздельное, иногда хихикал. Горели повсюду, отражаясь в зеркалах и в выпуклых светлых полировках, маленькие коричневые бра в каких-то круглых абажурах с золотой бахромой. Макар Иванович по настоянию Зои не снял ботинки, и собственные влажные следы на желтом паласе вызывали в нем раздражение.

— Кофе!

Зоя вошла с круглым серебряным подносом, и по комнате распространился горьковатый запах горячего кофе. Она поставила поднос на столик и движением руки приказала Дмитриеву присесть. Опустилась сама, скрестила длинные ноги.

— Вы по утрам кофе пьете? — спросила она.

Легкая, теплая, одетая в голубой шелковый халат с прибранными просто волосами, Зоя совершенно переменилась. Она сидела перед Дмитриевым в широком кожаном кресле. Осторожно он протянул руку и взял чашечку.

— Легко добрались?

— Такси вызвали.

— Правильно.

— Ничего, что мы вот так среди ночи вломились?..

— Ничего! — Она тоже взяла чашечку. — Эта квартира принадлежит моей сестре. Если бы Соня была дома, мне пришлось бы вам отказать. Но сестры, как видите, нет.

— А где она?

— На работе.

— В такое время?

По лицу Зои мелькнула тень, веки на миг упали, но она тут же выправилась.

— В общем-то, вы меня спасли, — сказала она, вовсе не отвечая на вопрос. Она грустно одними глазами улыбнулась. — Если бы не вы, никогда бы не решилась избавиться от шубы. А теперь легче. Избавилась от нее, и легче. Как кофе?

— Очень приличный.

— А как ваше расследование? Разобрались?

— В общем, да, картинка нарисовалась. Концы с концами вроде бы сходятся. Может быть, не хватает еще каких-то деталей, какой-то конкретности, кое-что пока вообще не понятно, но в целом представить можно.

— Расскажите! — Зоя поправила ворот халата и, быстро подняв голову, посмотрела в глаза Дмитриеву. — Расскажите мне… Вы же все равно будете об этом писать. Я обещаю, пока статья не выйдет, никому ничего не скажу!

Стук машинки прекратился, Паша громко выматерился на всю квартиру, было слышно, как прокрутился валик, после чего зашелестела смятая бумага.

— А он экспансивный у вас мальчик! — сказала Зоя.

— Очень талантливый… Я за ним тут недавно в Чечню летал. Думал, его в заложники взяли, комитет по спасению организовывал, а он просто поспорил с одним полевым командиром на тираж… — Дмитриев отвел глаза. — Вы действительно хотите, чтобы я вам все рассказал?

— Хочу! — Она поднялась и взяла с полки небольшой томик в коричневом кожаном переплете, открыла. — Расскажите, а потом я вам кое-что прочту. Я тут обнаружила… Это лирика, но мне кажется, для статьи может пригодиться.

Машинка застучала опять, Паша даже засопел от удовольствия. Удары по клавишам сыпались со скоростью пулеметной очереди, скрипело в аккомпанемент кресло, в котором сидел журналист. Судя по скрипу, он распалялся все больше и больше.

— Расскажете?

Макар Иванович кивнул. Машинка смолкла. Прокрутился валик.

— Все! — крикнул довольным голосом Паша. — Двести строк. Читать будете? Или сразу отправить?

— Неси!

Ворвавшись в комнату, Паша сунул листки в руку Дмитриева и, схватив со столика его чашку, залпом допил кофе. Он плюхнулся в кресло напротив Зои, демонстративно расслабился и закрыл глаза.

— Спать хочу! — сказал он. — Устал.

— Так зачем же было кофе пить? — усмехнулась Зоя.

— Хочу, но не могу! — Паша хитро глянул на нее. — Пока шеф работу не одобрил, какой сон?!

— Погоди, погоди… — Дмитриев перекладывал у себя на коленях листки со статьей. — Это все ты со слов медсестры записал?

— Точно.

— Ты не перепутал фамилию?

— Обижаете, Макар Иванович. Когда я путал фамилии?

— Тут написано: Туманов Анатолий Сергеевич, это не ошибка?

— Нет, не ошибка. Я сам несколько раз переспрашивал. Этот Туманов двоюродный брат Тимофеева. Его совместное предприятие, сориентированное на импорт дорогих лекарств, благодаря клинике, как партнеру, полностью избавлено от налогов. И, я так понимаю, он принимал участие почти во всех делах этого сумасшедшего доктора.

5

Телефонный разговор с Тумановым получился коротким' и жестким. Срок командировки заканчивался, завтра утром Макар Иванович должен был быть уже в Москве на своем рабочем месте, и встреча, на которой он настаивал, могла состояться только в течение ближайших часов. Он позвонил сразу, как только понял, что Паша не ошибся. Часы на столике показывали без десяти восемь.

— Анатолий Сергеевич, Дмитриев беспокоит. У меня нет времени, мы должны срочно встретиться с вами! — Паша напряженно следил за выражением лица своего шефа, но его лицо никак не менялось, он просто слушал, прижимая трубку к уху. — Нет, — сказал он, — мы должны встретиться с вами как можно быстрее, вечером меня не устроит. Дело очень серьезное. Я не знаю, кому нужнее эта встреча, вам или мне… — Опять он некоторое время слушал. — Хорошо, я не хотел говорить об этом по телефону, но вы вынуждаете меня. Анатолий Сергеевич, несколько часов назад ваш двоюродный брат был убит в морге МОЦ. Остальное я расскажу вам при встрече. Где вам удобнее?.. — зажав микрофон ладонью, он спросил, обращаясь к Зое: — Можно он сюда приедет? — Зоя кивнула. — Хорошо, приезжайте сюда. Жду вас через полтора часа.

Листки со статьей лежали на столике. Взяв пустую кофейную чашку, Макар Иванович попробовал сделать глоток, испачкал губы черным осадком и поставил чашку прямо на рукопись. Паша не усидел в кресле, вскочил и забегал по комнате.

— Думаете, он действительно явится? Паша распахнул шторы и смотрел на улицу.

— Думаю, прибежит.

— Почему? Зачем ему к нам бежать?

— Ему нужно посмотреть на нас и понять, что мы на самом деле знаем.

— Думаете, он испугался?

— Вряд ли испугался, он не из пугливых. Просто хочет получше разглядеть своего врага. — Макар Иванович взял опять чашечку. На листе явственно отпечатался темный круг. — Зачем ему нас потом ловить, когда мы сами напрашиваемся.

— Еще кофе? — спросила Зоя.

— Пожалуй!

Паша привстал на цыпочках и отодвинул тонкий железный шпингалет на высокой форточке. Солнце еще не взошло, и серо-черный город за окном был освещен как бы снизу, подсвечен широкой белой полосой. Из распахнувшейся форточки в комнату ворвался холодный воздух. Зоя на кухне включила кофемолку, и квартира наполнилась ровным негромким гудением. Паша опять прошел из угла в угол, полами распахнутого пиджака задевая выпуклые светлые полировки. Он опустился в кресло и прикрыл пальцами глаза.

— Так что же у нас получается?

— Давай по порядку, — сказал Дмитриев. — Если я в чем-то ошибусь, поправь. Попробуем представить себе картину в целом. Существуют два брата, один чиновник — быстро растет по служебной лестнице, я не первый день знаю этого Туманова, он вообще далеко пойдет, второй хирург-онколог. Предположим, несмотря на то, что братья двоюродные, между ними существует тесный контакт, может быть, дружеский, а может быть, и чисто деловой. В восемьдесят пятом у Тимофеева начинаются серьезные неприятности, а в восемьдесят шестом происходит авария на АЭС, так что неприятности начинаются и у второго брата. Кому-то из них приходит в голову идея поправить свое материальное положение за счет вывоза из зоны Припяти дорогих вещей. Ты помнишь, Паша, года полтора назад был жуткий скандал, когда обнаружили в Москве радиоактивные автомобили?

— Вы думаете, это они?

— Не знаю, не одни они занимались подобным промыслом, но тогда ведь так и не нашли виновных. Дальше… Но может быть, тут и посерьезнее все. Не станет Туманов, думаю, мелочевкой заниматься. Ты, наверное, помнишь тот случай с обогащенным ураном. Да что я тебя спрашиваю, ты же статью писал.

— Двойное убийство в аэропорту? — спросил Паша. — Контейнер с ураном… Да, естественно, как тут забудешь, когда твой материал сначала помещают на первую полосу, а потом газета выходит без него.

— Я помню, что дело замяли. Но разве статья не была опубликована?

— В последнюю минуту заменили. Кажется, даже часть тиража под нож.

— Что ж, нужно будет в Москве посмотреть, кто дал распоряжение. Ну, ты видишь, все вполне логично. Почему обязательно вещи? Вещи, машины — все это мелочевка, на это дела фирмы не поправишь, а тем более такое серьезное дело, как строительство клиники, благородное дело, заметим. В самом деле, почему бы нам не предположить, что братья занимались вывозом урана и последующей за этим продажей. Скажем, куда-нибудь в Ирак? Впрочем, спрос огромный. В покупателях недостатка нет. Для подобной торговли существуют все возможности: Туманов курирует Припять от Министерства энергетики и, естественно, имеет достаточно полную информацию как об оставленных там ценностях, так и о урановом сырье. А Тимофеев может легко вывозить опасный груз, протаскивая его через таможню внутри медицинской аппаратуры.

— Слишком складно! — возразил Паша.

— Ну и что с того, что складно, — Дмитриев, сам не зная зачем, игриво подмигнул Зое, — разве в жизни складно не бывает?

Зоя поднялась и вышла на кухню, загремела там посудой, полилась вода. Дмитриев только глянул на дверь и продолжал:

— Смотри, что выходит у нас: для того чтобы вывозить из Припяти вещи, нужны исполнители, люди, готовые подвергнуть себя длительному воздействию облучения. В распоряжении Тимофеева целый раковый корпус. Выбрав подходящую кандидатуру, он помещает умирающего в семьсот седьмую палату, запутывает его, пугает, после чего делает предложение поработать перед смертью. Зачем это нужно? Денег с собой в могилу не унесешь, но можно же обеспечить семью, в конце концов не всякому охота умирать в неподвижности на кровати. Но не все согласны. Судя по последним случаям, кое-кто и отказался. Отказавшихся попросту тут же убивали, и никакой огласки тебе. Ты сам видел документы: за прошедший месяц в МОЦ были доставлены три убитых водителя.

— Следовательно, им был нужен шофер, — кивнул Паша.

— Верно. Им нужен был шофер, — продолжал Дмитриев. — Когда Максим попал в клинику, ему было сделано аналогичное предложение. Но невозможно скрыть его исчезновение от родственников, и пришлось вместо тела Максима вернуть загримированное тело другого человека. Помнишь, я рассказывал, что покойник был радиоактивный: никакой мистики, радиация указывает лишь на то, откуда взялся покойник.

Несколькими днями раньше службой Тимофеева по договору с Министерством энергетики был вывезен из тридцатикилометровой зоны труп водителя. По документам после медицинской экспертизы и следственных действий, заметим, так и не приведших к опознанию, труп был кремирован. Теперь я думаю, что именно этим телом было подменено тело Макса.

— Значит, Макс жив?

— Уверен. Жив и был в Припяти буквально за сутки до моего приезда. В одной из комнат я видел его окурки. Тут не перепутаешь. Папиросы «Север», их теперь нигде не выпускают ближе Урала, да и прикус у него был… Я уверен.

— Значит, та шуба, что попалась вам в комиссионке, была вывезена буквально за день?

— По документам, да, сдали пушнину только накануне. Так уж им повезло. Больше не получится! Хотелось бы мне только знать, только ли пушнину они вывезли из Припяти. Если наши догадки верны и Максим замешан в вывозе радиоактивного сырья… — Он не договорил.

Чиркнула спичка на кухне, полилась вода, зашипела мокрая джезва на раскаленной конфорке.

— Так что, не передавать пока статью? — неуверенно спросил Паша.

— Думаю, нет!

— Зачем вы меня только из Чечни забрали? — обиженно спросил Паша. — Не стоило стараться!

— А если бы чечены тебя расстреляли под горячую руку?

— Ну и что с того? Вы, что ли, не хотели умереть молодым героем в моем возрасте?

— Представь себе, нет. Никогда еще не хотел умереть!

Протерев столик, Зоя принесла и поставила три чашечки кофе, небольшую вазочку с розовым прозрачным мармеладом. Из открытой форточки вместе с холодным воздухом приносились звуки оживающей улицы: шелест колес, множащаяся хаотичная речь толпы. Ни слова не говоря, Зоя опять присела и скрестила ноги.

— Он вообще кто, этот Туманов? — спросил Паша. — Большая шишка в министерстве?

— Вы варите чудесный кофе, очень крепкий, правда, — не отвечая на вопрос, Макар Иванович повернулся к Зое. — Представляете, я совсем проснулся!

Дмитриев с любопытством наблюдал за молодым журналистом. Он пытался сравнить его реакцию со своей. Макар Иванович легко прятал свою обиду под маской вежливого разговора, Паша же, напротив, был совершенно открыт. Весь азарт рыболова, подсекающего крупную рыбу, был нарисован на его вытянувшемся бледном лице, все раздражение, вызванное откровенным запретом.

«Нужно позвонить в редакцию, попросить еще хотя бы сутки, — думал Дмитриев, прихлебывая кофе и разглядывая красивую, изящную шею Зои в тонком вороте шелкового халата. — Если пообещать шефу сенсацию, может, он и согласится. Кому-то еще нужно было позвонить… — И вдруг он вспомнил о матери. — Какая же я сволочь!»

Телефонный аппарат стоял на расстоянии вытянутой руки, но Макар Иванович все-таки поднялся и стоя набрал номер.

— Мама? Ты как? — спросил он в трубку и ощутил неловкость от того, что кто-то еще, кроме матери, слышит его теперь. — Да, я обязательно зайду… Не знаю, может быть, вечером, а может быть, пораньше, не знаю, много дел. Ты лежи там, не вскакивай. Обещаешь?

Розовый мармелад оказался приторно-сладким и, когда Макар Иванович положил кусочек в рот, моментально растекся на языке.

— Я хотела вам кое-что показать. — Зоя взяла отложенную ею книгу. — Может быть, это и не имеет прямого отношения к делу, но мне почему-то кажется, вам пригодится! — Она перевела взгляд с Дмитриева на Пашу. — Я прочту?

— А что это?

— Захер Мазох. «Венера в мехах». Хотите узнать, откуда берутся романтические дуры в радиоактивных шубах? — Дмитриев напряженно прислушивался к шуму улицы, он ждал скрипа тормозов у подъезда, он был уверен: Туманов подкатит на своей служебной машине. — Если бы не эта книжечка, — голос Зои звучал мягко, он обволакивал, — вполне вероятно, мы бы и не познакомились с вами, Макар Иванович.

Распространившись медленной желтой полосой от окна, комнату озарил солнечный свет. Зоя читала громко, с чувством, но в чтении не было отчетливости, слова немного сливались.

— «Какое все-таки наслаждение закутывать в шубу красивую, пышную женщину, — чуть наклонившись вперед, читала она, — видеть, чувствовать, как погружаются в нее ее великолепные члены, ее затылок, как прилегает к ним драгоценный мягкий мех… — На глазах Зои проступили слезы, но она продолжала читать: — Приподнимать волнистые локоны и расправлять их по воротнику, а потом, когда она сбрасывает шубку, чувствовать восхитительную теплоту и легкий запах ее тела, которыми дышат золотистые волоски соболя, — от этого можно голову потерять!»

«Мазохистка, — подумал Дмитриев, — похоже, она разрешила нам прийти только для того, чтобы прочесть с чувством весь этот бред».

— Гениально! — сказал Паша. — Эпиграф! Только очень длинно!..

Со всею ясностью Макар Иванович услышал, как на улице громко скрипнули тормоза остановившейся машины. Хлопнула дверца. Хлопнула дверь подъезда. — Вот он! Приехал!..

Зоя отложила книгу и промокнула шелковым рукавом халата слезы.

— Я пойду переоденусь, — сказала она. — Пожалуйста, откройте ему сами.

6

Одетый в серый дорогой плащ, в распахнутых полах которого был виден все тот же хорошо скроенный костюм, до блеска начищенные полуботинки, оставляющие на паласе мокрые темные следы, Туманов вошел легко пружинящей походкой, огляделся, оценивая обстановку, коротко глянул на Пашу, напряженно выпрямившегося в своем кресле и протягивающего руку, после чего перевел взгляд на хозяйку дома и спросил:

— Насколько я понимаю, предполагается конфиденциальный разговор?

Дмитриев кивнул.

— Ну, если так, то почему же мы встречаемся в подобном пикантном месте?

Дмитриев почему-то подумал, что Зоя вспыхнет от подобной наглости, но она только зло сверкнула глазами, развернулась и вышла. Она успела переодеться в длинное темно-синее платье, даже волосы как-то по плечам уложила, и в наступившей тишине, следуя за мягкими ударами каблучков, громко прошелестела ее юбка.

— У меня двадцать минут, не больше, — сказал Туманов и опустился в кресло. — Слушаю вас. Александр действительно умер, информация подтвердилась, и мне бы хотелось знать, что у вас еще осталось в запасе?

— Ну ты, молодец! — опершись обеими руками о подлокотники, Паша оттолкнулся и выскочил из своего кресла. — Ты думаешь, тебе все можно?.. Пикантное место ему, видишь ли, не понравилось!

— Тихо! — сказал Дмитриев. — Если не можешь помолчать, лучше выйди, — и, присев напротив неприятного гостя, предложил: — Если всего двадцать минут, может быть, устроим этакое блиц-интервью?

— Что вы еще знаете? — спросил Туманов.

— А что бы вам, Анатолий Сергеевич, хотелось услышать? — Дотянувшись до своей сумки, Дмитриев вынул диктофон и щелкнул клавишей, загорелась красная лампочка. — Вам хотелось бы знать о случаях эвтаназии в МОЦ или, может быть, о поддельных покойниках, штурмующих милицейский шлагбаум? — Он разозлился, но не подавал виду, говорил ровно, глядя в неприятные голубые глаза. — Или, может быть, вы бы хотели приобрести по случаю манто из дорогой коллекции? Может быть, северная лиса? Неродившаяся норка пользуется особым успехом у женщин? Какой мех предпочитает ваша супруга? Росомаха?

— У меня нет жены. Выключите диктофон.

Красная лампочка между пальцев Дмитриева послушно погасла.

— Я вот только одного не пойму, — сказал он. — Вам что, Анатолий Сергеевич, вообще на брата наплевать? Впрочем, он вам неродной вроде.

— Двоюродный! — меняя тон, сообщил Туманов. — Мы росли вместе. Хотели даже поехать вдвоем на машине через всю Среднюю Азию. «Лендровер» купили…

— И как, съездили? — не удержался Паша.

— Не получилось. Но это к делу не имеет отношения. — Он помолчал, Дмитриев тоже ничего не говорил. — Я так понимаю, вы довольно много нарыли, — сказал наконец Туманов. — Но это ничего не меняет.

— По-моему, это многое меняет! — сквозь зубы выдавил Паша. Он стоял лицом к окну и с трудом удерживался, чтобы не повернуться. Дмитриев понял, что сейчас будет сказано лишнее, он хотел помешать, но не успел. — Я вас вспомнил! — сказал Паша. — Вы были в списке пассажиров «Боинга». Два года назад, двойное убийство в аэропорту. Помните? У них тогда нашли контейнер с радиоактивным сырьем…

Улыбка, возникшая на тонких губах Туманова, просто взбесила Дмитриева. Паша не видел этой улыбки, стоял спиной, впрочем, она предназначалась именно Макару Ивановичу. Пашу этот человек, наверное, вообще не воспринимал серьезно.

— Ну допустим! — сказал он. — Допустим, я был в списках пассажиров. Предположим даже, вам удастся нарыть какую-то конкретику. Все это только предположения, домыслы, Макар Иванович. Никаких фактов! Но что вы можете сделать? Написать в своей газете? Так она не выйдет, гарантирую. А если и выйдет, я подам на вас в суд за клевету. Александр Алексеевич Тимофеев был известным человеком, и вот здесь-то доказать вам ничего не удастся. Кроме этой несчастной шубы в комиссионке, ничего у вас нет. Александра убил санитар. У Макаренко было серьезное расстройство нервной системы. Они повздорили, и вот… убил. Алевтина сейчас дает показания. Ее отпустят под расписку через пару часов. Максимум, что ей светит, это превышение самообороны. Она будет молчать. Видите, как все просто.

Он поднялся, запахнул свой плащ, но остановился в дверях.

— Да, кстати, ваша приятельница Валентина тоже будет молчать, я говорил с ней по телефону полчаса назад. Ради своего мужа она готова на что угодно. Огласки не будет, и ее это устраивает больше, чем ваше предложение. Что же касается радиоактивных материалов, то извините. — Он демонстративно развел руками. — Это уже чистая фантастика!

— Вы уверены, что вот так просто от нас можно избавиться? — спросил Дмитриев, тоже поднимаясь из кресла.

— Нет. Конечно, нет. Вы ребята упорные. Не исключено, что потребуются более жесткие меры.

— Какие же жесткие? — спросил ледяным голосом Паша. За окном загудела машина.

— Видите, — сказал Туманов. — Мне пора, шофер уже беспокоится, я опаздываю в министерство на важное совещание. — Он вышел в переднюю и опять остановился. Пишите, что хотите, — сказал он. — Но мой искренний совет, лучше пишите на другую тему. Кстати, вы, Макар Иванович, сильно рискуете…

— Чем же я рискую?

— Вы провезли женщину в зону. Сделали фальшивые документы. Я понимаю, что она вам нравится, не могли расстаться ни на минуту. Но, в отличие от ваших фантастических умопостроений, это факт доказанный. Если хотите, он будет освещен в киевских вечерних газетах. И потом… — Он уже открыл дверь на лестницу, и негромкий голос слегка расширило эхо пустого подъезда: — Мало ли журналистов сегодня гибнет. То, что вас двое сразу, — это даже оригинально. Если погибнут сразу двое, никому и в голову не придет мысль об убийстве. Просто несчастный случай!

Когда машина отъехала, Паша подошел к столу, взял из вазочки горстью мармелад и забил его себе в рот. Он пытался погасить разрастающееся внутри бешенство, и это немного помогло.

— Вы все слышали? — спросил Макар Иванович. Шурша платьем, Зоя вошла в комнату, лицо ее было совершенно спокойно, только глаза чуть поблескивали.

— Да, я слышала.

— Если будет нужно, вы?..

— Нет, я не смогу подтвердить всего этого в суде.

— Почему?

— Просто не хочу. Я избавилась от шубы, и теперь я хочу жить. Вы что, не понимаете, ему нас всех троих прикончить, как муху пальцем раздавить. Вы что, не понимаете, с кем пытаетесь бороться?

— С уголовниками! — сказал Паша, проглатывая сладкий комок мармелада.

— А по-моему, они не уголовники. Я думаю, за этим Тумановым стоит кто-то еще. Я, конечно, не разбираюсь в во всех этих тонкостях, но и невооруженным глазом видно, не могли подобную операцию осуществить два брата, кем бы они ни были, здесь нужны люди посерьезней!

7

Влажные черные и белые полоски подсыхали. Когда маляр работал своей широкой кистью, распространился запах. В сильном вечернем освещении было видно, как полоски темнеют. Запах уходил из воздуха. Сурин стоял рядом с новым шлагбаумом и смотрел на тяжело разворачивающийся свинобус. Несколько изоляционных листов были плохо закреплены и, повторяя вибрацию мотора, мелко дробили по корпусу изнутри. Это была последняя на сегодня машина. В субботу вообще мало машин. Пассажиры пересели на чистый транспорт и уехали, водитель сейчас поставит свинобус в двадцати метрах от поста и тоже уедет.

В помещении поста шумело радио. Новости, музыка…

Расстегивая на ходу свой черный полушубок, Сурин ударом ноги распахнул дверь. Молодой сменщик по фамилии Игнатенко сидел за рабочим столом, там, где еще несколько дней назад сидел и рисовал женские ножки Гребнев. Сапогом Игнатенко выстукивал по полу ритм музыки.

— Кого хороним? — спросил он весело и, подкрутив настройку транзистора, чуть убавил громкость.

— Почему ты решил?

Сурин снял полушубок, повесил его в шкафчик, прикрыл скрипнувшую металлическую дверцу.

— Да рожа у тебя какая-то кислая, как с похорон.

— Дождь будет! — сказал Сурин.

С минуту он взвешивал: рассказать или не рассказать этому молодому о том, как пару дней назад какой-то лихач на грузовике протаранил шлагбаум, и когда Гребнев, пытаясь его остановить, стал стрелять по колесам, одной пулей лишил Гребнева жизни. Пуля попала в голову. На землю вытекло очень много крови. Решил не рассказывать. Зачем пугать человека. Пусть музыку лучше слушает.

— Я знаю, — сказал Игнатенко. — Под дождем не высунешься. У нас в учебке парень был. Говорил, что попал под такой дождичек, все волосы и выпали.

— Это не обязательно! — сказал Сурин. — Не всегда выпадают.

Почему-то ему припомнились похороны годичной давности, когда за три дня облысевшему человеку склеили из его же собственных волос неплохой парик, для того, чтобы в гробу прилично смотрелся. Но вспомнить, кто это был, имя человека, Сурин не смог. Кто-то из администрации полез ученым саркофаг показывать.

Быстро темнело. Вспыхнули фонари. Город за окном дежурки стоял по-весеннему уютный, черно-оранжевый, пустой. Асфальт мутно отблескивал, и опять мигал проклятый светофор в конце улицы. Игнатенко поужинал, предложил Сурину составить компанию, но тот отказался, расстегнул пояс и завалился на топчан. Закинул ноги выше головы, так, что задрались почти к потолку острые носки сапог, и задремал. Сурин даже позавидовал, не видел еще ничего парень, нервы непорченые, сон хороший.

«Ну, рапорт я, предположим, написал, — присев у стола и глядя сквозь грязное стекло на улицу, думал Сурин. — Предположим, неделю они будут его рассматривать. Потом вызовут, будут пугать. Как они будут меня пугать? Скажут, что никто после милиции на работу не возьмет! Ерунда, не те времена, в фирму какую-нибудь пойду в охранники. Скажут, что бесплатное лечение будет, только пока я работаю! Тоже вранье, они меня теперь обязаны до самой смерти лечить… Так что получается, недели через три, максимум через месяц свободен! — В голове его опять неприятно звенело, но собственные мысли казались логичными, не путались. — Поеду в Москву к сестре… В «Сандуны» можно сходить…»

На столе перед ним лежал график. Сурин еще раз изучил его. Все машины на сегодня прошли. Можно поспать. Он взял авторучку и на полях попробовал нарисовать женскую туфлю. Ничего не получилось. Звон в голове то переставал, то нарастал — привычная полусонная вибрация. За окном все покрылось будто тоненькой серебряной пленочкой. Зашуршало. Пошел дождь.

Зеркальная витрина в конце улицы посверкивала в глаза, он долго смотрел на нее, не отрываясь. Сосредоточился на одной точке и смотрел. Пытался представить себе, какой же станет жизнь без всего этого, без радиации, без ночных дежурств, без таранов с перестрелками, пытался представить и не мог, казалось, что останется он здесь навсегда, как далеко ни уедет.

Шестнадцатиэтажная серая башня за тонким прозрачным пологом дождя опять притягивала и притягивала взгляд Сурина. Он разглядывал окна, пытался различить, хотя на таком расстоянии это было невозможно, цела ли пломба на подъезде, мысленно входил внутрь, поднимался по ступенькам, растворял дверь…

Слева от подъезда на четвертом этаже горело окно. Вероятно, Сурин отключился на пару секунд, глаза слиплись, стул немного покачивался под ним. За спиной посвистывал во сне молодой сменщик. Сурин потер кулаком глаза. Нет, ему не привиделось. Окно только мигнуло и опять осветилось изнутри. Женской тени на занавеси не было, но, судя по движению света, что-то там в квартире все-таки двигалось.

— Теперь ты от меня не уйдешь! Не уйдешь!

Он не стал будить Игнатенко, пусть спит. У молодых свои сны, у стариков свои. Накинул полушубок, схватил автомат, от двери вернулся, дернул нижний ящик стола и сунул в карман пломбир. Нужно будет за собой опечатать, а то потом неприятностей не оберешься.

Уже возле самой башни он споткнулся о какую-то выбоину.

Висящий на ремне автомат больно ударил в бок. Остановился. Улица перед ним была желто-оранжевая. Не мигая, ровно сквозь висячий дождь горели фонари. Клубился в самой глубине улицы туман, и никакого больше движения. То ли тишина звенит, то ли в голове звон. Сурин взял автомат рукой, тяжелый и теплый. Тяжесть автомата немного успокоила.

«Зачем я? — спросил он себя. — Чего я хочу?.. Зачем я опять полез?»

Но ответить себе на эти вопросы он не смог, потому что слишком хорошо знал: ответ на них скрывается за написанным уже и поданным рапортом об отставке.

Пломба на подъезде башни оказалась сорвана. Болталась нитка. Сурин ощутил азарт. Сердце задрожало в груди, звон в голове принял частоту сердца и колол изнутри в виски нечеткой морзянкой. В луче фонарика выскочили из темноты ступеньки, засыпанные хламом, ободранные перила, битое стекло.

Дверь в интересующую его квартиру оказалась распахнута.

Сквозной воздух неожиданным порывом, налетев снизу, охладил лицо. В квартире горел свет. На кафеле лестничной площадки лежала подрагивающая желтая полоса. Сурин выключил фонарик.

Квартира была трехкомнатная, стандартная. Шагнув внутрь, в переднюю, Сурин одной рукою засунул фонарик глубоко в карман, другой рукой снял автомат с предохранителя.

В тишине металлический щелчок прозвучал неестественно и громко.

— Кто здесь? — спросил женский голос.

Женщина находилась где-то в глубине квартиры, и Сурин видел только ее покачивающуюся тень на порванных обоях.

— Милиция! — мгновенно пересохшим ртом сказал он. — Выходите с поднятыми руками, иначе я буду стрелять.

— Не стреляйте, пожалуйста, — попросила женщина. — Да вы пройдите, пройдите в комнату… Не бойтесь, я здесь одна.

— А я и не боюсь… Почему вы подумали, что я боюсь?

Каждое слово давалось Сурину с большим трудом, также с большим трудом давался ему и каждый следующий шаг. Он вошел в комнату и сразу увидел женщину. Лет сорока, маленькая, кутаясь в какую-то дешевую синюю кофточку, она сидела в кресле и смотрела на него настороженными серыми глазами.

— Как вы сюда попали? — спросил Сурин. — Вошла… У меня есть ключи от этой квартиры. Это моя квартира, я здесь прописана.

— Вы со станции?

— Нет, я уже девять лет не была на станции.

— Вы сорвали пломбу на подъезде… это запрещено!

— Я знаю, но мне надоело по канализации лазить.

Он пытался найти в этих серых глазах огонек сумасшествия и не находил. Женщина, ощутив взгляд как угрозу, опустила голову, поправила на коленях черную юбку.

— Если вы убьете меня, я не обижусь! — сказала она.

Сурин положил автомат на стол, присел. Старая обшивка кресла затрещала под его весом, лопнула. Только теперь он ощутил, как устал. Голова кружилась, перед глазами плавали темные круги, но сердце почти успокоилось, в груди стало тепло.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Татьяна.

— У вас есть какие-то родственники, знакомые… — Во рту было все еще сухо. — Ну, в общем, кому можно было бы сообщить…

— Нет. — Она покачала головой, и легкая улыбка скользнула по ее тонким бесцветным губам. — Никого, все здесь, мой муж погиб через несколько недель после аварии, он был пожарником, через несколько дней там же в Москве скончался и мой отец, а потом я потеряла и детей. Я письмо подруге написала. — Она протянула руку и взяла со стола заклеенный конверт с уже надписанным адресом. — Я была бы очень благодарна вам, если бы вы его в ящик опустили. — Она протянула Сурину письмо. Конверт чуть дрожал в ее пальцах. — Опустите! Что вам стоит.

Здесь ничего особенного, просто запутала я ее. Нужно, чтобы она знала.

На конверте ясно можно было различить слабенький серый треугольник — след. Письмо, вероятно, было только что написано и заклеено. Получалось, что эта женщина пришла в свою квартиру, открыла дверь ключом, зажгла свет так, будто все вокруг было прежним, присела к столу и написала письмо своей подруге.

— Таня, — мягко сказал Сурин, засовывая конверт во внутренний карман полушубка. — А если я помогу вам выбраться из зоны? Тихо, так, что никто не заметит. Вы согласитесь? А что? Поживете пока у меня… Я уже подал рапорт, ухожу в отставку… Пойдемте? До утра спрячу вас на посту, а потом сам вывезу…

— Пожалуй, я соглашусь! — после нескольких минут молчания сказала она. — Но только без вещей я не поеду. Мы можем взять какие-нибудь вещи?

— Да… Наверно!.. Только немного.

В какой-то блаженной расслабленности Сурин сидел в кресле, а Татьяна ходила по всей квартире. Иногда она наклонялась, поднимала с пола какую-нибудь вещь и укладывала ее в среднего размера картонную коробку, иногда что-то доставала из шкафа, прикладывала к себе тряпку: платье или кофточку — и тоже упаковывала.

«Зачем ей здесь одной, зачем… — размышлял Сурин. — Утром посажу на заднее сиденье, накрою брезентом… Кто меня щупать будет?.. А к обеду мы уже в Киеве. В квартире уберет. Сколько лет без женской руки… Правильно, правильно все! Правильно я, вовремя рапорт написал».

Сложенная и туго связанная бечевкой готовая коробка стояла на столе. Когда Татьяна связала ее, Сурин не заметил, наверное, все-таки задремал ненадолго.

— Ну, так я пойду, — сказал он, поднимаясь из кресла. — Гляну, как там мой напарник. — Он повесил автомат на плечо, поднял коробку и вышел из квартиры. В дверях он обернулся. — Минут через пятнадцать я за вами вернусь. Я скоро…

На улице он остановился, поставил коробку рядом с собой на асфальт, вытащил из кармана пломбир, тут же сообразил, что незачем ставить новую пломбу, потому что через несколько минут все равно придется ее сорвать. Взял коробку и зашагал через улицу. Дождь почти перестал. В дежурке играло радио. Похоже, молодой сменщик проснулся.

«Как бы мне ему все это получше объяснить? — спросил у себя Сурин. — Ведь не поймет! Ничего не поймет. Ругаться будет… За телефон хвататься будет…»

Оконная рама распахнулась на удивление тихо, совсем неслышно, но Сурин ощутил спиной это движение. Он замер. Он понял, что сейчас произойдет, и боялся обернуться.

«Все равно я уеду… Уеду… — Он скрипнул зубами, повторяя про себя одно и то же. — Что меня держит? Я уеду отсюда… Меня ничего не держит… — Он даже пригнулся от ужаса, так, будто могли ударить по затылку, вобрал голову в плечи. — Я уеду…»

Тело ударилось об асфальт, Татьяна даже не всхлипнула.

Отшвырнув коробку, Сурин бегом кинулся назад. Старая, туго стянутая бечевка лопнула, и из коробки на черный мокрый асфальт посыпались игрушки. Выпала и откатилась в сторону большая розовая голова целлулоидного пупса. В свете фонаря мелькнула пухлая, грубо нарисованная улыбка.

В нескольких шагах от тела Сурин остановился. Татьяна была мертва. Она выбросилась из окна вполне грамотно, головой вниз, по неестественному положению, по надлому замершей ее фигуры, с размаху воткнувшейся в асфальт, можно было догадаться: смерть наступила мгновенно.

Глава седьмая

Любить будем так

1

Короткая стрижка совершенно изменила облик. Теперь в середине весны он носил изящный костюм, серый шикарный плащ и светлые легкие ботинки из мягкой кожи, хотел купить шляпу с полями, он никогда в жизни не носил такой шляпы, но подошел к зеркалу в магазине примерить и передумал. И так хорошо.

За прошедший месяц, потеряв в весе килограмм пятнадцать, Максим Данилович как-то со всею ясностью ощутил, что скоро вообще растает весь. Он перестал думать о приближении смерти, полностью переключившись на удовольствия жизни. Он пытался прожить маленький остаток как можно полнее, приятнее. Сузившееся лицо, смотрящее из зеркала, уже несло на себе желтый отпечаток гибели, но зато теперь щеки были тщательно выбриты (сколько лет он, пребывая в пьяном тупом безумии, вообще не приводил себя в порядок), а воротничок рубашки сверкал белизной. Каждое утро Зинаида приносила из прачечной свежее белье. Он был против, хотел покупать новые, посчитал, что даже если вот так каждый день менять рубашку на новую, то в тридцать, сорок, максимум пятьдесят рубашек он вполне уложится, но Зинаида пошла на скандал, и от идеи пришлось отказаться.

Прошло больше месяца после невероятной вылазки в Припять. Шубы перенесли в небольшой гараж и спрятали под брезентом, благо в Киеве практически нет радиационного контроля. Грузовик Максим Данилович, отъехав от города километров на сорок, просто отправил в Днепр. Никогда в жизни до сих пор он не топил машин и теперь, наблюдая, как быстро с бульканьем погружается в темную воду, исчезает металлический кузов, испытал даже что-то сходное с грустью.

Двухкомнатная чистенькая квартирка Зинаиды была на втором этаже, и, поселившись у нее, Максим Данилович мог легко прямо из окна увидеть гараж, где спрятаны шубы. Погода была ясная, дождь и сумерки ушли вместе с концом марта. По утрам, делая гимнастику, он прищуривал глаза, смотрел, как белая жестяная крыша гаража отражает солнце.

Две шубы странным образом продались через комиссионки в следующие после возвращения три дня, но остальные застряли. Получив по телефону подтверждение, что третья шуба продана, Зинаида чудом избежала ареста. Хорошо, сдавали товар по липовому паспорту. Осторожно навели справки, и выяснилось, что по какой-то причине теперь в Киеве при приемке все меха подвергаются строжайшему радиационному контролю.

— Через магазины больше не получится! — сказала Зинаида, распаковывая, вынимая из коробки и встряхивая в полутьме гаража очередное изысканное изделие. — Эту штуку по каталогу знаешь как оценили? Полжизни можно за эти деньги…

— Так это когда было?

— Какая разница, когда было, — неожиданно разозлилась Зинаида. — Шуба живет долго, если ее не портить. — Она осторожно провела полными белыми пальцами по меху. — Не хорек тебе какой, не кролик… Такую штуку мастер по нескольку лет делает. Она в единственном экземпляре… По высоте, по ширине вымерял, каждый волосок!

— Они же грязные!

— Грязные! — кивнула согласно Зинаида. — Вот мы их за бесценок и отдаем. Были б они еще и чистые…

В солнечном луче золотой мех переливался длинной мягкой волной.

— По-моему, у нас хватает денег! Обойдемся!.. — возразил Максим Данилович. — Шестьдесят тысяч вроде есть? Если по две тысячи в день тратить, на месяц хватит…

Зинаида отшвырнула шубу и неожиданно повернулась к нему.

— Тебе хватит! — сказала она. — Я умирать не собираюсь. Доктора больше нет. Бесплатно меня теперь никто оперировать не станет. Я вчера получила результаты анализов, я операбельная.

— Как это?

— Развитие опухоли прекратилось. Но бесплатно кто же мне сделает? Ни в Киеве, ни в Москве такие операции не проводят. Нужно ехать в Швейцарию. Сам пойми, какие деньги! Кроме того, если не будет денег на лекарства, от боли загнемся оба.

— Значит, нужно что-то еще придумать!

— Хотя бы еще пара штук продалась! — Зинаида присела прямо на шубу. В полутьме гаража, разрезанной солнечным узким лучом, она показалась Максиму совсем молоденькой. — И потом, ты же хотел, кажется, семью свою обеспечить. Или передумал уже?

2

Узнав из газет о происшедшем в МОЦ, Зинаида расстроилась. Чтобы отвести от себя всякие подозрения, она исправно ездила в онкологический центр, сдавала анализы, оформляла документы на операцию, осторожно наводила справки, но ясности не прибавилось. После возвращения она будто утратила почву под ногами, хотя признаться в этом не хотела. Максим Данилович понимал, что Зинаида, уже рассчитав все свои месяцы и дни до самой смерти, имела конкретный план, а теперь ситуация переменилась, и нужно было перестраиваться.

Из киевских газет следовало: Тимофеева убил душевнобольной санитар. И в это можно было поверить. Максим Данилович хорошо запомнил этого самого санитара по фамилии Макаренко, садиста-патологоанатома, окровавленным скальпелем лепившего с натуры из мертвой радиоактивной плоти портрет еще живого человека. Газеты писали, что Макаренко был наркоманом, и это тоже соответствовало представлениям Максима Даниловича.

Единственный человек, которого они знали, кроме доктора, была Алевтина — медицинская сестра. Также из газет выяснилось, что Алевтину обвиняют в непреднамеренном убийстве Макаренко с целью самообороны и она отпущена до суда под подписку о невыезде. Не рискуя пользоваться телефоном в квартире, Максим Данилович позвонил ей из автомата.

Разговор получился короткий и жесткий. По ее напряженному голосу и по щелчкам в трубке с первого же слова стало понятно, что предосторожности ненапрасны, телефон слушают. Алевтина, конечно, узнала голос шофера, но не стала его выдавать.

— Вас неправильно соединили! — сказала она. — Пожалуйста, набирайте правильно номер!

Но уже вечером того же дня Алевтина позвонила сама. В этот день легли рано: не было и девяти. Телефонный звонок застал Максима Даниловича в постели. Он неохотно откинул толстое одеяло, но ноги спустить не успел, Зинаида опередила:

— Слушаю!

Увидев, как переменилось лицо женщины, Максим Данилович наклонился к ней, прислушался.

— Почему ты молчишь, Зинаида? — спросил голос Алевтины.

— Я не молчу!

— К вам приходил уже?

— Нет. Никто не приходил. А кто должен прийти?

Алевтина явно нервничала. Напряжение ощущалось как в ее дыхании, так и в интонации ее голоса. У Максима Даниловича, наклоняющегося к телефонной трубке, сильно потянуло в боку, неприятно закружилась голова.

— Где контейнер? — с явным напряжением спросила Алевтина.

Максим Данилович махнул рукой.

— Где был! — сказала Зинаида. — В Припяти остался. Мы его не нашли.

— Это правда?

— Что я, враг себе? Зачем мне врать-то?

— Хорошо! — сказала Алевтина. — Но хочу предупредить, если контейнер все-таки у вас, лучше бы сразу его отдать…

— Кому?

«Вот дура! — мелькнуло в голове Максима Даниловича. — Язык оторвать!»

— Значит, он все-таки у вас! — Алевтина сделала паузу, в наушнике сухо шелестело ее дыхание. — Вам позвонит человек, — сказала она. — Он представится как Геннадий Геннадьевич. Встретитесь с ним и отдадите контейнер. Будут очень хорошие деньги.

— Да нету его! — Глаза Зинаиды округлились от страха, она поняла, что наделала. — Нету, говорю! Но Алевтина не захотела услышать.

— Мне больше не звоните. Я сама буду звонить.

— Когда? — совсем уже расстроенным голосом спросила Зинаида. — Когда ты позвонишь?

Но в трубке уже были короткие гудки.

— Вот и кончилась наша хорошая жизнь! — Зинаида присела на край постели и опустила руки.

— Я не думаю! — Максим Данилович вытянулся на кровати, поправил подушку. Головокружение прошло, боль утихала. — По-моему, все только начинается. Чего ты перепугалась, все равно нам конец! Или тебе жалко, что мы сырьем для атомной бомбы торговать не станем? Тебе что, шуб этих мало?

В отличие от Зинаиды, он вовсе не был расстроен сложившейся ситуацией. Он понимал, что скоро умрет, и даже радовался этому, иногда припоминая, как огромную черную яму, оставшуюся позади, все эти тягучие пьяные годы. Он со всею ясностью понимал: если бы не этот медицинский приговор, если бы не случай, отправивший его прямо из кабины грузовика на операционный стол, то сколько лет еще ушло бы в однообразии пьянства, одинаковых слов и тупого труда за баранкой. И опасная ситуация, возникшая вокруг контейнера, только подогревала Максима Даниловича, придавала сил.

Кто эти люди? Что они могут сделать? О какой сумме идет речь? Все эти вопросы оставались без ответа. Можно было только предполагать, никаких фактов. Вообще после смерти доктора-благодетеля очень многое так и осталось непонятным: зачем, например, Тимофеев выдал Максиму Даниловичу полный комплект фальшивых документов? Вероятно, он преследовал какую-то цель, но цель эта навсегда теперь потерялась, а документы были сделаны так хорошо, что ни у кого не вызывали подозрений. Максим Данилович хотел даже устроиться на пару дней поработать на самосвал, встряхнуться, но в последнюю минуту передумал, почему самосвал, когда можно просто машину купить.

3

Они не говорили об этом, Максим Данилович чувствовал, что при любом упоминании о контейнере у Зинаиды моментально портится настроение, но оба ждали звонка. Человек, представившийся Геннадием, позвонил только через два дня после разговора с Алевтиной. Максим Данилович отнял у Зинаиды трубку и сразу без всякого обсуждения договорился о встрече.

— Приходите один! — сказал голос в трубке.

— Как я вас узнаю?

— Не беспокойтесь об этом, я сам вас узнаю.

Голос в трубке показался каким-то неестественно молодым. Максим Данилович даже представил себе этакого тупого мордоворота с маленькими глазками и очень низким белым сморщенным лбом, щеголяющего в двухсотдолларовом костюме и разъезжающего на шестисотом «Мерседесе».

«Бандиты! — подумал он. — Самые обыкновенные бандиты! Нечего их бояться!»

— Где мы встретимся?

— Все равно. Можете сами выбирать. Любое место в городе. Где вам удобнее?

Из трех предложенных Максимом Даниловичем вариантов Геннадий выбрал, казалось бы, самый простой. Встреча была назначена на четыре часа на светофоре возле Центрального вокзала.

В отличие от других дней Максим Данилович встал поздно и много времени потратил в ванной. Тщательно выбрил щеки, даже одеколоном побрызгал себя. Сложенный листок бумаги — чертеж, вынутый им из кармана убитого в кафе на дороге в Припять, был разглажен на столе, и, прежде чем сунуть его в бумажник, Максим Данилович долго изучал план. Будто хотел запомнить.

Он вышел из дома, положив в карман пистолет и приняв двойную дозу обезболивающего. Ему смешно было смотреть на бледное перепуганное лицо Зинаиды. Она проводила его до дверей и суетливо перекрестила на прощание. Ему было по-настоящему весело. Наплевать на этих бандитов! Чтобы не вязались, отдать им чертеж, и делу конец. А если получится, то и продать за хорошие деньги.

Ждать не пришлось. Когда Максим Данилович подошел к светофору, тут же рядом остановился длинный белый «Форд». Дверца распахнулась.

— Садитесь!

У водителя действительно было моложавое лицо и дорогой костюм, чистые белые манжеты лежали на руле, золотые запонки. Вот только он никак не напоминал бандита. Скорее уж сутенер валютный, пижон какой-то, кинематографист.

«Опознал сразу через стекло, — понял Максим Данилович. — Он, наверное, видел меня на фотографии. Вопрос только, где он взял эти фотографии?»

Весело подмигнув, пижон на большой скорости погнал машину. За гулом двигателя его тихий голос звучал с какой-то иронией, почти весело.

— Хотелось бы знать, где контейнер? — без предисловия спросил он. — У вас?

Максим Данилович пожал плечами:

— Контейнер остался в зоне.

— Не стоит упрямиться! Вы же неглупый человек!..

На шоссе было пусто. Белый «Форд» летел, наращивая скорость. У Максима закружилась немного голова. Ему показалось, что синее весеннее небо просто наваливается на него.

— Мы точно знаем, что контейнер у вас. — Голос у пижона был действительно молодым и довольно приятным. — Максим Данилович, вы избавите себя от неприятностей…

— Какие же могут быть неприятности? — искренне удивился Максим. — Вы же, наверное, все обо мне знаете? Я же покойник!

— Мы знаем, что смертью вас не запугаешь. По всей вероятности, и пытать вас бесполезно. — Голос щеголеватого водителя звучал ровно, с одной интонацией. — Действительно, чего стоит паяльник, вставленный в анус, по сравнению с той болью, что вы испытываете каждый день. Но поймите, Максим Данилович, у вас осталась семья… Жена, дети!

— Я для них умер. — Максим весело посмотрел на него. В это мгновение он сам верил в то, что говорил. — Мне наплевать, что с ними будет! — сказал он громко, так, чтобы перекрыть рев мелькнувшего мимо грузовика. — Вы никогда не были мертвым, и вы, наверное, меня не поймете. Но мне действительно наплевать. Кроме того, если бы контейнер был у меня, я бы отдал его вам. Не бесплатно, конечно, но отдал бы. Поверьте, у меня его нет. Контейнер остался в Припяти, и я даже не знаю, где именно он спрятан.

Мягко затормозив, «Форд» встал у тротуара.

— Хорошая у вас машина! — сказал Максим. Щеголь немного раздраженно похлопал руками по рулю.

— «Форд», — согласился он. — Но предпочитаю «Кадиллак».

— Странные у вас вкусы, — сказал Максим. — Этот «Форд», наверное, хороших денег стоит?

— У меня мало времени, — сказал щеголь. — Конкретно, что вы можете предложить?

— Планчик! — сказал Максим Данилович. — Я вынул этот листок из кармана на моих глазах погибшего инженера. По-моему, на нем указано, где искать контейнер.

— Сколько вы хотите?

— Пятьдесят тысяч!

— План у вас с собой?

— Да. Но я не люблю шуток. Бумажку в обмен на деньги.

Вытянув из кармана свой пистолет, Максим Данилович быстрым движением прижал ствол к коленке щеголя.

— Я же покойник. Покойникам терять нечего. — Хорошо! Уберите пистолет. Сейчас мы поедем в банк. Я получу деньги и заплачу вам.

— Не шутите? Я сказал: пятьдесят тысяч зеленых.

— Нет, не шучу! Уберите пистолет!

Через два часа, возвращаясь на автобусе в квартиру Зинаиды, Максим Данилович просто задыхался от боли. В кармане его на том месте, где лежала тоненькая бумажка с планом, теперь была тугая пачка. Бумажник прижимался к груди, и, казалось, боль распространяется по телу именно от него. Максиму было противно от того, что он сделал, но он пытался успокоить себя, оправдать.

«Вряд ли они отступились бы… — думал он. — Что бы я там ни говорил, убили бы Ольгу!.. Убили бы детей… Что бы я там ни говорил… Может, и нет там никакого контейнера… Ведь это только план… Может, они и не найдут там ничего!»

4

Деньги, полученные от продажи шуб, плюс деньги, полученные в обмен на чертеж, поделили пополам на сороковой день после смерти Тихона. До того все деньги из комиссионок, вся сумма, переведенная из карбованцев в американские доллары, просто лежала в платяном шкафу

под бельем. Посидели вечером, помянули студента, а потом, в отличие от предыдущих ночей, разбрелись по разным комнатам спать. На следующий день Максим Данилович отправился покупать машину.

Он хотел новую, чтобы без возни, не было у него времени под тачкой лежать. Ушел из дома в десятом часу, а в половине третьего уже вернулся и поставил машину в гараж. Купил дешево, битую, но движок, как пчелка гудит, новенький, и ста километров не пробежал. Резина нетёртая. Это был темно-вишневый «Москвич». Только большая вмятина в задней левой дверце немного раздражала, но Максим Данилович решил дверцу не ремонтировать, и так кататься можно. Права у него были профессиональные, а доверенность пришлось подделать, это оказалось значительно проще, чем менять номера.

— Ты ж вроде жене своей деньги хотел? — съязвила Зинаида, разглядывая его приобретение и трогая пальцем вмятину. — Передумал?

— Почему передумал? Оформлю дарственную. Умру, машина им достанется. Ольга водить не умеет, но продать-то ее она всегда сможет, сделает небольшой ремонтик и продаст.

— Ты вообще ее видел?

— Кого?

— Да Ольгу твою? — Нет.

Знакомо зацепив левую половину тела, острый крючок дернулся. Невидимая леска натянулась, выдирая из горла стон. Максим Данилович крикнул, судорожно вздохнул и присел на ящик рядом с машиной. Пространство гаража, мгновенно накрытое мраком, медленно выплывало, простраивалось перед его слезящимися глазами.

— Завтра, — сказал он с трудом. — Завтра этим займусь. Ты права, конечно. А если не успею? — Он, не глядя, поймал теплую мягкую руку Зинаиды и сдавил в своей. — Сделаешь для меня?

— Сделаю! Если не успеешь! — обещала Зинаида и вырвала резким движением руку. — Но ты уж как-нибудь попробовал бы успеть!

Размышляя, как бы проще подкинуть деньги, Максим Данилович крутил на машине по городу.

«Переводом? Или наличными лучше передать? Наличные надежнее, а перевод можно оформить, как что-то вполне естественное. Например, помощь семье покойного от его фронтового друга… — И вдруг он вспомнил: — Я же позвонил тогда из больницы Макару? — соображал Максим Данилович, останавливая свою машину возле дверей Центрального банка. — Как меня угораздило? Нет, от фронтового друга, пожалуй, не получится перевод… Пусть будет просто: от неизвестного отправителя».

После покупки машины оставалось еще двадцать восемь тысяч в СКВ.

Двадцать семь Максим Данилович оформил почтовым переводом на имя своей жены, почтовым деньги долго идут, может, пока дойдут, он и умереть уже успеет, тысячу оставил себе на расходы. Избавившись от денег, он еще покрутил по городу и, все-таки решившись, поехал по своему прежнему адресу. Солнце в этот день разгулялось, зацветала сирень, и, пожалуй, впервые за последнее время он ощутил острый приступ тоски. До осени-то уж никак не дожить, так что выходило — это его последняя весна. Он поставил машину во дворе, метрах в тридцати от дома, и несколько часов просидел в ней, наблюдая за дверью подъезда, из которой столько лет выходил. Он страстно хотел увидеть Ольгу хотя бы еще один раз, хотя бы издали. Но когда та неожиданно появилась, испугался и, быстро развернув «Москвич», сразу уехал. В зеркальце заднего обзора он увидел ее фигурку, туго завернутую в желтый дешевенький плащик. Ольга смотрела вслед машине.

«Только бы взяла деньги… Только бы не испугалась непонятного богатства… Только бы менты к ней не прицепились… Начнут копать документы в клинике, узнают о деньгах? Хотя, ерунда! Ерунда, маловероятно!»

Больше он не возвращался туда. В последние дни своей жизни он не думал уже о прошлом, оно осталось за чертой позади. Были только весеннее цветение, солнце, легкий ветерок, приятно раздувающий плащ, запах бензина, скорость, женские красивые лица…

5

После долгих поисков он наконец нашел и купил небольшой уличный градусник в металлическом чехольчике. Вернувшись в гараж, Максим Данилович аккуратно приварил чехольчик к машине с левой стороны, вставил градусник, так, чтобы всегда было видно. Папирос в городе не достать, нигде нет, ни за какие деньги «Север» не купишь, так хоть пусть градусничек будет перед глазами.

— Чудной ты, Макс, чудной! — Выбираясь из машины, Зинаида ткнула пальчиком в сторону градусника. — Ну зачем тебе это? Глупо! Никто так не делает. — В стеклянных дверях она приостановилась и обернулась, Максим запирал дверцы машины. — Ну ты идешь?

Обычно они обедали вдвоем, заказывали столик в ресторане. За предыдущие двадцать лет Максим Данилович был в ресторане только дважды, один раз свадьбу чью-то отмечали, один раз собственный юбилей: Ольга настояла. Его предложение — перед смертью обойти все кабаки города — очень понравилось Зинаиде. Он пошутил, но она настояла на воплощении безумной идеи. Этот ресторан под яркой надписью «Гостиная снов» был одиннадцатым по счету. В маленьком очень теплом зале тихо играла музыка, здесь было светло и пусто. Только в другом конце угрюмо обедали какие-то неприятные азиаты, и двое официантов в длинных серебряных куртках расстилали скатерти и сервировали столы.

— Ты права! Я на этих градусниках слегка завернулся, У меня и на самосвале был такой приверчен. Сменщик спрашивает зачем, а я молчу!

— Действительно, зачем?

Официант с вежливой улыбкой подал закуски и исчез.

— Был случай один, еще в Чехословакии, — неожиданно охотно сказал Максим Данилович. — Убило парня на глазах. Мальчишка самодельную гранату кинул в открытый люк. Нас в танке, как ты понимаешь, четверо, а покалечило только одного. Остальных оглушило. Мы с Макаром вытащили парня на воздух. — Отодвинув тарелочку с салатом, он вытянул из лежащей на столе пачки американскую сигарету, прикурил, затянулся, выпустил через ноздри дым. — Сейчас уж и не припомню, как его звали-то, положили на асфальт. А я, понимаешь, смерти-то рядом еще не видел ни разу, как говорится, в руках еще не держал. — Сигарета показалась совсем слабой, противной, и, еще раз затянувшись, Максим Данилович жестоко раскрошил ее в пепельнице. — Крови лужа, — продолжал он, — лицо посинело. Макар наклонился, послушал сердце. Поднялся, щека и ухо в крови, показывает большой палец вниз: умер, в общем, все. А я понять не могу, как это умер?.. Чувствую, что не умер, но не то чтобы доказать это, сказать даже не могу, в башке звенит, как на колокольне, оглушило. И сообразил! Там окна низко на первом этаже, и к каждому снаружи градусник приделан. Ну, в общем, я один такой градусник отломил, помню, он хрустнул, как ледышка. Отломил и вставил ему под руку.

Бесшумно возникший официант поставил на стол ведерко со льдом, из которого торчало обмотанное в серебряную фольгу горлышко бутылки, поставил хрустальные бокалы. И опять исчез.

— Ну, и что дальше было? — спросила Зинаида.

— Интересно получилось-то. — Максим Данилович вытянул из ведерка бутылку, тряхнул, и пробка с фонтаном полетела в потолок, шампанское зашипело в хрустале. — Сунул я ему градусник этот. Вынимаю, смотрю, а на нем сорок с лишним, какой уж тут мертвый?! Живой. Мертвецы, они, знаешь, остывают довольно быстро.

Он помолчал. Легкое покалывание в боку немного беспокоило его, нужно было сделать укол.

— В шутку я этот градусничек к машине своей пристроил, — продолжал он после паузы. — Меня с танка на штабной газик как раз перебросили. Этот разбился, купил себе другой… Знаешь, как ручные часы, привык к нему. Когда в Припять ехал, все гляжу: нет чего-то слева, не хватает.

— Лучше бы ты к дозиметру привык! — сказала Зинаида, одним большим глотком добивая свое шампанское. -

Толку больше, — она пьяно прищурилась, — особенно здесь, в Киеве.

— Простудишься! — сказал Максим Данилович. — Холодное очень! Нельзя его так!

Зинаида сама взяла бутылку и наполнила свой бокал. Пена побежала на скатерть.

— А кто этот Макар? — спросила она.

— Тебе интересно?

— Да странно как-то. — Теперь она пила маленькими быстрыми глотками, полностью сосредоточившись на этом занятии. — Раненого ты как зовут забыл, а этого помнишь!

— Помню, точно. Он земляк наш, отсюда, из Киева. Я потом за ним по прессе следил. Он корреспондент в «Событиях и фактах», известный человек. Да ты читала, наверно. Макар Дмитриев. Не помнишь?

— Не читаю я газет, Максик, знаешь ведь, не читаю!

Она поставила свой бокал на стол и взялась за длинную серебряную вилку. — Что-то горячего нам не несут. — Она посмотрела над тарелкой. Глаза Зинаиды, только что прищуренные, пьяненькие, вдруг оказались холодными и трезвыми. — Нам с тобой, между прочим, кое-что решить надо! — сказала она с иной интонацией. — Пока ты жив еще, Максик, мне бы хотелось шубы сбросить!

— Тебе мало денег? — удивился он. — Зачем людей портить? Ты же знаешь, что от такой шубки бывает. Может, остановимся пока? — Он хотел как-нибудь пошутить, сбить напряжение, но не получалось. — Пойдем, по вечернему Киеву с ветерком прокачу, придем домой, трахнемся! Шампанского можно еще взять!

Он осекся под ее взглядом.

— Извини, но я с тобой больше не буду, — сказала Зинаида. — Я выздоравливаю. А ты скоро умрешь. Мне такая любовь больше не нужна. Я и так к тебе привыкла. Отвыкать придется. Доктор убит, и больше нам никто не поможет. Нужно сбывать шубы.

— Прости, но как? Как ты себе это представляешь? Сбывать? Как? В комиссионки их больше не берут, туда даже подходить опасно, опознать могут. Парня, обещавшего доктору сбыть меха, мы все равно не знаем, да и был ли он вообще, не знаем!..

— Был, — сказала уже чуть спокойнее Зинаида и налила себе еще шампанского. — Он умер в клинике, на день опередил доктора.

— Ну, тогда я вообще не понимаю! Как ты собираешься?..

— Частный сектор. Из рук в руки будем торговать: без налога на драгоценные меха. Спросишь, кому это нужно? — Глаза ее блеснули. — Любая проститутка купит, из дорогих, конечно. Дешевые в кролике ходят, а приличные дамочки за такого соболя, да еще за полцены, тебе, Максик, такую ночь любви обеспечат, что на том свете радостно вспоминать будешь! А мне на операцию в Америке хватит.

6

Никакого верхнего света. Даже люстры на потолке не было. Подчеркивали интим маленькие коричневые бра. Они множились в выпуклых светлых полировках — на изогнутых медных стержнях круглые матерчатые абажурчики, золотая бахрома по краю. В комнате, куда он вошел, было душновато, Максим непроизвольно расстегнул ворот. Немного надавив пальцами, ослабил узел галстука. Пахло чем-то сугубо женским. Глухие светлые занавеси на окнах. Пышный палас, крадущий шорох шагов.

— Выпить хотите?

Прошуршав длинной шелковой юбкой, она первой вошла в комнату и присела в кресло, разметала по круглой мягкой спинке светлые волосы, скрестила ноги. Максим ощутил неловкость. Часы на туалетном столике показывали ровно восемь.

— Коньяк есть у вас?

— Вполне! Какой предпочитаете?

Розовые острые ногти постукивали по подлокотнику кресла. Складки на платье шевелились, дышали. Одна нога в золотистой высокой туфельке покачивалась над полом, другая туфелька тонула в длинном ворсе паласа.

— Не знаю даже, хотелось бы, чтоб оборотов было побольше!

— Бар там! — Тонкий длинный палец указал направление. — Пейте, что хотите, а мне немного сухого.

— Красного или белого?

— Красного.

Бар оказался забит бутылками. Склонившись, Максим Данилович увидел в зеркальце бара собственное отражение. В лицо пахнуло ледяным воздухом.

— Одна живешь?

— Вам это нужно знать?

— Необязательно.

— С сестрой.

Он поставил на столик бокалы, открыл бутылку. Он взял только одну бутылку. Красное сухое «Алазанская долина».

— Решили отказаться от оборотов?

— Любимое вино Сталина! — объяснил Максим Данилович, наполняя бокалы. — Сто лет его не пробовал.

«Что же я делаю? — спрашивал у себя он, разглядывая округлые мягкие плечи проститутки, разглядывая ее ухоженные руки, пытаясь поймать в отрепетированном движении что-то живое, и, вдруг обнаруживая это живое, отводил глаза. — Неужели я смогу надеть на эти плечики своего грязного соболя, неужели мне на все наплевать?!»

Вариантов было два: первый — поискать дорогую шлюху по ночным кабакам, второй — просто воспользоваться телефоном. Зинаида почему-то настаивала на первом, Максим Данилович остановился на втором. Он был поражен сухости и определенности этого короткого телефонного разговора. Так не говорят даже в сберкассе: «На время я не обслуживаю. На ночь. Двести баксов вперед. Запишите адрес. Меня зовут Светлана. Жду».

Наконец, справившись со своей неловкостью, он осмотрелся. Квартира оказалась ухоженная двухкомнатная, и, судя по всему, здесь жили только женщины. Во второй комнате на маленьком письменном столе стояла пишущая машинка. Одетая в протертый коричневый футляр, она была единственной деталью, никак не укладывающейся в общую обстановку. Часы на столике показывали уже девять, а он не снял даже пиджака.

— Какую музыку предпочитаете? — спросила Светлана, допивая свой стакан.

— Все равно!

— Ладно… — Не поднимаясь с кресла, она дотянулась до клавиши магнитофона и щелкнула по ней. — Как будем?

— В каком смысле?

Музыка оказалась очень тихая, какая-то оркестровая инструментовка. Максим Данилович припомнил ее: оркестр Поля Мориа, «Под крышами Парижа».

«Когда это было? — подумал он. — Сколько лет прошло?..»

Казалось, он давно лишился этих воспоминаний, но музыка, давно потерянная им мелодия, вдруг открыла что-то из прошлого. Конечно, эта мелодия попадалась ему в радиотрансляции, но только теперь смесь неловкости и ограниченность времени своей жизни, запах женщины и чистый запах красного вина разбудили память. Он налил себе еще. Проглотил осторожно, подержав вино немного во рту, как делал это когда-то много лет назад, еще до армии.

— Каким способом любить будем?

Он пожал плечами. Этот резковатый почти формальный голос никак не вязался с воспоминанием.

— Обычным способом или экзотику желаете?

— Экзотику!

У Светланы было открытое свежее лицо. Он отвел глаза. В прихожей лежал большой сверток. Тщательно упакованная и принесенная с собой шуба мучила его. Максим Данилович никак не мог определиться. Хотелось просто встать сейчас же и уйти, а сверток засунуть по дороге в какой-нибудь мусорный контейнер, снабдив безумной записочкой: «Осторожно, радиация».

— Ну, так как?

На улице отдаленно громыхнул гром. Похоже, начинался дождь. Отвлекшись, Максим Данилович не заметил, откуда проститутка вытянула толстый журнал. Медленно она переворачивала лощеные яркие страницы.

Гоняя фуры в загранку, Максим, как и другие, привозил запрятанные в пустые канистры из-под бензина, купленные в Германии аналогичные яркие журнальчики, но тот, что держала в руках проститутка, выгодно отличался от дешевой порнографии. На обложке, с трудом справившись с немецким языком, Максим прочитал, шевеля губами: «Двести новых поз для молодой семьи».

— Можете выбрать! — сказала она. — Все, что здесь показано, я умею. — Она глянула на него. — Не пойму, вы заснули, что ли? Как любить-то будем?

И вдруг он все понял. Он понял, чего хочет теперь. Неприятный сверток с шубой сразу перестал беспокоить Максима Даниловича.

— Любить будем так! — сказал он.

Поднялся из кресла, шагнул к окну и расправил шторы. Улицу заволокло мутным пологом дождя. Расплывались за стеклом белыми крестами фонари.

— Света, у вас есть зонтик?

— Ну нет… — протянула она. — Не подойдет. — Опершись о подлокотник кресла, она медленно поднялась. — В такие игры я не играю!

— Давайте зонтик, — сказал Максим Данилович. — Я заплачу вам в десять раз больше, если не будете сопротивляться. Впрочем, не нужно никакого зонтика. Без зонтика даже правильнее.

— Не поняла!.. — Проститутка смотрела на него моментально поглупевшими голубыми большими глазами. — Что я должна сделать?

— Ничего особенного. Я сейчас выйду, а вы будете стоять у окна и смотреть вниз. Вы будете ждать, когда я вернусь.

— А в чем смысл?

— Извращение такое. — Он уже надевал плащ. — Представьте себе, Света, что вам опять шестнадцать лет, ладно? — Не знаю… Если получится… — Уверен, получится!

Было слышно, как он бегом кинулся по лестнице, потом хлопнула дверь подъезда.

«Козел какой-то… Импотент, наверно… Импотенты, они все такие, с фантазиями… — Комкая краешек шторы, она встала у окна и смотрела на улицу. — Псих? Да нет, не похож на психа. Руки, как у шофера, а костюмчик-то баксов четыреста, не меньше… Всю жизнь у окна бы стояла за двести баксов… Кто бы еще заплатил… Действительно, извращение…»

Блестела асфальтовая площадка внизу под окном, и над нею покачивались ветви. Деревья только еще оживали, на них еще не было листьев, но, затуманенные влагой, они, казалось, мягко шевелятся в темноте дышат. Блестели крыши машин во дворе. Тикали в комнате часы.

— Ну, куда ж ты запропал, козел ты мой безумный? — сказала проститутка и вдруг увидела Макса.

Он стоял под окном. Огромный букет роз в его руке был поднят так, чтобы она видела, голова запрокинута, лица не разглядеть, но, понятно, смотрит на нее.

— Ромео прямо!

«Господи… Когда это было? — Она попыталась припомнить и не смогла, только мелькнуло в памяти что-то отдаленное, смутное, какой-то молодой человек вот так же стоящий под окном четырнадцатилетней девочки, даже имени не припомнить, не то чтобы лица. — Точно, мне тогда было четырнадцать! И шел дождь… Он промок весь, просился в квартиру, а я его, кажется, не пустила? Или все-таки впустила?.. Господи, ну чего он там стоит с цветами, дурак, чего он там застрял?..»

Она махнула рукой. Он что-то крикнул, но слов не разобрать за шумом.

— Что? Что, я не слышу… — Она дотянулась до форточки и потянула шпингалет. — Иди сюда, хватит! Хватит! — крикнула она. — Простудишься!

Он переступил порог квартиры и замер, протягивая мокрый букет. Поцелуя не было, как не было и никаких слов.

— Спасибо… — прошептала она. — Я поняла… Спасибо!

— Повернись спиной!

— Что? — В глазах ее мелькнул испуг. — Встань у зеркала… Вот так хорошо… Закрой глаза… — Он захлопнул дверь на лестницу, подхватил пакет с шубой, бросил его на столик и одним движением разорвал бечевки. — Только не смотри, сейчас будет очень приятно… — Мех показался невесомым, когда осторожно он накинул шубу на голые нежные плечи женщины. — Теперь можешь открыть глаза!

7

Материал о гибели известного онколога А. А. Тимофеева пошел в следующий номер после их возвращения, но статью о мафии раковых больных, похищающих из тридцатикилометровой зоны зараженные шубы, главный все-таки придержал.

— Все это только предположения! — сказал он. — Будут факты — будем печатать! Ты пойми только меня правильно, Макар Иванович, если мы упустим сенсацию — полбеды. Беда будет, если нам перестанут доверять. Ты посмотри, во что превратился «Мегаполис». — Он вытянул откуда-то из портфеля толстую газету и швырнул ее на стол перед Дмитриевым. — Все из пальца высасывают, все! И вот результаты… — Он перевернул газету и уперся ногтем в нижнюю строчку на последней странице. — Вот, пожалуйста, тираж больше не указывают. Понятно, чего тут указывать, указывать уже нечего! Ты хочешь, чтобы с нами то же самое было?

— Погоди, Михаил Львович, по-моему, здесь вполне достаточно фактов, — возразил Дмитриев. — Вот смотри, что у меня выходит. Коллекция Волкова действительно застряла в Припяти после аварии на АЭС — первый факт. Зараженную шубу из этой коллекции кто-то сдал неделю назад в магазин- второй факт… Ты помнишь то дело с двойным убийством в аэропорту. Я проверил. Радиоактивное сырье, обнаруженное тогда, было украдено не где-нибудь, а именно на Чернобыльской АЭС. Мы же не будем делать никаких выводов. Только сухое перечисление Констатация.

— Вот так ты хочешь все в одну кучу? Макар Иванович, ты же профессионал, умница! Скажи, при чем здесь это старое дело? Я и тогда был против публикации, а теперь-то что ворошить. Никаких концов. Дело закрыто, преступник не найден! Скажи, зачем нам дразнить медведя? И без того практически в каждом номере мы напоминаем обо всех этих нераскрытых убийствах. Мне звонят, спрашивают, писать, что ли, больше не о чем? И ведь это логично. Читателю уже неинтересно, только раздражение вызывает.

— Хорошо! — сказал Макар Иванович. — Но материал о радиоактивных шубах…

— Писали, писали уже… И о гибели шикарной коллекции писали, и о зараженной шубе твоей писали… Не новость. Все это давно известно. Кстати, если все это соответствует действительности, — он отодвинул газету и взял в руки листки со статьей, — то скажи на милость, где остальные шубы? Глупо выходит, гонят целый грузовик и, вместо того чтобы вывезти всю коллекцию, вывозят только парочку меховых манто.

— Я уверен, коллекцию вывезли всю.

— Ну тогда где же она, где?

— Должна всплыть!

— То-то и оно, что только должна. Всплывет, вернемся к этому вопросу. Не раньше. Ты уж не обижайся, Макар Иванович, я тебе верю, беда только в том, что читатель не поверит. — И пухлая рука накрыла листки со статьей. — Фантастично слишком!

Вернувшись в свой кабинет, Дмитриев опустился в кресло, ударом пальца вдавил кнопку вентилятора и под ровный шелест белых резиновых лопастей попытался сосредоточиться. Нарвавшись на сопротивление главного редактора, Макар Иванович не стал выкладывать всех козырей. Сперва следовало понять, почему главный так настойчиво отвергает сенсацию с шубами, а главное, нужно самому разобраться в ситуации.

Только накануне Дмитриев получил новые данные, и до сих пор ясно складывающаяся картина вывоза радиоактивного сырья из Припяти развалилась на куски. Уже существующая логика пропала, а новая не появилась.

Сначала газета приобретает за немалые деньги копии закрытых документов, а потом не может использовать их. Обычная практика. Если бы главный знал, что Дмитриев пользуется подобным источником, то скандал разразился бы немедленно.

Из секретных отчетов, которыми обменивались украинская и российская службы безопасности, можно было сделать простой вывод: чернобыльская проблема упирается в субсидии США, получаемые на консервацию станции. Деньги поступали в несколько киевских банков, где и застревали надолго. В результате затягивания перечислений и многократного прокручивания сотен миллионов долларов в руках преступной группы аккумулировались гигантские суммы.

Для осуществления подобной операции требовалась поддержка на самом высоком уровне, и, по всей вероятности, такая поддержка была. Вопрос состоял в одном: кто именно из высокопоставленных чиновников занимается этим делом?

В Киеве органами безопасности был задержан Анатолий Сергеевич Туманов. Обвинения, выдвинутые против сотрудника Министерства энергетики, не имели никакого отношения ни к шубам, ни к кражам зараженного автотранспорта. Туманова обвиняли в преступном посредничестве, в результате которого сто десять миллионов долларов, выделенных США на консервацию Чернобыльской АЭС, пошли не по назначению, а были переведены на счет МОЦ, клиники его двоюродного брата, якобы для закупки новейшего оборудования. Но прямые улики отсутствовали. Оказалось, что к моменту задержания деньги уже все были возвращены в Центральный банк Украины. Основной свидетель по делу, главврач и директор МОЦ Тимофеев Александр Алексеевич, показаний никаких дать не смог, потому что был уже мертв. Туманова освободили.

Конечно, убийство в подвале ракового корпуса теперь выглядело совсем в другом свете. Не важно, как умер Тимофеев, но совершенно понятно, смерть его была совсем неслучайна. Следовало предположить также, что при освобождении Туманова не обошлось без высоких покровителей. Туманов — пешка, и, уж наверное, он еще нужен своим хозяевам. Наверняка это были вовсе не последние деньги. В ближайший месяц Соединенные Штаты обязались произвести следующее вливание.

Все еще работало отопление, и сильные потоки воздуха, с шелестом разгоняемые вентилятором, тепло оглаживали лицо журналиста, давили на сомкнутые веки.

«Предположим, деньги отмывались через МОЦ и что-то братья не поделили, — сидя с закрытыми глазами, размышлял Дмитриев. — Не договорились, в общем. В результате под угрозой оказывается вся махинация, а это сотни миллионов долларов. — Он протянул руку и выключил вентилятор, в кабинете стало тихо. Макар Иванович сосредоточился. — Таким образом получается, что Тимофеева нужно убрать, — думал он. — Предположим также, что Валентина Иващенко, жена депутата Рады, замешана в этом деле. Можно допустить, она женщина бойкая. Валентина водит меня за нос. Она помещает Пашу в клинику и сама, совершив убийство, делает из молодого журналиста свидетеля в свою пользу».

Испытав короткий приступ раздражения, Дмитриев, остался неподвижен в своем кресле. Сдержался, даже глаза не открыл. Нужно было достроить все до конца.

«Все логично! Логично! — думал он. — Ослы мы последние после всего этого. Конечно, Валентина просто подставила своего шефа, а может быть, и сама принимала участие в убийстве. Здесь сходится. Но дальше глупость какая-то. Если Туманов завязан в операции с прокручиванием американских денег, то ему крайне не выгоден скандал. А скандал будет. Вывоз из зоны радиоактивных шуб — это просто гарантированный скандал. А уж тем более вывоз стратегического сырья. Если контейнер вывезти и он будет обнаружен, мировая пресса поднимет вой, и средства на консервацию станции просто перестанут поступать. В результате воровать будет просто нечего. Не сходятся концы. Получается, что главный прав. Все это ерунда. Никакой здесь логики!»

8

Фотографию команды юных теннисистов, хоть и с большим опозданием, поместили на второй полосе. В Чечне все еще гремели выстрелы, российские войска брали штурмом селение Аргун, когда Паша снова попросился в командировку, Дмитриев не пустил.

— У нас сейчас будет другая работа, — сказал он. — Ты мне нужен здесь, в Москве!

Они поссорились. Дмитриев хотел найти связь между событиями в Киеве и московскими играми, но пока у него не было даже самой маленькой зацепки, и он не стал вдаваться в объяснения. Он хотел подключить Пашу, но не хотел его запутать раньше времени.

Они работали в одном кабинете, но вообще перестали разговаривать, а через три дня пришел очередной скорбный груз. Привезли убитого в Грозном журналиста, и это событие наложилось на уже развившуюся ссору и сделало их отношения просто невыносимыми. Выходило, что в смерти этой косвенно виноват Макар Иванович.

«Груз двести» привезли в редакцию, и мертвое тело в открытом гробу поставили для прощания. Схема одна: острый материал, выстрел. Цинковый гроб. Публичное прощание. Траурная рамка на телеэкране. И заказчик не будет найден, и исполнителей не потревожат, в этом уже не приходилось сомневаться.

Еще через два дня похороны. Паша нес гроб, потому что на этот раз хоронили его близкого друга. Оказалось, они вместе заканчивали журфак. Дмитриев на похороны не пошел, просто формальным образом включил телевизор, когда передавали трансляцию.

«Сколько их из одного выпуска уже погибло? — думал он, прикидывая очередную аналитическую статью-панихиду (все газеты участвовали в отпевании, не отвертишься от пошлости). — Наверное, можно напечатать фотографию выпуска. Отметить на фотографии погибших или, может быть, проще отметить живых…»

Жена возилась на кухне. Гремела посуда. Смешиваясь с похоронным маршем, идущим из телевизора, играло радио — какая-то задорная оркестровка. Глядя на экран, на проплывающие траурные венки, Дмитриев вдруг осознал, чего же он на самом деле хочет. Что мучает его все последние дни и в чем он никак не мог признаться себе.

«Глупо убили парня… Глупо… Совсем ведь мальчишки гибнут… Спешат куда-то и гибнут…»

— Михаил Львович, отпустишь меня в Киев на пару дней? — набрав домашний номер главного, попросил он.

— Телевизор смотришь? — спросил главный. — Да, включил…

— Так же хочешь?

— По-моему, только с молодежью расправляются, — сказал Дмитриев, глядя на экран. — Ты помнишь, Михаил Львович, чтобы грохнули кого-нибудь из нашего выпуска?

— Хочешь быть первым?

— Пустишь в Киев?

— А, хрен с тобой, поезжай. — Удивительно, но в его голосе не было раздражения. — Даю тебе неделю. Будем считать это отпуском за счет редакции. Если и на этот раз мать не уговоришь, считай все. Больше не получится!

На удивление легко после ужина Дмитриеву удалось заснуть, но он проснулся неожиданно среди ночи. Вовсе не о деле он думал. Совсем другие мысли одолевали его. Макар Иванович немного побродил по квартире, выпил рюмку коньяка, согрелся и прямо из спальни, глядя на лицо спящей жены, набрал код Киева.

— Зоя? — спросил он тихо.

Жена вздохнула, перевернулась на, бок, не просыпаясь. — Зоя?

— Вы знаете, который час?

— Прости, я хочу приехать…

— Когда? — Голос Зои дрогнул. — Когда приехать? Зачем?

— Давай договоримся на завтра. Скажем, в два часа на

том же месте, годится?

— У вас командировка опять?

— Нет. Я просто хочу тебя увидеть. Можно? — Можно! — тихо-тихо прошептала Зоя. — Можно…-

Она помолчала. — Откуда вы знаете про письмо? — спросила она. — Вы телепат?

— Какое письмо?

— Конечно, не знаете. Просто вам так везет. Я вчера получила письмо от Татьяны. Помните, я рассказывала о женщине, которая тайно пробралась в Припять?

— Помню.

— Вам нужно его прочесть. — Зоя опять помолчала. — При помощи этого письма вы легко отправите господина Туманова за решетку и повысите тираж своей газеты.

— Мне не нужно… Я хочу тебя увидеть… Поверь, мне неинтересно…

— Хорошо. Приезжай… Я буду ждать на том же месте!..

Дмитриев положил трубку на аппарат, повернулся. От неожиданности он даже вздрогнул. Из белой глубины подушки на него смотрели глаза жены, темные, без малейшего признака сна.

9

Счетчик он оставил дома в Москве, утром, сразу после завтрака, заказал по телефону билет и, надевая костюм, снял булавку, кинул японскую говорящую штучку в ящик поверх неугодной статьи и запер ящик на ключ. Поворачивая ключ зажигания в своей машине, Макар Иванович подумал, что, если японец появится, нужно предложить ему обратный обмен. А не захочет отдать свинцовую матрешечку, так и черт с ним, пусть только булавку заберет.

«Как они только могут постоянно ходить с дозиметрами? — размышлял он, выбираясь на Садовое кольцо. — Как эти японцы только могут?.. Ведь на нервы же действует…»

Припарковывая машину возле здания редакции, он был совершенно спокоен. Мысли о Зое непонятным образом вытесняли все остальное. Дело раскрутилось не шуточное, а Дмитриев думал только об этой женщине. Думал о том, как бы не опоздать на самолет.

Но его ожидал сюрприз.

— Что еще случилось? — спросил он, увидев блестящие глаза своего помощника.

Вот уже несколько дней Паша смотрел на Дмитриева лишь исподлобья, нарочито, и, отвечая на вопросы, старался уложиться в два-три коротких слова. Вместо ответа Паша положил на стол пачку бумаг. Макар Иванович опустился в кресло.

— Когда это пришло?

— Ночью!

— Ты читал? — переворачивая листки, спросил Дмитриев.

— Читал. Вас, между прочим, главный на ковер вызывает.

Судя по голосу Паши, ссора была исчерпана. Уже в дверях Дмитриев обернулся и подмигнул. В ответ Паша также нагло подмигнул.

Потребовалось некоторое усилие, чтобы придать своему лицу угрюмое, усталое выражение. Ровно в девять часов Макар Иванович переступил порог кабинета главного. Он выглядел утомленным и был похож на человека, в тревоге проведшего бессонную ночь.

— Твой рейс в двенадцать? — спросил Михаил Львович, поднимаясь из-за стола навстречу, что за ним вообще-то не водилось. — Не боишься опоздать? — На прощание главный долго держал руку Дмитриева в своей мягкой теплой ладони. — Больше не пущу! — сказал он. — Если ты на этот раз не вывезешь мать, не пущу!

Знакомиться с бумагами пришлось в течение получаса.

Версия подтверждалась. В Киеве действительно занимались прокручиванием денег, поступающих для закрытия Чернобыльской АЭС, и львиная часть средств шла через раковый корпус, у которого теперь был другой директор, известный онколог, член-корреспондент Украинской академии наук Трифонов Тимур Михайлович.

Также в пакете полученных документов была сводка УВД по Припяти за последние три месяца, отдельно заказанная Дмитриевым, и дополнительные материалы по делу Анатолия Туманова.

Бегло просматривая сводку, Макар Иванович отметил знакомое имя. «При въезде в город, в двухстах метрах от КПП был обнаружен труп женщины. На глазах постового милиционера Сурина женщина выбросилась из окна четвертого этажа. Смерть наступила мгновенно. При погибшей были найдены документы, позволившие установить личность. Это оказалась Татьяна Борисовна Иванова, тридцати шести лет, ранее проживавшая именно по этому адресу».

— Не опоздаете, Макар Иванович? — заглядывая через плечо, спросил Паша.

— Погоди.

Дмитриев взял листок с дополнительными данными по Туманову. К листку были прикреплены две четкие фотографии.

«При проверке связей А. Туманова нами было установлено, что полтора года назад он несколько раз вступал в контакт с известным рецидивистом по кличке Кит.

К. В. Якимов, он же Кит, тридцати двух лет, осужденный на восемь лет за разбойные нападения, четыре месяца назад бежал из мест лишения свободы. По оперативным данным, К. В. Якимов теперь скрывается в районе десятикилометровой зоны АЭС. Фотографии прилагаются».

На первом фото был очень толстый большого роста человек в черном плаще. Круглое лицо почти закрыто неряшливой бородой. На второй только изображение в фас. Оплывшая белесая физиономия, голый череп, неприятная щетина на дряблых щеках.

Когда Дмитриев уже стоял в дверях, зазвонил телефон. Макар Иванович снял трубку.

— Макар Иванович, ты? Это опять Самарин. Хорошо, поймал тебя… Макар Иванович, забыл спросить, а что, собственно, произошло, почему ты так заспешил. Уж прости старика, любопытство заело. Что-нибудь интересное, наверно, а ты молчишь?

— Ничего особенного — сказал Дмитриев. — Я вчера созвонился с той женщиной, ну вы, наверное, помните мою статью, ее зовут Зоя. Зоя получила письмо от своей подруги, той самой, что пряталась в Припяти…

Только проговорив эту фразу, Дмитриев понял, что допустил ошибку.

— И ты в это веришь? — спросил с сомнением Самарин.

— Во что верю?

— В письмо?

— Да нет… — протянул Дмитриев. — Вряд ли. Женщина немного не в себе. Но проверить не помешает. Материал может получиться острый.

Дмитриев почему-то не решался повесить трубку. Несколько секунд оба они молчали.

— Я так и подумал, что ты же наверняка будешь опять в шубах там копаться, — наконец сказал главный. — Так что, Макар Иванович, будь так любезен, если появится свежая информация, звони мне! Только мне. Никаких утечек. Если будет необходимость, звони ночью. Если все подтвердится, уверен, нам удастся повысить тираж.

Времени на обсуждение не осталось, и Паша был вынужден проводить Дмитриева в аэропорт.

— Не могу поверить, что эта Валентина провела меня, как мальчика, — выслушав внимательно версию своего шефа, печально сказал он. — Хотя по всему это именно так. Жалко, что я не могу полететь с вами теперь.

— Нет худа без добра. Попробуй проверить московские связи, — попросил Дмитриев, отметив, что превысил скорость. — Но это не главное! Знаешь что мне на самом деле покоя не дает?

— Знаю.

— Что?

_ Тот старый случай. Моя статья, снятая из номера в последнюю минуту. Там ведь был контейнер с радиоактивным стратегическим сырьем. Контейнер из Чернобыля. Если бы статья вышла, то скандал, и никаких американских денег. Никаких сверхприбылей. Хотелось бы понять, почему мой материал в последнюю минуту сняли.

Они уже вошли в здание аэропорта, и Дмитриев оформлял посадочный талон. Он не смотрел на Пашу и вынужден был обернуться. Неприятное предположение показалось ему более чем серьезным.

— А действительно. Кто-то хотел сорвать их коммерческую операцию. И этот кто-то здесь, в Москве. Все равно шубы или контейнер с ураном, и в том и в другом случае- скандал. А если скандал, то конец американским деньгам. Прошу тебя, займись этим в мое отсутствие. Только вот непонятно, с какого края за это браться. Никаких концов.

— Хорошо, я займусь. — Паша почему-то выглядел немного смущенным. — Один кончик у меня есть. Вы знаете, каким образом статья тогда исчезла с первой полосы? Я специально выяснил. Материал сняли по личному распоряжению нашего Михаила Львовича. Впрочем, конечно, проверить нужно. Может, у него какой-то другой резон был, может быть, кто-то надавил на него?

Последние слова Паши почему-то никак не задели Дмитриева. Он не придал им значения, пропустил мимо ушей, наверное, это произошло потому, что, увидев через стекло взлетающий самолет, мысленно он опять был уже далеко и говорил уже с другим человеком.

В одиннадцать Макар Иванович вышел из своего кабинета в редакции, а в двенадцать он сидел уже в откидном кресле самолета. Задремал, думая о предстоящей встрече с Зоей, больше ни о чем. Еще через полтора часа самолет приземлился в Киевском аэропорту. Когда такси остановилось возле почтамта, на часах Дмитриева было двадцать минут третьего. Конечно, он опоздал.

10

Он опоздал, но Зоя опоздала еще сильнее, она появилась минут через десять, вышла из троллейбуса взволнованная, бледная, в легком демисезонном пальто с огромными металлическими пуговицами, заметив Дмитриева, остановилась. Поправляя рукой легкую косынку, попробовала улыбнуться.

— Привет!

— Привет. Ты ко мне приехал? — Она смутилась и отвела глаза, Дмитриев молчал. — Скажи что-нибудь!..

— К тебе…

— А где булавка? — Она дотронулась пальцем до отворота его плаща.

— Нет ее больше.

— Потерял?

— Выбросил.

— Пойдем куда-нибудь? Есть хочется… Я проспала… Позавтракать даже не успела.

В кармане его лежало приглашение на торжественное заседание в МОЦ. Заседание должно было состояться завтра. Начало в 12.00, а прежде было просто необходимо провести несколько встреч, но Макар Иванович не хотел об этом думать. Не позвонив матери сразу по приезде из аэропорта, он теперь к середине дня решил вообще ее не беспокоить. Если уж не уговорил в предыдущие два раза, то что же можно сделать за пару часов.

Сколько лет он не позволял себе ничего подобного. Посидев в ресторане, они просто пошли шляться по городу. Дмитриев почти ничего не говорил. Весенний Киев вокруг был прекрасен так же, как двадцать лет назад. Дмитриев просто шел рядом с Зоей, слушая ее голос и не вникая в смысл слов, и с каждым шагом все отчетливее и отчетливее понимал, что не сможет больше жить без этой женщины. Овладевшее им чувство оказалось столь сильно, что Макар Иванович старался не прикасаться к Зое. Она сама взяла его под руку.

— Ты что? — весело спросила она. — Устал?

— Нет!

— Тогда давай еще погуляем… Представь, я не помню, когда вот так просто бродила по городу… Ты знаешь, когда я сунула в Припяти эту проклятую шубу в мешок с нафталином, задвинула на антресоль, я будто проснулась… И помог мне ты. Если бы не ты, никогда бы от нее не избавилась! — Она всхлипнула даже. — Никогда!

Было около двенадцати, когда Макар Иванович, проводив Зою почти до двери подъезда, вдруг сообразил, что ночевать ему, получается, сегодня негде.

— Ты надолго в Киев? — спросила Зоя.

— На несколько дней! Завтра у меня здесь серьезное мероприятие намечено.

— А сегодня?

— Сегодня хочу напроситься к тебе в гости, обещаю, что пишмашинкой пользоваться не стану.

— Ко мне нельзя.

— Почему?

— А сестра дома, вон, посмотри, мое окошко горит. — Она показала рукой. — Так что не получится, Макар Иванович. Придется вам перед мамой извиняться или где-нибудь в скверике на скамеечке устраиваться… В общем, пошла я!

— Погоди…

Дмитриев взял Зою за руку, потянул к себе, но сразу отпустил. Хлопнула дверь подъезда. Он обернулся. Прищурившись, посмотрел сквозь вздрогнувшую темноту. Он еще не видел лица вышедшего из подъезда человека, но уже ощутил сильное волнение. И это было совсем иное волнение, в сравнении со счастливым волнением сегодняшнего дня, оно было неприятно болезненно. Похоже на страх.

— Макар! — сказал знакомый голос.

Человек в распахнутом плаще сделал навстречу несколько шагов и остановился. В свете фонаря Дмитриев ясно увидел его лицо.

— Максим?

Стоящая рядом Зоя сильно вздрогнула и замерла. Голова ее была сильно запрокинута, не отрываясь она смотрела куда-то вверх.

— Разреши тебе представить, — сказал Дмитриев. — Это Максим Данилович, мой хороший фронтовой приятель.

Зоя не ответила, все сильнее и сильнее запрокидывая голову, она продолжала смотреть куда-то вверх.

— Макар, посмотри! — с ужасом в голосе попросила она. — Посмотри! Ты видишь?

Не сразу, не в первый момент среди нескольких освещенных окон Дмитриев нашел нужное. Он знал уже, что увидит, и, может быть, не хотел этого видеть.

За стеклом стояла роскошная женщина, одетая в меха, волосы рассыпаны по плечам. Женщина смотрела вниз, и даже на большом расстоянии можно было догадаться: лицо ее сияет от счастья.

— Это твоя сестра? — спросил Дмитриев.

Только после большой паузы, с трудом справившись со своим голосом, Зоя прошептала хрипло:

— Да… Это моя сестра! Шуба вернулась!

11

В машине было холодно, а весенний Киев за ветровым стеклом казался каким-то фальшивым. Отступающие назад белые фонари и сверкающие фонарные лужи, темные фасады, как откинутые полы неряшливой одежды, и встречные фары — навязчивый дальний свет. Все казалось неестественным, ненастоящим. Небесная чернота, неровная, как мех, — ни одной звезды. Темно-вишневый «Москвич» бежал на небольшой скорости, и за гулом мотора будто повторялись и повторялись последние слова Зои: «Пустите руку!» Дмитриев будто видел отраженные в ветровом стекле ее сумасшедшие глаза. «Пустите! Уходите! Уйдите совсем! Я не хочу больше вас видеть! Никогда!.. Не хочу!..»

Но конечно, крик этот был только в нем, внутри. Увидев шубу, Зоя на негнущихся ногах вошла в подъезд.

Зачем он последовал за ней? Зачем он держал ее за рукав. Он не мог ее потерять. Он сцепил пальцы на ее рукаве, так, что Зоя отдирала их по одному. Как глупо!

В свете встречных фар лицо Макса, сидящего за рулем, показалось Дмитриеву лицом мертвеца. Твердая серая маска, только в глазах встречный свет. Но такой же свет может быть и в оконном стекле, и в зеркальце.

Они молчали. Макар Иванович заметил, что бессознательно сжимает и разжимает ладони. Он все еще не мог поверить, что Зоя вырвалась и убежала вверх по лестнице.

— Куда мы едем? — продавив в горле комок, спросил он.

— А куда тебя отвезти?

Макар Иванович смотрел прямо перед собой на шоссе.

— В никуда!

— Значит, поедем ко мне. Ты не против, лейтенант?

Больше ни одного слова. Максим Данилович, припарковав «Москвич» во дворе, был вынужден обойти машину и сам открыть дверцу. Он за руку втащил послушного Дмитриева в квартиру. Сам снял с него верхнюю одежду, как куклу усадил за стол. Не обращая внимания на взбешенную Зинаиду, расхаживающую из угла в угол, сам наполнил рюмки.

— Может, и меня угостишь? — спросила Зинаида, сама себе подвигая стул. — Где ты его взял, такого вареного? Он что, укуренный, не пойму? Мог бы все-таки и предупредить, что с гостем будешь, я бы хоть оделась!

— Погоди, — попросил Максим Данилович. — Погоди. Помолчи пока. Видишь, шок у человека.

— Похоронил он кого? — всхлипнула Зинаида, запахивая на груди халат.

— Нет. С женщиной поссорился.

— Врешь! — В голосе Зинаиды смешались в равных долях восхищение и недоверие.

— Может, и вру, — сухо отрезал Максим Данилович. — Давай! — сказал он, наливая следующую рюмку и подсовывая ее Дмитриеву. — Давай по второй, лейтенант. А то ты и вправду будто себя похоронил.

Только спустя несколько часов после выпитой на двоих в невероятном темпе литровки Дмитриев осознал, что произошло. Осознал и удивился себе. Неужели он еще способен на подобное безумное чувство?

Поставив перед мужчинами на стол новую бутылку, сквозь зеленоватое стекло которой можно было заметить длинный красненький перчик, покачивающийся в огненной горилке, и открыв банку маринованных огурцов, Зинаида ушла в другую комнату и прилегла. Когда кровать перестала скрипеть, Дмитриев спросил:

— Зачем ты мне позвонил тогда? — Он был совершенно трезв, и, судя по глазам, Макс также был совершенно трезв. — Ладно, — сказал он, распечатывая бутылку. — Давай все по порядку рассказывай. С начала.

— Откуда начинать по порядку? — Губы Макса чуть шевельнулись. — С детства?

— Нет, с детства не стоит. Начни с того, как ты умер.

Рассказывал Максим Данилович медленно, подбирая слова. Он понимал, что, пока не закончит, никакого разговора дальше не получится, а ему нужен был теперь этот разговор. Он ждал боли, но боль в этот вечер, вероятно, переселилась вся в Зинаиду. Было слышно, как женщина ворочается в постели, как она стонет во сне. Как просыпается, делает укол и опять засыпает. Максим Данилович, опуская детали, рассказал о том, как прямо с рейса угодил на операционный стол, как подмахнул договор с сатаною и, умерев для всех, оказался на шоссе, ведущем прямо в Припять. Когда рассказ дошел до чертежа, вынутого из паспорта мертвеца, Дмитриев в первый раз перебил своего боевого друга:

— Где эта бумажка, у тебя?

— Нет. Я ее отдал, — неохотно отозвался Максим Данилович. — Через несколько дней после нашего возвращения в Киев я позвонил Алевтине, медсестре-наркоманке из клиники, а еще через два дня мне назначили встречу. Упираться было опасно. Человек, приехавший на встречу, предложил на выбор: либо листочек с планом, либо вся моя семья погибнет. Ты помнишь мою жену?..

— Я видел Ольгу на твоих похоронах. Пожалуйста, Макс, опиши мне этого человека. Как можно подробнее опиши.

— Это имеет теперь какое-то значение? — Это может иметь значение.

Красный перчик приклеился к стенке пустой бутылки, и Дмитриев долго выколачивал его. Потом, ухватив за мокрый хвостик, вытянул и положил себе в рот.

— Похоже, что этот твой Геннадий был никакой не Геннадий, а сам Анатолий Туманов, — сказал он, прожевав перчик. — Очень похоже по описанию. Но если план у него, то теперь он наверняка попробует забрать из зоны контейнер. Или уже забрал. Времени прошло много. Скажи, Макс, в Припяти остался кто-нибудь из группы доктора?

— Да. Женщина осталась, Татьяна. У нее там квартира… По-моему, она свихнулась… Она потеряла и мужа, и отца, и детей… Жалко ее. Хорошая женщина. Ведь знала, где спрятан контейнер. Под пыткой не сказала… — Он тяжело поднялся и, отворив дверцы буфета, вытащил новую бутылку, оторвал пробку зубами, выплюнул на пол. — Она под пыткой не сказала. А я, видишь, отдал от одного только испуга!

— Татьяна, — повторил Дмитриев.

«Письмо! Письмо! — застучало в его голове. — Как же я забыл? По телефону Зоя сказала мне, что получила от Татьяны письмо. Татьяна знала все. Наверняка она все и написала своей подруге. И про доктора, и про Туманова, и про организацию раковых больных. Про контейнер!.. Конечно. Зоя говорила о том, что письмо — настоящая бомба, компромат. Как же я забыл!»

— Где телефон?

У Дмитриева были такие глаза, что Максим Данилович испугался даже. Он показал рукой на открытую дверь в соседнюю комнату. Аппарат стоял в головах кровати. Макар Иванович, ничего не объясняя, схватил трубку и, с трудом припомнив номер, стал набирать.

— Кому ты звонишь?

Зинаида лежала рядом. Женщина разметалась по постели, скинула одеяло, рукав ее ночной рубашки задрался, и на руке, на выпуклых змейках вен ясные вздувались прямо перед глазами Дмитриева следы свежих уколов.

— Зоя! — сказал Дмитриев, считая гудки. — Прошу тебя, Зоя, сними трубку. Сними трубку. Это очень важно для тебя. Пожалуйста, сними трубку.

Максим Данилович отвернулся, ему стало смешно. Он налил себе горилки, выпил, он хотел сказать что-нибудь пошлое, сальное, веселое. Ну действительно, какая любовь в их-то возрасте, но, когда повернулся и увидел лицо Дмитриева, вся веселость моментально испарилась.

Дмитриев плотно прижимал трубку к левому уху. Но динамик в трубке был достаточно сильный, и до слуха Максима Даниловича донеся истошный женский крик:

— По-мо-ги-те! Убивают!

Глава восьмая

Контейнер

1

Накануне проклятый электродвигатель все-таки сдох. Наверное, он сгорел с шумом, выпустив струю дыма в небо. Сурин этого не видел. Но теперь черные и белые полоски на железной планке покачивались почти вертикально в двух метрах от земли. Прожектор также был, похоже, на последнем издыхании. Всю зиму продержался, а теперь не выдержал весенней ласки, может, и до утра не дотянет. Сидя возле окна в дежурке, Сурин смотрел на мигающий свет за толстым стеклом. Ему было все равно. Пусть погаснет. Его потом починят. К нему, к Сурину, это отношения иметь уже не будет. Хоть и с большим опозданием, но он все-таки получил свободу. Рапорт рассмотрен и удовлетворен. Осталось дотерпеть только до конца этой последней смены, и он свободен. Ровно в девять ноль-ноль можно оторвать гнилые погоны от кителя, ровно в девять он становится просто штатским человеком.

За спиной в помещении поста негромко гремело радио. Звучала музыка. Новый сменщик Игнатенко терпеть не мог новостей, говорил, что от одного голоса диктора, с трудом вещающего на государственном языке, его мутит. Зачем стараться, калечить себе горло, когда проще все сказать по-русски. Ни одного же человека во всей Украине не найдется, чтобы не понял. На каком языке воспитан, тем и владей.

Сурин сидел неподвижно у окна, вот уже минут тридцать, изредка он подносил к губам кружку с остывшим чаем и прихлебывал, а Игнатенко лежал, как и обычно, на топчане, закрыв лицо полотенцем и закинув ноги в сапогах куда-то под потолок, слушал музыку.

«В сущности, хороший парень, но не умный какой-то он, — в который уже раз повторялась одна и та же мысль в голове Сурина. — Без царя в башке мент. Дурак совсем. — Как по кругу одна мысль цепляла другую, и Сурин вспоминал Гребнева. — Жалко парня! Тоже мент был, может, тоже глупый, а за что умер, непонятно. Глупо умер. — Лампочка в прожекторе часто подрагивала, меняя силу накала, а мысль не сбивалась с круга, шла по заведенному пути. — Хорошо, письмо опустил. Наверное, дошло оно. — Сурин припоминал опять: — Адрес на конверте правильный. Марки я наклеил. Дошло, наверно. А может, и потерялось… Потерялось!.. — Глядя на прожектор, он видел опять мертвые глаза женщины, выпавшей из окна, и будто отчитывался перед ней. — Уверен, дошло письмо. Не беспокойся, Татьяна. Все нормально будет. Дошло!»

Последним по списку прошел свинобус. Машина еще разворачивалась, а Сурин уже поставил галочку. Все. Не будет больше никаких машин. Не будет больше пропусков и ругани с водителями. Конечно, все это останется, но останется для других. Ничего этого не будет для него, все это нужно вычистить из памяти, как противный сырой мусор. Сегодня последняя ночь. С девяти утра он больше не мент.

Разворачиваясь, свинобус ревел старым движком, изоляционные листы отслаивались, и было слышно, как один лист упал внутрь салона. Но в салоне пусто. Пассажиры и водитель — все пересели на чистый транспорт и уехали, а свинобус остался стоять в двадцати метрах от поста.

«Больше ничего не будет со мной! — подумал Сурин. — Буду тихо умирать! Лягу на койку в санатории, на казенную простыню и буду тихо умирать… — Он хорошо представил себе эту простыню с синей гостиничной печатью, твердую маленькую казенную подушку, тоненькое одеяло, невесомо лежащее на груди. — Буду умирать!.. Глупо и тихо буду умирать… Буду умирать без героизма».

Звук двигателя был отдаленным, совсем еще далеко машина, неопытное ухо вообще не восприняло бы этого движения в воздухе. Даже когда для Сурина стало объективно ясно, что к посту со стороны «десятки» приближается машина, Игнатенко все еще воспринимал этот звук как какую-то неудачную музыкальную тему внутри музыки, звучащей по радио.

Сурин потряс руку с часами, сверил их с часами, висящими на стене, подвел на две минуты и, поднявшись, выключил радио. Он уже понял, что без героизма умереть все-таки не получится, и от этого понимания на душе у него почему-то стало полегче, а в голове установилась необычная ясность.

— Ну зачем… Зачем… — протянул напарник. Отнимая от лица полотенце, он сонно посмотрел на Сурина. — Чего тебе неймется? Мешает, что ли?

— Просыпайся. Гости к нам! — сказал Сурин. Он взялся за телефонную трубку. Постучал по рычажкам. — Центральная. Четвертый пост беспокоит. Сержант Сурин.

В телефоне шуршала ночь. Потом голос дежурного поинтересовался:

— Четвертый. Ну, что у вас там еще?

— Машина вне графика.

— Какая, к чертям, машина?! — Голос у дежурного был совсем несонный, он был явно чем-то раздражен.

— Не знаю… — Сурин прислушался. — Судя по движку, похоже на иномарку. По крайней мере, не грузовик!

— Да иди ты! — зло сказал дежурный. — Поспи! — И добавил: — Кстати, хочу тебя предупредить, сержант. До утра связи у нас не будет… Так что приятных сновидений!

— А в чем дело, почему связи не будет?

— Какая-то поломка на линии, — охотно объяснил дежурный. — Ремонтируют. Обещали к утру закончить. Так что, бай-бай, беби!

Звук мотора теперь был совершенно отчетлив, и он нарастал. Игнатенко сел на топчане и тер глаза, он выглядел почему-то испуганным.

— Действительно, машина идет! — сказал он.

— Не отключай! — крикнул в трубку Сурин, но было поздно. В микрофоне отсутствовал даже маленький шорох. Сурин постучал пальцами по рычажкам. — Все!

Была уже ночь. Город за окном дежурки опять показался Сурину каким-то нереальным. Черно-оранжевые тени фонарей вытянулись вдоль пустой улицы. И в этих ирреальных световых полосах разбитый асфальт будто тихо закипал. Проклятый светофор в конце улицы мигал с частотой метронома.

— И чего теперь? — спросил Игнатенко.

— Ничего нового, — проверяя свой автомат, спокойно объяснял Сурин. — Видишь, как плохо, шлагбаум у нас с тобой заело. Мотор вчера дуба дал. Так что придется опять телом на амбразуру!

— Чего?

Но Сурин не стал вдаваться в подробности. Он взял автомат и сразу вышел на улицу. Сменщик остался стоять у окна в дежурке, ему казалось, что продолжает звучать музыка, и он попробовал выключить уже выключенное радио.

— Действительно, иномарка! «Форд»! — сказал он, обалдело потерев ладонью глаза.

Машина мягко вкатилась под шлагбаум. Черная фигура с автоматом преградила путь. Машина остановилась. Игнатенко даже отвернулся, когда загорелись ее фары. Зеркальная витрина в конце улицы отразила этот сильный свет.

2

Все-таки в дежурке было душно, там давно не- проветривали, не чувствовалось разгулявшейся поздней весны. Только за порогом на улице Сурин ощутил всю эту невероятную живую тягу. Нежный прохладный ветерок, запах земли, тягучий запах прошлогодней травы — гнили, теперь выступающей наружу повсюду, где не было асфальта. И машина не в голове уже, а вокруг, снаружи, подлинная тишина. Сам не понимая зачем, Сурин постучал носком сапога в шершавый бок стационарного дозиметра, и прибор отозвался легким пощелкиванием. Свет фар залил все вокруг, и стекло прожектора исчезло за ним. Лениво Сурин взвел затвор и поднял ствол автомата.

— Стой! — крикнул он. — Выходите из машины по одному. Руки за голову!

За сиянием фар лица не разглядеть, только отблеск ветрового стекла. Краешком глаза Сурин отметил, что сменщик застрял у окна дежурки и зачем-то застегивает пуговицы на форме. Наверное, до конца проснуться все еще не может. Впрочем, понятно, парень еще, похоже, в переделках не побывал, не пообтерся. Совсем молодой еще мент.

Колеса «Форда» скрипнули по битому асфальту. Фары остались гореть. Щелкнула дверца, и прямо на Сурина вышел знакомый человек. Рукав светлого плаща чуть задрался, когда тот поднимал руки, блеснула золотая запонка.

— Ах, это вы, гражданин начальник! — сказал Сурин, узнавая Туманова. — Но где же ваш «Кадиллак»?

— А знаете, он мне надоел до смерти. Можно я руки-то опущу!

— В машине есть еще кто-нибудь?

— Нет. Я один.

— Пропуск ночной есть у вас?

— Ну естественно. Естественно, не первый же год друг друга знаем. — Туманов отнял руки от затылка и вытянул из внутреннего кармана плаща картонку пропуска. — Прошу вас! — Он подал Сурину картонку. Отчетливо была видна красная полоса, пересекающая пропуск. — Если хотите, можете по телефону с начальством связаться. Экстренная ситуация… — В голосе Туманова была какая-то неуверенность. — Позвоните!..

«А ведь он знает, что связь не работает, — вдруг подумал Сурин. — Странное совпадение. Сначала выключают всю связь, а потом он появляется. Что-то не так здесь. Нехорошо что-то».

Налетел ветерок, ласковой женской рукою прошелся по плохо выбритым щекам. Прожектор ярко мигнул и опять ушел в темноту. Сменщик наконец застегнул верхнюю пуговицу. Сурин не мог видеть Игнатенко, но догадался, тот успел как следует испугаться и, наверное, повернулся к шкафчику взять оружие. С новенькими всегда так, сначала долго ворот застегивает, а потом начинает стрелять без предупреждения.

— Возьмите пропуск, — сказал Туманов и сделал шаг к Сурину.

— Стоять на месте! Не двигаться! Руки!..

— Ну зачем же… — Туманов поднял руки и сделал еще один маленький шаг. — Ну зачем же вы себе хуже!.. Я вам обещаю… — Все-таки голос выдавал проклятого щеголя, нервничал он, трусил. — Обещаю, вы простым выговором на этот раз не отделаетесь!..

— Естественно! — ухмыльнулся Сурин и для острастки опять передернул затвор. — На всю катушку залепят теперь. За то, что я вас, Анатолий Сергеевич, ночью в зону не пропустил, из органов как дохлую собаку выбросят. Возьмут за хвост и выбросят!

Все-таки весна немного сбивала с толку. Невозможно было поверить в собственное предчувствие. Завтра на свободу. Конец этой жизни, и будет какая-то другая жизнь, может быть, и не такая уж плохая, эти мысли не давали ему трезво оценить ситуацию. И одновременно с тем Сурина одолевало нездоровое злорадство, хотелось как-нибудь пошло пошутить над щеголем, поиздеваться, может быть, напоследок, пугнуть его как следует.

— У меня инструкция, — сказал он. — Вы, Анатолий Сергеевич, ведь знаете… Нас за маленькое отступление от буквы…

Ощутив за спиной какое-то движение, Сурин вдруг замолчал. Посмотрел на окно дежурки. Почему-то этот дурак Игнатенко глупо улыбался, прилепивши морду к стеклу, он все еще был без автомата. Шорох за спиной повторился. Сурин сделал два быстрых шага вперед, толкнул Туманова стволом и приказал:

— Лицом к машине. Руки на крышу!

Мотор машины приятно ровно гудел. Вокруг была прекрасная весенняя ночь, на руке тикали часы, в голове почти что не звенело, Сурин вобрал в себя всею грудью такой вкусный весенний воздух, совершенно не пахнущий смертью. Он подумал, что сейчас может случиться все, что угодно, и не испугался этой дурацкой мысли. Ладони Туманова легли на металл. Картонка пропуска выскользнула и спланировала, мелькнув красной полосой, куда-то в сторону, в темноту. Белые длинные пальцы Туманова были сомкнуты и лежали, как полосочки нарезанной бумаги.

За спиной ясно раздалось чье-то дыхание. Сурин хотел повернуться и не успел. Удар, нанесенный сзади, опрокинул его. Автомат выскользнул из рук. Сурин не смог больше проговорить ни одного слова. Затылок будто распахнулся, и внутрь головы хлынул колючий воздух. Падая, Сурин ударился лицом о левую горящую фару машины. Еще один глоток воздуха, и теплая чернота вокруг, мелькание алых пятен, звон.

Он уже не увидел, как метнулся внутри освещенной дежурки Игнатенко и как рука Туманова скользнула в карман плаща.

3

Почему-то Игнатенко было смешно. Немного не хватало музыки, но включить радио он не решился. Припав лицом к стеклу, Игнатенко хотел получше разглядеть нарушителя, но мешал свет фар.

«Вот надо дураку! — думал он. — На «Форде» сюда приехал. На «Форде»! Хрен ты теперь, дурак, уедешь. Придется тебе обратно пешком идти или на свинобус билет покупать!»

Ему было весело, и, только когда за спиною Сурина бесшумно выросла черная фигура, Игнатенко осознал, что происходит. Десантный автомат висел справа от шкафчика на одежном крючке, всего-то полтора шага от окна, но он не успел протянуть руку. Туманов выстрелил один раз. Потом наступила тишина. Туманов сел в машину и выключил двигатель.

Небольшого роста, наголо бритый человек, одетый в рваный ватник и черные брюки, пнув ногой неподвижное тело Сурина, обошел машину.

— Хорошо стреляешь, начальник. Ты его, как в тире ласточку замочил!

В руке зек держал что-то длинное. Туманов поморщился, когда увидел, что это. Окровавленный конец металлического прута неприятно подрагивал в воздухе.

— Можно выходить! — Туманов сглотнул горькую слюну. — Приехали!

В отличие от первого, второй зек был в хорошем кожаном плаще и все это время лежал, прикрытый пледом, на заднем сиденье. На толстых волосатых пальцах несколько массивных золотых колец. Голос — приятный бархатный баритон.

— А Фуля? — спросил он.

Он был так же наголо обрит. Щетина только начала пробиваться на черепе и на полных обвисших щеках. Туманов кинул ключи, и первый зек сразу открыл багажник.

— Приехали! Вылезай!

Человек в черной робе, пролежавший в багажнике около получаса, не сразу смог разогнуться. Он скрипел зубами и плевался, а когда все-таки вылез, то еле держался на ногах. Покачивался. Но именно он взял выпавший из рук Сурина автомат. В тусклом свете прожектора хорошо была видна щербатая улыбка зека.

— Нам нужно поторопиться, — сказал Туманов.

Он первым вошел в помещение дежурки. Быстро осмотрелся, перешагнул распростертое на полу мертвое тело и растворил по очереди все шкафчики. Худшие предположения подтвердились. Он сразу убедился, что защитный комбинезон всего один.

В стекле зияла звездообразная дыра- след от пули. Зек в кожаном плаще, заложив руки за спину, смотрел в окно. Клацая зубами, Фуля включил электроплитку и поставил чайник, другой зек вытащил и разложил на столе все имеющееся в наличие продовольствие: колбасу, хлеб, подсохшие кусочки нарезанного сыра, черные жирные маслины в пластмассовой плошечке из-под ананасового варенья. Тут же оказались открытая банка майонеза, банка пива, сахар в маленьком пакетике, початая пачка папирос, три пачки жевательной резинки и четыре полные рожка для автомата.

— Некогда жрать, — заметив эти приготовления, сказал Туманов. — Дело сделаем, потом пожрете!

— Ну да! — резко обернулся к нему зек. — Ты-то, наверное, сегодня уже пожрал! А знаешь, какой у меня голод? — Его синеватое лицо просто дрожало от возбуждения, он говорил с набитым ртом. — Кит, а может, замочить фраера, а? На хер он нам, такой красивый в белом плаще?

Ствол автомата поднялся на уровень груди Туманова. Ствол подпрыгивал. Зек продолжал жевать, пуская слюну.

— Скажи, падла, где Финик? — вдруг спросил он. — Где Голова? Скажи, ты их сам замочил?

Не обращая внимания на зека, Туманов вытащил из шкафчика комбинезон, бросил его на нары и стал расстегивать плащ. Зек по кличке Кит так и стоял возле окна, смотрел на улицу. Фуля потрогал мизинцем чайник.

— Как ледышка! — сказал он и, взяв со стола бутерброд с сыром, смачно откусил. — А может, и правда? — спросил он, обращаясь к Киту. — Может, замочить гада? Смотри, какой чистенький!..

— Погодим пока.

Мягкий баритон Кита прозвучал негромко, но Туманов от звука этого голоса ощутил холодок в собственной груди.

— А чего годить-то, чего годить?! Кит, пришьем его! Пришьем! Я сам его пришью! Скажи только! Скажи!

— Нет, — сказал Кит. — Пока нет. Он нам нужен.

Повернувшись, он все так же, не вынимая из-за спины рук, встал перед Тумановым.

— Анатолий Сергеевич, дайте мне план.

— Глупо! — сказал Туманов. — Во-первых, вы не сможете без меня выбраться даже из «десятки», а во-вторых… -

Он с трудом сдержал дрожь своего голоса. — Ну зачем вам план? Это не золото. Вы просто не сможете этим правильно распорядиться. Вы не сможете этого никому продать! Да и, кроме того, знаете, какой срок вы получите, если вас поймают?

— Смотри, Кит! — удивился Фуля. — Этот фраер нас еще сроком пугает? — Он с причмокиванием вытянул губы трубочкой и виляющей походкой приблизился к Туманову. — Ну-кась, повернись!

Грохот посыпавшихся на стену пуль оглушил Анатолия Сергеевича. Он даже не сообразил, что зек стреляет не в него, а над головой. Рикошетом сбило пустую жестяную кружку. Фуля включил приемник, и помещение дежурки заполнила музыка. Оглушенного Туманова ловко повернули и моментально связали руки за спиной.

— Трахнуть тебя, что ли! — Фуля весело похлопал по ягодицам щеголя. — Хочешь?

— Извините, Анатолий Сергеевич, — сказал мягкий баритон. — Но вы нам больше не нужны. Если только у нас возникнут какие-нибудь вопросы после того, как мы достанем контейнер.

4

Железный прут раскроил череп, но Сурин не умер от страшного удара. Он только надолго лишился сознания. Вынырнув из вязкой красно-черной вращающейся бездны, он в первую минуту не смог даже пошевелиться. К счастью, он лежал на боку и хлынувшая рвота не удушила его. Открывался только один глаз. Будто сквозь мятую целлофановую пленку он увидел раздваивающийся светофор и понял, что все еще лежит рядом с машиной. Чтобы пошевелить рукой, потребовалось такое усилие, что он чуть было опять не потерял сознание. Но дальше пошло легко. Присел, припал спиною к дверце машины. Ощупал голову. Пальцы провалились безболезненно глубоко в мягкое и теплое. Но почему-то это не испугало совсем. Повернулся в сторону светофора и увидел, что в глубине улицы покачивается белая фигура. Понял — это человек в защитном комбинезоне. Рядом еще один человек, в черном.

«Зеки! — подумал Сурин. — Это зеки!.. Но почему же зеки? Откуда? Что им делать в Припяти? Какой интерес? В основном они по деревням в «десятке» шуруют… Сюда-то им зачем забираться? Почему зек надел защитный комбинезон? — и вдруг припомнил: — Щеголь! Это он приехал на машине… Неужели он привез с собой беглых уголовников?..»

С того места, где он сидел на асфальте, конечно, можно было разглядеть окошко дежурки, но сидел Сурин очень низко, и что происходило там, внутри, увидеть, конечно, не мог. Только теперь он уловил далекий звук радио. Музыка кончилась, передавали сигналы точного времени. Оказалось, что в Киеве только одиннадцать часов вечера. Это значило, что вся разборка заняла каких-то тридцать минут.

Сурин приблизил к глазам свои ручные часы. Стоят. Ударил их при падении. Наплевать. Он попробовал отлепить спину от металлической подпорки, и это удалось. Подняться на ноги он, правда, не смог, с трудом преодолевая приступы тошноты, он, пополз, к светящемуся окну. Холодный влажный асфальт, в который Сурин упирался коленями и локтями, выскальзывал, превращался в масляную горку, спихивал назад. Потом рука наткнулась на что-то совсем холодное, острое. Прилег лицом вниз, немного отдохнул и только после этого посмотрел на свою находку. Взвесил в руке железный прут, который на конце был испачкан кровью.

Добравшись до окна, Сурин осторожно заглянул внутрь дежурки. Звучала какая-то фортепианная музыка. Посредине дежурки на полу в неестественной позе лежал Игнатенко. Судя по набежавшей вокруг его тела темной луже и повороту головы, сменщик был мертв. На нарах сидел Туманов. Сурина удивило, что руки Анатолия Сергеевича стянуты за спиной, а во рту кляп. Туманов выглядел довольно жалко, и у Сурина на минуту возникло сомнение: «А виновен ли он в происходящем?» Но сомнение тут же рассеялось.

— Боишься, падла? — спросил зек, сидящий на табуретке спиною к окну. — А ты не бойся, не бойся! Я тебя, конечно, зарежу, но только чуть-чуть, не насмерть, — похоже, что беглый уголовник говорил с набитым ртом. Сурин заметил, что на электроплитке как раз закипает чайник. — Спасибо, конечно, что ты нас вытащил, спасибо за машину хорошую. Мы на ней сейчас в Киев махнем. Ты говорил, кажется, что все посты куплены. Говорил?

Голова Туманова дернулась влево, потом вправо.

— Это не важно, что ты теперь говоришь. Теперь ты правду не скажешь, это ясно. — Сурин увидел, как жилистая рука с ножом поднялась и лезвие вплотную придвинулось к горлу Анатолия Сергеевича. — Я бы тебя, падла, и сейчас прирезал бы. Да Кит не велел.

«Это он привез сюда зеков. Определенно он! — подумал Сурин, опускаясь на асфальт. — Он взял их где-то в «десятке». Зеки беглые, им терять нечего. Но зачем это нужно? — Оранжевый свет фонарей так раскачивался, что казалось, под ним не асфальт, а шаткая палуба шлюпки. — Какой смысл штурмовать пост, убивать ментов? Должна быть очень веская причина для этого. Очень веская. Судя по всему, здесь еще несколько человек… — Сурин закрыл глаза. — Остальные куда-то ушли. Они могут в любую минуту вернуться. Нужно действовать, пока не вернулись… Другого шанса у меня не будет!»

Ему показалось, что прошло очень много времени, много часов, но новый радиосигнал отметил, что прошли всего лишь очередные тридцать минут. Осторожно держась за стену, Сурин поднялся, прошел до машины, открыл дверцу, повернул ключ в замке зажигания. Он старался действовать без шума, но прятаться не мог, сил не хватало. Если бы зек повернулся в эту минуту, то все, конец. Но обошлось. Сурин вернулся назад, встал у двери дежурки. Сжал в руке металлический прут.

Зек выскочил, как ужаленный, отмахнув дверь. В одной руке он держал автомат, а другой почему-то прикрывал грлову. В глаза бросился черный мокрый ворот его робы и тонкое напряженное горло. Сурин ударил со всего размаху. Прут мелькнул в воздухе и со свистом опустился на бритый череп. Автомат выпал из руки зека. Уголовник постоял, покачиваясь на месте, и рухнул под ноги Сурина. Он был мертв.

5

Не обращая внимания на мычащего Туманова, Сурин возился с аптечкой. Какое-то время ушло на то, чтобы продезинфицировать рану и как-то наложить пластырь, только после этого он снял с плитки кипящий чайник и, присев на табурет, повернулся к Анатолию Сергеевичу.

— Откуда здесь зеки? — спросил Сурин и, протянув руку, ножом освободил рот щеголя.

— Я не знаю, — сказал Туманов. — Не знаю. Развяжите мне руки.

— Давайте, Анатолий Сергеевич, правду говорить, — вздохнул Сурин. — Повторяю вопрос: откуда здесь зеки?

— Вы не имеете права!

Наотмашь Сурин ударил Туманова по щеке. Потом, ни слова не говоря, опять протянул руку и взял его за волосы. В глазах Туманова было больше удивления, чем ярости.

— Что вы делаете?

С трудом поднявшись, Сурин встал над связанным щеголем и медленно начал пригибать голову Анатолия Сергеевича к черно-рыжему диску все еще раскаленной плитки.

— Нет!

— Или ты скажешь правду, или я жарю бифштекс сначала из твоей левой щеки, а потом и из правой!

Сурин продолжал давить, и голова Туманова была уже всего лишь в нескольких сантиметрах от раскаленного диска.

— Хорошо! Хорошо, я скажу! Пустите!

Сурин не отпустил, но перестал нажимать вниз.

— В городе работала группа, и мы рассчитывали на то, что контейнер будет вывезен… — быстро проговорил Туманов. Он задыхался. — Пустите. Очень больно. Я все скажу!

— Давайте по порядку, — предложил Сурин, продолжая удерживать лицо щеголя над плиткой. — Во-первых, кто это мы? Во-вторых, какая это группа? В-третьих, что это за контейнер? Я пока ничего не понял. А мне очень хочется понять. Любопытство заело, понимаешь? Кстати, мне еще любопытно, почему не работает связь?

— У нас нет времени. Они сейчас вернутся, — с трудом проговорил Туманов. — Отпустите меня, не мучайте. Я все расскажу!

Отпустив волосы щеголя, Сурин размял пальцы и взял автомат. Взвел затвор. Он и сам не сомневался теперь, что застрелит в упор этого человека при первой же заминке. Сурин выглядел совершенно невозмутимо, и Туманов сдался.

— В Киеве существует группа, заинтересованная в американских деньгах, поступающих на консервацию АЭС. — Он рассказывал почти спокойно, без дрожи в голосе, говорил медленно, взвешивая каждую фразу. — Прежде чем поступить по назначению, деньги прокручиваются несколько раз, что дает колоссальные прибыли. Но это невыгодно кое-кому в Москве. Здесь, в зоне, спрятан контейнер со стратегическим сырьем. Его украли еще до аварии. Пожарники спрятали, но до сих пор мы не знали где. Если этот контейнер будет задержан на одной из международных авиалиний, то разразится скандал и «Семерка» просто не выделит больше денег.

Сурин слушал, не перебивая.

— Деньги отмывались через МОЦ — Малый онкологический центр, — продолжал Туманов. — В Припяти тайно работала группа раковых больных- смертников. Но теперь никого нет. Вся группа погибла, а контейнер должен быть доставлен в Москву как можно быстрее. У меня просто не было иного выхода. Я уже прибегал к помощи уголовников. Одного из них я взял в Киеве, это серьезный авторитет, его фамилия Якимов, кличка Кит, остальных мы подобрали уже в «десятке». — Зачем они вам?

— Они должны были взять контейнер, а потом…

— Вы бы убили их?

Туманов неохотно кивнул.

— Где они теперь?

— Пошли за контейнером. Да развяжите вы меня. Развяжите. Вы ранены, вам одному не справиться с ними. Связь выключена по всей линии. Помощи не будет. Развяжите. Я уверен, мы договоримся.

— Вряд ли мы с вами сможем договориться, — сказал Сурин. — Повернитесь, если хотите жить.

Завязав рот Туманову, Сурин взял автомат, проверил его и вышел на улицу. Некоторое время он стоял, просто глубоко вдыхая воздух, оценивал свои силы, потом подошел к «Форду», выключил двигатель.

Головокружение почти прошло, но зато нарастала внутри черепа парализующая адская боль. Мысли Сурина немного путались, когда он, втянув за ноги в помещение дежурки мертвое тело зека, поднимал его и пристраивал на табуретке, прислонив к стене, так чтобы, если заглянуть с улицы из окна, можно было бы подумать: просто заснул человек, сидя на стуле.

Пока Сурин возился, Туманов пыхтел, пытался вскочить на ноги, и его пришлось оглушить. Он повалился на нары лицом вверх. Сурин вышел на улицу и осмотрелся, нужно было найти правильную точку для встречи. Все-таки зеков двое, и они вооружены, а он ранен и в любой момент может потерять сознание.

6

Сурин спрятался в свинобусе. Устроился на облезлом жестком сиденье, расслабился. В городе было совсем тихо, и он рассчитывал услышать шаги. Немного раздражало, что часы разбиты и невозможно понять, который час, в остальном он испытывал странное чувство, сходное с чувством удовлетворения. Только теперь Сурин осознал, что конец последней смены означал длч него конец жизни.

Вспоминался последний и единственный разговор с этой женщиной в башне, с Татьяной, прокручивался несколько раз в памяти от слова до слова. Сурин говорил сам с собой шепотом и обещал женщине отомстить за ее смерть. Он чудом очнулся, когда совсем рядом раздались шаги. Выглянул в щель между свинцовых листов. Зек с большим, по всему видно, очень тяжелым металлическим чемоданом был почти возле двери дежурки.

По радио все еще играла музыка. Сурин, плохо соображая, что делает, прицелился. Рука уголовника протянулась к двери. Сурин закрыл один глаз, поймал черную спину зека и легко спустил курок.

Пораженный в спину, зек отлетел и ударился о стену дежурки. Чемодан упал на асфальт. Он поблескивал, отражая свет прожектора.

«Но где же второй? Их должно было быть двое… Неужели уже внутри?.. Неужели я проспал?»

Сурин прошел по свинобусу, заглядывая в щели между изоляционными листами. Улица пуста. Вокруг башни будто клубится туман, никого. Подмигивает светофор. Вернувшись по салону к водительской кабине, Сурин уже не мог держаться на ногах и опустился в водительское кресло. Перед глазами поплыла красная пелена.

«Не сейчас… Нельзя умирать… — сказал он себе. — Не сейчас…»

«Форд» был белый, и фигура в белом защитном комбинезоне только чуть-чуть выступала на его фоне. Сурин сосредоточился, хотел взять автомат и вдруг понял, что оставил оружие где-то в салоне. Как это его угораздило? Белая фигура- осторожно обогнула «Форд». Дверца машины открылась.

— Ты уехать хочешь? — удивленно спросил Сурин. — Как там тебя? Кит! Нет, Кит! — сказал он, поворачивая ключ зажигания. — Никуда ты не поедешь. Я тебя не пущу!

Двигатель свинобуса взревел с неожиданной силой, белая фигура метнулась перед капотом. Сурин надавил педаль газа и одновременно пальцем двинул передачу. При таком переключении мотор мог просто заглохнуть, но он не заглох. По ветровому стеклу хлестнула автоматная очередь. Лицо посекло осколками, пуля задела левое плечо, но все это только разбудило в Сурине ярость.

Белая фигура метнулась по двору. В свете фар комбинезон отблескивал, сиял — вожделенная точка, мишень.

— Стоять, Кит! Стоять! — хрипел Сурин. — Руки на затылок!

Руль выскальзывал из рук. Глаза заливала красно-черная тошнотворная муть. Белая фигура была уже возле проволоки. Сурин развернул свинобус. Конечно, беглый зек ошибся. Не сообразил, что проволока-то под напряжением. Воздух, врывающийся в душную кабину сквозь разбитое стекло, помог еще на мгновение оттянуть обморок. В свете фар хорошо было видно, как белая фигура повернулась. Прижатый к проволоке, Кит вскинул оружие. Еще одна автоматная очередь. Пули с грохотом рикошетили от свинцовых листов.

— Не уйдешь! — выдохнул Сурин, выдавливая педаль газа. — Не уйдешь, сука!

Он скоро очнулся, но не сразу ему удалось выбраться из автобуса. Наконец, с трудом отцепив руку от скрипящей гармошки двери, Сурин обошел машину вокруг. Нужно было убедиться, что дело сделано. Дело было сделано. Свинобус раздавил зека. Кит пытался отпрыгнуть, и колесо прошло точно по голове. Забрызганный серым веществом и кровью защитный комбинезон будто вздулся горбом, а синяя рука все еще сжимала десантный автомат. Сурин прислушался. Но ничего в воздухе, пусто. Ничего, кроме тихого пощелкивания стационарного дозиметра.

7

Надевая комбинезон, Кит снял с себя кожаный плащ, и теперь этот плащ, оказывается, аккуратно висел внутри шкафчика прямо поверх одежды сменщика. Сурин очень долго стоял и смотрел внутрь шкафчика. Он больше не терял сознание, но в голове возникла странная заторможенность. Он выключил радио и присел на табуретку. На полу рядом между двумя трупами стоял большой металлический чемодан.

Освободив рот Туманова, Сурин спросил, показывая на чемодан:

— Ты за этим сюда полез?

— Да, это контейнер со стратегическим сырьем. — Туманов помолчал и сам без всяких вопросов объяснил: — «Семерка» заседает через неделю. — Если контейнер будет обнаружен хотя бы в Киевском аэропорту, американцы выделят деньги.

— Не будет! — вздохнул Сурин. — Успокойся… Ничего теперь не будет…

Туманов сидел напротив него на топчане, и лицо Анатолия Сергеевича было неестественно розовым. Он старался говорить спокойно, но теперь у него это уже не выходило.

— Ты не понимаешь — это миллионы, — говорил он. — Это миллионы долларов! На строительство второго наружного саркофага были выделены триста двадцать миллионов. — Туманов судорожно сглотнул. — Теперь станция на волоске от теплового взрыва, понимаешь?

Сурин кивнул.

— Понимаешь! — обрадовался Туманов. — Нет, ничего ты не понимаешь. Под саркофагом сто тон радиоактивного сырья. Если будет взрыв, то ничего не останется вообще-Ничего. Развяжи меня, помоги мне, и ты сможешь уехать из этой страны. Навсегда. Хочешь, мы вместе уедем? Хочешь, я сейчас позвоню? Прямо отсюда позвоню, и на твое имя будет открыт счет.

Сурин кивнул на телефон.

— По-моему, связь не работает.

— Позвоню! — Туманов показал глазами на карман своего плаща, и Сурин вытащил оттуда черную коробочку сотового телефона. — Только скажи «да»! Мне позвонить? развяжи меня!

— Нет! — сказал Сурин. — Давай не будем никуда звонить. Ночь же.

— Ты не понимаешь! — крикнул Туманов, привставая. — Ты сможешь жить в роскоши до конца жизни. В роскоши, какая тебе и не снилась. Ты же болен. Ты облучен, тебе нужна хорошая медицина… Неужели ты не хочешь жить?

— Не знаю я… — честно признался Сурин. — Не знаю… Усталой медленной рукой он поднял автомат.

— Извини, Анатолий Сергеевич, но иначе не получается. Надоел ты мне со своей болтовней. Давно надоел.

Несколько пуль, выпущенных с очень маленького расстояния, просто разорвали пиджак на груди щеголя. В судороге руки Туманова разошлись с такой силой, что стягивающая их веревка лопнула. Как еще одна золотая пуля, золотая запонка сорвалась с белого манжета и ударилась в потолок.

Сурин бросил оружие и пальцами стер с лица забрызгавшую его чужую кровь.

— Надоел! — повторил он зачем-то. — Знал бы ты, Анатолий Сергеевич, как ты меня достал!

За простреленным стеклом в конце улицы мигал никому не нужный светофор.

«А ведь он прав… — вдруг подумал Сурин. — Действительно нужно позвонить… Вот только куда? Он сказал, что там в Киеве большая организация отмывает чернобыльские денежки. Коли уж ему удалось уговорить наше начальство выключить всю связь… Но позвонить все-таки нужно!»

— Нужно! — повторил он вслух и постучал по рычажкам мертвого телефонного аппарата. — Нужно сообщить об этом деле. Вот только кому?

Визитка, полученная от Дмитриева, лежала в ящике стола. Припомнив свою короткую встречу с журналистом, Сурин взял сотовый телефон, глянул на часы и набрал указанный на визитке домашний номер. Никого. Наверное, телефон отключили на ночь. Только длинные гудки. Было всего лишь пятнадцать минут третьего, когда Сурин набрал еще один номер. Зачем он это сделал он не смог бы и сам объяснить. Кто мог оказаться в редакции газеты в такое время? Но на втором гудке сняли трубку.

— «События и факты», — раздался совершенно несонный молодой голос. — Я слушаю вас, говорите!

8

Было десять минут третьего. Паша на мгновение отвлекся. Зажужжал факс. Напряженно сидя в кресле, он опять, не отрываясь, смотрел на экран монитора. На экране светилась надпись: «Подождите. Информация поступает».

Спустя полминуты побежали строки. Это был ответ на его запрос, список лиц, с которыми Анатолий Туманов встречался за последние полтора месяца. Именно ради этого списка Паша и остался в редакции на ночь. Он не стал делать распечатку, читал с экрана. Несколько крупных чиновников, депутаты Украинской Рады, новый главврач МОЦ известный онколог член-корреспондент Академии наук Украины Трифонов Тимур Михайлович, опять депутаты Рады…

— Стоп! — ударом пальца по клавише Паша зафиксировал изображение.

Нет никакой ошибки, под номером двадцать девять стояло знакомое имя — Самарин Михаил Львович, главный редактор газеты «События и факты». Оказалось, что Самарин три недели назад лично посетил Киев, где и встречался с Тумановым. Об этом в газете никому даже и известно не было, думали, на даче у себя главный возится, в огороде. Встреча происходила в небольшом кафе, больше никакой информации.

«Очень интересно… — Паша откинул голову назад и расслабился в кресле, он был искренне удивлен. — Похоже, мы против родного начальства копаем. Впрочем, вполне вероятно… Все сходится… Сначала Самарин снимает мою статью о задержании в Шереметьево радиоактивного груза, потом тормозит эти публикации о шубах. Не слишком ли много совпадений… Впрочем, совсем немного… Всего два совпадения!..»

Не думая, Паша снял трубку зазвонившего городского телефона.

— «События и факты». Я слушаю вас, говорите!

Глуховатый голос, возникший на том конце, заставил его напрячься. Трудно было поверить в такую удачу-

— Когда была сделана попытка вывоза контейнера? — выслушав сбивчивый рассказ Сурина, спросил Паша.

Наверное, Сурин там у себя посмотрел на часы.

— Несколько минут назад.

— Прошу вас, — взмолился Паша. — Как можно подробнее расскажите обо всем, что вы знаете.

— Хорошо. Я постараюсь подробно.

Когда Сурин дважды пересказал свой диалог с Тумановым и замолк, Паша спросил осторожно:

— И что теперь делать собираетесь?

— Не знаю. Нужно бы с начальством связаться, но есть подозрение, что у нашего начальства все рыло в пуху!

— Давайте так, — сказал Паша. — Вы сейчас напишете все, что рассказали мне, и положите в контейнер. Потом вы спрячете где-нибудь там контейнер и скажете мне где. Когда включат связь, сообщите кратко о перестрелке и больше ничего им не говорите. Вас отвезут в больницу, но Допрашивать, будем надеяться, сразу не станут… А я…

— Хорошо. Я сделаю все, как вы просите, — сказал Су-рин. — Я спрячу контейнер в башне напротив поста. В первой слева квартире на четвертом этаже.

Повесив трубку, Паша хорошо представил себе крупно набранный заголовок первой полосы:

«Исповедь на радиоактивном листе».

«Утром напишу статью и отнесу главному. Посмотрим, как он среагирует, — соображал Паша, глядя на экран компьютера. — А сейчас нужно понять… Нужно понять… Кто-то должен забрать оттуда контейнер… Забрать контейнер должен Макар Иванович… — Он уже набирал номер. — Больше некому его забрать…»

На одиннадцатом гудке наконец сняли трубку.

— Это Павел Новиков, из Москвы. Простите, что беспокою ночью. Но мне необходимо связаться с Макаром Ивановичем. Можно его разбудить?

— Макара? — удивилась мать Дмитриева. — А разве он теперь в Киеве?

Глава девятая

Мегера в мехах

1

С самого начала, с первых минут, когда, вернувшись из Москвы после смерти мужа, Зоя вошла в квартиру своей сестры, она испытывала неловкость. За все эти годы Соня ни разу не упрекнула ее, но неловкость оставалась. Чужой дом, чужие правила. Чужие деньги. Особенно стесняли Зою клиенты. Соня работала без сутенера и не особенно усердствовала. Примерно выходило, что клиент появлялся в квартире раз или два в неделю. Заработанных таким образом денег хватало на двоих. Жили они небогато, тихо, как две старушки, но особенно себе не отказывая. Однажды в порыве стыда Зоя предложила сестре работать по очереди, но та лишь улыбнулась в ответ.

— Дурочка ты, Зойка, — ласково сказала она, — у тебя не получится. Это не на вокзале командировочных по двадцать тысяч сшибать, здесь опыт нужен. Расчет.

— Опыт приложится! — настаивала Зоя. — А сосчитать до ста долларов я сумею…

— Брось, ты же стеснительная. Ты же через раз будешь после клиента в туалете блевать, а в каждого пятого влюбляться. Здесь особый цинизм нужен, бесчувственность особая, понимаешь? — Но Зоя только упрямо качала головой. — Пойми, ты же не сможешь даже назваться чужим именем. Ты же знаешь, я для клиента то Света, то Тамара, а бывает, и Клеопатрой назовусь. Он же тебя позовет к себе в ванную, а ты и не догадаешься, что это тебя зовут. Брось! А то, что я заработаю, нам вполне на двоих хватит! Плохо нам, что ли, с тобой вдвоем?

Тогда, полтора года назад, сестра все-таки убедила Зою, но теперь, оттолкнув с силой Дмитриева на лестнице и распахнув дверь квартиры, она уже решила: «Сегодня же пойду и сниму клиента…» Зоя была в истерике, но истерика, не утихая, теряла жар и превращалась в какой-то ледяной жуткий водоворот.

Когда Зоя вошла, шуба все еще была на плечах сестры. Счетчика в квартире не было никогда, но Зоя научилась отличать радиоактивный мех и кончиками пальцев., Она протянула руку и по покалыванию под ногтями сообразила: эта шубка вчетверо посильнее той, от которой она так недавно избавилась.

— Откуда такая роскошь? — спросила она.

Соня повернулась перед зеркалом, раздувая мех.

— Клиент! Козел какой-то… Импотент, наверно… — весело сказала она. — Ромео недорезанный! — Она повернулась к Зое, и та увидела в глазах сестры слезы. — Знаешь, он сумасшедший. Он довел меня… — Она всхлипнула. — Совсем довел! — Она присела в кресло и с силой завернулась в шубу, плечи ее задрожали под мехом. — Я, наверное, недельки две теперь отдохну. Не смогу работать. — Она уткнулась лицом в сжатые кулаки. — Нужно будет посчитать, сколько денег осталось. Поэкономим немножко, поужмемся.

— Я поработаю! — сказала Зоя. — Если будет заказ. Сегодня вечером я возьму клиента на себя! И не возражай. Я такая же точно баба, как и ты. Подкрашусь, переоденусь и назовусь Клеопатрой. Мне теперь все равно.

Взяв из бара початую бутылку коньяка, Зоя налила себе полстакана и проглотила залпом. Встала перед зеркалом и, выхватив косметичку, стала резкими движениями накрашиваться.

— Да ты чего? — всхлипнула Соня. — Свихнулась совсем, сестричка?

— Я влюбилась! — веселым холодным голосом, не поворачиваясь, парировала Зоя.

— Это не повод!

— Мы уже расстались навсегда. Утрачены последние иллюзии, понимаешь? — Игриво она нарисовала мушку на своем подбородке. — Так что никаких возражений не принимается. Следующий клиент мой!

Все-таки она не выдержала и разрыдалась. Лязгая зубами о хрустальный край бокала, выпила еще коньяка, присела перед сестрой на корточки и, заикаясь, размазывая по лицу слезы и косметику, рассказала обо всем. Соня слушала не перебивая, она тоже плакала. Но когда вдруг зазвонил на столе телефон, Зоя сказала:

— Прости, сестричка. Но эти сопли ничего не меняют. — Она вопросительно посмотрела на Соню. — Мы договорились, следующий клиент мой!

— Может, не стоит?

— Я решила.

Соня кивнула и улыбнулась сквозь слезы, кивнула опять.

— Только давай я договорюсь, — сказала она. — У тебя не получится. — Она скопировала интонацию Зои. — Давай я тебя подстрахую в первый раз, сестричка. Договорились?

Сколько раз Зоя слышала все эти слова. Бесчувственные, сладкие, но обычно после того, как назывался адрес и назначалось время, она уходила, на этот раз она осталась. Соня сама причесала, одела сестру, смыла уродливую помаду и мушку с подбородка, опытной рукой навела макияж. Когда все было готово, Зоя, вдруг припомнив что-то, вскочила.

— Мне нужно сделать одно дело, — быстро проговорила она, отодвигая ящик письменного стола. — Я сейчас, я быстро. Я не хочу, чтобы это оставалось в доме. — Она попробовала даже улыбнуться. — Прежде чем начать новую жизнь, наверное, следует поставить последнюю точку. Я должна переслать ему письмо Татьяны, я обещала, ведь он приехал за этим письмом!

2

Идти далеко не пришлось. Почтовый ящик, в который Зоя опустила конверт с аккуратно написанным адресом газеты, находился на стене противоположного дома. Вернувшись назад, в квартиру, она поняла, что, конечно, нужно было написать не только название газеты и отдел, но и фамилию Дмитриева, но теперь ничего нельзя было изменить. Она была уже совершенно спокойна, предстоящая встреча с клиентом почему-то веселила Зою и пробуждала в ней какие-то странные жестокие ассоциации.

— Только не напиваться, — отнимая у сестры бутылку, сказала Соня. — Если хочешь зарабатывать таким способом на хлеб, тебе придется запомнить некоторые простые правила.

— Какие же правила?

— Ну например, элементарное: «Клиент всегда прав! На работе должна быть чистая голова. Желательно не преступать пункты уголовного кодекса!»

Соня шутила, но, когда время приблизилось к назначенному, Зоя все-таки испугалась. Она вздрогнула, когда рядом с домом остановилась машина.

— Странно, — отодвигая штору, сказала Соня. — Это не к нам. «Скорая помощь» приехала! — Она посмотрела на часы. — Опаздывает клиент. Опаздывает. Но привыкай, это тоже правило!

Длинный звонок в прихожей раздался через пару минут. Зоя поднялась и, покачиваясь на непривычно высоких каблуках, сама пошла открывать дверь

— Марина, — представилась она, пропуская молодого человека в прихожую. — Пожалуйста, проходите!

Она первой вошла в гостиную и опустилась в кресло. Преодолев неожиданную скованность, заставила себя широко улыбнуться и скрестила ноги. Часы на туалетном столике показывали без десяти минут десять.

— Выпьете что-нибудь? — предложила она.

— Водку! Можно?

— «Кремлевская»? — Зоя немного неестественно показывала в улыбке зубы. — Или «Абсолют»?

Шаги Сони в соседней комнате были негромкими, но молодой человек вздрогнул. Резким движением поправил на себе серый пиджак.

— Вы одна? В квартире есть еще кто-то? — спросил он. Зоя подняла голову. На нее глянули настороженные темные глаза.

— Еще одна девушка! — сказала Зоя. — Вас это беспокоит?

— Давайте «Абсолют»!

Клиент остался в гостиной. Зоя прошла к бару, открыла, наклонилась, протянула руку и вдруг почувствовала, что Соня стоит рядом.

— Пусть деньги покажет, — прошептала Соня. — Я чего-то не поняла. Машины не было. Он, наверное, на автобусе приехал. — Она отняла у Зои бутылку и ловко обернула ее полотенцем. — Скажи, пусть деньги покажет!

Нераспечатанная литровая бутылка даже сквозь ткань полотенца обжигала ладони. Зоя внутренне прорепетировала неприятный вопрос.

«Войду, распечатаю водку, — подумала она. — Разолью понемножку, а потом спрошу, как бы невзначай. Ничего тут такого нет. Скажу: а денежки у вас где?»

Но репетиция оказалась напрасна, когда Зоя с бутылкой в руках вошла в гостиную, в кресле никого не было. Только что прикуренная сигарета дымилась в пепельнице. Клиент исчез. Не понимая, что происходит, Зоя обернулась. Хлопнула входная дверь, и несколько раз щелкнул запертый изнутри на несколько оборотов наружный замок.

— В чем дело?

В дверях прямо перед ней возникла незнакомая женщина, одетая в белый медицинский халат и шапочку. У женщины были какие-то нехорошие тусклые глаза. Из-под шапочки выбился рыжий локон, и она резким движением поправила его.

— Не стоит дергаться, — сказала она и без приглашения прошла в комнату. — Присядь. Нам нужно поговорить!

Зоя замерла с бутылкой в руках. Вслед за женщиной в комнату также вошли два санитара. В коридоре свет не горел, но в полутьме возле зеркала можно было ясно различить прислоненные к стене медицинские носилки.

— Все-таки я выпью, — сказал один из санитаров и грубым движением отнял у Зои бутылку. Это был клиент, явившийся по вызову. Но теперь поверх костюма на нем был надет такой же, как и на втором санитаре, белый мятый халат.

— Чего вы хотите? — спросила Зоя.

Медсестра посмотрела на нее очень долгим неприятным взглядом и, помедлив, сказала:

— Я знаю, что несколько дней назад вы получили письмо от своей подруги Татьяны. Мне бы хотелось увидеть это письмо. — Она сделала паузу и продолжала: — Татьяна была нашей пациенткой долгие годы, она невменяема, и нас очень интересует содержание письма.

— И это послужило основанием для того, чтобы вот так ворваться в мою квартиру?

— Не нужно! Не нужно, так! — По лицу медсестры скользнула гримаса раздражения. — Квартира эта не ваша. Впустили вы нас сами… Или вы будете это отрицать?

«Недолго же я побыла проституткой, — подумала Зоя, — наверное, не судьба! Не каждому дано таким легким способом деньги заколачивать! Не дано! Ведь действительно, сама санитаров впустила».

Второй санитар, низкорослый крепыш с серым лицом и неестественно голубыми усталыми глазами, прошел в соседнюю комнату, и было слышно, как он негромко попросил:

— Присядьте. С вашей сестрой случился сердечный приступ. Не нужно туда заходить. Там работает врач.

— Письма у меня нет! — сказала Зоя решительно. — Уходите! Я вас вспомнила. Я видела вашу фотографию в газете. Вы медицинская сестра-наркоманка. Вы, кажется, убили кого-то?

Санитар-клиент налил себе полную рюмку и сразу залпом проглотил водку.

— Да что с ней цацкаться-то? — спросил он, промокнув мокрые губы рукавом. — Давай кончать, Алевтина. Честное слово, времени жалко! Ясно, не скажет она ничего добром! Не скажет!

— Погоди, Прыгунов, — возразила медсестра. — Она же не глупая женщина. Она уже все поняла. Она же не враг себе, прайда?

3

Пронзительно скрипнула дверца шкафа в соседней комнате, и голос Сони спросил сладко:

— Но переодеться-то я могу? — Зашуршали тряпки. — Я вообще-то собиралась ложиться спать. Но если такое дело. Может быть, вы отвернетесь, молодой человек?

Беспомощно поворачивая голову, Зоя посмотрела на сомкнутые светлые занавеси. Если сейчас закричать, ведь не услышит никто. А даже если и услышит, то вряд ли отнесется серьезно. Опять скрипнула дверца шкафа. Санитар что-то пробубнил и, наверное, послушно отвернулся. Алевтина поставила на стол маленький железный чемоданчик, открыла его. Ловкие ее пальцы уже работали с большим шприцем.

— Закатайте рукав! — сказала она, не глядя на Зою. Зоя отшатнулась, отступила к запертой двери.

— Можно мне выпить?

— Нет!

Санитар поставил на стол пустой бокал и шагнул к ней. Зоя хотела прочесть., что написано на ампуле, но не могла, буквы слишком мелкие, а перед глазами будто рябило. Она даже не поняла, как это произошло, просто еще одно движение человека в халате, и острая боль в кисти левой руки. Санитар заломил ее руку, и Зоя оказалась прижатой к столу. Больно уперлась левой грудью в деревянный угол. Алевтина сама подняла рукав, стянула жгут.

— Не надо! — попросила Зоя. — Я все расскажу!

Игла нащупала вену, и поршень шприца медленно двинулся вниз.

— Рассказывайте! — Твердый палец задержался в ожидании. Жидкость в шприце чуть-чуть покачивалась.

— Было письмо, — с трудом проговорила Зоя. — Было. Но теперь его нет. Поверьте мне. У меня нет этого письма…

— А где же оно? — Я его…

Но она не успела договорить. В эту секунду в соседней комнате раздался громкий всхлип. Потом шорох развернувшегося меха. Зоя вывернула шею и сквозь выступившие слезы увидела сестру. Соня вошла в комнату, широко распахивая радиоактивную шубу. На губах ее играла какая-то бешеная улыбка.

— Ба! Да у нас гости! — Она махнула рукавом в сторону санитара. — Какой симпатичный мальчик! Ты, наверное, работаешь в больнице, ты, наверное, сильно устал и пришел расслабиться! Ты хочешь немного отдохнуть в женских объятиях!

«Она сошла с ума! — подумала Зоя. — Зачем она все это говорит!»

Санитар-клиент ослабил свою хватку, но не отпустил. Алевтина ввела лекарство до конца и выдернула иглу.

— Нужно здесь все осмотреть, — сказала она. — Мы не можем вернуться в клинику с пустыми руками. Это должен быть обыкновенный почтовый конверт. Я не думаю, что она стала его глубоко прятать.

Высвободившись, Зоя мягко осела на ковер. В руке после укола сохранялась боль. Она почему-то подумала, что нужно сейчас высосать из вены введенное только что лекарство, как высасывают из раны вместе с кровью змеиный яд, но, конечно, не стала этого делать. Алевтина убрала шприц и закрыла чемоданчик. Санитар топтался на месте и смотрел на Соню.

— Ну какой же ты нерешительный! — сказала Соня. — Дай-ка я тебя, милый, обниму покрепче! — Она шагнула к санитару. Никогда еще Зоя не слышала, чтобы сестра говорила таким голосом. — Иди сюда! Иди!

— Прекратите! — сказала Алевтина и крикнула: — Мытищев! Где ты там застрял!

Соня зло обернулась:

— А ты вообще пошла вон! — сказала она. — Это моя квартира!

— Мытищев!

Соня гадко хохотнула.

— Он занят! — сказала она, разделяя паузами слова. — Прилег. Отдохнуть! Мытищев.

Только теперь стало понятно, Соня совершенно пьяна. Когда только успела накачаться? Наверное, целую бутылку одна выпила. Наверное, хотела лечь и заснуть. По всей вероятности, когда санитар отвернулся по ее требованию, взяла из шкафа что-нибудь тяжелое и просто врезала ему по голове.

Введенное лекарство начало действовать. Во рту у Зои стало сухо и сладко, голова закружилась сильнее, но удивительно, слезы просохли. Беспомощно поворачивая голову, она смотрела то на санитара, то на Алевтину, то на свою сестру. Она перестала что бы то ни было понимать. Соня включила музыку, и телефонный звонок был еле различим за неожиданным грохотом оркестра.

Ухватившись обеими руками за край стола, Зоя поднялась. Ковер, будто теплая глина, засасывал ноги и стоять было очень неудобно. Санитар, охваченный шубой, пытался вырваться, он хрипел и глупо взмахивал руками, а страшная медсестра, подступив к Соне сзади, уже накинула ей на горло какую-то тонкую веревку. Зоя схватила телефонную трубку и закричала:

— По-мо-ги-те! Убивают!

4

Вышли из квартиры через две минуты после этого ужасного крика в телефонной трубке. Не сговариваясь, не обсуждая происшедшего. Уже заводя мотор, Максим Данилович подумал, что Зина сейчас проснется, увидит, что никого нет, и черте-те что подумает, испугается, наверно, но возвратиться и написать записку просто было некогда.

«По телефону позвоню, — решил он. — А может, и не проснется. Она после такого приступа долго спит».

«Письмо… — думал Дмитриев, он сидел рядом с водителем с широко раскрытыми глазами и не видел ничего. Летящий навстречу «Москвичу» ночной Киев казался просто вращающейся черной воронкой. — Почему я не взял у нее это проклятое письмо… — Мысли в голове путались и не связывались логически. — Глупость какая-то…. Мы должны были договориться… Почему я позволил себя выгнать?.. Прямо как мальчик… Я обиделся? Нет, я не обиделся… Она просто оторвала мои пальцы от своего плаща… Я не должен был обижаться».

Когда машина остановилась во дворе и они вышли, в окне все так же горел свет. Во всем доме это было единственное освещенное окно. Но женщины в шубе не было видно.

— Смотри, шторы открыты! — сказал, запирая «Москвич», Максим Данилович. — Сколько времени?

— Четыре!

Вслед за Дмитриевым Максим Данилович взбежал по лестнице, и оба они остановились перед закрытой дверью квартиры. Дмитриев нажал кнопку звонка. Еще раз. Ясно было слышно, как звонок отдается внутри комнат, но никто не открывал. Макар Иванович смотрел на часы. Минута. Две минуты. Он еще раз позвонил, надавливая на кнопку пальцем секунд тридцать. Четыре минуты, пять. Он плохо понимал, что делает. В голове будто переворачивалась горячая каша, сваренная из страха и отчаянья, а может быть, он был просто сильно пьян. Медленно отступив на другую сторону площадки, Дмитриев зажмурился и кинулся на дверь. Удар плеча оказался таким сильным, что дверь просто отлетела, как легкий картонный лист.

В прихожей было темно, но на гладком, лишенном люстры потолке гостиной стояло желтое пятно света. Маленькие коричневые бра валялись на ковре, и только одна лампочка горела, повторяясь в выпуклых светлых полировках. Максим Данилович наступил на матерчатый абажур и отдернул ногу. Золотая бахрома приклеилась к подошве. Еще не понимая, что происходит, он снял эту тряпку и увидел, что она в крови.

В комнате было душновато. Максим расстегнул ворот. Пахло чем-то медицинским, каким-то лекарством. Светлые занавеси на окнах распахнуты. Пышный палас перевернут и испачкан в крови. Возле поваленного туалетного столика валялись часы. Дмитриев поднял их. Часы стояли.

— Похоже, здесь что-то искали! — сказал он.

— Я знаю, что они искали!

Дмитриев опустился в кресло и закрыл лицо руками.

— Пожалуйста, посмотри в соседней комнате…

— Что они искали?

— Письмо, — сказал Дмитриев. — Зоя получила очень опасное письмо. Это была одна из причин, по которой я приехал. — И вдруг в груди Макара Ивановича стало холодно. — Но ведь никто не знал об этом письме, кроме меня, — сказал он. — Никто! Я и тебе, кажется, рассказать не успел…

Он сидел неподвижно в кресле, а Максим Данилович, медленно переступая разбросанные вещи, осматривал квартиру. Уже догадываясь, что его ждет за дверью соседней комнаты, он не сразу решился толкнуть ее.

— Ты видел эту женщину, — продолжал зачем-то Дмитриев. — Помнишь Татьяну? Ты рассказывал. Они были подругами. Вчера вечером я позвонил Зое из Москвы, и она сказала мне… Она сказала мне, что пришло письмо. — Скрипнула, тихонечко растворившись, дверь. Макар Иванович побоялся повернуть голову, смотрел в открытое окно. — Что там, Макс?

— Здесь труп!

Женщина лежала на полу, длинное тело раскинулось в объятиях проклятой шубы. Максим Данилович, глядя на проститутку, почему-то испытал только легкое чувство стыда. Розовые острые ногти женщины выступали из-под мехового рукава — пальцы одной руки растопырены в судороге, другой руки не видно. Белая ножка в золотистой высокой туфельке уперлась в ковер.

Максим Данилович наклонился к трупу. Взял руку.

— Она еще теплая! — сказал он, ощутив острый приступ тошноты. — Мы опоздали, похоже, всего на несколько минут.

5

Рядом с перевернутым столом на подоконнике стояла только чуть початая бутылка водки «Абсолют». Но Максим Данилович не притронулся к ней. Он вынул из бара новую бутылку. Помыл на кухне два стакана. Поставил стол на ножки. Подвинул кресло. Разлил.

— Никого больше нет! — сказал он, осушив полный стакан залпом. — Только эта Светлана. Так, говоришь, ты ни с кем не делился насчет письма?

— Да уж поделился, — также проглотив свой стакан, сказал Дмитриев. — Я рассказал главному.

— Главному?

— Нашему главному редактору. Только он знал. Я очень торопился на самолет, понимаешь. Он застал меня врасплох. Просто с языка слетело. Я не собирался его информировать. Впрочем, Паше я, кажется, тоже сказал…

Дмитриев смотрел, не отрываясь, в окно. Там между раздвинутых штор за стеклами стояла гладкая чернота — будто полированная поверхность, чернота эта притягивала взгляд.

— Но я не думаю, что это Паша… — пробубнил Дмитриев. — Наверное, все-таки главный…

— Нужно уходить! — Максим Данилович поднялся и замер посреди комнаты. — Если нас здесь застукают, долго разбираться не будут. Я же мертвец!

С трудом оторвав взгляд от гладкой черноты и проглотив еще один стакан, Дмитриев тоже поднялся, но не успел сделать ни шагу. Громко разнесся по квартире телефонный звонок. Аппарат стоял на полу рядом с левым ботинком.

— Не нужно. Не снимай!

— Меня еще пока не кремировали! — с неожиданной злостью возразил Макар Иванович. — Нам сейчас любая зацепка золото. Я должен понять, куда они увезли Зою.

Наклонившись, он снял трубку, не дав прозвонить телефону и трех раз.

Буркнул в микрофон неразборчиво, как может ответить неожиданно разбуженный человек, сдавливая в ладони трубку и молча ожидая.

— Извините… — раздался в динамике знакомый голос. — Я, наверное, разбудил вас. Алло!… - Паша постучал по трубке пальцем. — Алло, вы меня слышите! Извините, но мне срочно нужно найти Дмитриева Макара Ивановича. Он дал мне на всякий случай ваш телефон. У нас тут экстренная ситуация. Вы слышите меня, Зоя? Алло!

— Паша, это я! — сказал хрипло Дмитриев. — Что случилось?

Глава десятая

Мне нужна только исповедь

1

На улице было неестественно тепло для этого времени года, воздух неподвижный, густой и на вкус терпкий. Макар Иванович так устал, что, не сделав и двух шагов, сразу опустился на скамеечку возле подъезда. Они вышли из квартиры Зои вскоре после телефонного звонка. Макс обработал все предметы, к которым они прикасались, платком, стер на всякий случай отпечатки пальцев с дверных ручек, со стаканов, с бутылки, с дверцы бара, а потом вправил назад выбитый замок и закрыл дверь.

— Не хочу, чтобы следователь с ума сошел! — пояснил он. — Представь, что произойдет, если оперативная группа обнаружит в квартире рядом с убитой отпечатки пальцев покойника.

— А что, твои пальчики где-то в картотеке значатся?

— Не знаю. — Макс на секунду задумался. — Вполне может быть. Когда оформляли на загранку, вроде снимали оттиски. Да и в Припяти я, наверное, наследил.

Нужно было поторопиться, а Дмитриев замер. Он очень долго сидел на скамеечке возле подъезда. Не стоило, конечно, столько пить. Он расклеился, устал, не мог выбросить из головы эту, по сути дела, совершенно чужую безумную женщину.

«Ее голос в телефонной трубке — крик! — думал он. — Труп в квартире. Конечно, искали письмо. Но кто искал?»

— Ну, я поеду? — спросил Макс.

— Что? — Макар Иванович, будто проснувшись, поднял голову. — Куда ты поедешь?

— Мне показалось, что это тебе нужно!

— Да, — согласился Дмитриев. — Нужно съездить, забрать контейнер. А ты сможешь? Думаешь, получится?

— Если один раз получилось, почему же второй раз не получится. Твой Паша сказал, что там был «Форд». Этот парень, которому я отдал план, тоже был на «Форде». Я отдал план, я виноват, я и должен съездить. Думаю, к завтрашнему вечеру буду уже здесь. — Максим Данилович взял лежащую на колене вялую руку Дмитриева, слегка пожал ее и, развернувшись, пошел к своей машине. — Послезавтра утром позвони Зинаиде. Я думаю, все будет в порядке.

Когда «Москвич» укатил, Дмитриев еще очень долго сидел на скамье. Преодолевая возрастающую с каждой минутой головную боль, он пытался снова проанализировать все случившееся, сложить из уже имеющихся фактов хоть какую-то логическую конструкцию. И через какое-то время все встало на свои места. У него не оставалось больше никаких сомнений.

«Сообщил о письме Михаил Львович, наш главный редактор. Сообщил кому-то здесь, в Киеве. Может быть, прямо Туманову позвонил. В оперативности им не откажешь, сработали быстро, — глядя на медленно светлеющее плоское небо, думал Дмитриев. — У Зои было письмо, способное все перевернуть. Главный знал, что я поехал за этим письмом! Им нужно было срочно изъять компромат. И взяли, по всей вероятности. А Зою увезли с собой. Тоже не совсем понятно, почему не убили так же, как сестру. Зачем она им? Она же прочла письмо Татьяны. Теперь она крайне опасный свидетель».

Выходило, что нападение на пост в Припяти и нападение на квартиру Зои произошли почти одновременно. Дмитриев попробовал припомнить лицо несчастного милиционера, но в памяти всплыла только фамилия: Сурин. Человек, позвонивший ночью в редакцию и спрятавший для журналистов контейнер, так и остался для Макара Ивановича безликой пустой тенью.

Водка, возвращаясь по кругу с кровью в мозг, опять все смешала. Невозможно было теперь объяснить себе зачем он отправил Макса в Припять? Паша сказал по телефону, где спрятан контейнер. Макс сразу же вызвался за ним поехать. Конечно, какая-то логика здесь присутствовала. Чем быстрее съездить, тем лучше. Кроме того, пропуска в зону у Дмитриева нет, а Макс и без пропуска туда проберется. Он отнесся к этому легко, как к простой загородной прогулке. Ничего себе прогулочка! Впрочем, он каждую минуту жизни считает, он, наверное, очень скоро умрет. Вероятно, не хочет умирать с чувством вины. Конечно, все правильно, именно Макс и должен был поехать за контейнером. А будет в руках контейнер, будет исповедь этого несчастного мента, и можно сделать статью. И уже совершенно все равно, кто эту статью тиснет. Скандал есть скандал.

Дмитриев просидел на скамеечке, наверное, несколько часов. Он расспросил старичка пенсионера, вышедшего в шесть утра вынести помойное ведро, и узнал, что ночью здесь была машина «скорой помощи». Старичок оказался весьма словоохотлив, он страдал бессонницей и вряд ли ошибался.

Машина, по описанию пенсионера, была новенькая, большая — кремовый микроавтобус, таких в Киеве почти нет. Дмитриев точно не знал, но можно было предположить, что, «скорая» принадлежала онкологическому центру.

Было еще раннее утро, когда он наконец поднялся со скамьи и на троллейбусе добрался до своей квартиры. Мать почему-то не спала, она не удивилась, только поцеловала Макара Ивановича в лоб и накормила завтраком.

— Ты вернешься еще? — спросила она на пороге квартиры. И он честно ответил:

— Не знаю!

Все-таки нельзя было столько пить. Корпуса Малого онкологического центра раскачивались перед глазами Дмитриева, когда он вышел из такси. Стоянка забита машинами, в глубине стоянки он даже заметил зеленый большой автобус киевского телевидения. Большое мероприятие намечалось. Весеннее солнце, отражаясь в огромных прямых стеклах, просто ослепляло. Дмитриев встряхнул головой, пытаясь прогнать сон. Но голова была тяжелой и еще пьяной. Мысли Макара Ивановича немного путались. Сосредоточиться никак не получалось.

2

Оказалось, что он приехал в МОЦ за полчаса до начала мероприятия. Огромный мраморный холл первого этажа был просто забит людьми. Окошки регистратуры все нараспашку. Возле ярких мозаичных панно топчутся десятки людей в ожидании. Фонтан с шелестом выбрасывает воду. Небольшая чаша до краев налита, блестят, отражая солнце, бронзовые рассекатели в радужном легком ореоле. Шум голосов, шаги. Металлические белые двери, ведущие во внутренние помещения, плотно закрыты. Но на стене прикреплена красная бумажная стрелка и надпись: «Вход в конферец-зал».

Несколько минут Дмитриев бессмысленно топтался возле этого указателя. Не мог сообразить, в чем дело. Потом понял. Конечно, в клинике проводятся серьезные международные семинары, по крайней мере, так планировалось еще при строительстве, и здесь в левом крыле должен быть шикарный конференц-зал с буфетом.

До начала заседания оставалось еще почти пятнадцать минут, сквозь стекло было видно, как подъезжают все новые и новые машины. Толпа вокруг густела, кондиционеры, кажется, не справлялись, и стало душно. Ощутив в ногах гадкую похмельную слабость, Макар Иванович хотел присесть на кушетку. Но они были все заняты. Слишком много людей. До блеска вымытый пол, так же как и чаша фонтана, отражал солнце. Мебель изящная. Откуда такие деньги? Ну естественно, можно будет начать статью именно с этих розовых диванчиков: красивый образ, если от него перейти прямо к раковой опухоли, а потом представить всю чернобыльскую зону, как расползающуюся раковую опухоль на теле планеты… Конечно, все это только в том случае, если Макс привезет доказательство — контейнер! И если в руках будет исповедь этого милиционера по фамилии Сурин. С диванчиков можно только начать, если вообще будет эта статья…

«А чего ради я застрял в холле? — спросил себя он. — Собственно говоря, мне нужен новый директор клиники…. — Всплыла в памяти фамилия. — Новый директор клиники Трифонов Тимур Михайлович. Нужно будет попробовать взять у него официальное интервью. Задать ему несколько лобовых вопросов, например о средствах, на которые существует МОЦ. Очень интересно, что он скажет. Не стоит ничего ждать, нужно просто связаться с дирекцией и назначить встречу».

Внутренний телефон находился за мраморным выступом слева от окошечек регистратуры, и к нему стояла небольшая очередь. Приглашенные уже потянулись в зал, когда Дмитриев снял трубку.

— Справочная! Говорите!

— Я мог бы связаться с директором клиники Трифоновым?

— По какому вопросу?

— Я журналист. «События и факты».

— Вам назначено время?

— Нет… Но я хотел бы…

— Сегодня это невозможно. Позвоните через неделю. — А я мог бы связаться с его секретарем, Валентиной Иващенко?

— Хорошо, — послышалось в трубке. — Соединяю с Иващенко.

В трубке защелкало, и через секунду раздался знакомый голос:

— Тимура Михайловича нет. Он в конференц-зале. — Голос Валентины показался Дмитриеву каким-то совсем чужим, неприятным. — Пожалуйста, представьтесь, я должна зафиксировать ваш звонок.

Валентина не узнала его, и он пытался сообразить, что же еще можно сказать этой женщине. А может быть, узнала все-таки. Просто не хочет говорить.

— Запишите, — сказал он. — Макар Иванович Дмитриев, газета…

— Ладно, — вздохнула Валентина. — Поднимайся. Я предупрежу, чтобы тебя пропустили. Помнишь, куда идти? Четвертый этаж, комната четыреста семьдесят четыре. Не ломай кодовый замок. Я сама открою.

3

Кремовые ковровые дорожки глушили шаги. Достаточно было войти в лифт и нажать кнопку, как за сомкнувшимися дверями остались солнце и весь шум. Клиника жила шелестящими шагами и шепотом. В лифте Дмитриев оказался один. Он изучал в квадратном зеркале свое лицо. Подумал, что прежде, чем идти, следовало хотя бы холодной водой щеки протереть, до неприличия опух, но отступать было уже некуда. Против желания выплыло в памяти бледное лицо Зои. Лифт, казалось, полз очень медленно с каким-то ровным гудением. Желая избавиться от воспоминания, Макар Иванович сосредоточился на Валентине. Он со всею ясностью вспомнил последнюю ночь, проведенную с ней. Это было много лет назад. Их встречи, обычно полуформальные и краткие, завершились тогда маленькой бурей счастья.

«Но после этой вспышки мы расстались, — подумал Дмитриев, все-таки потирая пальцами свои вялые щеки. — Впрочем, это вообще в ее духе. Она любила бросать дело на самом пике. Такой характер».

Так же как и в прошлый раз, Валентина ожидала его, стоя в проеме открытой двери. Головная боль почти прошла. Мысли Дмитриева больше не путались. Он твердо решил сразу одним ударом добиться правды от этой женщины, правды любой ценой, чего бы это ни стоило.

Апартаменты главного врача, куда он вошел, с прошлого посещения претерпели серьезные изменения. На месте пустых стеклянных стеллажей теперь были только голые бетонные стены, но, судя по началу ремонтных работ, здесь скоро должно было возникнуть нечто совершенно невероятное. В кабинете за второй дверью с кодовым замком также все переменилось. Перегородка, разделяющая кабинет и приемную, была разрушена, и вместо двух комнат образовалась одна- большая. Роскошная мебель, навесной потолок, высокий деревянный стеллаж, набитый книгами.

— Я смотрю, у вас тут перестройка?

Дмитриев хотел снять плащ, поискал глазами вешалку и не нашел.

— Да, был небольшой ремонт, — отозвалась Валентина. Голос ее показался Дмитриеву напряженным, но при всех внешних переменах она выглядела совершенно так же, как и в предыдущее его посещение. — Для главного отстроили апартаменты внизу, и я теперь здесь полная хозяйка. — Она вздохнула наигранно. — Работы, правда, тоже поприбавилось.

Наконец, обнаружив шкаф для одежды, Макар Иванович пристроил свой плащ на вешалку и опустился в кресло.

— У нас есть сорок минут, — сказала Валентина, закуривая новую сигарету. — Потом я должна присутствовать в зале. Я должна подстраховать шефа во время его речи. — Подвинув ударом пальца пепельницу, она быстро посмотрела на непрошенного гостя. — Макар, у тебя что-то конкретное ко мне?..

— Я хочу взять интервью у твоего шефа. Мне сказали, что можно записаться только через неделю… А у меня командировка до завтра!..

— Сделаем! — сказала Валентина. — Нет проблем. После торжественной части, думаю, мне удастся его уговорить. Это все?

Струйка дыма от ее длинной сигареты поднималась не вверх, а под тупым углом тянулась куда-то в сторону стены, вероятно увлекаемая невидимым мощным кондиционером, и это выглядело неестественно. В голосе Валентины Дмитриев ощущал плохо скрываемый страх и неприязнь, она явно хотела побыстрее закончить с неожиданным визитером. Стоило потянуть время, Макар Иванович не мог ничего придумать.

Как заставить ее говорить? Взять эту женщину за ворот, приставить к горлу скальпель, ударить? Но ведь все равно не расколется. Она упрямая. Умрет, ничего не скажет. С трудом Дмитриев справился с собственной злостью. Почему-то он был совершенно уверен, что Валентина знает, где теперь Зоя. Но как заставить ее говорить? Как?

— Ты знаешь, что я вспомнил тут? — сказал он с неподдельным чувством.

— Что? — принимая игру, тихо отозвалась Валентина. — Нашу последнюю встречу. Знаешь… — Дмитриев не смотрел на нее, он был уверен, что по глазам она сразу все поймет. — Я не люблю свою жену… Мы с тобой…

— Лжешь! — вдруг резко оборвала Валентина. — Ты лжешь, Макар! Уходи! — Она поднялась и сразу открыла дверь. — Уходи, иначе я позову на помощь. Нам не о чем больше говорить.

Надевая плащ, Дмитриев с трудом удержался от резкого прямого вопроса. В ожидании Валентина затушила недокуренную сигарету. Дмитриев медленно одну за другой застегивал пуговицы, он никак не мог смириться с тем, что придется просто уйти. Уйти несолоно хлебавши. Уйти без какого бы то ни было, даже самого маленького результата.

Он хотел сказать что-нибудь на прощание, что-нибудь простое, но не успел. Загудел селектор на столе.

— Валентина Владиславовна, это Надя из радиоцентра. У меня ЧП.

— Что случилось, Надя? — спросила Валентина, показывая на дверь.

— Мне срочно домой нужно.

— С ребенком что-то?

— Из школы позвонили, температура тридцать девять и восемь. Валентина Владиславовна, я уже всех обзвонила. Аня Костина меня заменит, но она может приехать только через два часа. Что мне делать, Валентина Владиславовна?

— Ничего страшного. Поезжай. Я сама сделаю объявления. Переключи все на меня и можешь идти.

Дмитриев задержался в открытых дверях. Валентина быстро переключала аппаратуру, перебрасывала деловито какие-то переключатели, проверяла микрофон.

— Все, Надя! — сказала она. — Все в порядке. Ты свободна!

Когда лампочка на селекторе погасла, Макар Иванович вернулся в кабинет и резко захлопнул дверь. Он понял, как заставить говорить эту женщину.

4

Все-таки пришлось ударить Валентину. Один раз по лицу, но сильно. Она прикусила губу и присела. Потянулась к пачке с сигаретами, но передумала, щелкнула острыми ногтями по столу.

— Ты думаешь, тебе это сойдет с рук? — спросила она ледяным голосом, все-таки вытаскивая сигарету. — Скажи, Макар, почему ты так уверен в своей безнаказанности?

— Ни в чем я не уверен! — Макар Иванович взял микрофон и подул в него.

— Не стоит! Тебя слышит вся клиника.

— Это хорошо! — ответил Макар Иванович и сказал в микрофон: — Экстренное сообщение. Внимание! — Он повернулся таким образом, чтобы Валентина со своего места не видела его левой руки, и отключил трансляцию. — Говорит радиоузел клиники. Внимание. У микрофона корреспондент газеты «События и факты» Макар Дмитриев.

— Прекрати, Макар! — простонала Валентина. Она побледнела. Глаза ее лихорадочно заблестели. — Прекрати, это же глупо в конце концов. Зачем тебе подставляться?!

— Все мы знаем о несчастье, происшедшем здесь в клинике несколько месяцев назад, — продолжал Дмитриев. — Погиб известный хирург директор клиники Александр Алексеевич Тимофеев… Несчастный случай, дурацкое стечение обстоятельств? Нет. Он был убит. И теперь, воспользовавшись этим микрофоном, я хотел бы рассказать…

Валентина вскочила и кинулась на Дмитриева.

— Не надо!

— Ну почему же? — удивился он, с силой отталкивая женщину.

— Если ты не прекратишь, они сейчас придут сюда… — прошептала Валентина, вытирая кровь. — Они убьют тебя…

Макар Иванович повернулся так, чтобы Валентина увидела, что микрофон выключен. Глаза женщины мгновенно расширились, вспыхнули и погасли. Валентина рухнула в кресло.

— Кто это они?

Но она ответила вопросом на вопрос:

— Чего ты хочешь от меня, Макар?

— Правды.

— Ты ничего не понимаешь! — Все-таки у нее были хорошие нервы. Глаза сухие, холодные. Валентина взяла себя в руки в считанные секунды. — Спрашивай, — сказала она спокойно. — Я отвечу на все твои вопросы.

Макар Иванович выдержал длинную паузу и сказал:

— Мне нужна только исповедь!

— Хорошо! — вздохнула Валентина. — Только, пожалуйста, не трогай больше микрофон.

— Ты с самого начала знала, что деньги, поступающие на консервацию станции, прокручиваются через МОЦ? — спросил Дмитриев. Он опять заслонил собою пульт и включил трансляцию.

— Зачем ты спрашиваешь? Ты же знаешь. Мой муж, Иващенко Николай Петрович, депутат Рады, возглавляет комиссию по консервации Чернобыльской АЭС.

Макар Иванович сделал новую паузу. Он не был уверен, что идет передача, а повернуться и посмотреть на пульт не мог, Валентина могла заметить это движение.

— Трофименко, несчастный водитель с раком горла, хотел выйти из дела и его убили? — спросил он. Валентина кивнула.

— После нескольких смертей он решил, что игра не стоит свеч, — сказала она. — Он был очень упрямым человеком.

— Хорошо, предположим, он решил выйти из игры. Но зачем нужна была сама игра? Объясни мне, зачем же понадобилось вывозить эти радиоактивные шубы и тем более контейнер? Кто вообще организовал мафию раковых больных?

— Это была идея Александра Алексеевича. Он искренне считал, что умереть за рулем мчащейся машины, вдыхая запах бензина, намного легче, чем в постели, задыхаясь от зловония собственных пролежней. Кроме того, в последние три года около сорока больных были подвергнуты эвтаназии. Это вопрос морали. Эти люди платили большие деньги только за то, чтобы им помогли умереть. Кстати, в чернобыльской группе было несколько случаев выздоровления.

— Хорошо, я понял, с точки зрения медицины вопрос спорный, но все остальное-то против логики, — нажимал Дмитриев. — Ведь если все это всплывет и будет шум, средства на саркофаг просто перестанут поступать и всему делу конец? Мотивации Трофименко ясны, но зачем вам понадобилось топить самих себя?

— Все-таки ты ничего не понял, Макар. — Хоть лицо ее и выглядело совершенно спокойным, но щеки сильно запали и приобрели какой-то сероватый неприятный оттенок. — Ты думаешь — это мафия, прокручивающая деньги и сбрасывающая миллионы долларов на счета в швейцарских банках? А мафии никакой нет. Нет никаких счетов! — Она чуть повысила голос. — Ты думаешь, что если всплывет правда о контейнере, о мафии раковых больных, вывозящих зараженные меха, то скандал все разрушит, но это не так. Нам необходим скандал. Только в результате скандала «семерка» выделяет эти проклятые деньги. Ты же знаешь: четвертый блок АЭС на грани взрыва. Украина не имеет средств. Все, что вывозилось из Чернобыля и прокручивалось через МОЦ, шло на сам Чернобыль.

— Это закрытая правительственная программа? — спросил Дмитриев.

— Не совсем. — Она вытянула из пачки новую сигарету и прикурила. — Скажем так, группа патриотически настроенных депутатов…

В коридоре за дверью возникли осторожные шаги, и можно было услышать совсем отдаленное жужжание. Кто-то открывал кодовый замок. Валентина выпустила длинную струйку дыма в лицо Дмитриева и попробовала придать своему лицу бесстрастное выражение… Только теперь она заметила, что Макар Иванович закрывает собою пульт, и поняла, что микрофон включен уже некоторое время.

— Макар! — крикнула она и вскочила.

Дверь за спиной открылась. Дмитриев хотел обернуться, но не смог. Валентина обеими руками вцепилась в отвороты его пиджака. Она еще что-то крикнула, но Макар Иванович уже не понял что. Его сильно ударили сзади по голове, и он потерял сознание.

5

Зачем Максим вернулся домой, когда можно было ехать сразу? Уложенные в специальную коробочку шприц и две ампулы лежали во внутреннем кармане, да и боли еще никакой нет. Такая легкость — будто вообще выздоровел. Наверное, он хотел проститься с Зинаидой. Гнусная, склочная баба, но почему-то Максим Данилович очень захотел проститься с нею перед смертью. В том, что он умрет, сомнений не оставалось. Трудно допустить, что после всего происшедшего удастся опять пробраться незамеченным в Припять, взять контейнер и незамеченным вернуться.

Зинаида спала на спине, похоже, перед самым его приходом она сделала себе еще укол. Склонился, поцеловал в мокрые пылающие губы, не стал будить. Но получилось, что вернулся в квартиру не напрасно, Максим Данилович взял пистолет и, не раздумывая, сунул в карман поддельные документы, всю пачку.

Только уже на середине дороги, на шоссе, боль дала о себе знать. Он гнал «Москвич» на предельной скорости. Бак под завязку, руки вроде не дрожат. Максим Данилович налепил на стекло пропуск, приготовленный еще доктором, и открыл левое окно. Тугая струя воздуха ударила в лицо, помогла справиться с болью. Даже без укола обошлось.

Он в точности воспроизвел предыдущий маршрут. Остановил машину под прикрытием деревьев в нескольких десятках метров от колючки, дождался темноты, но на этот раз пошел пешком. На посту могли услышать шум мотора. Нечего рисковать.

«Контейнер спрятан в башне напротив поста, — срывая пломбу с ближайшего подъезда, повторял он про себя. — Крайняя слева квартира на четвертом этаже. Это была квартира Татьяны? Очень удобно будет взять все прямо на глазах у ментов. Но интересное совпадение. Та же самая квартира. Похоже на чудо!»

Он легко спустился в подвал и откинул люк канализации. В лицо ударило густым ледяным смрадом. Максим Данилович перекрестился. Присел на корточки, покурил, прежде чем идти дальше, затушил папиросу о бетонный пол и опять перекрестился.

«Коли уж одно чудо случилось, то почему бы не случиться и второму… — спустившись по металлической лесенке, спросил он себя и сам же ответил себе: — Все будет нормально! Кто смерти не боится, везде пройдет. А я смерти уже совсем не боюсь!»

Квартира на четвертом этаже башни была хорошо освещена. Оранжевый свет фонарей будто прорисовывал каждый предмет. Контейнер оказался спрятан между холодильником и шкафом на кухне. Максим Данилович взвесил в руке железный чемодан. Ничего страшного, можно донести. Тут же в квартире он сделал себе укол.

После укола нахлынула слабость. Он присел на диван, но сразу же поднялся. Осторожно выглянул в окно. Пост хорошо было видно отсюда. Два милиционера внутри дежурки, как две куклы в игрушечном домике. Один спит, завалившись на топчан, другой радиоприемник крутит.

Еще один укол он сделал в трубе канализации. Пришлось опустить железный чемодан прямо в зловонный поток и, прислонившись взмокшей спиной к стене, ждать, когда пройдут слабость и головокружение, и, только уже перебравшись через колючку и бросив радиоактивный чемодан в багажник, Максим Данилович понял, что чудо все-таки случилось. Он выбрался из зоны. Теперь оставалось совсем немного: не потерять сознание за рулем и вернуться в Киев.

6

Макара оглушили ударом по голове, вероятно, кто-то открыл кодовый замок, вошел в кабинет и сразу, не раздумывая, ударил — но потом сделали укол снотворного, и обморок перешел в глубокий сон. Во сне Макар Иванович как бы продолжал свой разговор с Валентиной. Ему хотелось установить, с кем связан новый директор, и таким образом выяснить, будет ли восстановлена схема оборота американских долларов через клинику. То, что все транслируется по радио, наполняло Дмитриева надеждой. Он не мог понять, что он уже вовсе не в кабинете, а давно уже лежит лицом вверх на свежезастеленной кровати в одноместной палате на седьмом этаже.

Очнулся Дмитриев от того, что его сильно ударили по лицу.

— Дай-ка мне нашатырь! — обращаясь к кому-то совсем рядом, сказала Валентина. — Хотя уже не нужно. Он очнулся!

Реальность оказалась неприятна. Снотворное, наложившееся на алкоголь, в самый момент пробуждения вызвало острый приступ головной боли. Дмитриев открыл глаза. Палата ярко освещена. Рядом с кроватью стояла Валентина. Он поморщился.

— Ну как ты?

— Нормально. Где я?

— В больнице. Все в порядке. Но еще чуть-чуть, и ты бы наделал дел, — сказала Валентина, наклонясь к нему. На счастье, ребята успели выключить трансляцию. Тебя спас перерыв. Ты всегда был нерешительным, Макар. Я поэтому тебя и бросила.

— Меня спас? — удивился Дмитриев.

Не желая видеть перед собой этих ледяных глаз, Макар Иванович повернул голову. Полы халата Валентины чуть расходились, и ее нога в тугом капроновом чулке оказалась прямо перед его лицом. Туго схватывающая белесую плоть коричневая резинка. Новый приступ головной боли заставил Дмитриева зажмуриться. Он понял, что проиграл, и почему-то это совсем не расстроило Макара Ивановича. Валентина молчала. Она присела в кресло и ждала, что он скажет. Через некоторое время он окончательно проснулся и вдруг осознал, что наплевать ему на все это расследование, наплевать на мафию раковых больных, на контейнер со стратегическим сырьем. У него остался только один вопрос.

— Что вы сделали с Зоей? — спросил он, не открывая глаз.

— Она жива… — отозвалась Валентина. — Пока жива.

— Что я должен сделать?

— Где письмо?

— Значит, вы не нашли его? Я не знаю. Но мы можем договориться. В обмен на жизнь Зои, я скажу тебе, где сейчас контейнер.

— Хочешь компромисс? — спросила Валентина. — Да!

Зашуршала какая-то бумага, и Дмитриев ощутил, что ему в пальцы вкладывают авторучку.

— Ты распишешься в этом документе, и я тебе ее отдам!

— Она здесь, в клинике?

— Здесь! Прочти, Макар, и распишись.

Нажатием рычага Валентина подняла изголовье кровати. Строки расплывались перед глазами, и прочесть документ Макар Иванович не смог.

— Я не вижу! — сказал он. — Что это такое?

— Небольшое обязательство. Подписав это, ты просто оказываешься со всеми нами в одной упряжке.

Спустя несколько дней, передавая Паше пакет с документами, Дмитриев вложил туда и составленную по памяти копию подписанного им обязательства, но теперь, когда ему вернули одежду и вывели из палаты, он забыл о том, что подмахнул. Ничего больше не осталось в нем, кроме желания увидеть Зою.

— Почему вверх? — спросил он, когда Валентина надавила кнопку лифта.

— Потому что она находиться в реанимации. Идеальное место для того, чтобы спрятать человека. Ты вообще как, в состоянии на это смотреть? — спросила она с сомнением. — Вообще-то не всякий выдержит.

— Что с ней?

— Я же сказала: пока еще жива.

Красная полоса, пересекающая кафельный чисто вымытый пол, оказалась барьером. Стеклянная дверь, и за нею не воздух будто, а теплая вода. Полумрак, пощелкивание множества реле, мигающих лампочек, бесшумные белые тени врачей и санитаров. Палаты распахнуты, никаких перегородок. На кроватях совершенно голые неподвижные люди. Каждое тело опутано проводами, пластиковыми и стеклянными трубками.

Дмитриев замер. Перед ним было четыре кровати, обнаженные тела, но так же как он не мог выделить из других гробов гроб с телом Макса, он теперь не мог понять, где здесь Зоя. Некоторое время он не мог даже понять, кто из этих людей мужчины, а кто женщины. Синюшный цвет кожи, ввалившиеся лица. В паутине проводов и трубок ни женской груди, ни мужских половых органов не разглядеть.

— Где она?

— Да вот же! — Валентина подошла к крайней справа кровати и что-то переключила на приборе, стоящем в головах. — Подойди, если не боишься. Все в порядке. Я тебе обещаю, она будет жить. — Валентина опять что-то переключила. — Сейчас придет в сознание. Она будет жить, если ты будешь молчать, Макар!

7

Нужно было поставить машину в гараж, но Максим Данилович бросил ее во дворе, даже не запер. Оставил вместе с контейнером в багажнике. У него хватило сил только подняться по лестнице и позвонить в дверь, он потерял сознание и не запомнил, как Зинаида на руках втащила его в квартиру, как раздела, уложила в постель, как сделала укол. Он пролежал без сознания несколько часов, а потом еще почти сутки не мог спустить ноги с кровати. Когда Максим Данилович пришел в сознание, он все рассказал Зинаиде.

Зинаида не стала вступать в полемику. Промолчала на этот раз. Она была так измучена собственной болью, что держалась на ногах лишь потому, что нужно было ухаживать за ним. Телефонный звонок раздался рано утром на следующий день после возвращения.

— Это Макар! — сказал Максим Данилович и попросил: — Дай мне аппарат. Поставь его мне на грудь. На одеяло. Господи, Алевтина!

— Узнаете? — удивилась медсестра. Ее голос, искаженный мембраной, звучал немного зловеще. — Слушайте меня и не перебивайте. Я позвонила вам потому, что все знаю. Вы взяли контейнер. Я знаю это от вашего друга

Дмитриева. Его это дело больше не интересует, и он поделился с нами информацией. Понимаете?

— Понимаю уж! — выдавил хрипло Максим.

— Вы можете получить за контейнер положенные вам деньги, — продолжала Алевтина. — Я перезвоню через полчаса. Подумайте, Максим Данилович, над моим предложением. Через полчаса.

Вложив трубку в руки Максима, Зинаида вышла из квартиры, и никто не увидел его лица.

«Зачем он сказал им о контейнере?! Зачем он сказал им, что я взял его? Он предал меня, — собственная мысль показалась какой-то чужой, привнесенной снаружи, отдельной. — Он предал меня, даже не зная точно, удалось ли мне выбраться из зоны. Лейтенант меня предал! Но почему?»

В бок будто вонзили опять кусок тупого железа. Вдавили глубоко и повернули. Пот выступил на лбу. И Максим Данилович подумал, что теперь уж точно умрет. Умрет, может быть, через какую-нибудь минуту. Не выдержит боли. Он судорожно возил ладонями по одеялу, когда вернулась Зинаида.

— Ну и дела! — сказала она из прихожей, скидывая обувь.

— Что-то с машиной? — Он удивился, что может еще говорить. — Контейнер там? Ты вынула письмо? Отправила?

— Да отправила, как ты и просил. На адрес газеты «События и факты». Максим, а ты помнишь, что градусник в машине разбил? — спросила Зинаида.

— Нет, не помню.

— Ну, в общем, вдребезги. — Зинаида даже не вошла в комнату, а сразу направилась куда-то на кухню, загремела посудой. — А контейнер поганый цел. Я его в гараже пока под брезентом спрятала вместе с шубами.

Телефонный аппарат так и стоял на груди умирающего, когда раздался новый звонок.

— Подумали? — спросила Алевтина.

— Да! Подумал. Я отдам вам его. Мои условия. — Пот стекал по его лбу, по щекам, по подбородку, стекал по шее, говорить было очень трудно, каждое слово с трудом. — Сто тысяч долларов наличными, авиабилеты в Швейцарию и два паспорта с проставленными визами. Все это завтра утром. Если вас не устраивает, я передаю материал в киевские и московские газеты.

8

Все-таки он уговорил мать уехать. Макар Иванович и сам не понял, как это произошло. Просто она вдруг согласилась и сразу стала собираться. Нужно было продать вещи, квартиру, оформить документы, и он взял все это на себя. Посадил мать в поезд и вернулся домой. После происшедшего в клинике, он ни разу не видел Зою. Он знал, что накануне утром она вернулась в квартиру сестры, но все не решался позвонить.

Теперь, когда мать уехала, он все-таки заставил себя это сделать.

— Ах, это ты? — спросила Зоя. — Приезжай, Макар.

Сердце замерло у него в груди только от звука этого слабого полуживого голоса.

— Когда?

— Да, если хочешь, сейчас приезжай. Ты правильно сделал, что позвонил, нам нужно проститься!

Через полчаса он был рядом с ее домом. Шторы на окне все так же распахнуты. Вбежав в подъезд, Макар Иванович остановился, перевел дыхание, уже медленно, считая шаги, поднялся по лестнице, надавил кнопку звонка. Пришлось долго ждать. Тишина, потом звук шаркающих ног, неприятный сухой кашель

Когда Зоя открыла дверь, он не узнал ее. Глухое черное платье, платок. Совершенно бескровное лицо. Тусклые глаза. Зоя жестом пригласила его войти.

Он попробовал поцеловать ее, но Зоя отстранилась, оттолкнула.

— Выпить не предлагаю! — сказала она, указывая на кресло. — Присядь и послушай меня, Макар. Давай договоримся, между нами ничего не было. Ничего, ты понял?

Опустившись послушно в кресло, Дмитриев увидел, что мебель почти вся исчезла из комнаты, обои на стенах ободраны, ковра нет, занавесок нет. Стояли какие-то банки с краской.

— Ты ремонт затеяла? — неуверенно спросил он. Зоя не присела. Стояла у окна к нему спиной.

— Здесь убили мою сестру! — сказала она. — Я знала, что ты захочешь меня увидеть, и я пригласила тебя только для того, чтобы сказать тебе, Макар… — Она оборвалась на полуслове.

Со спины она выглядела совсем старухой. Худая, дрожащая, закутанная в черное женщина.

— Что ты хочешь сказать? — не выдержав паузы, спросил он.

Она шевельнулась, поправила платок, всхлипнула.

— Ты плачешь?

— Я пригласила тебя для того, — повторила она уже другим голосом. — Для того только, чтобы сказать тебе, Макар, мы больше никогда не встретимся. Понимаешь, никогда. Не ищи меня больше! Меня больше нет!

Глава одиннадцатая

Муха между бровей

1

Разглядывая в зеркале свою бледную физиономию, Паша искренне позавидовал Дмитриеву. Тот вернулся в первых числах из Киева загорелый, против обыкновения молчаливый. Вернулся, отдал Паше пакет с документами и сразу же улетел в Чечню. Никаких объяснений. Оформил командировку, и нет его.

Позвонил с аэродрома проститься. Паша так разозлился на него, что и не сообразил сразу, в чем тут дело. Только чуть позже понял. Плохо человеку. По-настоящему погано. Не выдержал, сломался. А под пулями в себя прийти значительно легче, чем сидя в мягком кресле за редакторским столом. Он по себе знал: такое напряжение там, что обо всем забудешь. Любая болезнь пройдет, если, конечно, снайпер тебя не подцепит.

В ту ночь, когда в редакцию по сотовому телефону прямо со своего поста позвонил Сурин, Паша написал первый вариант статьи. Хотел широким жестом швырнуть ее на стол главного редактора и посмотреть, какое будет у Михаил Львовича выражение лица, но к утру уже передумал. Слишком мало фактов. Почти никаких прямых доказательств. Не материал, а лихая фантазия на модную тему. Теперь, спустя несколько дней, доказательств было достаточно. Их было даже подозрительно много.

Во-первых, пришедшее прямо по почте письмо, отправленное Зоей перед самым нападением на квартиру ее сестры. В конверте никакой дополнительной записки или предупреждения, только два тетрадных листка с личным посланием покойной Татьяны к своей подруге. Татьяна довольно подробно изложила суть дела, зачем, непонятно, наверное, покаяться перед смертью хотела, и уже только этих двух листочков хватило бы для настоящего скандала. Также пришло по почте и легло на тот же стол еще одно письмо. Записка Сурина уместилась вся на одной стороне листа. Очень мелкий, какой-то угловатый почерк, на другой стороне Паша обнаружил нарисованные шариковой авторучкой женские ножки в туфельках. Наверное, листок, вырванный из журнала регистрации, долго пролежал рядом с радиоактивным сырьем. Паша замерил счетчиком исповедь Сурина, и после этого работал с нею только в перчатках. Здесь, правда, не оказалось ничего нового. Несчастный мент просто повторил в письменном виде то же самое, что уже сказал той ночью по телефону. Другой вопрос, кто вытащил записку из зоны? Какой сумасшедший придумал отправлять ее по почте? Да и только ли записку он вытащил. Паша пытался спросить у Дмитриева о судьбе контейнера, но вразумительного ответа так и не получил. Также на его столе оказался пространный документ, изобличающий Макара Ивановича в причастности к подпольному вывозу радиоактивных материалов из зоны Припяти. Документ поразительный по своей бессмысленности, но, похоже, очень опасный и имеющий внизу личную подпись Дмитриева. Тоже не совсем понятно, зачем Макару Ивановичу эта гадость? И зачем было это отдавать?

На следующий день после отлета Дмитриева Паша закончил. Не доверяя больше собственному начальству, он, как и собирался, по факсу отправил статью в агентство «Новости» и в пару конкурирующих изданий. Дело сделано, механизм запущен, обратной дороги нет. Но захотелось схулиганить, и Паша отнес экземпляр статьи главному. Постучал в кабинет. Положил на стол.

— Посмотрите сразу, Михаил Львович, — сказал он кротким голосом. — По-моему, это бомба!

Главный только хрюкнул что-то в ответ. Читал верстку.

После нескольких бессонных ночей у Паши проснулся невероятный аппетит. Он спал по три часа в сутки, но зато ел не переставая. Теперь после окончания работы он направился в свою любимую закусочную, где заказал порцию шашлыка и две чашки черного кофе без сахара. Было еще почти утро, всего-то половина двенадцатого.

Стоя за высоким грязным столом и тщательно пережевывая текущую жиром горячую баранину, Паша, прищуриваясь, смотрел на солнце. Наконец-то наступало лето. Тучи, кажется, рассеивались. Выпив первую чашку кофе, он еще раз прокрутил в голове весь материал. Паша подумал, что завтра утром, когда выйдет газета, он либо проснется уже знаменитым, либо вообще не проснется, потому что его уже не будет в живых. И в том и в другом случае ошибка журналиста становилась роковой.

«Картина совершенно ясна, — сказал он себе. — Чернобыльская АЭС может взорваться в любую минуту, нужно строить второй внешний саркофаг. Денег на строительство нет. Все фонды и поступления израсходованы на реанимацию первого и третьего блоков. Группа депутатов Украинской Рады для разрешения этой проблемы прибегает к весьма оригинальному способу. Перед самым заседанием «Большой семерки» нужно устроить скандал, который, может быть, повлияет на решение о выделяемых ссудах.

Одновременно с тем два брата: Туманов Анатолий Сергеевич, куратор из Министерства энергетики, и главврач Малого онкологического центра Тимофеев Александр Алексеевич устраивают организованный вывоз радиоактивных ценностей из Припяти. Причем как исполнители используются безнадежные раковые больные.

Две группы объединяются. Задача Туманова вывезти припрятанный для продажи еще несколько лет назад контейнер со стратегическим сырьем, а потом выдать его властям, устроив таким образом международный скандал. Тимофеев вдруг отказывается участвовать в операции, и его просто убирают. Случайная дикая смерть от руки безумного наркомана-патологоанатома. Но задача остается нерешенной. МОЦ получает нового руководителя, и предпринимается следующая попытка завладеть контейнером. На этот раз Туманов при поддержке нескольких уголовников сам отправляется в Припять. И опять неудача. Милиция оказывает сопротивление. В результате Анатолий Туманов убит, а контейнер бесследно исчезает.

«Все вроде складывается, — допивая вторую чашку кофе, определился Паша. — Вот только загвоздочка. Непонятно, куда делся этот злополучный контейнер. «Семерка» собралась, «Семерка» разъехалась, а взрыва все нет».

2

Московское небо совсем уже очистилось, и в свой кабинет Паша вернулся в превосходном расположении духа. Все складывалось удачно. Следовало лишь совсем немножко потерпеть до завтра. Отпустив какую-то сальную шуточку в сторону вахтера, он пробежал по темному прохладному коридору, вставил в скважину ключ и замер. Ничего не произошло. Вокруг те же негромкие голоса, те же шаги, отдаленное присутствие улицы за стенами.

В кабинете, как и следовало, никого. Занавеси подняты, полно солнца. Работает компьютер. Паша в течение рабочего дня вообще не имел привычки его выключать. Но неприятное ощущение не оставляло. Осмотрелся. Все вроде на месте. Все так же, как и сорок минут назад. Бумаги на столе Дмитриева, он здесь только что работал. Зеленая лампочка на принтере горит, забыл выключить после того, как статью для главного распечатал. На его собственном столе чисто. Над столом закреплена та самая газета. Фотография спортивной команды. В кресле лежит портфель.

— Психоз! — сказал он весело. — Мания преследования началась у молодого журналиста. Она же — мания величия!

Почему-то не отрываясь, он смотрел на размытую фотографию в газете. Что-то подсказывало: «Нет, не психоз! Вот главное! Главное здесь!»

От напряжения у Паши зачесался лоб. Такое ощущение, будто муха между бровей приземлилась, лапками шевелит. Он потер лоб. Неприятное ощущение прошло. Протянул руку к портфелю и вдруг вспомнил.

«Примета! Один из чеченцев рассказывал, когда я там, в подвале, в плену сидел. — Паша припомнил дословно, в его голове возникли даже интонации того человека. — Ты знаешь, почему я живой? Знаешь? Потому что я мину не боюсь! Совсем не боюсь! У меня надежная примета есть! Если мина близко, лоб чешется. — Он тогда ткнул Пашу пальцем в середину лба. — Как муха сюда села похоже! Если муха села, смотри под ноги! Будешь живой».

Очень осторожно Паша взял за ручку портфель и слегка приподнял его. Конечно, портфель оказался несколько тяжелее, чем должен был быть, но не настолько тяжелее, чтобы заметить это без предупреждения. И конечно, портфель лежал не так, как он его оставил. Почти так, но не совсем. Паша приложил ухо к искусственной черной коже, но тиканья не уловил. По всей вероятности, бомба, в его отсутствие заложенная в портфель, должна была сработать при простом открывании замка.

«Хорошо! — подумал он, опять потерев свой лоб пальцем. — Очень хорошо. Значит, прочел-таки мою статью Михаил Львович. Нашел время. Наверное, верстку отложил. Прочел. И отреагировал сразу!»

3

Он вошел в кабинет главного редактора, весело помахивая портфелем. Паша широко улыбался, он всегда широко улыбался, когда ждал серьезного разноса, улыбка немножко смягчала приговор, обезоруживая начальство. Теперь он хотел, чтобы все выглядело как обычно.

— А ты что это по редакции с портфелем ходишь? — отрывая взгляд от верстки, все еще разложенной на столе, спросил главный.

— Вы прочли? — не отвечая на его вопрос, поинтересовался Паша, и улыбка его стала еще шире.

— Прочел ли я? — Михаил Львович пожевал тонкими губами, что уже само по себе не предвещало ничего хорошего. — Да. В общем, да! Но давай потом поговорим об этом. Ты видишь, я занят. Ты уезжаешь куда-то. Приедешь, и поговорим.

Взгляд главного постоянно соскакивал с лица Паши на портфель в руках журналиста. Михаил Львович пытался скрыть свой страх, но у него это неважно получалось.

— Ну, хотя бы в общих чертах? — канючил Паша. — Впечатление в целом?.. По-моему, это настоящая бомба. В смысле, материал! — В общих чертах, — глаза главного теперь уже надолго уперлись в портфель, — ну, в общих чертах я не могу пропустить твой материал, скажем так. — Почему? — Ну как ты не понимаешь? — Главный даже развел руками от справедливого гнева. — Сыровато все это, неаргументированно. Переизбыток второстепенных фактов. А проблема, между прочим, серьезнейшая. Ошибешься, и голову с тебя снимут.

— Понимаю… — вздохнул Паша. — В общем-то я не за этим зашел. Я хочу уйти из газеты.

— Уйти от нас? — Главный посмотрел на него с удивлением. — Ну что же? — Он пожал плечами. — Пиши заявление и свободен. Не держу. Честно тебе скажу, мне твои выходки уже изрядно поднадоели.

— Да я уже написал, — сказал скороговоркой Паша и, шагнув к столу, поставил свой портфель прямо на листки верстки. — Утром еще заявление приготовил. Вы простите меня, Михаил Львович, но вы мне тоже порядочно поднадоели. — Он положил палец на замочек портфеля, но не надавил сразу. — Вы знаете, куда меня на работу зовут? Не знаете…

— Не нужно заявления! — мгновенно побледнев, попросил главный. — Не нужно! — Губы и щеки его мелко дрожали. — Потом!.. Это потом!.. Уходи… — Темные, полные ужаса его глаза часто замигали. — Уходи отсюда! Выйди из кабинета!

Какой именно из четырех телефонных аппаратов зазвонил, Паша не понял, но метнувшаяся над столом рука главного безошибочно сорвала трубку.

— Самарин слушает!

— Михаил Львович, агентство «Новости» беспокоит, Самойлов. Вы можете подтвердить информацию?

— Какую информацию?

— Ну как же, час назад от вас поступила информация о заговоре украинских депутатов. О хищениях из чернобыльской зоны. Банда раковых больных, шубы. Нам показалось все это абсолютно невероятным. Это утка?

Демонстративно Паша опять потянулся к портфелю, опять положил палец на замочек. Он мог бы спокойно открыть его. Бомбу уже вынули двадцать минут назад, но он тянул время.

— В общем, я чист! — сказал он. — Вот вам мое заявление!

Рука Самарина больно сжалась на запястье молодого журналиста, и одновременно с тем главный редактор газеты «События и факты» крикнул в трубку:

— Да! Да! Я подтверждаю! Подтверждаю информацию. Это не утка! У меня на все есть документальное подтверждение!

4

У них не было багажа, а фальшивые документы были хорошо сделаны, так что через таможню они прошли без всякой заминки. У Максима Даниловича боли почти прекратились. После кризиса ему стало неожиданно легче, даже упругость какая-то в походке возникла, но Зинаида совсем уже сдала. В аэропорт приехали на такси, и Максим почти что нес ее на руках.

В самолете Зинаида отключилась, а он прилип к иллюминатору, как школьник. Он не раз пересекал границу СССР, но никогда еще в своей жизни не летал. Так уж сложилась жизнь. В Чехословакию их, молодых солдат, доставляли поездом, а потом только фуры гонял по немецким и польским автобанам.

Он все так же был приговорен к смерти, но теперь он был богат. В кармане пиджака лежала кредитная карточка. В банке в Швейцарии был счет на сто тысяч долларов. В такой спешке это еще дешево отделался. Но Максим Данилович мог получить и еще семьдесят тысяч. Ему доверяли, куда же денется человек, приговоренный к смерти, единственный шанс которого — операция за границей. Обмен произошел на квартире Зинаиды. Два санитара стояли в дверях, и всем командовала все та же рыжая медсестра. Выкладывая кредитную карточку и документы, Алевтина вдруг предложила:

— А знаете, западная медицина кусается! Может ведь и не хватить на двоих. Хотите еще семьдесят тысяч?

Максим Данилович кивнул и посмотрел на нее вопросительно. Он с видимым недоверием вертел в пальцах пластиковую карточку. Он уже тогда догадался, в чем дело, но не должен был показать виду.

— Еще семьдесят? Сейчас?

— Получите в Швейцарии, когда отвезете туда контейнер, — объяснила Алевтина. — Все равно же вам лететь. Рейс завтра на два часа. Чтобы багаж прошел таможню, мы сами побеспокоимся. Совсем простая работа. Деньги после завершения операции мы переведем на тот же счет.

— Гарантии?

— Ваше молчание!

Максим не знал еще, что обречен, что на таможне в Швейцарии его ожидают с грузом. Он не знал, что в любом случае должен быть убит. Если контейнер задержат, будет международный скандал, в этом случае его просто убьют в тюрьме. Если же скандал по какой-то причине не состоится, то его ликвидируют в аэропорту как опасного свидетеля. Этим и объясняется абсолютное доверие Алевтины.

Он действовал интуитивно, как и всю свою жизнь. Он не знал, что дополнительной суммы денег все равно никто не отдаст, но отказался от этих денег сам. Оставил контейнер в гараже, не потащил с собой адский груз. Он готовился к смерти и, наверное, только поэтому проскочил опасный рубеж.

Самолет медленно разгонялся по взлетной полосе. Рев двигателей нарастал, и вместе с этим ревом нарастало возбуждение в беглеце.

«Как же они доверились мне? Глупо! Как же они доверились? Ведь сразу было ясно — обману! На лбу у меня это было написано, что обману! Я же ненавижу их, и они не знать этого просто не могли! Еще одно чудо выходит!»

За иллюминатором разлилась белизна, толчок, самолет прорвался сквозь толщу облаков, и Максим Данилович увидел прямо под собою совсем недалеко внизу бескрайнюю белую равнину, а над нею ничего — пустота, голубое сияющее совсем невесомое пространство.

Контейнер и шубы остались в гараже под брезентом. Прихваченный для вида большой чемодан был набит книгами, Максим бросил его еще перед таможенной проверкой. Сначала он хотел позвонить сразу. Позвонить и сообщить в несколько газет и, наверное, в прокуратуру о том, что спрятано в гараже, но испугался и отложил звонок на потом.

«Уже из Швейцарии позвоню! — решил он. — Там они меня никак не достанут. Анонимный звонок, и ничего больше. Анонимный звонок с того света».

5

За двадцать минут до посадки, Зинаида очнулась и начала кричать. Быстро введенное лекарство не дало нужного результата, и машина «скорой помощи» взяла Максима Даниловича и Зинаиду прямо от трапа самолета. Так что Швейцария только мелькнула за маленьким окошком под жестокий звон медицинской сирены.

Белые двери клиники. Уже знакомые запахи, повсюду приглушенный свет. Широкий коридор. Зинаида не приходила больше в сознание, и ее сразу увезли. А Максим Данилович остался стоять, как дурак, посреди приемного покоя.

— Я говорю только по-русски! — Эту фразу Максиму пришлось повторить трижды, пока не привели переводчика.

Его пригласили в небольшой уютный кабинет, больше напоминающий не кабинет врача, а офис какой-нибудь крупной фирмы. Напротив за столом оказался какой-то толстый розовощекий чиновник в голубом медицинском халате и туго завязанной шапочке, переводчик почему-то стоял, не хотел присесть.

— Вы хотите оплатить лечение этой женщины?

— Да, хочу! Я хотел бы заплатить сразу за двоих! В глазах чиновника возникло удивление.

— Я хотел бы лечь в вашу клинику на обследование! — сказал Максим Данилович. И сразу последовал перевод.

— Пожалуйста, назовите номер вашей медицинской страховки, — попросил чиновник.

— У меня нет медицинской страховки, — сказал Максим Данилович. — Но у меня есть счет здесь, в швейцарском банке. Вот моя кредитная карточка.

Чиновник кивнул.

— Когда бы вы хотели к нам лечь?

— Сразу, — вздохнул Максим Данилович. — Если это возможно.

— Возможно. Но мы должны проверить вашу платежеспособность.

Первый раз в жизни он увидел подлинную магию денег. В течение каких-то нескольких минут был проверен счет. Максим Данилович поставил свой росчерк под несколькими бумагами, и его сразу проводили назад в приемный покой. Ванная комната, ласковые руки медсестры, мягкая пижама. Сидя в кресле-каталке, он наконец позволил себе расслабиться.

«Все, — подумал он, смыкая глаза. — Последний круг почета! Теперь наконец можно умереть!»

6

Прошло несколько дней. Отказавшись от отдельной палаты, Максим Данилович теперь лежал под одним потолком еще с тремя безнадежными раковыми больными. Нервное напряжение исчезло. Бежать было больше некуда, он спал и ел, покорно ходил за медсестрой по диагностическим кабинетам. Он не выкурил с того момента, как переступил двери клиники, ни одной сигареты. Ни страха, ни боли. Только на пятые сутки он вдруг с удивлением заметил, что остальные обитатели палаты практически прикованы к постелям.

Разговор с врачом состоялся через неделю. Переводчик не потребовался. Врач неплохо говорил по-русски. Разговор начался с того, что Максиму Даниловичу показали счет на семьдесят тысяч.

— Конечно… — согласился он. — Я все оплачу, раз вы так много насчитали. Но скажите, операция входит сюда? Ведь мне ее еще не делали?

— Это счет женщины! — сказал врач. — Ей уже сделана операция.

— Ну?! — Максим Данилович, приподнявшись на своем стуле, напряженно смотрел на врача.

— Она безнадежна! Максимум она проживет еще десять — пятнадцать часов.

— А я?

Врач был молодой, худенький. Халат на горле расстегнут, торчит яркий галстук. Шапочка немного скошена на голове. Только что взгляд его был совершенно серьезным, и вдруг глаза улыбнулись.

— А вы здоровы! — сказал он звенящим голосом. — Организм, конечно, ослаблен. Но никакой злокачественной опухоли у вас нет. Вам не нужна операция.

— Как это здоров?

— Вы хотите ознакомиться с результатами анализов?

— Нет! Я вам верю!

Испытывая какое-то странное отупение, Максим Данилович вышел из кабинета и, сделав несколько шагов, застрял в середине белого коридора.

«Как же так?! Зинаида умирает, а я здоров?.. Мне даже не нужна операция. Она умирает, а я здоров… — С трудом он заставил себя пройти дальше по коридору и опять остановился перед телефоном. — Я здоров. А она умрет..»

Нужно было позвонить в Киев, нужно было сообщить о том, что лежит под шубами в гараже, почему он не сделал этого раньше? Почему он не сделал этого, когда собирался умирать? Ведь это было так просто. Теперь придется жить. Но дело все равно следует довести до конца.

Дрожащим пальцем он надавливал белые квадратные клавиши. Код Украины. Код Киева. И вдруг в последнюю минуту передумал. Захлопнул справочник и быстро на одном дыхании набрал совсем другой номер.

По коридору тихо прошелестели колеса каталки. Может быть, это санитары вывозили очередного мертвеца. Максим Данилович закрыл глаза, представляя себе телефонный аппарат на том конце линии. Квартиру в Киеве, где сейчас раздастся звонок.

Один гудок. Два. Три.

«Но почему же она не снимает трубку… Я сошел с ума. Зачем набрал свой домашний номер? Что я скажу ей? Она же уверена, что я давно умер. Она присутствовала на отпевании, на моей кремации…»

— Да, — прозвучал знакомый печальный голос в телефонной трубке. — Слушаю вас!

Во рту у Максима стало сухо, и следующее слово далось ему с трудом:

— Это я, Ольга!

— Кто это? — Это я, Максим!

В ответ негромкий всхлип и дыхание. Он даже услышал, как она облизала губы.

— Ну зачем же так шутить! — сказала она после продолжительной паузы. — Это жестоко! Жестоко и глупо!

— Я жив, Ольга! Понимаешь. Так получилось! Ты похоронила совсем другого человека! Ты веришь мне?

Слышимость была такая, что можно было подумать, его жена стоит с телефонной трубкой в руке где-то совсем близко, за стеной. Он молчал, и она молчала. Только судорожное дыхание с обеих сторон. Потом Ольга спросила. Спросила совсем, совсем тихо, все-таки ей удалось не зарыдать:

— Где ты, Максим?

— Я очень далеко, — так же тихо отозвался он. — Но я уже решил. Я возвращаюсь!

Эпилог

Женщина на дороге

Изнутри прилепленный скотчем к ветровому стеклу трафарет отслаивался, бумажный грязный угол загибался и дрожал, повторяя вибрацию мотора. Перед глазами водителя была только задняя часть трафарета. Жирные красные буквы предназначались встречным машинам. По замыслу они должны были напугать любого пешехода, желающего пересечь шоссе. Но никаких пеших не было здесь и быть не могло.

Буквы, несколько месяцев назад вмазанные красной тушью через трафарет, немного поблекли, частично отпечатались на прогибе влажного ледяного стекла, они могли напугать кого угодно. Красным по белому летело впереди машины:

«Осторожно! За рулем пьяный шофер».

Поправив отслаивающийся угол, потерев пальцем жирную коричневую полосочку крепежной ленты, водитель хотел запеть. Он часто пел во всю глотку. Первые ездки он пел от страха. Его не покидало ощущение невидимой смерти вокруг: в каждом дереве, проносящемся мимо, в каждой выбоине на шоссе. В воздухе был яд. Яд без вкуса и запаха. Но к любой страшной мысли привыкаешь, и постепенно она становится почти безразличной. Если до сих пор не умер, то зачем бояться? Теперь он орал песни, когда надоедали монотонные голоса дикторов и какая-то одинаковая бездушная музыка, идущие из радио. Он поправлял трафарет, сильным ударом пальца выключал приемник и, одной рукой удерживая руль, запускал другую руку под сиденье. Она всегда была здесь. Фляга всегда была полной.

Мелькнул справа указатель. «Внимание! Тридцатикилометровая зона».

Запрокинув голову, он влил в себя большой глоток водки.

Первые ездки он по глупости брал спирт в бутылке. Но спирт- это слишком. Был случай, когда просто заснул посреди дороги. Сколько бутылок разбил, пока не перешел на большую семисотграммовую флягу. Фляга слева от сиденья, остальное в канистре за сиденьем. Когда он осушит флягу, нужно будет остановить машину, немного закусить и залить флягу снова. Одной фляги хватало, он знал уже это по опыту, на треть ездки. Никаких житейских проблем: завернутые в фольгу бутерброды, красный соус в пластмассовой бутылочке, головка маринованного чеснока и небольшая зеленая воронка, чтобы, переливая водку из трехлитровой канистры, не потерять ни одной капли.

Пролетел короткий дождь, будто на секунду охватило машину мокрым туманом, смыло рисунок деревьев, мелькнули вдалеке слева за полем низкие крыши, и опять ничего. В это время встречных машин нет, все идут в Припять, на ночь чистый автотранспорт не задерживается в зоне, чистый автотранспорт должен оставаться чистым. Человек вдохнет яд радиации и выдохнет, если немного вдохнул, запьет яд водкой, йодом тоже можно, вернется назад за восемьдесят километров, ляжет на чистых простынях, растянется… И вместе с воздухом, вместе с мочой, с калом, с потом яд из него потихонечку будет выветриваться, оседать на простынях, а машина так не может. Если металл впитает лишнюю тысячу микрорентген, то придется этот металл оставить в зоне. Сколько машин уже по глупости сюда загнали, не вытащить.

Мертвая дорога шла немного под уклон вниз, и сквозь покрытое бисеринками капель ветровое стекло было ясно видно вперед километров на пятнадцать. С правой стороны на обочине что-то двигалось. Пушистое, темное, как средних размеров волк. Но волк почему-то вставал на задние лапы.

«Может быть, медведь такой тощий? — подумал водитель, всматриваясь. — Здесь вообще медведи-то были разве?»

— Не медведь! — сказал он себе и полез раньше времени под сиденье за флягой. — Баба! Откуда здесь баба? — спросил он у себя, опять отхлебывая. — Высадил кто-то? Кто здесь высадит…

Женщина в распахнутой шубе стояла на обочине. Под шубой что-то белое, похоже, шелковое. Сапожки в тон коричневые. Ветер слегка приподнимал ее распущенные светлые волосы, тонкая рука взлетела в воздух. На пальце, отражая короткое солнце, блеснуло золото.

Он хотел затормозить с шиком, так, чтобы дверца оказалась рядом с дамой, но не получилось, промахнул метра на два. Колеса заскрипели по асфальту. Склонившись к правой двери, он увидел в зеркальце, как она идет. Голову подняла, лицо узкое, бледное, шубу запахнула.

— Подбросите до Припяти?

Ему стало смешно от страха. Лицо заглядывающей в машину женщины показалось неживым. То ли свет такой, то ли слишком много пудры на щеки наваляла, а может, и то и другое вместе, но это только секунду. Любой попутчик на мертвом шоссе- подарок судьбы. И, склоняясь к женщине, водитель спросил хрипло, с издевкой:

— Не боишься?

— Не боюсь!

Она забралась в машину, захлопнула дверцу, присела рядом, накрыла темными полами шубы половину кабины. От нее пахло чем-то очень дорогим, острым, щекочущим ноздри, и одновременно с тем от нее пахло только что пронесшимся мимо радиоактивным дождем. Шуба была чуть влажной. Рука с обручальным колечком без спроса вдавила клавишу радио. Хорошо не диктор, просто музыка.

— Оставь, — попросил водитель. — Пусть!

Она кивнула, и кивок у нее был, как у куклы, какой-то надломленный, ненастоящий, неживой.

— У тебя документы в порядке? Опять неживой кивок.

— А то знаешь, тут у нас строгости, тридцатикилометровая зона. Собачки гуляют радиоактивные. Менты с автоматами. Тут холостых патронов не держат. Только боевые… — Рука водителя скользнула под сиденье. — Выпить хочешь?

— У вас что, водка?

— Водка!

— Выпью!

«Что за глупость… Откуда она взялась? Спросить? Все равно, что скажет, не поверю, — передавая флягу, соображал водитель. — Кто-то ее высадил. Но кто здесь высадит на мертвом шоссе! Говорит, бумаги в порядке… Если в порядке, какое мое дело… Чего я испугался, что она меня покусает? Что она меня застрелит? А застрелит- наплевать! Лучше пулю в затылок, чем медленная эта смерть от рентген! Красивая тетка, в теле. Очень симпатичная, только рожу белым слишком сильно перемазала!.. Сказать? А то она сама не знает!»

Мелькнул навстречу потрепанный газик с брезентовым верхом. Слева от дороги опять возникли какие-то крыши, антенны, безжизненно повисшие провода. На столбе электропередачи черные галки, белые кляксы побитых изоляторов.

— А как насчет оплаты? Чем платить будешь?

— Сколько?

— Да нет, мне денег не нужно.

— Натурой?

— Здесь? — Он ухмыльнулся. — Здесь натурой не берут. Здесь это никому не нужно.

— Что же тогда?

— Я без разговора не могу. Поговори со мной. Расскажи что-то… Как тебя зовут? А то стишки почитай. Ты, наверное, много стишков знаешь.

— Любите стихи?

— Нет, просто подумал.

— Зоя меня зовут. Останови!

Послушно он надавил педаль тормоза. Он был уже совершенно пьян. Обычное напряжение, поддерживающее тело в нужном рабочем режиме, куда-то делось. Он повернул голову и в ту же минуту был окутан огромной шикарной ее шубой. Женские губы оказались рядом. Он не сопротивлялся.

— Тебе нравится мой мех? — спросила она шепотом. — Не отвечай, я знаю, он тебе нравится, это очень дорогой мех…

— Пусти, дура!..

Но движения его были вялыми, не активными, он не хотел сопротивляться этому холодному объятию, окутанному влажным дышащим мехом.

— Какое все-таки наслаждение, — шептала она. — Какое наслаждение закутать в шубу красивую, пышную женщину, видеть, чувствовать, как погружаются в нее ее великолепные члены, ее затылок, как прилегает к ним драгоценный мягкий мех, приподнимать волнистые локоны, расправлять их по воротнику, а потом, когда она сбрасывает шубу, чувствовать восхитительную теплоту и легкий запах ее тела.

Он очнулся сидящим в машине. Никакого дождя вокруг.

День. Солнце сквозь облака мелькает. Трафарет отлепился от стекла и слетел на свободное сиденье, лежа надписью вверх. Рядом с машиной был столб электропередач. Белые изоляторы, подрагивающее на весу, большое металлическое кольцо оборванного провода. Никакой женщины в машине не оказалось. Похоже, просто привиделась она. Он вытащил и потряс флягу, пустая.

«Отдохнуть нужно… К морю!.. На песочке поваляться в последний раз… А то ведь и умереть не успею, с ума сойду… Кому я нужен в сумасшедшем доме, такой грязный?.. Вернусь и сразу к врачу!»

Медленно и послушно грузовик катил по мокрому шоссе. Знакомое полудремотное состояние овладевало водителем. Он не полез за канистрой, он устал пить. Он устал от этой дороги. Вытесняя мысли о больнице, о желтом горячем песочке у моря, кружили, возвращаясь теплой волной, странные чужие слова:

«Закутать в шубу красивую, пышную женщину… Видеть, чувствовать, как погружаются ее великолепные члены…» Откуда это? Устал! К доктору… к доктору нужно…»

Он уже представил себе, как сейчас поднимется со скрипом шлагбаум, как полезут на грузовик люди с длинными шестами. На конце такого шеста счетчик. Все ощупают «от и до». Ладно при выезде проверяют, на въезде-то зачем?

Впереди за стеклом выросла, как маленький плоский гриб, знакомая зеленая будочка. Полосатый шлагбаум поперек дороги. Выключенный прожектор, отражающий просвеченные солнцем облака. Водитель даже поерзал на сиденье, испытав неловкость от предстоящего обыска, когда слуха коснулся неприятный звук. Звук надвинулся сзади, со спины. Возрос. Сирена! Редко кто пользовался здесь сиреной. Через минуту грузовик обогнала синяя бронированная патрульная машина. Она просто заливалась от судорожного хохота мигалки.

«Наверное, что-то серьезное случилось, не стали бы опергруппу с такой помпой гонять», — подумал водитель. Но особенно не стал задерживаться на этой мысли. Мысль о собственном лечении нравилась ему больше. — Тормози!

Он высунулся в окно. Парнишка в зеленом плаще встал поперек дороги и показывал в сторону стволом автомата. Когда водитель распахнул дверцу, соскакивая вниз на асфальт, до шлагбаума оставалось метров пятьдесят.

— Что тут? — спросил он.

Мальчишка почему-то улыбнулся и показал стволом автомата куда-то влево на проволочное заграждение. Водитель обошел лениво машину. Ударом ботинка попробовал передний левый баллон. Баллон звонко отозвался на удар. Спать расхотелось, но водителю не нравилось, что теперь придется ждать. Шлагбаум поднялся и опустился, из милицейского броневичка вышли несколько человек в бронежилетах. Бронежилеты у них поверх одежды, и со спины торчит металлическая шнуровка. Слева от будочки толпились молча сразу несколько человек. Водитель подошел. И, только оказавшись в метре от мертвого тела, он смог его увидеть.

Женщина лежала грудью на проволоке, тонкие коричневые сапожки упирались в землю, будто желая еще раз оттолкнуться от нее, поднять все тело, а раскинутые полы ее богатой шубы были похожи на огромные мертвые крылья.

— Я думаю, кто-то ее подбросил, — сказал один из милиционеров, толкающихся рядом с трупом, — не могла же она пешком столько километров пропахать. Да и дождь. Смотри, — он взял женщину за мягкие плечи, — шуба почти сухая!

— Пожалуйста, поверните ее! — попросил один из подошедших. Неправильно надетый бронежилет сковывал его движения. — Я хочу посмотреть ей в лицо.

— А что лицо. Две пули! Одна в лоб, другая куда-то ниже пояса… Да вы не сомневайтесь, мертвая она, мертвая. Хотя теплая еще!..

Водитель хотел повернуться и отойти к своему грузовику, но вместо этого только чуть попятился. Ветер был в другую сторону, он не должен был отсюда чувствовать запах этой женщины. Видимо, сам не желая, припомнил его. Только теперь он догадался, запах был давно знакомый. Так пахла дорогая проститутка. Много лет назад он на спор заплатил за ночь и навсегда запомнил этот запах. Ни лица, ни рук той женщины в памяти не сохранилось, не сохранилось в памяти даже ее голоса, только запах. Он тогда ничего не смог. Он был уже импотентом. А после того раза окончательно осознал это. Он запомнил свое горе, как этот самый запах, аромат острых духов, щекочущих ноздри.

Тело перевернули, и водитель увидел изуродованное большим темным сгустком лицо. Рука с золотым колечком на мизинце подскочила, ударившись о проволоку, и упала. Глаз под волосами и кровью не разглядишь, но губы чуть приоткрыты, и видна среди мехового мокрого воротника белая полосочка зубов.

— И откуда эта мегера в шубе свалилась? — сказал человек в бронежилете. — Кой черт ее приволок! Тоже, молодцы… — Он повернулся к милиционеру. — Кой хрен, стрелять надо было?! Не собака. Женщина!

Сделав два шага на негнущихся ногах, водитель сказал, как смог, громко обращаясь к милиционеру:

— Я ее вез. Петров моя фамилия.

Но никто на него не обратил внимания. Где-то в будочке громко звонил телефон. Выстраивались в хвост первому грузовику прибывающие машины. К мальчику с автоматом прибавилось еще несколько подростков в одинаковых брезентовых плащах. Они выглядели комично: маленькие стриженые головы, торчащие из складчатых капюшонов, автоматы в тоненьких замерзших руках, кривые улыбочки, печальные глаза.

Повернувшись, водитель медленно пошел вдоль шеренги машин. Он больше не хотел идти к врачу. Он больше не хотел увидеть море. Перед глазами блестело мертвое шоссе, налетающий ветерок касался губ, и казалось губ касается длинный теплый ворс шубы.

Москва, 1995-1996

Content

Бородыня Александр Сергеевич Зона поражения

Александр Бородыня "Зона поражения" (роман)

Об авторе

Глава первая Тень за занавеской

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава вторая Печальная суета

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава третья Договор

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава четвертая Припять в полночь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава пятая Припять в полдень

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава шестая Конец мистики

1

2

3

4

5

6

7

Глава седьмая Любить будем так

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава восьмая Контейнер

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава девятая Мегера в мехах

1

2

3

4

5

Глава десятая Мне нужна только исповедь

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава одиннадцатая Муха между бровей

1

2

3

4

5

6

Эпилог Женщина на дороге