Дадзай Осаму

Избранные произведения

ПРЕДИСЛОВИЕ

Когда-то, еще студенткой, я работала переводчицей в Иностранной комиссии Союза Писателей, и мне посчастливилось познакомиться с некоторыми японскими писателями и критиками. Среди них был Окуно Такэо, от которого я впервые услышала имя Дадзая Осаму. На лекциях по японской литературе у нас в институте это имя если и упоминалось, то очень уж вскользь и скорее в отрицательном контексте — наркоман, поддерживал правительство во время войны и т. д. Оно не было под таким запретом, как имя Мисима Юкио, но все же его принято было избегать. И уж, разумеется, не поощрялись попытки переводить Дадзая Осаму на русский. Каким-то чудом проскочили два рассказа «Жена Вийона» и «Вишни».

Окуно Такэо много рассказывал мне о Дадзае как о лучшем прозаике XX века и подарил книгу его рассказов. Некоторые из них я попробовала перевести, позже они были опубликованы в сборнике японских новелл «Была любовь и была ненависть». Это был мой первый переводческий опыт. И, по существу, первая крупная публикация писателя.

Сейчас из двадцать первого столетия мы можем смотреть на двадцатое как на нечто завершенное и определенное в этой своей завершенности. Если раньше для нас, в нем живших, оно имело только начало, то теперь обрело и конец, мы видим его отстраненно, поражаясь его ёмкости и одновременно малости на фоне временной бесконечности.

Двадцатое столетие во многих странах ознаменовалось потрясениями, ломкой привычного уклада, стремительным изменением условий человеческой жизни и ее качества. Особенно ощутимые изменения произошли в Японии, которая за сравнительно короткое время из феодальной, далекой от мировой цивилизации страны превратилась в одну из самых высокоразвитых стран мира. Естественно, что ломка вековых устоев обернулась немалыми человеческими жертвами. Человеческая психика просто не могла, не успевала приноровиться к быстро меняющимся жизненным обстоятельствам. Потому-то в японской литературе XX века так много трагических фигур. И, пожалуй, одна из самых трагических — это Дадзай Осаму.

Дадзай Осаму прожил недолгую (он скончался, когда ему было сорок) жизнь, но оставил после себя богатейшее литературное наследие. Им написано около ста сорока рассказов, несколько повестей и множество эссе на самые разные темы.

Дадзая трудно отнести к определенному литературному направлению. Многие называют его классиком «романа о себе» («ватакуси-сёсэцу»), другие говорят о его близости к романтизму, но при том, что и то и другое, несомненно, присутствует в его творчестве, прозу Дадзая Осаму трудно вместить в узкие рамки одного жанра.

Вообще когда и зачем человек начинает писать? Причин существует множество: одни пытаются разобраться в себе и в мире, других одолевает желание показать людям, как надо или как не надо жить, третьи — стремятся выстроить собственный мир, в котором пытаются укрыться от окружающей их действительности и т. п.

Для Дадзая литература была прежде всего средством оправдать свое существование, средством заставить общество признать себя (а вместе с собой и свое поколение), причем признать таким, каким он был на самом деле, без всяких прикрас — слабым, болезненно ранимым, неспособным ощутить правильность и необходимость столь непреложных для всех остальных людей общественных представлений и понятий.

Для Дадзая не существовало отдельно жизни и отдельно литературы. Он постоянно их смешивал, и непонятно, где он жил по-настоящему, что для него было большей реальностью — его собственная жизнь или та жизнь, которую он выстраивал в своих произведениях.

Дадзай Осаму (настоящее имя писателя — Цусима Сюдзи) родился 19 июня 1909 года в маленьком городке Канаги на самом севере Хонсю. Его отец, Цусима Гэнъуэмон, был одним из самых богатых и влиятельных в округе землевладельцев, активным политическим деятелем. Мать, Танэ, часто болела, и дети, а их в семье было одиннадцать (Сюдзи был десятым), воспитывались няньками и многочисленными тетушками-приживалками.

«Мой отец был человек занятой и почти не бывал дома. А если и бывал, то с детьми не общался. Я его боялся», — писал впоследствии Дадзай в автобиографической повести «Воспоминания» («Омоидэ»).

В большом богатом доме Цусима строго соблюдались старые феодальные порядки. Дети воспитывались в соответствии с традиционными представлениями о семейной гордости и чести. «Я твердо усвоил, что лучше умереть, чем позволить оскорбить себя», — вспоминал Дадзай. Он был младшим сыном, с которым особенно никто не считался, поэтому с малых лет привык ощущать себя «лишним».

Самым близким ему человеком была няня Такэ, взятая в дом четырнадцатилетней девочкой. Она учила мальчика читать, водила его на деревенские праздники. Его привлекала красота старинных магических обрядов, которые были еще живы в этом диком северном краю. Суровые зимние вечера он проводил с няней у очага: она рассказывала ему сказки.

Дадзая удручала суровая и сумрачная атмосфера родного дома. Чувствуя себя одиноким, он все больше и больше замыкался в своем собственном мире, общество других людей пугало, казалось враждебным, но, старательно избегая его, он одновременно страдал от своего одиночества, от своей непохожести на других, ему страстно хотелось быть таким, как все, жить так, как живут все.

«Дадзай с самого рождения жил в мире, совершенно оторванном от реальности, — пишет Окуно Такэо, — это был замкнутый мир, полностью обособленный от внешнего. Все события, происходящие за его пределами, воспринимались им только после того, как он растворял их в своем собственном мире, только после того, как он перестраивал их, подчиняя созданной им самим системе. Он не видел явления и предметы внешнего мира в их реальном виде, он воспринимал только их искаженные умозрительные проекции».

Именно детские годы определили формирование личности и творчества Дадзая Осаму. Недаром он постоянно обращался к ним в своих произведениях.

«От воспоминаний об обедах в нашем деревенском доме меня прошибает пот. Вот как это всегда выглядело. В два ряда стоят низенькие столики-подносы, и все — а нас в семье было десять человек — садятся друг против друга, каждый за свой столик, я, самый младший, сажусь за последний; в комнате сумрачно, все едят, не произнося ни слова» («Исповедь „неполноценного“ человека»).

«Мое понимание счастья шло вразрез с тем, как понимают его другие люди, и это становилось источником беспокойства, которое не давало мне спать ночами, сводило меня с ума…» (Там же).

«Часто, еще с детства, люди называли меня счастливчиком, мне же, наоборот, казалось, что как раз их жизнь куда благополучнее, притом, что моя — просто адская» (Там же).

«Страх, что я один не такой, как все. Я не в силах общаться с себе подбными…» (Там же).

«Мне, вернее, этой травинке, которая называется „я“, очень трудно расти в этом воздухе, под этим солнцем. Мне чего-то не хватает, чтобы жить дальше. Чего-то недостает» («Закатное солнце»).

«Я был настолько застенчив, что в присутствии чужих совершенно терял дар речи. Уже в младенческие годы я осознал, что мои жизненные силы близки к нулю. Время лишь укрепило меня в этой мысли. Наверное, я родился пессимистом — во всяком случае, жить мне было неинтересно. Жизнь внушала мне страх, от которого хотелось как можно быстрее избавиться. С детства меня одолевало одно желание — сказать этому миру „Прощай!“. Возможно, именно эти свойства и побудили меня обратиться к литературному творчеству. Мне кажется, что мое отношение к таким понятиям, как „семья“, „кровное родство“, „родина“, тоже неразрывно связано с особенностями моего характера.

У тех, кто читает мои произведения, может сложиться впечатление, что я горжусь своим происхождением. На самом же деле оно неизменно приводит меня в смущение, я не могу говорить о нем не конфузясь. Меня всегда преследовал страх, что именно из-за моего происхождения люди осуждают меня, относятся ко мне враждебно… Когда на меня обращала внимание какая-нибудь женщина, мне казалось, что ее привлекало ко мне только то, что я сын богача. Я боялся, что другие станут думать так же, и чаще всего сам порывал с ней» («Первая половина моей жизни»).

Ощущение собственной исключительности, то повергавшее мальчика в отчаяние, то пробуждавшее в его душе гордость, укрепилось за годы учения в местной начальной школе, которую посещали в основном дети бедных арендаторов, целиком зависящих от его отца. Обреченный быть богатым, он чувствовал себя виноватым перед своими соучениками. Чувство вины перед бедными, немощными сохранилось у него на всю жизнь. С ним связан его довольно ранний интерес к демократическим и коммунистическим идеям.

«В четвертом или пятом классе начальной школы услышал от младшего из старших братьев о демократии… Тогда демократические идеи увлекли и меня. Помогая нашим работникам летом косить траву, а зимой сбрасывать снег с крыши, я разъяснял им азы демократии. Потом, правда, узнал, что работникам моя помощь особой радости не доставляла» («Воспоминания»).

В 1923 году в 53-летнем возрасте скончался Цусима Ганъуэмон, и главой семьи стал старший брат Дадзая, Цусима Бундзи.

В том же 1923 году 14-летним подростком Дадзай поступил в префектуральную среднюю школу и, уехав из Канаги, поселился в Аомори у своих дальних родственников.

Уже в школьные годы у мальчика пробудился интерес к литературному творчеству. Свои первые произведения он печатал в школьных журналах, которые издавал вместе с группой соучеников.

В 1927 году Дадзай уехал в Хиросаки и поступил на филологическое отделение лицея. Ученикам положено было жить в общежитии, но Дадзай снова поселился у родственников. Ему очень нравилась его комнатка — на втором этаже, с окнами на юг. Он собственноручно украсил ее, создав себе маленький уютный мирок.

Учеником Дадзай был прилежным и на первых порах учился успешно. Но не прошло и года, как он стал пренебрегать занятиями в лицее, сделался завсегдатаем веселых кварталов, полюбил ходить по театрам, начал брать уроки традиционного искусства декламации «гидаю».

Один из современников Дадзая, писатель и критик Исигами Гэнъитиро, вспоминая те годы, пишет:

«Я иногда бывал у него с кем-нибудь из друзей. Его комната поражала изящным убранством, она напоминала уборную актера, исполнявшего женские роли. Он и сам был очень женственным. Иногда только развеселится и тут же — зарыдает. Но помню, как однажды ночью он пришел к нам и до рассвета читал вслух свой рассказ „Толпа студентов“, темой которого послужила наша забастовка. Он, кажется, собирался послать его на конкурс. В то время он увлекался литературой эпохи Эдо, творчеством таких писателей, как Идзуми Кёка, Сатоми Тон, и страдал, осознавая пропасть, лежащую между его интересами и новой эпохой».

В 1929–1930 годах один за другим скончались два брата Дадзая: младший — Рэйдзи и старший — Кэйдзи, с которым он был особенно близок. Дадзай очень тяжело переживал эту утрату. Его тяжелое душевное состояние усугублялось еще и назревающим конфликтом с родными, недовольными тем, что Дадзай, всегда бывший первым учеником и «гордостью семьи», стал пренебрегать учебой, вел рассеянный образ жизни, подружился с какими-то сомнительными литераторами. Последней каплей в чаше семейного недовольства было известие о его связи с гейшей Бэнико.

Запутавшись в своих школьных делах, напуганный слухами об усиливающихся репрессиях против участников демократического движения, об арестах и обысках, доведенный до отчаяния упреками родственников, чувствуя себя кругом виноватым, Дадзай попытался отравиться, но, к счастью, его удалось спасти. В марте 1930 года, с грехом пополам закончив лицей, он уехал в Токио, где поступил в университет Тэйкоку на факультет французской литературы (по его собственному признанию, вовсе не из любви к французской литературе, а единственно потому, что на этот факультет принимали без экзаменов).

Переезд в Токио усилил в нем ощущение собственной неполноценности — ведь в столице на него, привыкшего к мысли о своей избранности, смотрели только как на провинциального богатея. Ему захотелось выдвинуться, он мечтал принести себя в жертву, жить ради других людей. Он вовлекался в разные общественные движения, но это не приносило ему удовлетворения. Он вообще не любил людей и был сосредоточен только на себе.

Постоянно страдая от собственной обособленности, Дадзай ощущал себя словно на сцене — отсюда идея шутовства, пронизывающая его творчество, особенно в ранний период.

«И тут меня осенило: надо стать паяцем. Это будет последней попыткой перекинуть мост между собой и людьми. Испытывая перед ними чрезвычайный страх, я все же, видимо, на окончательный разрыв с людьми пойти не мог. Вот так и получилось, что шутовское кривлянье стало единственной связующей ниточкой между мной и всеми другими людьми». «Шутовство стоило огромных усилий, мои нервы всегда были на пределе, и я в любой момент мог сорваться» («Исповедь „неполноценного“ человека»).

«Все его действия — это сознательная игра, — пишет Окуно Такэо. — вся его жизнь — это драма, героем которой является идеальный человек, живущий ради других, драма, которую он сам же и написал». И далее: «Всю жизнь Дадзая можно считать историей того, как он старался полюбить других людей».

Вскоре после переезда в Токио Дадзай встретился с писателем Ибусэ Масудзи, которого считал своим учителем и перед творчеством которого преклонялся. Эта встреча положила начало дружбе, продолжавшейся до самой смерти Дадзая. Вот как описывает ее в одном из своих писем сам Ибусэ Масудзи:

«Дадзай пришел ко мне в издательство. Вытащив из-за пазухи два рассказа, он заявил, что хочет прочесть их и тут же начал читать. Нечто подобное мы с Накамура Масамунэ писали в то время для „Женского салона“. „Вы идете по ложному пути, — сказал я ему, — если вы хотите научиться писать, вам не следует читать посредственные вещи. Читайте классику“. …Я предложил ему прочесть Пушкина в переводе на японский. Посоветовал читать Пруста и древних китайских поэтов… Дадзай прочел „Онегина“, пришел в совершенный восторг, перечитал его раза два или три… В те времена Дадзай больше всего на свете любил писать. Он был просто помешан на литературе. Когда к нему ни придешь, он либо читает, либо пишет. В университет он почти не ходил и, когда во время экзаменов его спросили, у какого преподавателя он занимался, не сумел ответить».

Круг чтения Дадзая Осаму в те годы был чрезвычайно велик. Он прекрасно ориентировался в западноевропейской классике, в его письмах мелькают имена писателей самых разных эпох, от Данте до Кокто. Интересовался он и русской литературой. Читал Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого. Особенно любил Чехова и постоянно возвращался к нему в разные периоды своей жизни.

Глубоко восприняв западную литературу, Дадзай через нее словно заново открыл для себя японскую.

Осенью 1930 года к Дадзаю в Токио приехала Бэнико (настоящее имя этой женщины — Ояма Хацуё), и он снял для нее комнату неподалеку от того места, где жил сам. Это вызвало новый взрыв возмущения семейства Цусима, и в Токио срочно выехал глава семьи, старший брат Дадзая, Бундзи. Ко взаимному согласию братья пришли только после того, как Дадзай заявил, что выпишется из семейной книги. Добившись обещания, что родные не будут препятствовать их браку, Дадзай отпустил Хацуё с братом на родину. Скоро он получил уведомление о своей выписке из семейной книги, а еще через несколько дней состоялась помолвка, после которой Дадзай предпринял еще одну попытку покончить с собой: бросился в море вместе с официанткой из бара на Гиндзе. Его удалось спасти, но девушка погибла.

Причиной новой попытки самоубийства был не только разрыв с семьей из-за Хацуё (в начале 1931 года Дадзай все-таки вступил с ней в брак), разрыв, который он переживал чрезвычайно болезненно, но и растущее разочарование в коммунистических идеях, в демократическом движении, к которому он снова примкнул, приехав в Токио. Ему претили антигуманные методы ведения политической борьбы, ограниченность коммунистических идей, жесткая партийная дисциплина, подавляющая человеческую индивидуальность.

Вместе с тем отступничество свое он воспринимал как предательство, его терзало постоянное чувство вины и ощущение собственной обреченности. Мучительный внутренний разлад привел Дадзая к сознанию никчемности, бессмысленности своего существования. Он бросался из крайности в крайность, решив, что теперь единственно возможный для него путь — самоуничтожение. Он решил написать завещание и умереть.

«Но я стал понемногу прозревать и осознал, каким я был дураком. Я написал предсмертное произведение. „Воспоминания“ — на сто страниц. Оно стало моей первой пробой пера. Я хотел записать, ничего не приукрашивая, все дурное, что сделал, начиная с детских лет. Была осень двадцать четвертого года моей жизни» («Восемь видов Токио»).

Начав писать, Дадзай уже не мог остановиться. В феврале 1933 года в воскресном выпуске одной из токийских газет «Тоокуниппо» появился рассказ «Поезд» («Рэсся»), получивший первую премию на проводимом этой газетой конкурсе. Рассказ был подписан никому еще не известным именем — Дадзай Осаму. Это была первая публикация молодого писателя под псевдонимом, под которым он и вошел в историю литературы.

Дадзай по-прежнему числился студентом университета Тэй-коку, но на лекции не ходил, и, судя по всему, никакого желания заканчивать курс у него не было. Упросив старшего брата не прекращать высылать ежемесячное пособие, Дадзай усердно писал рассказы для своего первого сборника, которому заранее придумал название — «На закате дней» («Баннэн»). Он решил выразить себя в слове и умереть.

«Опасаясь попреков, я, ради хотя бы временного спокойствия, наврал и этому своему приятелю, и даже X., что в будущем году закончу университет. Примерно раз в неделю я надевал студенческую форму и выходил из дома. В университетской библиотеке наобум брал книги, разом их проглатывал, потом то дремал, то набрасывал черновики для своих рассказов, а вечером, выйдя из библиотеки, возвращался в Аманума» («Восемь видов Токио»).

Эпиграфом к первому рассказу сборника «На закате дней», «Листья» («Ха») стала цитата из Поля Верлена «Избранности упоение, душевная смута — все это есть во мне».

Дадзай был глубоко уверен в том, что литература — это его предназначение.

Начинается этот рассказ тоже вполне символично и вполне в духе раннего Дадзая: «Я собирался умереть…»

В марте того же 1933 года в первом номере журнала «Тюлень» («Кайхё») появился еще один рассказ Дадзая — «Одежда из рыбьей чешуи» («Гёфукуки»), и литературная общественность заговорила о рождении нового оригинального таланта. Вскоре тот же журнал начал публиковать «Воспоминания». Дадзай подружился со многими молодыми литераторами (среди них — Дан Кадзуо, Накамура Дзихэй, Иба Харубэ, Китаму-ра Кэндзиро, Кубо Рюити, Ямагиси Гайси). В 1934 году они стали издавать свой журнал, который назвали «Синий цветок» («Аоихана»).

«Я, если можно так выразиться, пылал последней страстью молодости. Пляска накануне смерти. Мы вместе напивались и били тупых студентов. Любили скверных женщин, как родных… Журнал „Синий цветок“, посвященный чистой литературе, был готов в декабре. Но вышел только один номер, после чего наша компания распалась. Всех отпугивал этот бесцельный, граничащий с помешательством энтузиазм. Остались только мы втроем. Нас называли „тремя дураками“. Но эти трое стали друзьями на всю жизнь» («Восемь видов Токио»), «Эти трое» — Ямагиси Гайси, Дан Кадзуо и Дадзай Осаму.

Журнал «Синий цветок» просуществовал недолго. Собственно, вышел всего один его номер, после чего он слился с журналом «Японский романтизм» («Нихонроманха»), в котором сотрудничали Сато Харуо, Хагивара Сакутаро, Камэи Кацуитиро, Ясуда Ёдзюро, Ёдоно Рюдзо.

В марте 1935 года, желая успокоить старшего брата, недовольного тем, что обещание закончить университет не выполнено, Дадзай попытался устроиться на работу в одну из столичных газет, но не прошел по конкурсу. Эта неудача снова выбила его из колеи. К тому же его семейная жизнь совсем разладилась. Работа над сборником «На закате дней» была завершена, и, желая сохранить верность своему замыслу, Дадзай предпринимает новую попытку покончить с собой.

«Мои укрепления, построенные на столь совершенном обмане, готовы были пасть. Я понял, что пришло время умереть. В середине марта я один поехал в Камакуру. Это был 1935 год. В горах Камакуры я попытался повеситься» («Восемь видов Токио»).

Попытка самоубийства снова закончилась неудачей. Вернувшись из Камакуры, Дадзай с сильным приступом аппендицита попал в больницу. После операции у него начался перитонит, мучили сильные боли. Ему постоянно кололи наркотики, и, выйдя из больницы, Дадзай уже не мог без них обходиться. Еще в больнице он начал писать повесть «Цветы шутовства» («Докэно хана»), которая была опубликована в майском номере журнала «Японский романтизм».

Лежа в больнице, он узнал о том, что сделался знаменитым.

В июле того же 1935 года Дадзай переехал в городок Фунабаси префектуры Тиба. Там он прожил год и три месяца.

«К дому в Фунабаси я привязался как ни к какому другому. Там я написал и „Дас Гемайнэ“, и „Фальшивую весну“, и несколько других вещей. Когда пришла пора уезжать, я громко плакал и взывал: „Умоляю! Дайте мне еще хоть одну ночь провести в этом доме! Ведь и этот олеандр у входа посадил я! И этот платан в саду посадил я!“» («Пятнадцать лет жизни»).

Впрочем, жизнь в Фунабаси была не такой уж беспечальной. Вскоре после выхода из больницы обнаружилось, что Дадзай нуждается в постоянных дозах наркотика. Той суммы, которую высылал ему брат, едва хватало на жизнь, и для того, чтобы покупать наркотики, приходилось брать взаймы у друзей.

«В то время старший брат каждый месяц присылал мне по 90 йен на жизнь. Оплачивать еще и мои непредвиденные расходы он отказался. И это естественно. Я ведь не делал ровно ничего, чтобы отблагодарить брата за любовь. Делаю, что хочу, и прожигаю жизнь. С осени того года по улицам Токио бродил уже не я, а какой-то неопрятный, запущенный полубезумец. Он принимал разные обличья, но был во всех неизменно жалок» («Восемь видов Токио»).

«Я вырос в очень консервативной семье. Брать деньги в долг считалось самым тяжким грехом. Стремясь избавиться от долгов, я влезал в еще большие. Я сознательно увеличивал дозу, стараясь заглушить стыд. Сумма, выплачиваемая аптеке, неуклонно росла. Бывали моменты, когда я брел среди бела дня по Гиндзе и плакал горючими слезами. Хотел денег. Я одолжил примерно у двадцати человек, можно сказать, отобрал деньги силой. И умереть не мог. Прежде чем умереть, я должен был расплатиться с долгами» («Восемь видов Токио»).

«В то время, — вспоминает друг Дадзая, писатель Ямагиси Гайси, — нервы у Дадзая были натянуты до предела. Он напоминал мне человека с обнаженными нервами, противостоящего буре».

Вместе с тем это был один из самых плодотворных в творческом отношении периодов в жизни Дадзая. «Когда бы я ни заходил к нему, — вспоминает Асами Дзюн, — он всегда сидел, склонившись над рукописью. Обычно после укола он переживал стремительный взлет вдохновения. Наверное, он и кололся-то для того, чтобы писать».

В августе 1935 года состоялся первый конкурс на премию Акутагавы. Дадзай был одним из соискателей, он выдвинул на конкурс рассказ «Обратный ход» («Гякко»). Однако премия досталась Исикава Тацудзо, а Дадзай с Таками Дзюн и двумя другими писателями разделили второе место. В том же году осенью он познакомился с весьма влиятельным в те времена писателем Сато Харуо (близким школе эстетов — «тамбиха») и (очевидно, не без содействия последнего) стал сотрудничать с ведущими литературными журналами столицы — «Бунгакукай» («Мир литературы»), в сентябрьском номере которого появился рассказ Дадзая «Обезьяний остров» («Сару-га сима»), и «Бунгэй сюндзю» («Литературная летопись»), который в октябре опубликовал рассказ «Дас Гемайнэ».

Дадзай страстно хотел получить премию Акутагавы за 1936 год. И не только потому, что жаждал славы. Он возлагал большие надежды на причитающиеся лауреату 500 йен, которые помогли бы ему расплатиться с долгами. Дадзай писал отчаянные письма друзьям, прося их о содействии. Вот отрывок из его письма к члену отборочной комиссии Сато Харуо от 5 февраля 1936 года:

«Мое материальное положение ухудшается с каждым днем. Я думаю только о смерти. Кроме Вас, мне не на кого надеяться. Я умею быть благодарным. Я написал превосходное произведение. И смогу написать другие, еще лучшие. Вот уже десять лет, как я утратил всякий интерес к жизни. Я хороший человек. Я стараюсь, но судьба всегда против меня. Всего один шаг отделяет меня от смерти. О, я заплачу от радости, если получу премию. И смогу жить дальше, преодолевая любые трудности. Я сумею исцелиться. Не смейтесь надо мной, помогите мне! Только Вы один и можете мне помочь. Не отворачивайтесь от меня с отвращением. Я умею быть благодарным».

Премии Дадзай так и не получил, и это стало для него тяжелым ударом. Однако, несмотря на ухудшающееся душевное состояние, он продолжал писать. Стремление претворить себя в слове было единственным, что поддерживало его существование. Дадзай чувствовал себя избранником, который должен выразить чаяния своего поколения. «Красота искусства — это красота служения людям» — писал он («Листья»).

Его собственная жизнь стала ценна для него лишь постольку, поскольку могла стать литературой.

«Я дилетант. Человек с причудами. Жизнь — вот мое произведение. Я путаник. Все, что я пишу, какую бы форму это ни имело, все это моя жизнь как есть, без всяких прикрас» («Хлопоты одного дня»).

К Дадзаю Осаму, более чем к кому бы то ни было, применимы слова В. Шаламова: «Смотря на себя как на инструмент познания мира, как совершенный из совершенных приборов, я прожил свою жизнь, целиком доверяя личному ощущению, лишь бы это ощущение захватило меня целиком. Что бы ты в этот момент ни сказал — тут не будет ошибки».

«Человек хотя бы раз в жизни должен написать такое произведение, где он не обманывал бы самого себя», — пишет Дадзай Осаму. И далее: «Для меня писатель — всё. А написанное им — ничто, пустое место. Ни одно произведение не может быть выше своего создателя. Так называемые шедевры, в которых автор якобы „превзошел самого себя“, — пустая выдумка читателей» («Блуждающие огоньки»).

Надо сказать, что исповедальная литература существует в Японии спокон веков. Первые ее образцы относятся к X–XI векам, это дневники хэйанских дам. В «романе о себе», ставшем таким популярным во втором десятилетии XX века, соединились древние традиции японской прозы с традициями западноевропейского исповедального романа.

Одной из примечательных черт такой литературы является особая роль диалога и монолога, если можно так сказать, диалогичность монолога и монологичность диалога. Именно это мы наблюдаем почти во всех произведениях Дадзая Осаму.

Проникнуть в глубины своего сознания и выразить в слове сокровенные движения человеческой души — в этом видел Дадзай смысл своей жизни.

«Белое полотнище моей души испещрено какими-то мелкими знаками. Мне и самому непросто разгадать, что там начертано. Словно десятки муравьев, вылезши из моря туши, с еле внятным шорохом ползали, кружились по этому белому полотну, и на нем отпечатались их смутные следы. 14 если бы я сумел разобрать эти темные письмена, если бы я сумел их прочесть и понять, я смог бы объяснить, в чем смысл моего „долга“. Только очень уж это трудно» («Отец»).

В 1936 году почти все крупные литературные журналы столицы печатали новые произведения Дадзая Осаму. В первом номере журнала «Синтё» («Новое течение») появились «Записки слепого» («Мэкура-но соси»), в четвертом номере журнала «Бунгэй» — «Блуждающие огоньки» («Инка»). Дадзай продолжал сотрудничать и с журналом «Японский романтизм».

В феврале 1936 года, по настоянию Сато Харуо, Дадзай лег в больницу, надеясь исцелиться от наркомании, но лечение не дало никаких результатов, и, проведя в больнице около трех недель, он вернулся домой.

25 июня того же года вышел в свет первый сборник Дадзая «На закате дней».

«Я жил лишь для того, чтобы создать эту книгу. Теперь я чувствую себя мертвецом», — пишет он в одном из эссе.

В октябре, через три месяца после того, как Дадзай шумно отпраздновал выход в свет своего первого сборника, он, по настоянию Ибусэ Масудзи, лег в психиатрическую больницу Мусасино. Проведя там около месяца, он действительно вылечился от наркомании, но впал в состояние глубочайшей депрессии.

Выйдя из больницы, Дадзай сразу же начал писать рассказ «Human Lost», в котором впервые возникла тема «потерянного человека», достигшая полноты звучания в одном из последних его творений — «Исповеди „неполноценного“ человека» («Ниигэн сиккаку»).

Именно к этому времени относится увлечение Дадзая христианством. Еще в больнице он прочел Евангелие, и оно поразило его. В одном из писем к Хирэдзаки Дзюн (от 26 ноября 1936 года) Дадзай пишет:

«Двенадцатого числа я вышел из лечебницы. Не стану рассказывать тебе, что я испытал за месяц, проведенный на этом „складе людей“. Я отправил в новогодний номер „Синтё“ рассказ под названием „Human Lost“ (около сорока страниц), но и в нем я не сумел рассказать всего. Все мои планы о духовном возрождении растаяли, как град на листьях бамбука. Десять дней блуждал я по выжженной пустыне, пока не увидел ясно, что потерпел полное поражение… В больнице я не читал ничего, кроме Евангелия. Об этом я хотел бы как-нибудь поговорить с тобой. Поверь, я совершенно одинок».

Знакомство с христианским учением сыграло очень большую роль в его творческих исканиях, дав новое направление давно уже занимавшим его мыслям о природе греха, предательства, трусости. Во многих его произведениях отразились мучительные раздумья, связанные с христианством и Библией. Известный критик Камэи Кацуитиро (1907–1966) называет писателя «протестантом японского образца». Дадзай не принимал крещения и не принадлежал к какой-то определенной церкви, он выстраивал свои отношения с Богом исключительно по собственному разумению.

В «Исповеди „неполноценного“ человека» есть такие строки: «А ведь я боялся Бога. В его любовь не верил, но неизбежности кары Божьей опасался. Вера, казалось мне, существует для того, чтобы человек в смирении представал перед судом Господним и всегда готов был принять Божье наказание плетьми. Я мог поверить в ад, но в существование рая не верил».

Написанием рассказа «Human Lost» заканчивается первый, ранний, период в творчестве Дадзая Осаму. Произведения этого периода пронизаны печалью «красоты невзгод», «красоты поражений и неудач». Дадзай много пишет о семейных отношениях, постоянно обращаясь мыслями к детству и юности. Недовольный порядками, царящими в родном доме, он в некоторых рассказах конструирует идеальную по его мнению семейную жизнь: героем некоторых его рассказов (причем героем, с которым он вполне отождествляет себя) становится человек из бедной семьи, членов которой связывает нежная любовь. Мучаясь сознанием собственной вины перед другими людьми, сознанием собственной неполноценности, он много пишет о смерти.

«Лучше всего мне было бы умереть. Впрочем, не только мне. Умереть следует всем негодяям, тормозящим общественный прогресс» («Листья»).

«Простите, что я родился» («Знаменосец XX века»).

Написав «Human Lost» и «Знаменосец XX века» («Нидзюсэйки-но кисю»), Дадзай надолго замолчал. Он переживает глубокий душевный перелом, обусловленный двумя причинами. Во-первых, он чувствовал, что обманут и предан другом, заставившим его лечь в психиатрическую клинику, во-вторых, болезненно переживал измену Хацуё. Все мучительные старания поверить людям, полюбить их, все, чем он жил до сих пор, потерпели, как ему казалось, полное фиаско. Он был в полном отчаянии. При этом он был слишком измучен, чтобы выплеснуть свое отчаяние на бумагу.

Весной 1937 года его брак с Хацуё был расторгнут, она уехала на родину в Аомори, а Дадзай, поселившись в Токио, зажил холостяцкой жизнью, часто встречался с друзьями, много пил и почти перестал писать. Его оставила мысль о своей избранности. Ему хотелось быть как все. Он изо всех сил старался обрести здравый смысл, пойти на уступку обществу.

«Ни из журналов, ни из газет заказов на литературную работу не приходило. К тому же мне и не хотелось ничего писать. Я не мог писать» («Восемь видов Токио»).

Но уже к 1938 году состояние депрессии сменилось новым подъемом, Дадзай ощутил прилив жизненных и творческих сил. Он пишет несколько новых рассказов, в том числе «Завершение срока обета» («Манган»). Начинается второй, средний, самый стабильный и плодотворный период его творчества, который продолжался до 1945 года.

«Ранней весной на тридцать первом году жизни мне впервые захотелось стать писателем. Запоздалое желание, если подумать. И я писал изо всех сил в совершенно пустой неуютной комнатенке пансиона… На этот раз я писал уже не „предсмертное послание“. Я писал, чтобы жить» («Восемь видов Токио»).

Его быт в те годы тоже был более, чем когда бы то ни было, упорядоченным. Осенью 1938 года он навестил Ибусэ Масудзи в деревне Кавагути, и тот сосватал ему 23-летнюю учительницу Исихара Митико. В письме к Ибусэ Масудзи от 25 октября 1938 года Дадзай пишет:

«Я человек домашний и не терплю бездомности — ни в хорошем, ни в дурном смысле этого слова. Я не горжусь этим. Я так угрюм и малообщителен, что для меня в женитьбе — решение моей судьбы. Разрыв с Ояма Хацуё дался мне нелегко. Именно тогда я наконец понял, что такое человеческая жизнь. Я понял, в чем смысл брака. Семья — это труд, постоянный упорный труд».

В январе 1939 года Дадзай вступил в брак с Исихара Митико. Молодые супруги сначала жили на родине Митико, в Кафу, но в скором времени переселились в пригород Токио, Митаку.

Эти семь лет, с 1938 года по 1945-й — один из благополучнейших периодов в жизни Дадзая, хотя внешние обстоятельства, казалось, мало тому способствовали — ситуация в стране была весьма тревожной. С 1937 года Япония вела войну с Китаем, назревал конфликт с США на Тихом океане. Правительство пропагандировало милитаристские настроения, ужесточилась цензура, усилились репрессии против инакомыслящих.

В те годы Дадзай писал ровно и много, не испытывая ни взлетов, ни падений. Он избавился от назидательности и морализаторства своего раннего периода, ему хотелось устойчивости, и он старался смотреть на столь ненавидимое им раньше общество другими глазами:

«Ты не веришь в необходимость порядка?.. Законодательство, система, обычаи — да, на них нападали, их обливали презрением все, кому не лень. В самом деле, почему не доставить себе удовольствие и не поиронизировать? Но при этом следует отдавать себе отчет в том, сколь опасная игра эта ирония, как далеко она может завести. Ведь при этом не берешь на себя никакой ответственности. Законодательство, система, обычаи могут казаться отвратительными, но там, где их нет, абсолютно немыслимы ни знания, ни свобода. Это все равно как осыпать бранью пароход, на котором ты сам плывешь. Если он пойдет ко дну, то и тебе конец, только и всего» («Нищий студент»).

Плодовитость Дадзая в те годы была поистине удивительна.

В 1939–1940 годах он написал рассказы «Ученица» («Онна сэйто»), «Листья вишни и волшебная флейта» («Хадзакура то матэки»), «О любви и красоте» («Аи то би ни цуйтэ»), «О-осень» («А-аки»), «Антидекадентское» («Декаданкоги»), «Осенняя история» («Сюфуки»), «Красавица» («Бисёдзё»), «Кожа и сердце» («Хифу то кокоро»), «Дуэль женщин» («Онна-но кэтто»), «Припадаю к вашим стопам» («Какэкомиуттаэ»), «Беги, Мелос!» («Хасирэ Мэросу»), «Восемь видов Токио» («Токе хаккэй»), «Не ради развлечения» («Дзакё ни арадзу»), «Кузнечик» («Киригирису»), «Лиза» («Ридзу»). Вышли два больших его сборника — «Кожа и сердце» («Хифу то кокоро») и «Дуэль женщин». За рассказ «Ученица» осенью 1939 года Дадзай получил премию Китамура Тококу.

В то время литература и искусство представлялись ему некоей фантазией, совершенно бесполезной для общества, но, может быть, способной кого-то утешить, «нужной ненужностью».

«— Что такое искусство?

— Цветок фиалки.

— Глупо.

— Конечно, глупо.

— А что такое художник?

— Свинячий нос.

— Фу, какой ужас!

— Носу ведом запах фиалок» («Слабые голоса»).

Помимо множества сравнительно небольших рассказов, из-под его пера выходят такие крупномасштабные произведения, как «Новый Гамлет» («Син-хамурэтто», 1941) и «Справедливость и улыбка» («Сэйги то бисё», 1942). Во многих произведениях этого периода в разных вариациях звучит тема трагичности судьбы художника. Ощущая себя узником «здравого смысла» (написанный в 1940 году рассказ «Весенний вор» («Хару-но тодзоку») имеет подзаголовок «Песнь узника»), Дадзай словно испытывает ностальгию по тем временам, когда жил в полном соответствии со своими представлениями о подлинных жизненных ценностях. Считая для себя теперь необходимым подчиняться правилам, установленным обществом, он одновременно боится стать заурядным обывателем, пекущимся лишь о собственном благополучии. Об этом в рассказе «Кузнечик» («Киригирису»), написанном в 1940 году.

«У человека изначально нет никаких идеалов. Даже если они и есть, это идеалы, вполне приспособленные к его повседневному существованию. Идеи же, которые идут вразрез с этой жизнью… Увы, это путь на Голгофу. Это путь Сына Божьего. А я просто один из толпы. Забочусь только о хлебе насущном. В последнее время я превратился в самого обычного обывателя. Птицей, которая ползает по земле. А крылья, которые возносили меня над землей, были как-то незаметно утрачены. Сколько ни барахтайся — не поможет. Это реальность. Обмануться в ней невозможно… Какие бы прекрасные вещи человек не говорил, все бессмысленно. За ним тащится хвост быта» («Справедливость и улыбка»).

К тому времени Дадзай стал очень популярен. Начинающие литераторы искали знакомства с ним, в его доме в Митаке постоянно толпились гости. У Дадзая появились ученики. Он был с ними приветлив, внимательно читал их произведения, давал советы. Он много путешествовал, охотно встречался с людьми, беседовал с ними о литературе, занимался живописью. По свидетельству современников, в те годы Дадзай, во всяком случае внешне, был вполне счастлив. У него было литературное имя, много заказов от разных издательств. Писал он легко и много. Его семейная жизнь тоже складывалась пока благополучно. В 1941 году родилась его старшая дочь Соноко.

Дадзай был вполне здоров физически, он умело контролировал свое поведение, хотя на самом деле не обрел ни умиротворения, ни внутренней свободы. Его возвращение к нормальной жизни было всего лишь новой маской.

«Я давно уже умер, вы просто этого не заметили. Только душа моя все еще как-то живет» («Чайка»).

Жить, так и не обретя истины, жить, слепо повинуясь правилам, установленным другими людьми, — для него все равно, что умереть. Он существует теперь только для того, чтобы писать.

«Я теперь не человек. Я что-то вроде диковинного животного, которое называется „художник“» («Чайка»).

В ноябре 1941 года Дадзая в числе других писателей призвали было в действующую армию, но после освидетельствования в соответствующем управлении тут же освободили из-за хронического процесса в легких.

8 декабря 1941 годы Япония вступила в войну на Тихом океане.

В годы войны, когда многие писатели замолчали, Дадзай продолжал писать. «1942, 1943, 1944, 1945 годы — это было ужасное время… Но я не прекращал писать. Мне виделось что-то ложное в отходе от литературного творчества в этих новых условиях. И это не плод теоретических размышлений. Это было проявление моего дерьмового крестьянского упрямства» («Пятнадцать лет жизни»).

В военные годы Дадзай почти не писал о войне. Его безразличие к этой теме уже само по себе — свидетельство его отрицательного отношения к войне. В некоторых же его произведениях проскальзывают явные сомнения в ее необходимости.

«Наверное, ты пытаешься обмануть при помощи этой войны тьму, которая сгустилась за твоей спиной. Мне говорят: „Иди и сражайся во имя славы своей страны“. Но я этому не верю… Мои сомнения останутся со мной до самой смерти…» («Новый Гамлет»).

Более откровенно он не мог высказаться. Его бы обвинили в отсутствии патриотизма. Япония представлялась ему поездом, с огромной скоростью несущимся неведомо куда. «Но я всего лишь уличный скрипач, мне остается одно — играть на своей скрипке. А путь следования поезда — определять его предоставим патриотам» («Чайка»).

Дадзай писал в самые тяжелые дни, писал во время воздушных налетов. Писал, веря, что таким образом выполняет свой долг перед страной.

Весной 1944 года, получив из издательства «Ояма» заказ на том «Цугару» для серии «Новое собрание описаний японских провинций», Дадзай уехал на родину и провел там несколько месяцев. Он объездил весь полуостров Цугару, встречался со старыми школьными друзьями, навестил няню Такэ, поднимался в горы, любовался цветущими вишнями.

Между тем воздушные налеты становились все чаще. Ухудшалось продовольственное снабжение, было введено нормированное распределение продуктов. Вот письмо Дадзая к Ояме Киёси от 13 декабря 1944 года:

«Как действуют воздушные налеты на состояние твоей нервной системы? Моя — в порядке. Вот только досадно, что нельзя пойти куда-нибудь выпить. Из-за детей приходится во время налетов сидеть дома. Вчера сгорела типография, где почти уже набрана была моя книга „Песня жаворонка“. Но в издательстве сказали, что это дело поправимое. Как там у вас с сигаретами? Если есть лишние, пришли хоть немного».

В 1945 году Дадзай начал писать «Сказки» («Отогидзоси»), Весной во время воздушного налета был разрушен дом в Митаке, и он уехал в Кафу, куда уже раньше отправил жену с детьми (в 1944 году у него родился сын Масаки). Однако очень скоро сгорел и дом в Кафу, после чего Дадзай с семьей перебрался в Канаги. Больше года прожил он во флигеле своего родного дома. Именно там встретил известие о капитуляции, которое было для него шоком. «Япония подписала безоговорочную капитуляцию. Мне было просто стыдно. Так стыдно, что я потерял дар речи» («Ежегодник страданий»).

Поражение Японии в войне внезапно пробудило в нем патриотические чувства. «Только тогда я понял, как глубоко любил императора» («Ежегодник страданий»). Одновременно у Дадзая возникла надежда на то, что на месте погибшей Японии возникнет новая, лучшая. У него даже появились новые конструктивные идеи, каких никогда не было раньше.

«Мое окружение, да и я сам вместе с ним, внезапно окрасилось в светлые тона» («Шкатулка Пандоры»).

Однако его энтузиазм очень быстро сменился унынием. В душевном состоянии Дадзая наметился новый спад.

«Моя нервная система истощена, я не могу больше писать, это занятие представляется мне совершенно бессмысленным».

«Я стал ругать всех и вся и запил с горя. Я увидел, что культура Японии снова обнаруживает все признаки деградации. А всяческие „измы“, о которых кричат так называемые „культурные люди“ нашего времени, слишком отдают салонным искусством. Если я не упущу момента и, делая вид, будто ничего не замечаю, подпою им, я, скорее всего, тоже стану „преуспевающим“, а это меня, деревенщину, смущает, мне это претит. Я не могу обманывать собственные ощущения. Все эти „измы“ давно утратили свою первоначальную истинность, они пробуксовывают и кажутся мне просто заигрыванием с новой действительностью» («Пятнадцать лет»).

Его раздражали бесконечные разговоры о демократии, цивилизованном государстве, ответственности за войну.

«Мой родной дом — „Вишневый сад“. Унылая обыденность. Впрочем, именно за нее я и собираюсь подать свой голос. И Вам, Ибусэ-сан, советую поступить так же. Я собираюсь начать серьезную борьбу с коммунистами. Именно теперь меня одолевает желание воскликнуть: „Да здравствует Япония!“… Я всегда принимал сторону слабых. И теперь не имею никакого желания пускаться в демократический пляс под дудку газетчиков» (письмо к Ибусэ Масудзи от 15 января 1946 года).

В том же письме, защищая писателей, поддерживавших позицию правительства в военные годы, Дадзай пишет:

«Во время войны японцам было естественно стоять на стороне Японии. Когда твоего дурака-отца избивают в глупой драке, тебе наверняка захочется помочь ему. У меня не вызывает никаких симпатий человек, способный равнодушно наблюдать за такой дракой… Все японцы так или иначе участвовали в этой войне».

Пессимизм, пришедший на смену оптимизму, быстро сменился полным отчаянием. После некоторого молчания Дадзай снова начинает писать — его творчество вступает в свой третий, последний период, сходный с первым все усиливающимся стремлением к саморазрушению. Декларацией его нового отношения к жизни являются две драмы, написанные им в 1946 году: «Зимний фейерверк» («Фую но ханаби») и «Сухие листья весной» («Хару-но карэха»).

«Я буду падать, пока есть куда падать. Идеалы — что от них толку… В нынешней Японии ни для кого не может быть никаких хороших известий. Только плохие» («Зимний фейерверк»),

«Я считаю себя пропащим человеком. Я потерпел поражение, повержен. Впрочем, что есть наша литература, как не бормотание таких вот поверженных?.. Последнее время я перечитываю пьесы Чехова и сам надеюсь написать драму» (письмо к Кавамори Кодзо от 30 апреля 1946 года),

«Политика нагоняет на меня страшную тоску… Я послал в журнал „Тэмбо“ драму в трех действиях „Зимний фейерверк“. Она, очевидно, будет опубликована в № 6. Я попытался описать в ней свое послевоенное отчаяние. Мне кажется, что так называемая японская культура теперь переживает еще больший упадок, чем во время войны. Журналы публикуют несусветный вздор. „Тэмбо“ — единственный приличный… Последние дни мне до смерти тоскливо. Трудно даже двигаться. Все время тянет выпить, но никакого удовольствия не получаю и от вина, только засыпаю быстрее» (письмо к Ибусэ Масудзи от 1 мая 1946 года).

В ноябре 1946 года Дадзай вернулся в Токио. К тому времени возобновилась деятельность многих журналов. У Дадзая появляется много заказов, но работает он мало. Только к сорок седьмому году Дадзаю удалось справиться с апатией, и он снова начал писать. Сняв отдельную комнату, он уходил туда с раннего утра и работал часов до трех. Потом шел в ближайшее кафе, где его уже ждали друзья. В эти часы он был очень общителен и остроумен.

Произведения же его становятся все более злыми, ироничными, он уже не стремится видеть в жизни светлое, доброе, что было характерно для второго периода его творчества, а наоборот обрушивается с яростными нападками на человеческое общество. И как на самого главного своего врага, набрасывается на семейное счастье, к которому всегда так стремился. «Семейное счастье — основа всего зла» («Семейное счастье»). «Счастье семейного очага… Почему оно недоступно мне? Я и помыслить о нем не смею. Семейного очага я боюсь больше всего на свете», — писал он за три месяца до смерти. Семья (а в 1947 году у него родилась еще одна дочь — Сатоко) вызывала в его душе чувство протеста, он видел в ней нечто, связывающее его свободу, мешающее целиком отдаться литературе.

Он все реже бывал дома, живя в основном в доме Ямадзаки Томиэ, у которой снимал комнату.

Проблемы семьи и семейных отношений так или иначе рассматриваются во всех произведениях этого периода.

В 1947 году Дадзай написал один из лучших своих рассказов «Жена Вийона» («Биён-но цума») и повесть «Закатное солнце» («Сяё»), которая была напечатана журналом «Синтё» и почти сразу же вышла отдельной книгой. Эта повесть, написанная под явным влиянием чеховского «Вишневого сада», пользовалась огромным успехом у читателей. Появилось даже понятие «сяёдзоку», обозначавшее старые аристократические семейства, постепенно теряющие былое влияние. Персонажи этой повести являются ипостасями его собственной личности: в образе Наодзи находит выражение идея саморазрушения, владевшая им с юных лет, в Кадзуко находят отражение коммунистические идеалы, оказывавшие на него столь сильное влияние в юности, в образе Уэхара — усталость и бессилие, овладевшие им в последние годы жизни.

Весной 1948 года были созданы повесть «Исповедь „неполноценного“ человека» («Нингэн сиккаку») и рассказ «Вишни» («Ото»). Первые главы повести появились в июньском номере журнала «Тэмбо», но, не дождавшись, пока повесть будет опубликована полностью, Дадзай ушел из этого мира.

Дописав «Исповедь…» и вложив в нее всю свою душу, Дадзай почувствовал себя изнуренным и опустошенным. Его терзала бессонница, обострился процесс в легких, открылось кровохарканье. Больной и измученный, он написал свой последний рассказ «Гуд бай» и вместе с Ямадзаки Томиэ бросился в один из токийских водосборников — Тамагава. Это было 13 июня 1948 года. На его письменном столе остались: рукопись «Гуд бай» с авторской правкой, письмо-завещание, адресованное жене Митико, игрушки детям и стихотворение Ито Сатио:

Дождик прошел,

Грязный пруд взбаламутив.

В мутной воде

Не отражаются больше

Волны цветущих глициний.

Тела были найдены только 19 июня. 21 июня в доме Дадзая в Митаке состоялась траурная церемония, а 18 июля прах был захоронен возле храма Дзэнриндзи, рядом с могилой Мори Огай, одного из любимейших писателей Дадзая.

День смерти Дадзая Осаму, так называемое «Поминовение вишен» («Отоими»), отмечается каждый год 19 июня.

Т.Л. Соколова-Делюсина

ЗАКАТНОЕ СОЛНЦЕ

1

Утром, когда мы завтракали в столовой, матушка, бесшумно проглотив ложку супа, вдруг слабо вскрикнула.

— Что, волосок? — спросила я, подумав, уж не попало ли что-нибудь в суп.

— Нет. — Матушка, как ни в чем не бывало, легким, порхающим движением руки отправила в рот еще одну ложку супа, потом, повернув голову, перевела взгляд на кухонное окно, за которым пышно цвела вишня, и, не отрывая глаз от окна, снова легко вспорхнула рукой и влила в свой маленький ротик еще одну ложку супа. Говоря о порханье руки, я ничуть не преувеличиваю, о матушкиных движениях иначе и не скажешь. Ее манеры за столом очень далеки от рекомендаций, которые даются на страницах модных женских журналов. Мой братец Наодзи как-то сказал мне, потягивая сакэ:

— Титул еще не делает человека аристократом. У некоторых нет никакого титула, зато есть врожденное благородство, вот они-то и являются истинными аристократами, а других, взять хотя бы нас, не спасут никакие титулы, мы так и останемся париями. Вот, например, Ивасима (он имел в виду своего школьного друга, графа), он ведь еще вульгарнее, чем зазывалы из публичных домов Синдзюку, тебе не кажется? Недавно я был на свадьбе у старшего брата Сакураи (еще один школьный друг Наодзи, младший сын виконта), так эта скотина явилась в смокинге, ну, это еще ладно, дань приличиям, но послушала бы ты, как он произносил тост, меня чуть не вырвало от его высокопарно-витиеватых «покорнейше прошу» да «почту за честь»… Эта напыщенная манерность — дешевый блеф, далекий от истинного благородства. Видела вывески на Хонго — «Пансион высшего разряда»? Так вот, нашу пресловутую аристократию иначе, как «нищие высшего разряда», не назовешь. Истинный аристократ никогда бы не стал так кривляться, как этот Ивасима. Даже в нашей семье подлинным аристократом является, пожалуй, одна мама. Вот это настоящее. В ней есть нечто такое, чего нам никогда не достичь.

Это «нечто» проявлялось даже в том, как она ела. Мы с На-одзи, сидя за столом, обычно глядели себе в тарелку, зачерпывали суп краем ложки и подносили ее ко рту, держа все так же, боком, а матушка сидела с совершенно прямой спиной и высоко поднятой головой, даже не глядя в тарелку, она, легко касаясь пальцами левой руки кромки стола, зачерпывала суп краем ложки, после чего легким и стремительным, каким-то ласточкиным (пожалуй, это определение здесь уместнее всего) движением поднимала ложку ко рту, так что та составляла с ним прямой угол, и, приблизив кончик ложки к приоткрытым губам, вливала суп в рот. Она бездумно глядела по сторонам, а ложка тем временем порхала, словно крылышки бабочки. Ела матушка совершенно беззвучно — ни одного чавкающего звука, ни даже случайного звяканья посуды, не говоря уже о том, что ни одной капельки супа не проливалось на стол. Может быть, ее манеры и не отвечали так называемым правилам хорошего тона, но было в них что-то чрезвычайно привлекательное и подлинное. К тому же, когда сидишь свободно и прямо и ешь с конца ложки, суп, как это ни удивительно, кажется куда вкуснее, чем когда, следуя этикету, смотришь к себе в тарелку и подносишь ложку ко рту боком. Однако я ведь принадлежу к тем, кого Наодзи называет «нищими высшего разряда», поэтому не умею управляться с ложкой так легко и непринужденно как это делает матушка, и мне не остается ничего другого, как смириться и, глядя в тарелку, есть суп самым скучным образом, в полном соответствии с правилами хорошего тона.

И это касается не только супа, манеры матушки за столом вообще крайне далеки от того, что считается приличным. На пример, когда подают мясо, она, быстро орудуя ножом и вилкой, режет всю порцию на мелкие кусочки, затем откладывает нож, берет вилку в правую руку и начинает медленно есть, с явным удовольствием подцепляя вилкой один кусочек за другим. Или когда мы сражаемся с курицей, пытаясь, не производя лишнего шума, отделить мясо от костей, матушка, спокойно и как бы между прочим ухватившись пальцами за косточку, поднимает кусок ко рту и, откусывая прямо от него, аккуратно обгладывает кости. Если бы так вел себя кто-нибудь другой, его бы сочли варваром, но когда то же самое делает матушка, ее движения поражают не только удивительной грациозностью, но и какой-то неуловимой эротичностью. Да, в подлинном всегда должна быть некоторая доля анормальности. Матушка могла совершенно непринужденно схватить рукой не только куриную ножку, но и кусочек ветчины или колбасы, которую обычно подавали перед обедом в виде закуски.

— Знаешь, почему мусуби[1] всегда такие вкусные? Потому что их лепят руками, — говорила она.

Мне тоже иногда казалось, что есть руками гораздо вкуснее, но я ни разу не рискнула попробовать, опасаясь, что, если нищенка высшего разряда в моем лице станет неумело копировать матушкины жесты, она неизбежно разоблачит свою подлинную сущность и предстанет в глазах окружающих самой примитивной побирушкой.

Даже мой братец Наодзи считает матушку недостижимым идеалом, а я так просто прихожу в отчаяние от собственной неловкости, когда пытаюсь ей подражать. Однажды — была прекрасная лунная осенняя ночь — мы сидели вдвоем с матушкой в беседке у пруда во внутреннем дворике нашего дома на Нисикатамати и любовались луной, со смехом обсуждая, чем приданое лисицы отличалось от приданого мыши[2], как вдруг матушка поднялась и скрылась в зарослях окружавших беседку кустов хаги. Спустя некоторое время среди белых цветов показалось ее лицо, рядом с которым даже красота цветов как-то потускнела; тихонько посмеиваясь, она спросила:

— Кадзуко, угадай, что я сейчас делаю?

— Рвешь цветы?

Она засмеялась громче:

— Нет, я делаю пи-пи!

Я удивилась тому, что она и не подумала присесть, но всем сердцем ощутила ее удивительное обаяние, копировать которое было, увы, совершенно бессмысленно.

Боюсь, что ухожу слишком далеко в сторону от сегодняшнего супа, но совсем недавно я где-то прочитала о том, что в эпоху короля Людовика знатные дамы совершенно спокойно справляли нужду в дворцовом саду или в уголке коридора, такая непринужденность показалась мне очаровательной, я еще подумала тогда, уж не является ли наша матушка последней из этих знатных дам?

Итак, утром матушка, бесшумно втянув в себя ложку супа, вдруг слабо вскрикивает, когда же я спрашиваю, не попал ли ей волосок, отвечает, что нет.

— Наверное, я пересолила…

Сегодня утром я сварила суп из американского консервированного зеленого горошка, на днях полученного по карточкам. Я протерла его и сделала что-то вроде супа-пюре, а поскольку никогда не была уверена в своих кулинарных способностях, то продолжала волноваться и после того, как матушка сказала, что с супом все в порядке.

— Нет, очень вкусно, — серьезно сказала матушка, и, доев суп, взяла рукой мусуби, и принялась его есть.

У меня с самого детства по утрам не бывает аппетита, обычно я начинаю испытывать голод только после десяти часов, и тот день не был исключением: хотя суп мне и удалось одолеть, сам процесс поглощения пищи казался выполнением какой-то утомительной обязанности: положив себе на тарелку рисовый колобок мусуби, я воткнула в него палочки и принялась лениво расковыривать, потом, подхватив палочками маленький кусочек, поднесла его ко рту под прямым углом точно так же, как матушка подносила ложку, когда ела суп, и, пропихивая в рот, как будто кормила птичку, стала вяло жевать, а матушка тем временем уже закончила завтракать, легко поднялась и, встав спиной к освещенной утренним солнцем стене, некоторое время молча наблюдала за мной, потом сказала:

— Это никуда не годится, Кадзуко. Завтрак надо есть с удовольствием, даже с большим, чем обед или ужин.

— А вы, маменька, всегда завтракаете с удовольствием?

— Ну, я-то ведь здорова.

— Но я-то тоже не больна.

— Нет, нет, так нельзя, — и, печально улыбнувшись, матушка покачала головой.

Пять лет назад мне пришлось провести некоторое время в постели, якобы у меня что-то приключилось с легкими, но я-то знаю, что вся моя болезнь была просто капризом. А вот состояние матушки в последнее время действительно внушало тревогу, и у меня постоянно болело за нее сердце. Однако она беспокоилась только обо мне.

— Ах! — вырвалось на этот раз у меня.

— Что такое? — теперь была матушкина очередь пугаться.

Мы переглянулись и в этот момент ощутили, что прекрасно понимаем друг друга, я засмеялась, а матушка ответила мне ласковой улыбкой.

Когда я вдруг подумаю о чем-то неприятном, у меня из груди всегда вырывается то ли вздох, то ли короткий стон. Так случилось со мной и теперь, когда мне внезапно с необыкновенной, мучительной яркостью вспомнились события шестилетней давности, связанные с моим разводом. Но почему вскрикнула матушка? Ведь в ее прошлом не было ничего столь же постыдного? Или все же было?

— Маменька, вы тогда о чем-нибудь вспомнили? Интересно, о чем именно?

— Забыла.

— Это связано со мной?

— Нет.

— С Наодзи?

— Ну… — протянула она и, слегка наклонив голову набок, добавила, — может быть…

Наодзи забрали в армию прямо из университета и отправили куда-то на юг, писем от него не было, даже после окончания войны мы ничего о нем не узнали, он числился пропавшим без вести, и матушка смирилась с тем, что никогда больше его не увидит, во всяком случае она часто говорила мне об этом, но я была далека от подобного смирения, напротив, во мне жила твердая уверенность, что мы обязательно увидим его снова.

— Вроде бы я давно привыкла к мысли, что Наодзи уже нет, но вот попробовала твоего вкусного супа, и сразу же опять все вспомнилось. Ах, это невыносимо! Мне следовало быть терпимее по отношению к нему.

С того времени, как Наодзи поступил в лицей, он просто помешался на литературе, начал вести совершенно аморальный образ жизни, вы и вообразить не можете, сколько забот он доставлял матушке! И тем не менее, она вспомнила о нем сегодня, когда ела суп, и издала этот короткий, больше похожий на стон возглас. Я наконец протолкнула в рот рис, и мои глаза увлажнились.

— Не стоит волноваться, с Наодзи наверняка все в порядке. Таким негодяям никогда ничего не делается. Умирают обычно люди тихие, красивые, добрые. А Наодзи… Да его хоть палкой бей, ему все нипочем.

Матушка усмехнулась:

— Ну тогда безвременная кончина грозит в первую очередь тебе, — сказала она, поддразнивая.

— Это еще почему? Такой дряни и уродине, как я, скорее всего удастся дотянуть до восьмидесяти.

— Вот как? Ну, а я? Мне что же, придется жить до девяноста?

— Да, — сказала было я, но тут же осеклась. Негодяи живут долго. А красивые люди умирают рано. Матушка красива. Но я же не хочу, чтобы она умирала! Что-то я совсем запуталась.

— Это нечестно! — заявила я, губы у меня затряслись, и слезы покатились по щекам.

Рассказать вам, что ли, про змею?

Несколько дней тому назад, под вечер соседские ребятишки нашли в бамбуковых зарослях у изгороди десяток змеиных яиц.

— Это гадючьи яйца, — уверяли они.

Сообразив, что если в бамбуке народится десяток гадюк, то вряд ли нам удастся спокойно разгуливать по саду, я предложила:

— Давайте их сожжем.

Ребятишки радостно запрыгали и побежали за мной.

Отойдя к бамбуковым зарослям, я собрала в кучку листья и хворост, подожгла их и по одному стала бросать яйца в костер. Они никак не загорались. Дети притащили еще листьев и валежника, положили их сверху, пламя взметнулось вверх, но яйца все равно не желали гореть.

Девочка из крестьянского дома, расположенного чуть ниже нашего, подошла к изгороди и улыбаясь спросила:

— Что это вы делаете, барышня?

— Пытаюсь сжечь гадючьи яйца. Будет ужасно, если из них вылупятся гадюки.

— А какие яйца, большие?

— Похожи на перепелиные, такие ярко-белые.

— Ну, тогда это не гадючьи, а обычных безвредных змей. Сырые яйца не так-то легко сжечь.

И девочка, весело смеясь, убежала.

Костер горел уже около получаса, но яйца никак не сгорали, поэтому я велела детям вытащить их из огня и закопать под сливой, сама же собрала камешки и горкой положила их на могилку.

— Теперь давайте все помолимся, — с этими словами я опустилась на колени и сложила ладони перед грудью, дети, послушно устроившись у меня за спиной, тоже молитвенно сложили руки. Потом, расставшись с детьми, я стала медленно подниматься по каменной лестнице и, дойдя до самого верха, увидела стоящую под глицинией матушку.

— Как жестоко вы поступили! — сказала она.

— Я думала, это яйца гадюки, а оказалось, обычной змеи. Но мы их похоронили, как положено, так что ничего страшного, — ответила я с самым беззаботным видом, а сама подумала: «Как нехорошо, что матушка все видела».

Матушку ни в коем случае нельзя назвать суеверной, но с того дня, как десять лет назад в нашем доме на Нисикатамати скончался отец, она испытывает смертельный страх перед змеями. Буквально за минуту до того, как отец испустил последний вздох, матушка заметила возле его изголовья какой-то тонкий черный шнурок, недолго думая, она потянулась, чтобы взять его, но шнурок оказался змеей. Змея выскользнула из комнаты в коридор и скрылась, будто ее не бывало, видели ее только двое — сама матушка и наш дядюшка В ада, но они лишь молча переглянулись, не желая поднимать шум в комнате умирающего. Потому-то мы, хотя и были тут же рядом, ничего не знали.

Зато я прекрасно знаю, ибо видела это собственными глазами, что вечером того дня, когда скончался отец, деревья, растущие на берегах пруда, все до одного, были увиты змеями. Сейчас мне уже двадцать девять, а отец ушел в мир иной десять лет назад, значит, мне было тогда девятнадцать. То есть я была уже вполне взрослой и не могла ошибиться, я никогда не забуду тот вечер и даже сейчас, через десять лет, помню все совершенно отчетливо. Я помню, как спустилась к пруду, чтобы нарезать цветов для поминальной службы, как, остановившись на берегу у кустов азалии, вдруг увидела маленькую змейку, свисающую с кончика ветки. Удивившись, я повернулась к кусту керрии, решив срезать ветку с него, но на нем тоже были змеи. Растущая рядом магнолия, клен, ракитник, глициния, вишня, все, все до одного деревья и кусты оказались обвитыми змеями. Однако я не особенно и испугалась. Мне просто подумалось, что змеи вместе со мной скорбят о кончине отца, вот и выползли из своих норок, чтобы помолиться за упокой его души. Я потихоньку рассказала матушке об увиденном в саду, она спокойно выслушала меня, слегка склонив голову набок и словно размышляя о чем-то своем, но так ничего и не сказала.

Однако после тех двух случаев со змеями матушка сделалась змеененавистницей. Она не столько ненавидела змей, сколько испытывала по отношению к ним нечто вроде благоговейного трепета, страха, даже ужаса.

Поэтому мне было очень неприятно, что матушка увидела, как мы жгли змеиные яйца, она наверняка сочла это дурным предзнаменованием. Постепенно мне и самой стало казаться, что я совершила нечто ужасное, я просто сходила с ума от тревоги, мне казалось, я навлекла на матушку проклятие, прошел день, другой, а я все не могла успокоиться, и надо же мне было сегодня утром в столовой сболтнуть эту глупость насчет того, что красивые люди рано умирают, к тому же я не нашла ничего лучше, как разреветься вместо того, чтобы постараться загладить неловкость. Убирая со стола после завтрака, я чувствовала себя просто ужасно, мне казалось, будто ко мне в грудь заползла маленькая отвратительная змейка, которая пожирает матушкину жизнь.

И в тот же день я видела в саду змею. Погода была тихая и теплая, поэтому, закончив с мытьем посуды, я решила вытащить на лужайку в саду плетеное кресло и устроиться там с вязаньем, но, когда я спустилась в сад, то у камня, окруженного низкорослым бамбуком, тут же заметила змею. Какая мерзость! Только эта мысль и мелькнула у меня в голове, и, не дав себе труда подумать как следует, я вернулась с креслом на веранду и устроилась там. К вечеру я снова спустилась в сад, чтобы взять из книжного шкафа, находившегося в углу молельни, альбом Мэри Лорэнсин, и увидела ползущую по лужайке змею. Эта была та же змея, что и утром. Тонкая и очень изящная. «Должно быть, самка», — почему-то решила я. Змея спокойно пересекла лужайку, затем, остановившись у кустов шиповника, подняла головку и высунула трепещущее, словно узкий язычок пламени, жало. Казалось, она озирается вокруг, но спустя некоторое время ее головка уныло поникла, и она свернулась кольцом. «Какая красавица!» — поразилась я и пошла за альбомом в молельню. Возвращаясь оттуда, я украдкой бросила взгляд на то место, где видела змею, но ее уже не было.

Под вечер, когда мы с матушкой пили чай в китайской гостиной, я посмотрела на сад и вдруг увидела, что на третью ступеньку каменной лестницы медленно выползает все та же змея.

Матушка тоже заметила ее.

— Неужели это были… — с этими словами она вскочила, бросилась ко мне и, вцепившись в мою руку, замерла, скованная ужасом.

— Ее яйца? — договорила я за нее, поняв, что она имела в виду.

— Да, да, — прошептала она внезапно осипшим голосом.

Держась за руки, затаив дыхание, мы молча смотрели на змею. Некоторое время она лежала на камне, потом неуверенно двинулась вперед, с явным трудом пересекла лестницу и скрылась в ирисах.

— Она с утра рыщет по саду, — прошептала я, а матушка, вздохнув, бессильно опустилась на стул.

— Еще бы, она ведь ищет яйца, бедняжка, — упавшим голосом сказала она.

Не найдя, что сказать, я только истерически засмеялась.

Матушка стояла, освещенная лучами вечернего солнца, ее глаза сверкали каким-то иссиня-черным блеском, лицо, чуть порозовевшее от гнева, было так прекрасно, что я с трудом удержалась, чтобы не броситься к ней на грудь. Мне вдруг показалось, что матушка чем-то похожа на ту несчастную змейку. И у меня возникло странное, необъяснимое предчувствие, что когда-нибудь поселившаяся недавно в моей душе страшная, отвратительная гадюка уничтожит эту невыразимо прекрасную и такую печальную змейку-мать. Положив руку на нежное, точеное плечо матушки, я скорчилась от внезапно пронзившей меня мучительной боли.

Мы уехали из Токио, бросив свой дом на Нисикатамати, и поселились в Идзу, в этом небольшом, похожем на китайский домике в горах в начале декабря того года, когда Япония объявила о своей безоговорочной капитуляции. После того, как скончался отец, финансами семьи ведал наш дядя Вада, младший брат матушки, теперь он был ее единственным кровным родственником. Когда закончилась война и все так изменилось, дядя объявил матушке, что мы не можем больше жить так, как жили всегда, что мы должны продать дом, рассчитать слуг и купить небольшой уютный домик в провинции, где мы — мама и я — смогли бы жить, ни в чем не нуждаясь. Матушка в денежных делах разбиралась хуже ребенка, поэтому в ответ она только попросила дядю Вада позаботиться о нас.

В конце ноября от дяди пришло срочное письмо с сообщением, что по железной дороге «Суруга — Идзу» продается вилла виконта Кавата. Дом находится на возвышенности, из окон открывается прекрасный вид, рядом имеется около ста цубо[3] пахотной земли. По мнению дядюшки, нам там наверняка понравится: этот район славится красотой цветущих слив, зимой там тепло, летом прохладно. В заключение он предлагал матушке завтра прийти в его контору на Гиндзе, поскольку ее присутствие было необходимо для переговоров с противной стороной.

— Вы пойдете, маменька? — спросила я.

— Но ведь я сама просила его, — ответила она, улыбаясь своей невыразимо печальной улыбкой.

На следующий день после обеда матушка вышла из дома в сопровождении Мацуяма-сан, нашего бывшего шофера, он же привез ее обратно. Было уже около восьми вечера, когда она вернулась. Войдя в мою комнату, она бессильно рухнула на стул, ухватившись за край стола.

— Ну вот, все и решено, — кратко сказала она.

— Что решено?

— Все.

— То есть? — удйвленно переспросила я. — Ведь мы даже не знаем, что там за дом…

Опершись локтем о стол, матушка приложила ладонь ко лбу и коротко вздохнула.

— Но ведь дядя Вада сказал, что там очень хорошо. Ах, если бы можно было вот сейчас закрыть глаза, а открыть их уже в том доме… — С этими словами она подняла голову и слабо улыбнулась мне. Ее осунувшееся лицо было прекрасно.

— Что ж, — согласилась я, покоренная ее верой в дядю Вада, — тогда и я закрою глаза…

Мы обе расхохотались, но уже в следующий миг нами овладела гнетущая тяжелая тоска.

Потом к нам в дом ежедневно приходили наемные слуги и паковали вещи. Иногда заходил и дядя Вада, улаживая разные, связанные с переездом дела и наблюдая за тем, чтобы все вещи, ставшие нам теперь ненужными, были распроданы. Мы с моей горничной О-Кими хлопотали, разбирая и укладывая одежду, сжигая всякий хлам в углу сада, а матушка, не помогая нам и не давая никаких указаний, целыми днями бессмысленно копошилась у себя в комнате.

— Что с вами? Вам расхотелось ехать в Идзу? — собравшись с духом, спросила я ее. Может быть, мой вопрос прозвучал резковато.

— Нет, — только и ответила она, и вид у нее при этом был совершенно отсутствующий.

Прошло десять дней, и со сборами было покончено. Под вечер, когда мы с О-Кими жгли в углу сада всякий бумажный мусор и солому, матушка вышла из своей комнаты и с веранды молча смотрела на наш костер. Дул холодный и какой-то пепельно-серый западный ветер, по земле стлался дым от костра. Случайно взглянув на матушку, я вдруг испугалась — до сих пор я никогда не видела у нее такого мертвенно-бледного лица.

— Маменька, что с вами, вы нездоровы? — закричала я, но она только слабо улыбнулась:

— Да нет, ничего, — и тихонько ушла к себе.

Наши постельные принадлежности были уже упакованы, поэтому в ту ночь О-Кими устроилась на диване в европейской комнате на втором этаже, а мы с матушкой легли в ее комнате, постелив на пол позаимствованный у соседей футон.

— Я еду в Идзу только потому, что у меня есть ты. Только поэтому. Только ради тебя, — неожиданно сказала матушка таким старчески-блеклым и слабым голосом, что я испуганно вздрогнула.

— А если бы меня не было? — невольно спросила я, пораженная в самое сердце.

Матушка вдруг заплакала:

— Тогда я бы предпочла умереть. Я хотела бы умереть в том же доме, где умер твой отец, — прерывающимся голосом сказала она и зарыдала.

До сих пор матушка никогда не говорила со мной таким слабым голосом, и я ни разу не видела ее рыдающей столь безудержно. Она никогда не позволяла себе ни малейшего малодушия: ни когда умер отец, ни когда я выходила замуж, ни когда я вернулась к ней с младенцем в утробе, ни даже тогда, когда этот младенец, едва успев родиться, скончался в больнице, а я, заболев, надолго слегла, ни тогда, когда Наодзи совсем сбился с пути. После смерти отца прошло уже десять лет, и все это время матушка была точно так же беззаботна и ласкова, как при его жизни. Наверное, поэтому и мы выросли такими избалованными, изнеженными. И вот у матушки не осталось ничего. Все деньги, которые у нее были, она потратила на нас — на меня и на Наодзи, потратила, не раздумывая и ни в чем нас не ограничивая. В результате она лишилась дома, в котором прожила много лет, и вынуждена была переехать в Идзу, где ей предстояло влачить жалкое существование в каком-то убогом сельском жилище вдвоем со мной. Если бы матушка была более жесткой и расчетливой, если бы она не потакала нам во всем, если бы украдкой от нас исхитрилась бы сохранить и приумножить ту часть наследства, которая принадлежала только ей, у нее не возникло бы теперь мысли о смерти, перемены, происшедшие в окружающем нас мире, ее бы никак не затронули. Впервые в жизни я задумалась о том, в какой страшный, жуткий, безнадежней ад превращается твое существование, когда у тебя нет денег, невыносимая тоска сжала мне грудь, мне захотелось плакать, но слез не было, возможно, именно в тот миг я и поняла, почему человеческую жизнь обычно называют суровым испытанием, я лежала, уставившись в потолок, мне казалось, что мое тело окаменело и я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой.

На следующий день матушка, как и следовало ожидать, выглядела неважно, она перебирала что-то у себя в комнате, судя по всему, ей хотелось хоть как-то отдалить время отъезда. Но скоро появился дядя Вада и заявил, что почти все вещи уже отосланы и сегодня мы выезжаем в Идзу. Неохотно надев пальто, матушка молча склонила голову в ответ на прощальные пожелания О-Кими и нескольких приходящих слуг, и мы втроем покинули наш дом на Нисикатамати.

В поезде было сравнительно мало народу, и нам удалось сесть. Всю дорогу дядюшка был в редкостно хорошем расположении духа, напевал что-то вполголоса, но матушка сидела понурившись, зябко ежилась, и вид у нее был совсем больной. В Мисима мы перешли на линию «Суруга — Идзу» и доехали до Нагаоки, где пересели на автобус. Проехав минут пятнадцать, вышли и пешком пошли вверх по пологой горной дороге. Скоро впереди показался поселок, чуть поодаль от него стоял небольшой довольно изящный дом в китайском стиле.

— Маменька, а здесь гораздо лучше, чем я думала, — задыхаясь от подъема, сказала я.

— Пожалуй, — ответила матушка. Она остановилась у входа в дом, и на миг ее лицо озарилось радостной улыбкой.

— Главное, что здесь замечательный воздух, — самодовольно заявил дядя, — Чище не бывает.

— В самом деле, — слабо улыбнулась матушка. — Он вкусный, здесь очень вкусный воздух.

И все рассмеялись.

Войдя в дом, мы обнаружили, что наши вещи из Токио уже прибыли: и прихожая, и комнаты были буквально забиты ими.

— Посмотрите, какой красивый вид открывается из гостиной! — настроенный весьма восторженно дядя потащил нас в гостиную п заставил сесть.

Было около трех часов дня, слабые лучи зимнего солнца освещали лужайку в саду, от нее к маленькому прудику вели каменные ступени, везде росли сливовые деревья, ниже, за садом, начиналась мандариновая роща, за ней — дорога к поселку, еще дальше были заливные поля, за которыми темнел сосновый бор, а за бором синела морская даль. Отсюда из гостиной казалось, что линия горизонта находится как раз на уровне моей груди, вот протянешь руку и…

— Какой умиротворяющий вид, — печально проговорила матушка.

— Это, наверное, из-за воздуха. — весело откликнулась я, — Здесь и солнце совсем другое, чем в Токио. Будто солнечные лучи процедили сквозь шелк.

Дом был невелик: две жилые комнаты — одна поменьше, другая побольше — гостиная в китайском стиле, небольшая прихожая, почти такая же по площади ванная, столовая и кухня. На втором этаже находилась еще европейская комната с огромной кроватью. Впрочем, для нас двоих (или даже троих, если вернется Наодзи), места было вполне достаточно.

Дядя пошел в единственную в поселке гостиницу, чтобы договориться об ужине, и вскоре нам принесли коробки с едой. На стол накрыли в гостиной, и дядя стал есть, запивая еду привезенным из Токио виски и рассказывая о своих злоключениях в Китае, куда он ездил вместе с прежним хозяином дома, виконтом Кавата. Настроен он был весьма благодушно, но матушка почти ничего не ела, когда же стало смеркаться, прошептала:

— Простите, я пойду прилягу…

Вытащив постельные принадлежности, я уложила ее и, почему-то встревожившись, нашла градусник и измерила ей температуру. У нее было тридцать девять.

Тут перепугался и дядя, во всяком случае, он отправился в поселок на поиски врача.

— Маменька! — взывала я, но она только сонно кивала.

Сжав ее маленькую руку, я заплакала. Мне было так жаль, так жаль и ее и себя, так жаль, что я никак не могла унять слезы. Я все плакала и плакала, и мне хотелось умереть прямо сейчас вместе с матушкой. «Нам больше ничего не нужно, — думала я, — наша жизнь закончилась тогда, когда мы переступили за порог нашего дома на Нисикатамати».

Часа через два вернулся дядя с местным доктором, довольно пожилым человеком в шелковых хакама[4] и белых носках таби.

Осмотрев матушку, доктор сказал:

— У нее может развиться воспаление легких, но даже если это и случится, оснований для беспокойства нет.

Ограничившись этим малоутешительным указанием, он сделал матушке укол и удалился.

Температура не упала и на следующий день. Вручив мне две тысячи йен и наказав немедленно телеграфировать, если вдруг придется класть матушку в больницу, дядя в тот же день отбыл в Токио.

Достав из нераспакованных еще вещей самую необходимую кухонную утварь, я сварила кашу и попыталась накормить матушку. Не вставая с постели, она проглотила ложки три, а потом отрицательно покачала головой.

Перед самым обедом снова пришел доктор. На этот раз он был уже не в хакама, но на ногах его по-прежнему белели таби.

— Может быть, лучше отвезти ее в больницу? — сказала я.

— Да нет, вряд ли положение настолько серьезное. Сегодня я введу вашей матушке более сильное лекарство, и температура должна понизиться.

И снова, не тратя лишних слов, он сделал матушке укол этого «более сильного лекарства» и удалился.

Однако похоже, что это более сильное лекарство действительно оказалось весьма эффективным, во всяком случае к вечеру лицо у матушки сильно покраснело, все тело покрылось испариной, и, когда я меняла ей ночную рубашку, она сказала, посмеиваясь:

— Может быть, он и неплохой специалист.

Температура спала до тридцати семи градусов. Обрадовавшись, я побежала в поселковую гостиницу, выпросила у хозяйки десяток яиц, тут же сварила их всмятку и дала матушке. Она съела три яйца и еще почти полпиалы каши.

На следующий день поселковый эскулап снова появился в своих белых носках, когда же я стала благодарить его за вчерашний укол, важно кивнул с таким видом, будто хотел сказать, что ничего другого и не ожидал, затем внимательно осмотрел матушку и, повернувшись ко мне, сказал:

— Ваша матушка изволила полностью выздороветь. Из этого следует, что с сегодняшнего дня она может принимать любую пищу и делать все, что пожелает.

Он изъяснялся так странно, что мне стоило больших усилий не расхохотаться ему прямо в лицо. Проводив доктора и вернувшись в комнату, я увидела, что матушка сидит в постели с радостным и немного удивленным видом.

— Он и в самом деле оказался прекрасным специалистом, — пробормотала она словно про себя. — Я чувствую себя совершенно здоровой.

— Раздвинуть сёдзи[5]? — предложила я. — Идет снег.

С неба, словно лепестки цветов, падали крупные хлопья снега, мягко ложились на землю. Раздвинув сёдзи, я села рядом с матушкой, и мы стали смотреть на снег.

— Я совершенно здорова, — снова пробормотала матушка.

— Когда мы сидим здесь вот так, — сказала она, — все, что с нами случилось, кажется мне далеким сном. Откровенно говоря, перед самым отъездом я вдруг прониклась такой глухой и беспричинной ненавистью к Идзу, что просто ничего не могла с собой поделать. Я хотела только одного — хоть на день, хотя на полдня задержаться в нашем доме на Нисикатамати. Когда мы сидели в поезде, мне казалось, что я наполовину мертва, когда же мы приехали сюда, я сначала почувствовала себя немного лучше, но едва опустились сумерки, нестерпимая тоска по Токио опалила мне сердце, у меня закружилась голова, и все расплылось перед глазами. Это никакая не болезнь. Просто Бог убил меня, превратил в совершенно другого человека, не имеющего ничего общего со мной прежней, а потом снова возвратил к жизни.

И до сих пор наша жизнь в этом сельском уединении шла довольно спокойнр и размеренно, без каких бы то ни было происшествий. Местные жители были добры к нам. Мы переехали сюда в декабре прошлого года, минули январь, февраль, март, наступил апрель… До сегодняшнего дня мы жили, отрешившись от всего на свете, и если не возились на кухне, то либо сидели с вязаньем на веранде, либо читали, либо пили чай в китайской гостиной. В феврале расцвели сливы, и поселок оказался погребенным под цветами. Пришел март, но дни стояли такие безветренные и теплые, что ни один лепесток не упал на землю, сливы стояли в цвету до самого конца месяца. Они были так прекрасны — и утром, и днем, и в сумерках, и ночью, — что просто замирало сердце. Стоило приоткрыть стеклянную дверь на веранде, как в дом проникал необыкновенный тонкий аромат. В конце марта по вечерам обязательно поднимался ветер, и когда мы сидели за чаем в сумеречной столовой, из окна в комнату влетали лепестки и падали в пиалы с чаем. В апреле мы с матушкой проводили время на веранде за вязаньем и обсуждали, что посадим на нашем огороде. Матушка сказала, что будет помогать мне. Ах, когда я написала это, мне вдруг пришло в голову, что хотя мы и в самом деле, как сказала матушка, умерли и возродились потом в совершенно ином обличье, человеку, наверное, все же не дано воскреснуть, как Иисусу Христу. Вот и сама матушка, что бы она там ни говорила, все-таки вскрикнула, проглотив ложку супа, потому что в тот миг подумала вдруг о Наодзи. Мои старые раны тоже, наверное, еще не скоро заживут окончательно.

Ах, мне хочется описать все в точности, как оно было, не пропуская ничего, ни единого пустяка. Иногда я думаю, хотя и себе самой боюсь в том признаться, что безмятежность нашего нынешнего существования в этом сельском жилище не более чем ложь и притворство. Я не могу избавиться от ощущения, что на эту мирную жизнь, дарованную Богом матушке и мне, как недолгую передышку, уже легла мрачная тень несчастья. Иногда мне кажется, что я больше не выдержу: матушка угасает с каждым днем, хоть и делает вид, что абсолютно счастлива, а в моей груди поселилась гадюка, она тучнеет и тучнеет, словно высасывая из матушки все соки, она тучнеет, несмотря на то, что я всеми силами стараюсь противиться этому. Ах, если бы я могла сказать: «Это просто проделки весны!» Конечно, я скверно поступила с змеиными яйцами, и это лишний раз доказывает, в каком ужасном состоянии мои нервы. Я доставляю матушке одни неприятности, усугубляя ее горе и лишая последних жизненных сил. Любовь… Ах нет, я больше не в силах написать ни слова.

2

После того случая со змеиными яйцами прошло дней десять, и все это время нас преследовали дурные предзнаменования, они делали матушку несчастной и сокращали ее жизненный срок.

Начать с того, что я устроила пожар.

Я поджигаю дом! Да такого кошмара мне и во сне не могло привидеться!

Неужели я так и осталась изнеженной «барышней», которой и в голову не приходит, хотя это так очевидно, что неосторожное обращение с огнем ведет к пожару?

Встав по нужде поздно ночью, я дошла до стоявшей в прихожей ширмы и вдруг заметила какое-то свечение в той стороне, где ванная. На всякий случай заглянула туда и увидела, что стеклянная дверь ванной сделалась ярко-красной, а за ней что-то трещит. Я бросилась к боковой двери, открыла ее и босиком выскочила наружу. Куча хвороста, громоздившаяся возле топки, была охвачена пламенем.

Добежав до крестьянского дома, стоявшего сразу же за нашим садом, я что было силы принялась колотить в дверь:

— Накаи-сан! Скорее проснитесь! Пожар!

Накаи, судя по всему, уже спал.

— Иду-иду! — наконец откликнулся он и поторапливаемый моими криками: «прошу вас, скорее, скорее», выскочил из дома прямо в ночной рубашке.

Вдвоем мы вернулись к полыхавшей куче хвороста и стали поливать ее водой, таская ее ведрами из пруда. Тут со стороны коридора послышался крик матушки. Отбросив ведро, я поспешила к ней.

— Маменька, не волнуйтесь, все уже в порядке, ложитесь.

Успев подхватить лишившуюся чувств матушку, я отвела ее в спальню и, уложив, бегом вернулась в сад. Теперь я черпала воду из ванны и передавала ее Накаи-сан, а он выливал ее на кучу хвороста. Но пламя все разгоралось, похоже было, что вдвоем нам не справиться.

— Пожар! Пожар! На вилле пожар! — послышались крики снизу из поселка, и вскоре в сад, сломав изгородь, ворвались люди. Они стали заливать огонь, передавая от одного к другому по цепочке ведра с водой, которую они черпали из резервуара, стоящего у изгороди. Через несколько минут им удалось справиться с пламенем. А ведь еще немного, и оно перебросилось бы на крышу дома.

«Повезло!» — с облегчением подумала я и тут же содрогнулась, поняв, что послужило причиной пожара. В тот миг я впервые сообразила, что весь этот ночной переполох возник только потому, что вчера вечером я оставила возле кучи хвороста вытащенные из топки тлеющие гнилушки. Мне казалось, что я загасила их, а на самом-то деле я забыла это сделать. От такого открытия слезы навернулись мне на глаза, я словно приросла к земле. Тут до меня донесся громкий голос жены Ниси-яма-сан из дома напротив: «Ванная-то, небось, сгорела подчистую. Уж конечно, если так обращаться с топкой…»

Подошли староста поселка Фудзита, местный полицейский Футамия и глава пожарной управы Оути. Фудзита спросил, как всегда приветливо улыбаясь:

— Испугались, наверное? Как это случилось?

— Это я во всем виновата. Мне казалось, я загасила гнилушки… — только и сумела выдавить из себя я и, опустив голову, замолчала.

По щекам моим покатились слезы, я чувствовала себя такой несчастной. «Сейчас меня заберут в полицейский участок как самую последнюю преступницу», — мелькнуло в моей голове. Вдруг я вспомнила, что стою перед ними босая, непричесанная, в одной рубашке, и чуть не сгорела от стыда, подумав, сколь жалкое зрелище я, должно быть, собой представляю.

— Понятно. А ваша матушка?.. — тихо спросил Фудзита-сан, в голосе его звучало живое участие.

— Матушка в спальне. Она очень испугалась…

— И все же, — вставил молодой полицейский, очевидно, желая утешить меня, — вам повезло, что огонь не перебросился на дом…

Тут пришел успевший переодеться Накаи-сан и, задыхаясь от быстрой ходьбы, заявил:

— Да ничего страшного, подумаешь, сгорела кучка хвороста. Не из-за чего поднимать шум.

Он явно хотел меня выгородить.

— Что ж, тогда ладно. — Фудзита-сан несколько раз кивнул и, пошептавшись о чем-то с полицейским, сказал, обращаясь ко мне:

— Ну, мы пошли. Кланяйтесь матушке.

И удалился вместе с главой пожарной управы и прочими. Только полицейский задержался и, подойдя ко мне почти вплотную, чуть слышно прошептал:

— Я не стану упоминать в донесении о том, что произошло сегодня ночью.

После того, как удалился и он, Накаи-сан озабоченно спросил:

— Что он вам сказал?

— Что не станет упоминать в донесении… — ответила я.

Соседи, все еще стоявшие у забора, очевидно услышали мои слова, во всяком случае, они стали расходиться, бормоча: «Ну вот и хорошо, вот и ладно».

Пожелав мне приятного сна, ушел и Накаи, а я осталась одна у сгоревшего хвороста. Глотая слезы, рассеянно взглянула на небо — оно уже начинало светлеть.

Зайдя в ванную, я умылась, после чего долго возилась с волосами — почему-то мысль о встрече с матушкой пугала меня, — потом прошла на кухню и до самого рассвета наводила никому не нужный порядок на полках.

Когда наконец рассвело, я, стараясь ступать как можно тише, прошла в комнату и нашла матушку уже одетой. С совершенно измученным видом она сидела в китайском кресле. Увидев меня, ласково улыбнулась, но лицо ее было бледнее обыкновенного.

Даже не улыбнувшись ей в ответ, я молча стала за ее стулом.

Спустя некоторое время матушка сказала:

— Ничего страшного ведь не произошло. В конце концов, хворост для того и предназначен, чтобы гореть.

Почему-то вдруг развеселившись, я засмеялась. Мне вспомнилась библейская притча: «Золотые яблоки в серебряных сосудах — слово, сказанное прилично» — и я от всего сердца возблагодарила Бога за дарованное мне счастье — иметь такую добрую мать. Что было вчера вечером — было вчера. И нечего больше хандрить. Долго-долго стояла я за матушкиным стулом, глядя сквозь стеклянную дверь китайской гостиной на далекую морскую гладь, и в конце концов ощутила, что мое дыхание сливается в единое целое с тихим дыханием матушки.

Наутро, наскоро перекусив, я занялась сгоревшей кучей хвороста. Тут появилась О-Саки-сан, хозяйка единственной местной гостиницы. Влетев в сад через калитку, она набросилась на меня с расспросами:

— Что, что случилось? Я только что узнала… Так что же произошло? — в ее глазах блестели слезы.

— Мне очень неловко, простите, — тихо сказала я.

— Да что тут неловкого? Вот только, как насчет полиции?

— Они сказали, чтобы я не беспокоилась.

— Ну, значит, все в порядке! — она была искренне рада за меня.

Я спросила у О-Саки-сан, каким образом мне отблагодарить жителей поселка за помощь. Она сказала, что, наверное, все-таки лучше всего дать им денег, и посоветовала, какие именно дома следует обойти.

— Если вам неловко идти одной, я могу пойти с вами, — предложила она.

— Но будет лучше, если я пойду одна?

— А вы справитесь? Тогда, конечно, вам лучше пойти одной.

— Так я и сделаю.

О-Саки-сан помогла мне навести порядок на месте пожара.

Покончив с уборкой, я попросила у матушки денег, каждую банкноту в сто йен завернула в красивую бумагу и на каждом пакете написала: «Примите мои извинения».

Сначала я пошла в поселковое управление. Самого старосты, Фудзита-сан, там не оказалось, и я передала бумажный пакет девушке-дежурной.

— Я знаю, что прошлой ночью допустила непростительную оплошность, — сказала я, — но впредь обещаю быть осторожнее. Простите меня, пожалуйста. И передайте мою признательность господину старосте.

Затем я направилась к дому Оути-сан, главы пожарной управы. Он сам вышел на крыльцо и молча смотрел на меня, печально улыбаясь. Почему-то мне вдруг захотелось плакать. С трудом выдавив из себя:

— Пожалуйста, простите меня, — я поспешно откланялась и двинулась дальше.

Меня душили слезы, лицо пришло в ужасное состояние, поэтому я зашла домой, чтобы умыться и попудриться. Я уже надевала туфли в прихожей, собираясь уходить, когда из комнаты появилась матушка.

— Еще кто-то остался? — спросила она.

— Да, я только начала, — ответила я, не поднимая головы.

— Что ж, желаю удачи, — ласково сказала она.

Черпая силу в матушкиной любви, я сумела обойти все оставшиеся дома, ни разу не заплакав.

Все были добры ко мне. В доме районного головы меня встретила невестка — хозяина не было дома, — которая при виде меня сама принялась шмыгать носом. А полицейский Футамия, когда я пришла к нему, только повторял: «Ничего, ничего, все в порядке». Потом я обошла соседей и везде встречала только сочувствие, каждый старался меня утешить, как мог. Исключением была только молодая — на самом-то деле ей было уже около сорока — жена Нисияма-сан из дома напротив. Она сурово отчитала меня:

— Впредь извольте быть осторожнее. Может, вы там и из благородных, не знаю, но у меня просто душа в пятки уходит, когда я вижу, как вы живете, ну будто в дочки-матери играете. Еще странно, что вы раньше ничего не подожгли. Надеюсь впредь вы будете осторожнее. Сами подумайте, ведь будь вчера посильнее ветер, вся деревня сгорела бы.

Ночью, когда Накаи-сан старался всячески выгородить меня перед старостой и полицейским, говоря: «не из-за чего поднимать шум», эта женщина громко возмущалась: «Баня сгорела дотла. А все потому, что они не умеют обращаться с топкой!» Но я понимала, что правда на ее стороне, и не обижалась. Мы и в самом деле ничего не умели. Матушка, пытаясь утешить меня, сказала: «Хворост для того и предназначен, чтобы гореть», но шутки шутками, а если бы ветер был посильнее, то мог бы сгореть весь поселок, тут жена Нисияма-сан была совершенно права. И если бы это действительно произошло, даже смертью я не искупила бы своей вины. Если бы я умерла, матушка тоже не стала бы жить, и не только это — я запятнала бы доброе имя покойного отца. Я понимаю, что аристократы теперь уже не те, что были раньше, но если уж умирать, то умирать красиво. А уйти из мира таким жалким образом, только чтобы снять с себя вину за поджог, о нет, такая смерть не принесет моей душе покоя. Так или иначе, я не должна падать духом.

Начиная со следующего дня, я с энтузиазмом принялась возделывать наш огород. Иногда мне помогала дочь Накаи-сан, нашего соседа снизу. Мне казалось, что после того постыдного случая с пожаром моя кровь словно стала темнее, раньше только в груди у меня жила злобная гадюка, а теперь изменился и цвет моей крови, я постепенно превращалась в грубую деревенскую девушку. В те часы, когда мы с матушкой вязали на веранде, я ощущала какое-то непонятное стеснение в груди, мне дышалось куда привольнее, когда я выходила на поле и копалась в земле.

Кажется, это называется физическим трудом. Нельзя сказать, чтобы такая работа была для меня в новинку. Во время войны я выполняла трудовую повинность, мне даже приходилось забивать сваи. Тапочки на резиновой подошве, в которых я выходила в огород, остались у меня оттого времени, мне вручили их в военном управлении. Вот тогда-то я действительно надела подобную обувь впервые в жизни, но она оказалась удивительно удобной: когда я вышла в ней в сад и мои подошвы соприкоснулись с землей, у меня возникло ощущение необыкновенной легкости, я поняла, что чувствуют, ступая по земле, птицы и звери. Помню, какая жгучая радость овладела тогда моей душой. Это единственное приятное из моих военных воспоминаний. В общем-то война — довольно скучная штука.

В прошлом году — ничего.

В позапрошлом году — ничего.

В позапозапрошлом году — ничего.

Этот забавный стишок попался мне на глаза в одной из газет сразу после войны. В самом деле, когда пытаешься восстановить в памяти военные годы, возникает какое-то двойственное ощущение: вроде бы происходило многое, но одновременно не происходило ничего. Я терпеть не могу говорить о войне и слушать, как о ней вспоминают другие. Конечно, на войне многие погибли, и тем не менее разговоры о ней всегда кажутся мне какими-то жалкими и тягостными. Впрочем, может быть, это всего лишь проявление некоторой моей эксцентричности. Ибо на самом деле я не вижу ничего жалкого в том времени, когда я выполняла трудовую повинность, носила тапочки на резиновой подошве и забивала сваи. Разумеется, я ненавидела все это, но, возможно, именно благодаря забиванию свай я очень окрепла телесно, мне даже иногда приходит в голову, что в случае чего я вполне смогу поддерживать наше существование, занимаясь каким-нибудь физическим трудом.

Во время войны, когда положение страны стало отчаянным, в наш дом на Нисикатамати пришел какой-то человек в полувоенной форме и вручил мне повестку, в которой говорилось, что я направляюсь на принудительные работы, и график этих работ. Когда я взглянула на график, из глаз моих невольно брызнули слезы: получалось, что, начиная со следующего дня, я должна буду через день являться на военную базу, которая находилась в горах за городом Татикава.

— А нанять кого-нибудь вместо себя нельзя? — слезы потоком текли по моим щекам, я захлебывалась от рыданий.

— Повестка на ваще имя, так что вы должны явиться лично, — резко ответил мужчина.

Пришлось ехать.

На следующий день лил дождь, нас построили у подножья горы Татикава, и офицер произнес напутственное слово.

— Наша страна непременно победит в этой войне, — для начала провозгласил он, затем перешел к частностям, — разумеется, мы непременно победим, но, если вы все не будете трудиться, выполняя указания военного командования, это осложнит ведение военных действий, и нас ждет участь Окинавы. От вас требуется неукоснительное выполнение порученной вам работы. Кроме того, вы должны проявлять крайнюю бдительность, ведь сюда в горы могут пробраться вражеские лазутчики. Отныне все вы будете иметь возможность входить на базу наравне с солдатами, поэтому призываю вас к предельной осторожности — вы не должны ни в коем случае ни с кем говорить о том, что увидите здесь.

Горы были едва видны сквозь дождевую завесу, мобилизованные — около пятисот человек обоего пола — мокли под дождем, почтительно внимая разглагольствованиям офицера. Среди них были ученики средних школ, они дрожали от холода и с трудом сдерживали слезы. Дождь был такой сильный, что даже плащ не спасал меня от него: и жакет, и нижнее белье были мокры до нитки.

Целый день я таскала корзины с землей и так измучилась, что всю обратную дорогу проплакала. Но на следующий день меня с несколькими другими женщинами поставили забивать сваи, и эта работа мне понравилась больше.

Несколько раз я ловила на себе подозрительные взгляды школьников. Однажды они проходили мимо, когда я тащила корзину с землей, и, к своему удивлению, я услышала, как один из них прошептал:

— Может, она шпионка?

— Почему ему это пришло в голову? — спросила я у девушки, которая шла рядом со мной.

— Наверное, потому, что ты похожа на иностранку, — совершенно серьезно ответила она.

— А ты, ты тоже считаешь меня шпионкой?

— Нет, — ответила она, улыбнувшись.

— Я — японка, — сказала я и невольно усмехнулась: настолько абсурдно и глупо прозвучали эти слова.

Однажды в погожий день, когда я с раннего утра вместе с мужчинами таскала бревна, молодой офицер, надзиравший за нашей работой, вдруг, нахмурившись, поманил меня.

— Эй, ты, подойди-ка сюда, — приказал он и двинулся в сторону соснового бора. С бьющимся от страха сердцем я последовала за ним. Остановившись возле груды досок, только что привезенных с лесопилки, офицер резко повернулся ко мне.

— Вам, наверное, несладко приходится. Сегодня будете караулить лесоматериалы, — сказал он, блеснув в улыбке белыми зубами.

— Я должна стоять здесь?

— Здесь прохладно и тихо, можете подремать на досках. А если станет скучно, вот, возьмите, почитайте, если будет настроение, — с этими словами он извлек из кармана маленькую брошюрку и смущенно бросил ее на доски. — Ничего особенного, но, может, пригодится.

На обложке брошюрки было написано «Тройка».

— Большое спасибо, — сказала я, поднимая книжку. — У нас в семье тоже есть один любитель чтения, но он сейчас далеко, на юге.

— Вот оно что… Ваш муж, — ответил он, неправильно поняв меня. — Да, юг, это ужасно. — И он сочувственно покачал головой. — Значит, сегодня вы будете здесь. Обед я вам принесу, так что отдыхайте.

И он быстро ушел.

Я села на доски и стала читать. Я дошла до середины книжки, когда, стуча башмаками, появился все тот же офицер.

— Вот и обед. Наверное, вам скучно здесь одной, — сказал он и, поставив коробку с едой на траву, снова поспешно удалился.

Покончив с обедом, я заползла на самый верх груды досок, легла и продолжила чтение. Дочитав книгу, задремала и проснулась уже в четвертом часу. Внезапно у меня возникло ощущение, что этого молрдого офицера я уже видела где-то прежде, но мне так и не удалось вспомнить, где именно. Спустившись с груды досок, я едва успела пригладить волосы, как раздался знакомый стук башмаков.

— Ну, спасибо, что согласились покараулить доски. Теперь можете быть свободны.

Подбежав к офицеру, я протянула ему книжку и хотела сказать, как я благодарна ему, но слова застряли у меня в горле, я лишь молча взглянула на него снизу вверх, наши глаза встретились, и слезы градом покатились по моим щекам. В его глазах тоже блеснули слезы.

Мы расстались, так и не сказав друг другу ни слова, и больше этот офицер ни разу не появился на том участке, где я работала. Тогда мне единственный раз удалось отлынить от работы, все остальное время я через день ездила на базу и трудилась, как все, до полного изнеможения. Матушку очень беспокоило мое здоровье, но физический труд только закалил меня, теперь я даже втайне горжусь тем, что умею забивать сваи, и уж во всяком случае я не из тех, кого может испугать работа на огороде.

Я сказала, что терпеть не могу ни говорить о войне, ни слушать, а сама так увлеклась рассказом о собственном «бесценном опыте»… Но это единственное воспоминание военной поры, которое не вызывает у меня отвращения, все остальное — как в том стишке:

В прошлом году — ничего,

В позапрошлом году — ничего,

В позапозапрошлом году — ничего.

Да, наверное, это глупо звучит, но война оставила мне на память только одно — дурацкие резиновые тапочки.

Эти резиновые тапочки повлекли за собой поток никому не нужных воспоминаний и заставили меня отклониться от предмета моего повествования, но благодаря тому, что я каждый день надеваю эти резиновые тапочки, эту единственную память, оставшуюся мне от военных лет, и выхожу в огород, мне удается отвлечься от постоянно гнетущего меня тайного беспокойства и обрести уверенность в себе, вот только матушка с каждым днем все больше слабеет.

Змеиные яйца.

Пожар.

С того времени матушка заметно сдала. А я, напротив, постепенно превращаюсь в грубую деревенскую бабу. И не могу отделаться от ощущения, что здоровею и толстею исключительно за счет постоянного высасывания из матушки последних жизненных соков.

Даже когда я устроила пожар, матушка не только не ругала меня, а наоборот, постаралась утешить, заявив, что хворост, мол, для того и нужен, чтобы гореть, но душевное потрясение, которое она испытала тогда, несомненно, было в десятки раз сильнее моего. С того дня она стала часто стонать во сне, а когда дул сильный ветер, то и дело поднималась с постели и, делая вид, что идет в уборную, обходила комнату за комнатой весь дом. Выглядела матушка плохо, иногда даже двигалась с явным трудом. Она давно порывалась помогать мне с огородом и действительно как-то раз, хотя я и просила ее не делать этого, принесла с колодца несколько ведер воды, после чего весь день пролежала в постели: у нее так разболелась спина, что ей даже дышать было трудно. После этого случая она, судя по всему, отказалась от мысли помогать мне, и даже если приходила иногда на огород, то только для того, чтобы посмотреть, как я работаю.

Сегодня она тоже пришла и, внимательно наблюдая за моими действиями, вдруг сказала:

— Говорят, если кто любит летние цветы, ему суждено умереть летом. Интересно, это правда?

Ничего не ответив, я продолжала поливать баклажаны. Да, ведь уже лето.

— Я очень люблю акацию, но у нас здесь нет ни одной, — тихо проговорила она.

— Зато у нас полно олеандров, — нарочно резко ответила я.

— Их я не люблю. Мне нравятся почти все летние цветы, но в олеандрах есть что-то нахальное.

— А я предпочитаю розы. Но они цветут круглый год… Что ж получается, если кто любит розы, ему суждено умирать четыре раза в год — весной, летом, осенью и зимой?

И мы обе рассмеялись.

— Может быть, немного отдохнешь? — сказала матушка улыбаясь и добавила: — мне хотелось бы посоветоваться с тобой по одному делу.

— По какому? Если о том, кому когда лучше умирать, то увольте.

Я пошла за матушкой к дому, и мы сели рядышком на скамейке под глицинией. Цветы уже облетели, солнечные лучи просачивались сквозь листву и падали нам на колени, окрашивая их в зеленый цвет.

— Я давно хотела поговорить с тобой об этом, — начала матушка, — только все не решалась, мне казалось, что лучше дождаться момента, когда у нас обеих будет хорошее настроение. Видишь ли, это не такой уж веселый разговор. Но сегодня мне почему-то кажется, что я смогу рассказать тебе все, и прошу тебя, наберись терпения и выслушай меня до конца. Дело в том, что Наодзи жив.

Я оцепенела.

— Несколько дней тому назад я получила письмо от дядюшки Вада. Он пишет, что к нему заходил один из его бывших служащих, недавно вернувшийся с юга. Они болтали о том о сем, потом этот человек вдруг сказал, что служил с Наодзи в одном отделении и что Наодзи жив и скоро вернется. Но… Он принес и дурные вести. По его словам, Наодзи пристрастился к опиуму.

— Опять! — я скривилась, будто проглотила что-то очень горькое.

Еще в школьные годы Наодзи, подражая одному писателю, стал баловаться наркотиками, в результате он задолжал аптеке огромную сумму, и матушка два года потом расплачивалась с его долгами.

— Да. Похоже, он опять начал… Но, видишь ли, тот человек сказал, что его наверняка вылечат, во всяком случае, пока этого не произойдет, его не отпустят. Причем дядя пишет, что, даже если Наодзи вылечат и он вернется, человека в таком тяжелом состоянии нельзя сразу же устраивать на работу. В этом хаосе, который сейчас царит в Токио, даже нормальный человек может лишиться рассудка, а полубольной, только что вылечившийся наркоман наверняка сразу же сойдет с ума, и что нам тогда с ним делать? Поэтому дядя считает, что лучший выход для всех нас — это забрать Наодзи сюда, в Идзу, как только он вернется с юга, заботиться о нем и никуда его не отпускать, чтобы он смог отдохнуть, дать ему возможность набраться сил. Это первое. А второе… Кадзуко, твой дядя говорит, что денег у нас почти не осталось. Все счета заморожены, да еще эти налоги на имущество, короче говоря, ему будет трудно высылать нам прежнюю сумму. Когда вернется Наодзи и мы окажемся на его иждивении уже втроем, дядя не сможет нам помогать. Поэтому он предлагает либо подыскать для тебя мужа, либо устроить на службу в какое-нибудь достойное семейство. Ну, в общем, он просит сказать, что для тебя предпочтительнее…

— На службу? Это как, стать служанкой?

— Не совсем, дядя Вада считает… Знаешь семейство Ма-киба?.. Они высочайшей крови и с нами связаны родственными узами… Ты могла бы стать чем-то вроде домашней учительницы для барышень… Вряд ли такая работа будет тяготить тебя или заставлять чувствовать себя неловко…

— А что, другой работы для меня у него нет?

— Он сказал, что любая другая работа будет тебе не по силам.

— Но почему не по силам? Почему?

Матушка ничего не ответила, только грустно улыбнулась.

— Нет уж, хватит с меня! И слушать об этом не желаю! — вырвалось у меня.

Я понимала, что не должна была этого говорить, но уже не могла остановиться.

— Посмотрите на эти тапочки, вы только… — не договорив, я разрыдалась.

Вытирая глаза тыльной стороной руки, я подошла к матушке и посмотрела ей прямо в глаза. «Ты не должна, не должна!» — промелькнуло в моей голове, но с губ уже совершенно бессознательно, словно без всякого моего участия, срывались слова.

— Разве это не вы говорили мне когда-то: «Только потому что у меня есть Кадзуко, только ради Кадзуко, я поехала в Идзу?» Разве не вы говорили, что умрете, если меня не будет рядом? Именно поэтому, да, только поэтому я осталась здесь с вами, ношу эти дурацкие тапочки и выращиваю для вас овощи. Я запрещаю себе даже думать о другом. И что же? Стоило вам услышать, что возвращается Наодзи, я тут же стала лишней, и вы решили избавиться от меня: иди, мол, в служанки. Нет, это уж слишком, слишком!

Я понимала, что говорю ужасные вещи, но слова, не повинуясь мне, текли неиссякаемым потоком, как будто жили отдельной от меня жизнью.

— Если у нас нет денег, если мы нищие, разве нельзя продать наши наряды? Разве нельзя продать этот дом? Я могу выполнять любую работу. Я могу стать кем угодно, хоть служащей в местной конторе. А если меня не возьмут в контору, я могу, в конце концов, забивать сваи! При чем тут нищета! Если бы вы любили меня, я желала бы только одного — всю жизнь прожить рядом с вами. Но вы ведь любите Наодзи. Нет, с меня довольно. Я ухожу от вас. Ухожу! Мы все будем несчастны, если станем жить вместе, ведь мы с Наодзи никогда не ладили. Мы долго жили здесь вдвоем, и я ни о чем не сожалею. Пусть теперь Наод-зи займет мое место возле вас, вы сможете наконец насладиться жизнью наедине с вашим любимцем, который, надеюсь, соизволит вести себя как почтительный сын. А с меня довольно. Надоело. Я ухожу. Ухожу немедленно, сегодня же. Мне есть куда пойти! — с этими словами я вскочила со скамейки.

— Кадзуко! — строго сказала матушка, резко поднимаясь.

Теперь мы стояли с ней лицом к лицу, ее черты были исполнены необыкновенного достоинства, я никогда не видела у нее такого выражения, она даже казалась немного выше меня ростом.

Мне захотелось попросить у нее прощения, но слова раскаяния почему-то застряли в горле, зато вырвались совершенно иные.

— Вы обманули меня! Да, маменька, обманули! Вы просто использовали меня, пока не было Наодзи. Для вас что служанка, что я — совершенно одно и то же! Но теперь надобность в моих услугах отпала, и я могу искать себе другое место!

Почти прокричав последние слова, я разразилась рыданиями.

— Ты дура! — тихо сказала матушка, и голос ее задрожал от гнева.

Я подняла на нее глаза.

— Ну, разумеется, дура. Потому и позволяю себя обманывать. Да, я дура и всем мешаю. Вам будет только лучше, если вы избавитесь от меня, верно? Что такое нищета? Что такое — деньги? Знать о них ничего не желаю. Я бы давно умерла, если бы не верила в любовь, в вашу, маменька, любовь.

Я снова несла вздор, совершенно непозволительный вздор.

Матушка внезапно отвернулась. Она плакала. Мне захотелось броситься к ней, обнять, молить о прощении, но мои руки были испачканы землей, и я не решилась, к тому же на меня вдруг навалилась какая-то странная апатия.

— Ведь правда, всем было бы лучше без меня? Я ухожу. Мне есть куда пойти.

С этими словами я бросилась бежать, влетела в ванную, где, давясь от рыданий, умылась, потом прошла в комнату, чтобы переодеться, но тут рыдания снова подступили к горлу, желая наплакаться всласть, я бегом поднялась на второй этаж в европейскую комнату, бросилась на кровать, накрылась с головой одеялом и плакала, плакала до полного изнеможения, так что постепенно впала в забытье, мысли мои блуждали где-то далеко, и постепенно в душе стала разрастаться тоска по одному человеку, мне захотелось немедленно увидеть его лицо, услышать голос, я с трудом владела собой, испытывая что-то вроде того совершенно особого чувства, какое бывает, когда ступни прижигают моксой, и приходится терпеть из последних сил.

Под вечер в комнату тихо вошла матушка, включила свет и подошла к кровати.

— Кадзуко, — ласково позвала она.

— Что? — приподнявшись, я пригладила руками волосы и, посмотрев матушке в глаза, смущенно улыбнулась.

Матушка слабо улыбнулась мне в ответ и, усевшись на диван у окна, сказала:

— Я впервые в жизни позволила себе пойти против воли твоего дяди. Я только что написала ему. Я написала, что прошу его предоставить мне право самой разбираться со своими детьми. Что ж, Кадзуко, начнем распродавать свои платья, а деньги проматывать, позволим себе такую роскошь. Не хочу, чтобы ты занималась огородом. В конце концов мы можем покупать овощи, даже если они дорогие. Тебе не по силам целыми днями копаться в земле.

Откровенно говоря, мне и самой в последнее время стало тяжеловато каждый день возиться в огороде. Скорее всего и моя недавняя истерика была вызвана тем, что накопившаяся за последние дни усталость наложилась на постоянно гнетущую сердце тоску, в результате чего я разобиделась на весь свет и возненавидела все вокруг.

Я сидела, опустив голову, и молчала.

— Кадзуко…

— А?

— Когда ты сказала: «Мне есть куда пойти», что ты имела в виду?

Я почувствовала, как лицо и даже шею заливает жаркий румянец.

— Это господин Хосода?

Я продолжала молчать.

— Ничего, если я коснусь прошлого? — вздохнув, спросила матушка.

— Пожалуйста, — прошептала я в ответ.

— Помнишь, когда ты ушла от господина Ямаки и вернулась на Нисикатамати, я сказала, что обманулась в тебе? Я не хотела тебя упрекать и все-таки это сказала. Ты тогда расплакалась, а я пожалела, что у меня вырвались такие ужасные слова…

На самом-то деле я заплакала тогда от радости, я была благодарна матушке за то, что она так сказала.

— Я тогда имела в виду вовсе не твой уход от мужа. Ямаки рассказал мне, что вы с Хосода — любовники. И когда я это услышала, у меня вдруг словно что-то оборвалось внутри. Я знала, что Хосода давно женат, у него дети, поэтому, как бы сильно ты его ни любила, у вас бы все равно ничего не вышло…

— Да что вы говорите, маменька? Какие любовники? Не было ничего, кроме необоснованных подозрений Ямаки.

— Вот как? Ты действительно больше не думаешь о Хосода? Но в таком случае куда ты пойдешь?

— Ну уж во всяком случае не к Хосода!

— Но тогда куда же?

— Знаете, маменька, в последнее время я часто задаю себе вопрос, в чем самое большое различие между человеком и животными. Ведь если говорить о языке, разуме, определенной житейской мудрости, организованности жизненной среды, то все это, разумеется, в разных вариациях, есть не только у человека, но и у животных. Сюда же я отнесла бы и веру. И хотя человек лопается от гордости, считая себя венцом творения, получается, что по существу он ничем не отличается от остальных живых тварей. И все же, маменька, одно отличие существует. Не знаю, поймете ли вы меня. Есть кое-что, что имеется только у человека и чего абсолютно лишены другие живые существа. Это стремление иметь тайны. Что вы на это скажете?

Лицо у матушки чуть порозовело, и, улыбнувшись своей пленительной улыбкой, она сказала:

— Хорошо бы твои тайны принесли добрые плоды. Каждое утро, обращаясь к душе твоего отца, я молюсь, чтобы ты была счастлива.

Мне вдруг вспомнилось, как однажды мы с отцом ехали на машине по Насуно, как остановились по дороге, чтобы полюбоваться лугами. Осеннее разноцветье: кусты хаги, колокольчики-риндо, цвет «девичьей красы» оминаэси… Совсем еще зеленый виноград…

Потом, взяв моторную лодку, мы катались по озеру Бива, я прыгнула в воду, и жившая в водорослях рыбешка скользнула по моей ступне, по дну двигались четкие тени моих ног… Это воспоминание, никак не связанное с нашим разговором, вдруг вспыхнуло в моей голове и тут же погасло.

Соскользнув с кровати, я прижалась к коленям матушки и наконец сумела произнести:

— Простите меня, маменька.

Теперь, думая об этом, я понимаю, что те наши с матушкой дни были озарены последним светом счастья, потом вернулся с юга Наодзи, и наша жизнь превратилась в настоящий ад.

3

Ощущение полной беспомощности, бессилия, нежелание жить. Какая-то смутная тревога, ее яростные волны больно ударяют в грудь, то словно расплющивая сердце, то вдруг ослабляя свой натиск: так по небу после грозы мчатся, обгоняя друг друга, белые тучи; пульс то учащается, то замирает, дыхание стесняется в груди. В глазах темнеет, кажется, жизненная энергия покидает меня, вытекая из кончиков пальцев… Вязанье выпадает из ослабевших рук.

Последнее время постоянно льет унылый дождь, я томлюсь целыми днями, не зная, чем себя занять, вот сегодня вытащила на веранду плетеное кресло, собираясь продолжить работу над свитером, который начала вязать еще весной, да так и бросила, не довязав. У меня был моток бледно-розовой шерсти, я добавила к ней немного ярко-голубой, по-моему, должен получиться неплохой свитер. Из этой розовой шерсти матушка когда-то, когда я еще училась в начальной школе, связала мне шарф. Концы его были сшиты вместе, так что получалось что-то вроде капюшона. Когда я надела его на голову и посмотрела на себя в зеркало, то увидела маленького чертенка. У всех моих одноклассниц шарфы были совершенно другого цвета, и этого было достаточно, чтобы я возненавидела свой всеми силами души. Правда, как-то одна моя подружка, дочь кансайского богача, солидным взрослым голосом похвалила мой шарф: «Какой у тебя милый шарфик», но от этого я еще больше сконфузилась и совсем перестала его носить, так он и провалялся все это время в шкафу. Нынешней весной мне почему-то захотелось вернуть этот шарф к жизни, я распустила его и, решив связать себе свитер, принялась было за работу, но тут же забросила ее: цвет снова показался мне слишком блеклым. Но сегодня, томясь от безделья, я опять вытащила шерсть и принялась лениво вязать. И тут я впервые обратила внимание на то, какое невыразимо нежное, тонкое сочетание образует бледно-розовая шерсть с пепельно-серым дождливым небом. До сих пор мне это и в голову не приходило. Я и представить себе не могла, как это важно — чтобы твой наряд гармонировал с цветом неба. «Гармония — как это замечательно, как прекрасно», — удивленно подумала я. Если сероватую мрачность пасмурного неба соединить с бледной розовостью шерсти, оба цвета поразительным образом оживают. Мне вдруг показалось, что клубок шерсти, лежащий на моей ладони, наполнился приятным теплом, а холодное пасмурное небо превратилось в мягкий бархат. Тут же вспомнилась картина Монэ, та, на которой изображен собор в тумане. У меня возникло ощущение, что, благодаря этому клубку шерсти, я впервые поняла смысл слова «gout». Хороший вкус. А матушка, да ведь она нарочно выбрала для меня эту розовую шерсть, зная, как прекрасно будет смотреться мой шарф на фоне серого зимнего неба, а я по своей детской глупости отвергла его… Она и не подумала настаивать, предоставила мне право самой сделать свой выбор. И ей пришлось прождать двадцать лет, пока я пойму наконец, как прекрасен этот цвет. Она никогда ничего не объясняла, только молча и покорно ждала. Какая же у меня чуткая, добрая мать! И тут косматые тучи страха и тревоги снова надвинулись и заклубились в моей груди: ведь это ее, нашу добрую и чуткую матушку, мы с Наодзи так мучили, изводили своими сумасбродными выходками и в конце концов довели до полного физического и духовного истощения. Мы ведь и сейчас делаем все, чтобы свести ее в могилу. Чем больше я думала об этом, тем мрачнее, ужаснее представлялось мне будущее, мучительная тревога овладела душой, жизненные силы вдруг покинули меня, и спицы выпали из ослабевших рук. Бросив вязанье на колени, я глубоко вздохнула и, запрокинув голову назад, закрыла глаза.

— Маменька! — внезапно вырвалось у меня.

Матушка, читавшая за столом в комнате, тут же откликнулась:

— Да? — в ее голосе звучало удивление.

На миг я растерялась, но тут же нарочито громким голосом сказала:

— Вы знаете, что расцвели розы? Наконец-то. Я только что заметила.

Розы у веранды. Их когда-то привез дядюшка Вада то ли из Франции, то ли из Англии, не помню, в общем, откуда-то издалека. Месяца три назад он пересадил их в садик нашего нынешнего жилища. И вот сегодня утром раскрылся один из бутонов. Я прекрасно знала об этом, но, желая скрыть свое смущение, нарочно изобразила шумный восторг, притворившись, будто заметила цветок только сейчас. Он был ярко-пурпурным, исполненным горделивого достоинства и жизненной силы.

— Да, я знаю, — спокойно ответила матушка. — Ты всегда придаешь большое значение таким вещам.

— Может быть. Тебе меня жаль?

— Нет. Я просто хотела сказать, что это в твоей натуре. Кто еще станет наклеивать репродуцию Ренуара на спичечный коробок в кухне или мастерить носовые платки для кукол… А уж послушать, как ты говоришь об этих розах… Можно подумать, что речь идет о живых людях.

— Это потому, что у меня нет детей, — вдруг, неожиданно для себя самой, сказала я.

Сказав же, вздрогнула и стала нервно теребить вязанье на коленях. В ушах вдруг отчетливо, словно я слышала его по телефону, зазвучал мужской голос, хрипловатый бас. «Ведь ей уже двадцать девять», — произнес он. Щеки запылали от стыда.

Матушка, не сказав ни слова в ответ, продолжила чтение. В последнее время она была как-то особенно молчалива, может быть потому, что ее лицо почти постоянно прикрывала марлевая повязка. Эту повязку ей велел носить Наодзи. Он вернулся с юга недели полторы тому назад, бледный как смерть. Разумеется, он не удосужился сообщить нам о своем приезде заранее, просто в один прекрасный летний день под вечер вошел в сад через калитку.

— Фу, какой ужасный дом! Верх безвкусицы! Остается только повесить вывеску «Пансион Лай-лай. Всегда в продаже китайские пельмени».

Это было единственное приветствие, которое я от него услышала.

Матушка дня за два до его возвращения слегла, у нее заболел язык. Выглядел он вроде бы вполне обычно, но она говорила, что любое движение причиняет ей нестерпимую боль, и ела только жидкую кашу. Когда я предложила вызвать врача, она отрицательно покачала головой и с горькой усмешкой сказала:

— Он поднимает меня на смех.

Я смазывала ей язык люголем, похоже, без особого эффекта, и была в постоянном нервном напряжении.

Тут-то как раз и явился Наодзи.

Присев у изголовья матушки и кратко поздоровавшись с ней, он тут же вскочил и принялся ходить по комнатам, осматривая дом. Я пошла за ним и, улучив момент, спросила:

— Как тебе показалось, матушка изменилась?

— Да, уж изменилась, так изменилась. Совсем высохла. Самое лучше для нее — поскорее отправиться на тот свет. Такие, как она, не созданы для нашего мира. На нее просто больно смотреть.

— А я?

— А ты огрубела. Вид потасканный, небось путаешься с кем попало. Есть в доме сакэ? Хорошо бы сегодня напиться.

Я пошла к О-Саки, хозяйке единственной местной гостиницы, и, сообщив о возвращении брата, попросила у нее немного сакэ, но она ответила, что сакэ, к сожалению, кончилось. Вернувшись домой, я так и сказала Наодзи, а он, глядя на меня совсем как чужой, я никогда не видела его таким, выругался и заявил, что я просто не умею говорить с людьми, потом, спросив, где находится гостиница, нацепил сандалии, в которых мы обычно выходим в сад, и помчался в поселок. Настал вечер, но он не вернулся. Я сидела и ждала его, приготовив его любимые печеные яблоки и омлет, даже лампочку в столовой заменила на более яркую, но брата все не было. Тут в кухню заглянула О-Саки.

— Барышня, я не знаю, как и быть. Он пьет сивуху, — приглушенным голосом сообщила она, как нечто чрезвычайно важное, выпучив еще больше и без того круглые, как у карпа, глаза.

— Сивуху? Ты имеешь в виду метиловый спирт?

— Да нет, никакой не метиловый, но…

— То, что он пьет, не повредит его здоровью?

— Нет, но…

— Так оставь его, пусть себе пьет.

О-Саки, поперхнувшись, кивнула и удалилась.

Я пошла к матушке.

— Он пьет у О-Саки, — сказала я ей, а она, криво улыбнувшись, ответила:

— Вот как. Наверное, с опиумом покончено… Поужинай одна. А потом приготовь, пожалуйста, постель для Наодзи. Постели ему посередине комнаты. Сегодня мы будем спать здесь втроем.

Мне захотелось плакать.

Поздно ночью, громко стуча ногами, вернулся Наодзи. Мы все устроились на ночь в одной комнате под общим пологом от москитов.

— Ты бы рассказал маменьке о том, как там было на юге, — попросила я, укладываясь.

— Да нечего рассказывать. Абсолютно нечего. А если что и было, то быльем поросло. Только и помню, как ехал в поезде по Японии и смотрел в окно на рисовые поля. Какие же они красивые! А больше ничего и не было. Гаси свет. Иначе я не засну.

Я погасила лампу. Лунное сияние потоком хлынуло в комнату.

На следующее утро Наодзи, развалившись на постели, курил, глядя на море.

— Я слышал, у вас что-то с языком? — вдруг спросил он, впервые соизволив обратить внимание на то, что матушке явно неможется. — Наверняка на нервной почве. Небось, спите с открытым ртом. Не годится так распускаться. Надели бы марлевую повязку. А еще лучше возьмите кусочек марли, пропитайте его каким-нибудь лекарством, хотя бы ливанолом, что ли, и засуньте под повязку.

Услышав это, я взорвалась.

— И как называется такое лечение?

— Я бы назвал его эстетическим.

— Но маменьке будет наверняка неприятно в повязке.

Я знала, что матушка не любит, когда у нее что-нибудь на лице, даже если это очки, а уж марлевая повязка…

— Ну как, маменька, будете носить повязку? — спросила я, а она совершенно серьезно ответила:

— Буду.

Я остолбенела. Похоже, она готова была верить всему, что говорит Наодзи, и слушаться его во всем.

После завтрака я, как велел Наодзи, смочила кусочек марли ливанолом и соорудила повязку, которую отнесла матушке. Она молча взяла повязку у меня из рук и, не вставая с постели, послушно закрепила тесемки за ушами. В этой повязке она показалась мне маленькой девочкой, и сердце мое болезненно сжалось.

После обеда Наодзи, заявив, что должен встретиться со своими токийскими друзьями и учителями-литераторами, облачился к костюм и, взяв у матушки две тысячи йен, отправился в Токио. И вот прошло уже полторы недели, а он все еще не вернулся. А матушка каждый день надевает марлевую повязку и ждет его.

— Замечательное лекарство этот ливанол. Когда я в повязке, язык совсем не болит, — улыбаясь, говорит она, но боюсь, что она выдает желаемое за действительное.

Недавно матушка заявила, что уже поправилась, и встала с постели, но аппетита у нее по-прежнему нет, говорит она тоже мало, и это меня беспокоит. Интересно, чем Наодзи занимается в Токио? Несомненно, захваченный водоворотом безумной столичной жизни, шатается по всяким злачным местам вместе с этим писателем Уэхарой… Чем больше я думала об этом, тем тяжелее делалось у меня на душе, похоже, в конце концов я окончательно расклеилась, иначе с чего бы я вдруг стала приставать к матушке с этими розами, а потом неожиданно для себя самой ляпнула эту ужасную фразу о детях?

Вскочив с места, я прошла в дом и, не зная, куда себя деть, рассеянно поднялась на второй этаж в европейскую комнату.

Эта комната была предназначена для Наодзи. Несколько дней тому назад я, посоветовавшись с матушкой и попросив нашего соседа Накаи помочь мне, перенесла сюда вещи Наодзи: его платяной шкаф, письменный стол, книжный шкаф, несколько деревянных сундуков, битком набитых книгами и тетрадями, словом все, что стояло прежде в его комнате на Нисикатамати. Расставлять шкафы и прочее мы не стали, оставив вещи лежать где попало: когда Наодзи вернется из Токио, он сам решит, куда что ставить. В результате комната оказалась завалена вещами так, что ступить было некуда. Вытащив из случайно подвернувшегося под руку сундука какую-то тетрадь, я прочла надпись на обложке: «Дневник Вечернего лика». Открыв тетрадь, стала читать. Похоже, эти записи были сделаны в то время, когда Наодзи принимал наркотики.

Такое чувство, будто тебя сжигают заживо. Нестерпимая боль, от которой хочется кричать, а ты не в силах выдавить ни слова, не в силах издать ни звука. Ад кромешный, какого еще не было и никогда не будет, ад беспримерный в истории человечества, глупо даже пытаться прикрыть чем-то эту страшную зияющую бездну.

Идеи? Ложь. Принципы? Ложь. Идеалы? Ложь. Порядок? Ложь. Искренность? Истина? Чистота? Все, все ложь. Говорят, глициниям в Усидзима тысяча лет, а глициниям в Кумано несколько веков, самые крупные грозди в Усидзима достигают девяти сяку[6], а в Кумано — пять сяку. Только в них, в этих цветах и ликует душа.

Я тоже — дитя человеческое. Я тоже живой.

Логика — есть любовь к логике. А не любовь к живому человеку.

Деньги и женщины. Логика, стушевавшись, спешит выскользнуть прочь.

Смелый вывод доктора Фауста о том, что одна улыбка девственницы дороже всех наук на свете, дороже истории, философии, образования, религии, законов, политики, экономики.

Наука — иное название для тщеславия. Усилия, направленные к тому, чтобы человек перестал быть человеком.

Клянусь бессмертным Гёте, я могу писать, и писать превосходно. Вы говорите о безупречной композиции, прекрасном чувстве юмора, умении растрогать читателя до слез или заставить его вытянуться в струнку… Смог бы я, поборов стыд, написать совершенное, с вашей точки зрения, произведение, нечто такое, что заслуживает чтения вслух, ну, скажем, что-то вроде титров к фильму? Вероятно, смог бы, но, по-моему, в таком понимании шедевра есть что-то мелочное. Только безумец, читая роман, может от избытка почтения вытянуться в струнку. Я бы ему посоветовал тогда вообще читать в парадном мундире. Да что говорить, чем лучше написанное, тем меньше в нем должно быть высокомерия. Я стану писать нарочно небрежно, неуклюже, мне бы только увидеть улыбку искреннего удовольствия на лице друга, — а там плюхнусь задом на землю, вскочу и прочь, прочь, смущенно почесывая затылок. Ах, видеть радость на лице друга в такую минуту!..

Несовершенная литература, несовершенный человек и так далее. Что же это за страсть, которая заставляет меня, схватив игрушечную трубу, дудеть во всю мощь: «Смотрите, все смотрите, перед вами первый дурак в Японии. Вам до него далеко! Будьте же здоровы!»

О мой друг, спешащий с видом превосходства шепнуть кому-нибудь на ушко: «Что вы, что вы, к сожалению, у него, бедняги, просто такая дурная привычка». О друг мой, ты и не знаешь, что любим. Да и откуда тебе знать?

Интересно, бывают ли нравственные люди?

Тягостные мысли.

Хочу денег.

А если их не будет —

Спокойной смерти во сне!

Я задолжал аптекарю уже тысячу йен. Сегодня потихоньку привел в дом оценщика из ломбарда и, проведя его в свою комнату, спросил: «Посмотрите, есть ли в этой комнате что-нибудь, что можно было бы заложить? Если есть, то забирайте. Мне срочно нужны деньги». Оценщик, даже не взглянув вокруг, буркнул: «Да ладно, ведь мебель-то не ваша». «Ну, раз так, то возьмите что-нибудь из этого, эти вещи я купил сам, на свои карманные деньги», — бодро сказал я, но среди всего моего хлама не нашлось ничего, что можно было бы заложить.

Вот, к примеру, гипсовый слепок руки. Это правая рука Венеры. Рука, похожая на цветок георгина, белоснежная рука, лежит себе на подставке. Но приглядись к ней, и ты содрогнешься, ибо эта ослепительно белая изящная ручка, с абсолютно гладких пальцев которой нельзя даже снять отпечатков, на ладони которой нет никаких линий, является воплощением стыдливости, стыдливости жгучей до потери дыхания! Ты увидишь в ее повороте совершенно нагую Венеру, внезапно застигнутую мужским взглядом, легкий возглас удивления, вихрь смущения, ужас собственной наготы, зардевшееся румянцем лицо, жар, охвативший все тело, и этот его удивительный изгиб… Но, разумеется, все это никому не нужный хлам. Человек из ломбарда оценил руку в пятьдесят йен.

Или вот еще, большая карта парижских предместий, целлулоидный волчок диаметром в один сяку, перо, которым можно выписывать знаки не толще волоса. В свое время каждой этой вещи я радовался как неожиданной диковине, но негодяй-оценщик расхохотался мне в лицо и заявил: «Я пошел». «Стойте!» — бросился я за ним и в конце концов, нагрузив неимоверным количеством книг, получил сумму в пять йен. На моих книжных полках нет почти ничего ценного, одни карманные издания в бумажных переплетах, к тому же купленные у букинистов, немудрено, что оценщик дал за них так мало.

Пять йен, чтобы расплатиться с долгом в тысячу. Точно таковы и мои реальные возможности в этом мире. И это не шутка.

Критикам, всегда готовым пройтись но моему поводу: «Декадент? Ну и что, раз без этого он не может жить», — я предпочитаю тех, кто походя бросит: «Чтоб ты сдох!» Просто и ясно. Но люди редко говорят: «Чтоб ты сдох!» Сквалыги, расчетливые лицемеры.

Справедливость? Вряд ли суть так называемой классовой борьбы именно в этом. Гуманность? Чушь! Уж я-то знаю. Низвергать других ради собственного благополучия. Убивать. Если это не смертный приговор, то что же? Нечего притворяться!

Среди людей нашего класса тоже ни одного порядочного. Слабоумные, мертвые души, скряги, бешеные собаки, фанфароны — эти имеются, будьте благонадежны! Струи мочи из заоблачной дали!

«Чтоб ты сдох!» Им даже таких слов для меня жалко.

Война. Война, которую ведет Япония, — отчаянные попытки выбраться из кучи дерьма. Умереть, захлебнувшись в куче дерьма? Ну уж нет. Лучше умереть от собственной руки.

Когда человек врет, он всегда делает серьезное лицо. Вот и нынешние наши руководители — сама серьезность! Тьфу!

Хочу иметь дело с людьми, которые не считают, что их все должны уважать.

Но, увы, такие никогда не захотят иметь дело со мной.

Когда я делал вид, что развит не по годам, люди шептались обо мне: «Вы знаете, он развит не по годам». Когда я изображал лентяя, люди шептались: «Вы знаете, он такой лентяй». Когда я притворялся, что не могу написать ни строчки, люди шептались: «Ах, он кончился как литератор». Когда я прикидывался лжецом, люди шептались: «Он лжец». Когда я выдавал себя за богача, люди шептались: «Он богач». Когда я напускал на себя равнодушие, люди шептались: «Ну и черствый же тип!» Но когда мне было действительно тяжело, и у меня вдруг вырывался невольный стон, люди шептались: «Строит из себя страдальца».

Вот уж, воистину, ни складу, ни ладу.

Неужели самоубийство и в самом деле единственный выход?

Как ни велики мои мучения, все же при мысли, что мне остается только покончить с собой, я не могу удержаться от рыданий.

А как вам история о юноше-студенте из Гейдельберга, который однажды весенним утром потихоньку повесился на ветке сливы, на ветке, украшенной несколькими одинокими цветками и освещенной первыми лучами солнца?

«Мама, поругай меня, пожалуйста!»

«За что тебя ругать?»

«Они говорят, я трус».

«Вот как? Ты — трус. Ну что, довольно?»

Мама невероятно добра. Стоит подумать о ней и хочется плакать. Своей смертью я прошу у нее прощения.

Простите меня! Хотя бы теперь, всего один раз простите меня!

Новогодний этюд

Птенцы журавля,

До сих пор не прозревшие,

С каждым годом,

Все растут и растут на глазах.

Смотрите, какие жирные.

Морфий, атромол, наркопон, пантопон, пабинал, панопин, атропин…

Что такое гордыня? Гордыня это…

Неужели человек, или нет, правильнее сказать, мужчина, не может жить без того, чтобы не думать, «я лучше всех», «у меня столько достоинств».

Ненавидеть людей и быть ненавидимым людьми. Состязание в остроумии.

Суровость = ощущение собственной глупости.

Так или иначе, ты жив, и уже поэтому наверняка мошенник. Письмо с просьбой о ссуде.

«Ответь.

Прошу тебя, ответь.

И пусть твой ответ будет непременно благоприятным.

Я поскуливаю в одиночестве, предугадывая разнообразные унижения.

Я не лицедействую. У меня и в мыслях такого нет.

Умоляю тебя.

Я готов умереть от стыда.

Я не преувеличиваю.

Ежедневно, ежечасно я жду ответа, и днем и ночью меня сотрясает озноб.

Не выбивай почву у меня из-под ног!

Я слышу, как из стен раздается сдавленный смех, ночи напролет я ворочаюсь на постели, не находя себе места.

Не заставляй меня терпеть такое унижение.

Моя дорогая сестра!»

Дочитав до этого места, я захлопнула дневник, затем, положив его на место, подошла к окну, распахнула его и, глядя вниз на затянутый белым дождевым туманом сад, стала вспоминать те далекие дни.

Да, прошло уже около шести лет. Из-за пристрастия Наодзи к наркотикам я развелась с мужем. Впрочем, нет, я не должна так говорить, если бы не было Наодзи с его наркотиками, нашлась бы другая причина, и раньше или позже я бы все равно развелась. Такой уж, видно, жребий выпал мне при рождении. Наодзи задолжал аптекарю и часто выпрашивал у меня деньги. Тогда я только что вышла замуж за Ямаки и не была свободна в своих тратах, к тому же я считала, что это очень дурно — тайком переправлять брату часть денег, которые муж давал мне на хозяйство. Поэтому, посоветовавшись со своей старой няней О-Сэки, которая последовала за мной в дом мужа, я решила продать свои браслеты, колье и платья. Брат прислал мне письмо, в котором просил денег, еще он писал: «Мне слишком стыдно видеться с тобой и даже разговаривать но телефону, поэтому прошу тебя, пусть О-Сэки отнесет деньги в дом писателя Уэхара Дзиро (надеюсь, что хотя бы имя его тебе известно) на Кёбаси. Многие считают Уэхару дурным человеком, но на самом деле он вовсе не такой, ему безусловно можно доверять, я договорился с ним, он немедленно известит меня по телефону. Обязательно сделай так, как я тебя прошу. Я не хочу, чтобы мама знала о моем состоянии. Я сделаю все, чтобы вылечиться, только не говори ей ничего. Как только получу от тебя деньги, тут же расплачусь с аптекарем и уеду куда-нибудь, хотя бы на нашу виллу в Сиобара, откуда вернусь к вам совершенно здоровым. Поверь мне. Расплатившись со всеми долгами, я сразу же перестану принимать наркотики. Клянусь Богом. Ты должна мне верить. Прошу, не говори ничего маме и пришли О-Сэки к Уэхаре». Я сделала так, как он просил: вручила деньги О-Сэки и тайком отправила ее в дом Уэхары, но все клятвы моего братца оказались обычным враньем, ни на какую виллу он не поехал, состояние его ухудшалось, от него снова и снова приходили отчаянные письма с обещаниями бросить наркотики, я не могла их читать, столько в них было безысходности, и хотя я знала, что скорее всего он опять обманет меня, все-таки посылала О-Сэки продать очередную брошку и отнести деньги Уэхаре.

— Что за человек этот Уэхара? — как-то спросила я ее.

— Маленький, тщедушный, с дурным цветом лица, на редкость неприятный тип, — ответила О-Сэки. — Впрочем, его почти не бывает дома, — продолжала она, — обычно там только его жена и дочка лет семи. Жену нельзя назвать красавицей, но она очень приветливая и, судя по всему, порядочная женщина. Уж ей-то можно доверить деньги со спокойной душой.

Если сравнить меня тогдашнюю со мной теперешней… Впрочем, нет, глупо и сравнивать, я была совершенно другим человеком, легкомысленным, беспечным… Но даже тогда я не находила себе места от беспокойства: брат донимал меня просьбами о деньгах, и с каждым разом сумма, которую он называл, становилась все больше. И вот однажды, возвращаясь из театра Но, я отпустила автомобиль на Гиндзе, пешком дошла до Кёбаси и отыскала дом, где жил Уэхара.

Я застала его дома, он сидел в одиночестве, читая газету. На нем было легкое клетчатое кимоно и синяя куртка хаори. В тот первый раз он произвел на меня странное впечатление: я никак не могла понять, кто передо мной — то ли старик, то ли юноша, то ли какой-то диковинный неведомый зверь?

— Жены нет, они с дочкой пошли за пайком… — сказало это чудище немного гнусавым голосом, резко отсекая друг от друга слова.

Похоже, что Уэхара принял меня за подругу жены. Когда я объяснила, что я сестра Наодзи, он ухмыльнулся. Мне почему-то вдруг стало холодно.

— Может, лучше выйдем? — сказал он, уже набрасывая на плечи просторный плащ. Вытащив из ящика новые гэта[7], он надел их и быстро пошел по коридору впереди меня.

Зима началась совсем недавно, на улице было темно. Дул холодный ветер. Казалось, он дует откуда-то с реки Сумида. Уэхара — правое плечо вперед — сквозь ветер молча шел в сторону Цукидзи. Я едва поспевала за ним.

Обогнув Токийский театр, мы вошли в стоявшее за ним здание и спустились на нижний этаж. В узкой и длинной комнатенке стояло несколько столов, за ними небольшими группками сидели люди, неторопливо потягивающие сакэ.

Уэхара пил сакэ из высокого бокала. Попросив принести бокал и для меня, он предложил мне выпить. Я выпила два бокала, но ничего не почувствовала.

Уэхара пил сакэ, курил и молчал. Я тоже молчала. Впервые в жизни я оказалась в таком месте, но чувствовала себя вполне легко и свободно.

— Лучше бы он пил…

— Простите?

— Я имею в виду вашего брата. Ему было бы лучше переключиться на спиртное. Знаете, я тоже когда-то был наркоманом. Люди относятся к этому крайне отрицательно. А алкоголь — казалось бы, примерно то же самое, — но тут они готовы проявлять снисходительность. Хотите, я сделаю из вашего брата алкоголика?

— Один раз я видела алкоголика. Это было на Новый год. Я собиралась куда-то ехать, вышла из дома, и вижу — в машине, развалившись на переднем сиденье, спит приятель нашего шофера, лицо у него багрово-красное, и он громко храпит. Я закричала, а шофер говорит: «Что поделаешь, алкоголик». Он вытащил его из машины, взвалил на плечи и отнес куда-то. Тело болталось, будто мешок без костей, при этом он еще ухитрялся что-то бормотать… Это был первый алкоголик, которого я видела. Занятное зрелище.

— Я ведь тоже алкоголик.

— Но не настолько же…

— Впрочем, и вы тоже.

— Вовсе нет! Я просто видела алкоголика, это ведь далеко не одно и то же.

Тут Уэхара впервые за все время добродушно улыбнулся.

— Ну тогда и вашему брату скорее всего будет трудно сделаться алкоголиком. Так или иначе, для него это лучший выход. Пойдемте отсюда. Наверное, вам не стоит опаздывать?

— Да нет, ничего.

— Откровенно говоря, мне здесь не нравится. Такая теснотища! Эй, официантка! Счет!

— Может быть, слишком дорого? У меня есть с собой немного денег…

— А, ну тогда вы и расплачивайтесь.

— Боюсь только, не хватит.

Я заглянула в сумочку и сообщила Уэхаре, сколько у меня с собой денег.

— Ну, не говорите глупостей, с такими деньгами можно обойти еще несколько мест, — скривился Уэхара, потом расхохотался.

— Может, вы хотите пойти еще куда-нибудь? — спросила я, а он совершенно серьезно покачал головой.

— Нет, довольно. Я поймаю для вас такси, вам пора.

Мы стали подниматься по темной лестнице наверх. На пол-пути Уэхара, шедший на шаг впереди меня, вдруг резко повернулся и быстро поцеловал меня. Я приняла его поцелуй с плотно сомкнутыми губами.

Я не испытывала по отношению к Уэхаре никакого чувства, и тем не менее с того момента у меня появилась «тайна». Стуча ногами, Уэхара взлетел вверх но ступенькам, я медленно поднялась вслед за ним, ощущая какую-то странную невесомость. Мы вышли на улицу, и я почувствовала на щеках приятное дуновение влажного ветра. Уэхара поймал для меня такси, и мы молча расстались.

Я тряслась в такси, и мне казалось, что мир вокруг меня вдруг расширился и стал бескрайним, как океан.

— У меня есть любовник, — сказала я однажды мужу. В тот день, устав от ею постоянных попреков, я чувствовала себя особенно подавленной.

— Знаю. Это Хосода? Неужели ты не можешь решительно порвать с ним?

Я промолчала.

С тех пор муж при каждой ссоре обязательно припоминал мне это. «Довольно с меня», — решила я. Так бывает, когда начинаешь кроить себе платье из неподходящей ткани: раскроенные куски невозможно соединить обратно, поэтому единственное, что остается, это выбросить ткань и, купив новую, начать все сначала.

— Может, и ребенок… — однажды ночью сказал муж, и я содрогнулась от ужаса.

Теперь-то я понимаю, что мы просто были тогда слишком молоды — и муж, и я. Я еще никогда ни в кого не влюблялась. Вообще не понимала, что такое любовь. Я просто была без ума от картин Хосоды, вот и болтала направо и налево всякий вздор, вроде: «как, верно, прекрасно быть женой такого талантливого человека», «выходить замуж стоит только за человека с таким вкусом, иначе брак не имеет никакого смысла»… Разумеется, мои слова были истолкованы превратно, а я еще подлила масла в огонь тем, что как-то совершенно спокойно заявила во всеуслышанье (это я-то, которая еще не знала любви), что люблю Хосоду, и даже не подумала как-то смягчить сказанное. Я все больше запутывалась, дошло до того, что даже младенец, который мирно почивал тогда в моей утробе, навлек на себя подозрения мужа, постепенно странное оцепенение овладело мной, все вокруг стало мне безразлично, и хотя никто вслух не произносил слово «развод», я, взяв с собой О-Сэки, вернулась к матушке. Потом мой ребенок умер, я, заболев, слегла, и мои отношения с Ямаки были окончательно разорваны.

Возможно, Наодзи чувствовал себя в какой-то степени виноватым, во всяком случае он кричал, что хочет умереть, рыдал, доводя себя до исступления. Я спросила, сколько он задолжал аптекарю, выяснилось, что совершенно невероятную сумму. И это при том, что, как я узнала гораздо позже, он обманул меня, так и не назвав настоящей цифры. Настоящая сумма его долга превышала названную им примерно в три раза.

— Я виделась с Уэхарой. Очень милый человек, — как-то сказала я брату. — Почему бы тебе не выпить с ним? Сакэ ведь такое дешевое. На сакэ я всегда смогу тебе давать. И о долге своем не беспокойся. Как-нибудь обойдется.

Похоже, мои слова очень обрадовали брата, во всяком случае в тот же вечер он взял у меня денег и умчался в гости к Уэхаре.

Может быть, наркомания — это болезнь духа. Я похвалила Уэхару, потом, взяв у Наодзи его книгу и прочтя ее, заявила, что он прекрасный писатель. Брат был очень доволен, хотя, конечно же, не преминул усомниться в моей способности понять прочитанное. Потом он стал предлагать мне другие писания Уэхары, и я, сама того не заметив, увлеклась и втянулась, мы с Наодзи только и говорили, что об Уэхаре, каждый вечер брат с многозначительным видом отправлялся на Кёбаси, словом, создавалось впечатление, что план Уэхары увенчался успехом, и он действительно переключился на спиртное.

Что касается долга аптекарю, то я решила тайком посоветоваться с матушкой. Она некоторое время молчала, закрыв лицо рукой, потом подняла голову и, печально улыбнувшись, сказала: «Ничего не поделаешь, придется выплачивать понемногу каждый месяц, неизвестно, на сколько лет это растянется, но другого выхода у нас нет…»

И вот, с тот времени прошло уже шесть лет.

«Вечерний лик». Да ведь и брату, наверное, нелегко. Он до сих пор в тупике и не имеет понятия, как из него выбраться. Вот и пьет каждый день, думая только о смерти.

Интересно, а что если бы он окончательно свернул на дурную дорогу и, очертя голову, пустился во все тяжкие? Возможно, тогда ему было бы легче.

В той тетради было написано: «Интересно, бывают ли нравственные люди?» И теперь мне начинает казаться, что все мы безнравственны — и я, и дядюшка, и даже матушка. Может, под безнравственностью он имел в виду благодушие?

4

Я долго терзалась, не зная — писать Вам или нет. Но вот сегодня утром в памяти вдруг всплыли слова Иисуса: «Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби», и, неожиданно воспряв духом, я решила написать Вам письмо. Я сестра Наодзи. Вы, наверное, забыли меня, если так, то постарайтесь вспомнить.

Наверное, я должна просить у Вас прощения за брата, боюсь, в последнее время он слишком часто докучает Вам своим присутствием. (Правда, я считаю, что абсурдно просить прощения за другого, ведь все, что человек делает, в конце концов, касается только его самого.) На этот раз я хочу обратиться к Вам с просьбой, которая касается не Наодзи, а меня. Я слышала от Наодзи, что Ваш дом на Кёбаси был разрушен и теперь Вы живете в другом месте, кажется, где-то в пригороде Токио. У меня даже возникла мысль навестить Вас в Вашем новом жилище, но в последнее время матушке опять стало хуже, и я никак не могу уехать в Токио, оставив ее одну. Поэтому я решила написать.

Мне нужен Ваш совет.

Возможно, то, о чем я хочу говорить с Вами, в каком-ни-будь «Руководстве для женщин» будет расценено как вопиющее нарушение всех приличий, но я, нет, мы больше не можем жить по-прежнему, поэтому я и осмелилась обратиться к Вам, человеку, которого Наодзи уважает, как никого другого. Я буду с Вами предельно откровенна и надеюсь, что, выслушав меня, Вы не откажете мне в совете.

Я не в силах и дальше жить той жизнью, которой живу. И это вовсе не каприз, мы трое действительно не можем больше так жить.

Вчера я терзалась, меня бросало то в жар, то в холод, я задыхалась, не находила себе места. Вскоре после обеда из поселка, не обращая внимания на дождь, пришла девушка с мешком риса на спине. Я, как мы договорились, отдала ей кое-какую одежду. Потом, сидя друг против друга, мы пили в столовой чай, и она сказала самым будничным тоном:

— Сколько вы еще сможете протянуть, продавая одежду?

— Полгода, от силы год, — ответила я. Потом, прикрыв лицо рукой, пробормотала:

— Мне все время хочется спать, ах, почему же так хочется спать?..

— Вы просто устали. Это от нервного истощения.

— Наверное.

На глазах моих навернулись слезы, и в тот же миг в памяти внезапно всплыли слова «реализм» и «романтизм». Я никогда не смотрела на вещи реалистически. «Интересно, сколько еще мы сможем жить так, как живем теперь?» — подумала я, и но телу побежали мурашки. Матушка больна и большую часть времени проводит в постели. Наодзи, как Вам известно, в крайне тяжелом душевном состоянии. Когда он живет здесь, то не вылезает из местного питейного заведения, а раз в три дня забирает деньги, которые нам удается получить за одежду, и уезжает в Токио. Но самое ужасное не это. Я очень живо представляю себе, что если буду и дальше влачить такое существование, сама моя жизнь начнет разлагаться, как разлагается прямо на дереве лист банана, и от этого мне становится страшно. Я не могу этого вынести. Поэтому я хочу бежать от такой жизни, пусть это и будет вопиющим нарушением заповедей «Руководства для женщин». Именно поэтому мне и нужен Ваш совет.

Я собираюсь объявить о своем решении матушке и брату. Я хочу прямо сказать им, что у меня роман с одним человеком, уже давно, что я хочу уйти из дома и жить отдельно от семьи, став его любовницей. Вы наверняка знаете этого человека. Его инициалы М. Ч. Всегда, когда мне бывает тяжело, мне хочется броситься к нему и умереть от любви рядом с ним.

У этого М. Ч. так же, как и у Вас, есть жена и дети. Думаю, есть и подруги, гораздо более красивые и молодые, чем я. Но у меня такое чувство, что единственная для меня возможность выжить — это уйти к нему. Я никогда не виделась с его женой, но, похоже, она очень добрая и милая. Когда я думаю о ней, я кажусь себе самой скверной женщиной на свете. Но все равно, моя теперешняя жизнь настолько ужасна, что я не могу отказаться от своего намерения, я решилась вверить свою судьбу М. Ч. Я хочу стать мудрой, как змея, простой, как голубь, я буду бороться за свою любовь. Уверена, что никто не поддержит меня, ни матушка, ни брат, ни один человек из общества. А вы? Мне хочется плакать при мысли, что теперь я должна сама принимать решения, сама действовать, другого выхода у меня нет. А ведь я никогда в жизни не делала ничего подобного. Я долго ломала голову, размышляя, нет ли способа заручиться благожелательным отношением окружающих, я думала об этом так напряженно, как если бы решала невероятно сложную алгебраическую задачу с определением общего множителя, в какой-то миг мне показалось, что я ухватилась именно за тот кончик нити, который поможет мне без особого труда быстро распутать весь клубок, и на сердце у меня сразу стало легко и весело.

Но как относится ко мне столь любезный моему сердцу М. Ч.? Эта мысль повергает меня в уныние. Выходит, я навязываюсь ему… Правда, никто не может сказать, что я хочу насильно женить его на себе, но набиваться в любовницы тоже как-то… Ведь если М. Ч. решительно отвергнет меня, все будет кончено. И здесь я расчитываю на Вашу помощь. Не могли ли бы Вы сами задать ему этот вопрос? В один прекрасный день, шесть лет тому назад, моя душа вдруг озарилась еле заметной бледной радугой. Ее нельзя назвать ни влюбленностью, ни любовью, но с того дня она ни на миг не покидала меня, наоборот, становилась все ярче, все многоцветнее. Радуга, пересекающая очистившееся после грозы небо, быстро тускнеет и исчезает, но радуге, засиявшей в сердце человеческом, похоже, не дано померкнуть. Прошу Вас, задайте М. Ч. только один вопрос: каковы его истинные чувства ко мне? Похожи ли они на радугу, повисшую после дождя? На радугу, след которой давно растаял в небе?

Если так, то и я должна погасить свою радугу. Но боюсь, что она угаснет только после того, как угаснет моя жизнь. Надеюсь на Ваш ответ.

Господину Уэхара Дзиро. (Моему Чехову. М. Ч.)

За последнее время я немного пополнела. Не думаю, что во мне появилось что-то грубое, животное, скорее, я стала больше похожей на человека. За лето я прочла только один роман Лоуренса.

Я не получила от Вас ответа, поэтому пишу еще раз. В моем предыдущем письме было слишком много лукавства, змеиного коварства, Вы, должно быть, разорвали его и были совершенно правы. Я и в самом деле постаралась пустить в ход всю свою хитрость, она проглядывает в каждой строке. Вы, верно, подумали, что я написала это письмо, рассчитывая на Вашу помощь, исключительно ради денег. Не стану этого отрицать, скажу только, что, если бы я хотела сделаться чьей-нибудь содержанкой, я вряд ли выбрала бы Вас, уж простите. И без Вас вокруг полным-полно богатеньких старцев, готовых поддержать бедную девушку. Правда-правда, вот и совсем недавно мне сделали что-то вроде предложения. Думаю, Вы знаете этого человека. Ему уже седьмой десяток, он вдовец, то ли член Художественной Академии, то ли еще чего-то, в общем, человек весьма почтенный. Так вот, этот почтенный человек явился к нам в деревню только ради того, чтобы заполучить меня. Раньше он жил неподалеку от нашего дома на Нисикатамати, и мы иногда встречались по-соседски. Однажды, помнится, был осенний вечер, мы вдвоем с матушкой проезжали мимо его дома на автомобиле и увидели, что он в задумчивости стоит у ворот. Когда матушка кивнула ему из окна автомобиля, его малоприятное бледное лицо вдруг вспыхнуло густым румянцем.

— Может, он влюблен? — пошутила я. — Уж не в вас ли, маменька?

Но матушка спокойно обронила:

— Не говори так, он великий человек.

В нашем доме всегда с уважением относились к художникам.

Так вот, наш мэтр несколько лет назад потерял жену и через одного родовитого знакомого дядюшки Вада — такого же завзятого театрала, как он — обратился с предложением к матушке, а матушка предоставила мне возможность самой ответить ему. Недолго думая, я тут же написала, что пока не хочу выходить замуж.

— Я ведь могу ему отказать?

— Что ж… Я знала, что из этого ничего не выйдет.

Тогда мэтр жил в Каруидзаве, куда я и отправила письмо с отказом, а еще через день он, разминувшись с письмом и поэтому ничего не зная о моем ответе, вдруг совершенно неожиданно появился сам. Судя по его словам, он ехал по делам на источники в Идзу и по дороге решил заехать к нам. Наверное, все художники таковы, ведут себя, как балованные дети, совершенно не считаясь с возрастом.

Матушка плохо себя чувствовала, поэтому к гостю вышла я и, угостив его чаем в китайской гостиной, сказала:

— Думаю, мое письмо с отказом уже ждет вас в Каруидзаве. Я все хорошо обдумала…

— Вот как… — нервно сказал он и, вытирая со лба пот, добавил: — И все же прошу вас подумать еще раз. Может быть — как бы это сказать получше? — в браке со мной вы не обретете так называемой возвышенной любви, но зато в моих силах подарить вам счастье обеспеченной жизни. Уж это-то я могу обещать. Извините за откровенность…

— Счастье, о котором вы говорите, выше моего понимания. Простите, наверное, это дерзко с моей стороны… Но, знаете, Чехов в одном из писем жене писал: «Роди мне ребенка, я хочу, чтобы ты родила нашего ребенка». А кто-то, кажется, Ницше, в своем эссе говорит о женщине, от которой хотел бы иметь детей. Я хочу, чтобы у меня были дети. Что касается счастья, то тут уж как повезет. Мне, конечно, нужны деньги, но я вполне могу ограничиться суммой, необходимой на воспитание детей.

На лице мэтра появилась странная улыбка.

— Вы удивительная женщина, — сказал он, — люди редко называют вещи своими именами. Вы бы могли стать для меня источником нового вдохновения.

Он говорил с пылкостью, неподобающей его возрасту. Я даже подумала о том, что, если бы я и в самом деле стала источником нового вдохновения для этого замечательного художника, моя жизнь, несомненно, обрела бы смысл, но я никак не могла представить себя в его объятиях.

— И вам было бы все равно, что в моем сердце нет никакой любви? — улыбаясь, спросила я, и он ответил совершенно серьезно:

— От женщины нельзя ничего требовать. Довольно, что она просто живет рядом.

— Но для такой женщины, как я, брак немыслим, если нет любви. Я уже не ребенок. В следующем году мне будет тридцать, — сказала я и неожиданно для себя самой смутилась.

Тридцать лет. Мне вдруг вспомнились слова из давно прочитанного французского романа: «До двадцати девяти лет женщина источает аромат девственности. Но тело тридцатилетней женщины лишено этого аромата». Невыносимая тоска вдруг овладела мной, я посмотрела в окно и увидела море. Под лучами полуденного солнца оно ярко сверкало, словно осколок стекла. Помню, что дойдя до этой фразы, я кивнула, ибо была совершенно согласна с автором. Тогда я была уверена, что после тридцати женщина перестает быть женщиной. Ах, какое прекрасное то было время! Наверное, по мере того, как один за другим исчезали окружавшие меня предметы роскоши — браслеты, ожерелья, платья, — аромат девственности, исходивший из моего тела, становился все слабее, пока не исчез совсем. Малообеспеченная женщина средних лет. Отвратительно! Но ведь и женщина средних лет имеет право быть женщиной. Я поняла это совсем недавно. Помню, как моя учительница английского, англичанка, уезжая в Англию, говорила мне девятнадцатилетней:

— Вам нельзя влюбляться. Вы будете очень несчастны, если полюбите. Во всяком случае, не позволяйте себе этого, пока не повзрослеете. Дождитесь, когда вам будет тридцать, тогда и влюбляйтесь.

Мне тогдашней все это казалось диким, совершенно непонятным…

— До меня дошли слухи, что вы собираетесь продавать этот дом? — вдруг с недоброй усмешкой спросил мэтр.

Я засмеялась.

— Извините. Мне вдруг вспомнился «Вишневый сад». А что, вы готовы его купить?

Очевидно, поняв мой намек, мэтр замолчал, сердито скривив рот.

Разговоры о том, чтобы продать нашу аристократическую усадьбу за пятьсот тысяч новых йен, действительно велись, но они так ничем и не закончились. Быть может, какие-то слухи дошли и до мэтра. Однако выступать перед нами в роли Лопахина ему было явно не по душе, настроение у него окончательно испортилось, и, поговорив еще немного на разные светские темы, он уехал.

Уверяю Вас, я вовсе не хочу, чтобы Вы стали Лопахиным. Я просто прошу Вас не противиться домогательствам со стороны не очень молодой женщины.

Я впервые увидела Вас очень давно, шесть лет назад. Тогда я еще ничего о Вас не знала. Вы для меня были только наставником брата, причем наставником, не вызывающим особого доверия. Помните, как мы вдвоем пили сакэ из бокалов? Вы еще позволили себе тогда небольшую шалость, которую я приняла совершенно спокойно. Мне просто вдруг сделалось легко-легко. Я не задумывалась над тем, нравитесь ли Вы мне или не нравитесь. Потом, стараясь сделать приятное брату, я стала брать у него Ваши книги. Кое-что показалось мне интересным, кое-что — не очень, я не слишком усердный читатель, но за эти шесть лет — трудно сказать, с какого точно времени это началось — мысли о Вас словно туманом окутали мою душу. Мне вдруг с необыкновенной отчетливостью вспомнилось то, что случилось с нами, когда мы поднимались по лестнице, ведущей из подвала на улицу, и у меня возникло какое-то странное ощущение, что именно тогда и определилась вся моя дальнейшая судьба. Меня с неудержимой силой повлекло к Вам, и, подумав, что это, наверное, и есть любовь, я тихо заплакала, почувствовав себя такой беспомощной, такой одинокой. Вы совсем не похожи на других мужчин. Не думайте, что я просто влюбилась в писателя, как Нина из «Чайки». Я не из тех девиц, которые бредят литературой и литераторами, мне не хотелось бы, чтобы Вы сочли меня обычной поклонницей. Я хочу от Вас ребенка.

Возможно, если бы мы встретились много лет назад, когда и Вы были один, и я еще не вышла замуж за Ямаки, мы бы могли пожениться, и мне не пришлось бы теперь так страдать… Впрочем, я уже примирилась с мыслью, что мне никогда не стать Вашей женой. Грубое насилие прети г мне, я не собираюсь ни у кого Вас отнимать. Я согласна быть Вашей содержанкой (мне ужасно не нравится это слово, я хотела было написать «любовницей», но ведь, если называть вещи своими именами, «содержанка» — более точно). Вот только, насколько мне известно, содержанкам тоже приходится несладко. Говорят, что их бросают, как только они становятся ненужными. Что мужчины, перевалив за шестой десяток, как правило, возвращаются к законным женам. Еще на улице Ниснкатамати я не раз слышала, как старые служанки говорили: «Что угодно, только не в содержанки». Но ведь в нашем случае все совсем по-другому, не так как у всех. Ведь для Вас самое главное — это все-таки Ваша работа. И если Вы меня любите, для Вашей работы будет только лучше, если мы будем вместе. Ваша жена должна это понять. Не исключено, что мои аргументы покажутся Вам странными и не очень убедительными, но я уверена в своей правоте.

Дело за Вами. Любше ли Вы меня или не любите? Может, я Вам совершенно безразлична? Я очень боюсь Вашего ответа, но я должна задать Вам этот вопрос. В прошлом письме я навязывалась Вам в любовницы, это тоже можно рассматривать, как домогательство со стороны уже немолодой женщины, но ведь все домогательства, в сущности, не Ихмеют никакого значения. Если Вы не ответите, я и дальше буду влачить это никчемное, вялое существование, доводя себя до физического и нервного истощения. Все бессмысленно, если Вы не скажете мне ни слова.

Мне вдруг пришло в голову, что несмотря на любовные интриги, которые Вы изображаете в своих романах, несмотря на закрепившуюся за Вами славу отъявленного негодяя, на самом деле Вы являетесь воплощением здравого смысла. Я не понимаю, что такое здравый смысл. По-моему, жизнь хороша только тогда, когда ты можешь делать то, что тебе хочется. Я хочу родить Вашего ребенка. Я не хотела бы ребенка ни от кого другого, ни при каких обстоятельствах. Потому-то я и прошу Вашего совета. Если Вы понимаете меня, ответьте мне. Скажите прямо и откровенно, что Вы думаете по этому поводу.

Дождь перестал, поднялся ветер. Три часа дня. Сейчас я пойду отоваривать карточки на сакэ (шесть го[8]). Еще десять минут, и я отправлюсь в поселок с сумкой, в которой лежат две бутылки из-под рома и с этим письмом, спрятанным в кармане на груди. Полученное сегодня сакэ я не отдам брату. Я выпью его сама. Каждый вечер стану пить по одному бокалу. Сакэ следует пить бокалами, тут вы совершенно правы.

Не хотите меня навестить?

Господину М. Ч.

Сегодня снова идет дождь. Капли, невидимые взору, сливаются в сплошной туман. Я целыми днями сижу дома, жду Вашего ответа, но его все нет. О чем Вы думаете, в самом деле? Может быть, мне не следовало упоминать в прошлом письме того мэтра? Наверное, Вы подумали, что я сделала это нарочно, желая пробудить в Вас ревность. Но с этим все кончено. Мы недавно с матушкой как раз смеялись по этому поводу. У нее последнее время болит язык, но она по совету Наодзи прибегла к «эстетическому методу лечения», в результате боль прошла, и теперь она здорова.

Только что я выходила на веранду и, глядя на завивающийся в воронки дождевой туман, пыталась представить себе, о чем Вы сейчас думаете.

— Молоко уже вскипело, иди, — раздался из столовой голос матушки. — Сегодня так холодно, я подумала, чем горячее, тем лучше.

Мы пили в столовой горячее молоко, от которого поднимался пар, и обсуждали недавний приезд мэтра.

— Ведь мы с ним совершенно не подходим друг другу, правда? — спросила я, и матушка спокойно ответила:

— Не подходите.

— Может быть, он и не такая плохая партия… Если учесть, что я слишком капризна и в принципе не имею ничего против художников, а у него к тому же, и это самое главное, вполне приличное состояние… И все-таки это невозможно.

Матушка улыбнулась.

— Ты ужасная женщина, Кадзуко. Говоришь, невозможно, а сама столько времени болтала с ним о чем-то, причем с явным удовольствием. Я тебя не понимаю.

— Но мне было интересно! Я бы о многом еще хотела с ним поговорить. У меня дурные манеры, да?

— Да нет, Кадзуко, просто ты слишком наседаешь на людей. Липнешь, как смола.

Сегодня у матушки очень хорошее настроение.

Посмотрев на мои волосы, которые я вчера впервые собрала в пучок, она заметила:

— Весьма неудачная прическа. Будь у тебя поменьше волос… Твой пучок слишком велик, так и хочется увенчать его золотой короной.

— Вот досада! Но разве не вы, маменька, говорили, что у меня такая красивая шея, что грех ее прятать?

— Уж такие-то вещи ты всегда запоминаешь!

— Разумеется, я никогда не забываю ни малейшего одобрительного слова, сказанного в мой адрес. Ведь такое приятнее помнить, чем забывать.

— Мэтр тоже говорил тебе комплименты?

— Конечно! Потому-то я так к нему и прилипла. «Вы источник моего вдохновения…» О, нет, это невыносимо! Я люблю художников, но это ужасно, когда человек так задается! Будто он невесть кто!

— А что за человек учитель Наодзи?

Я похолодела.

— Точно не знаю, но раз он учитель Наодзи, то наверняка у него на лбу написано, что он совершенно безнравственный человек.

— Написано на лбу? — пробормотала матушка, довольно прищурившись.

— Интересное выражение, правда? Ведь человек, у которого что-то написано на лбу, сразу становится безопасным. Даже трогательным, будто котенок с колокольчиком на шее. Страшны те, у которых на^бу ничего не написано.

— Наверное, ты права.

Мне стало так легко, так радостно, будто мое тело, вдруг обратившись в дым, устремилось к небу. Вы понимаете? Понимаете, почему мне стало так легко? Если не понимаете, тогда… Я ударю Вас.

Может быть, Вы все-таки как-нибудь приедете к нам в гости? Я, конечно, могла бы попросить Наодзи, чтобы он привез Вас, но это будет выглядеть неестественно, даже странно, лучше если Вы приедете сами, ну, будто вдруг возникла у Вас такая прихоть. Вы можете приехать с Наодзи, но я бы предпочла, чтобы Вы приехали один, и лучше, если Наодзи будет в это время в Токио. Если он окажется дома, все кончится тем, что он полностью завладеет Вами и потащит к О-Саки. Любить художников и литераторов у нас в роду. К примеру, в нашем доме в Киото подолгу жил Корин, там сохранились расписанные им стены. Поэтому матушка тоже наверняка Вам обрадуется. Думаю, Вас разместят в европейской комнате на втором этаже. Не забудьте погасить свет. Я поднимусь к Вам по темной лестнице со свечой в руке… Нельзя? Я слишком забегаю вперед?

Я люблю безнравственных людей. Люблю тех, у которых на лбу написано, что они аморальны. Я бы и сама с удовольствием стала безнравственной, и пусть это будет написано у меня на лбу. Мне кажется, что только тогда я смогу выжить. Вы, наверное, самый безнравственный человек в Японии. Брат говорит, что у Вас много злопыхателей, что Вас обвиняют во всех смертных грехах, называют грязным негодяем, но когда я слышу это, то еще больше влюбляюсь в Вас. У вас наверняка есть многочисленные подружки, но теперь Вы будете любить меня одну, правда? Я пытаюсь заставить себя не думать об этом, но не могу. Мы станем жить вместе, и каждый день Вы будете с радостью садиться за свой письменный стол. Еще когда я была маленькой девочкой, мне часто говорили: «Когда ты рядом, забывается все неприятное». Я не знаю человека, который относился бы ко мне с неприязнью. Все любят и балуют меня, и так было всегда. Вы тоже обязательно полюбите меня, я в этом уверена.

Хорошо бы увидеть Вас. Я больше не буду ждать от Вас ответа. Я хочу видеть Вас. Самый простой способ Вас увидеть, это отправиться в Токио, но это совершенно невозможно, ведь матушка — больной человек, и я должна быть постоянно при ней, выполняя роль сиделки и служанки одновременно. Прошу Вас, приезжайте к нам. Я хочу хоть одним глазком увидеть Вас. И когда я увижу Вас, я все пойму. Взгляните на морщинки, возникшие в уголках моего рта. На эти следы, оставленные нашей суровой действительностью. Мое лицо куда лучше слов расскажет Вам о том, что происходит в моей душе.

В первом своем письме я писала о радуге, засиявшей в моей груди. В этой радуге нет ничего изысканного, она непохожа на мерцающие огоньки светлячков, непохожа на свет далеких звезд. Будь мое чувство таким же отстраненно-смутным, я бы так не страдала, я бы сумела выбросить Вас из своего сердца. Моя радуга — это охваченный пламенем мост. Любовь пылает в моей груди, сжигая ее. Даже наркоман, лишенный привычной дозы, не испытывает таких страшных мучений. Я уверена, что не ошибаюсь, что не делаю ничего дурного, но иногда меня посещает страшное подозрение: «А не совершаю ли я чудовищную глупость?» — и я содрогаюсь от ужаса. А иногда закрадывается мысль: «Уж не схожу ли я с ума?» Но несмотря на постоянно раздирающие меня сомнения, бывают моменты, когда я способна строить планы, причем строить их вполне хладнокровно. Прошу Вас, приезжайте ко мне. Вы можете приехать в любой день, когда Вам удобно. Я никуда не выхожу из дома и всегда жду Вас. Верьте мне.

Мы встретимся снова, и Вы откровенно скажете мне, как ко мне относитесь. Вы зажгли пламя, полыхающее в моей груди, и Вам его тушить. Мне одной это не под силу. Только бы снова увидеть Вас, только бы увидеть, тогда я спасена. Вот если бы мы жили во времена «Манъёсю»[9] или «Повести о Гэндзи»[10], тогда мои слова никого бы не удивили! Мечты, мои мечты! Стать Вашей содержанкой, стать матерью Вашего ребенка!

Такое письмо прочтет с презрением лишь тот, кто способен с глумливой усмешкой следить за тем, как женщина старается выжить. Лишь тот, кто способен издеваться над чужой жизнью. Я не хочу больше задыхаться в затхлом воздухе гавани, я поднимаю свой парус, и не страшны мне никакие бури. Опущенные паруса грязны. И все эти глумливые насмешники — опущенные паруса. Они не могут мне помешать.

У меня тяжелый характер. Но из-за него больше всех страдаю я сама. Какой абсурд, когда досужие наблюдатели, никогда не испытывавшие подобных страданий, берутся меня осуждать, уныло свесив свои безобразные паруса! Я не желаю, чтобы кто-то посторонний равнодушно копался в моих мыслях, моих идеях! У меня нет никаких идей! Никогда никакая идея, никакая философия не заставили бы меня шевельнуть пальцем!

Я прекрасно знаю, что все эти так называемые порядочные, уважаемые люди — лгуны, все они фальшивы насквозь. Я не верю мнению света! Я с теми, у кого на лбу написано «безнравственный человек». Я с ними. Только на их кресте я готова принять смерть. И пусть толпы людей уничтожают меня презрением, я скажу им снова и снова: «У вас на лбу ничего не написано, поэтому из всех безнравственных людей, вы самые опасные».

Вы понимаете меня?

Любят без всяких причин. Но, боюсь, я слишком увлеклась резонерством. Кажется, я иду по стопам своего братца. Я просто жду Вас. Я хочу еще раз Вас увидеть. Вот и все.

Ждать. Ах, человеку дано испытать столько разных чувств — радость, гнев, печаль, ненависть, но все эти чувства составляют не более одного процента человеческой жизни, все остальное время человек просто ждет, разве не так? Я жду с замирающим сердцем — вот сейчас, сейчас зазвучат в коридоре шаги счастья… Пустота. Ах, как печальна жизнь! Ведь не зря многие думают: «Лучше бы я не родился». И каждый день с утра до вечера вотще ждут чего-то. Это слишком печально. Я хочу радоваться жизни, людям, миру, хочу думать: «Как прекрасно, что я родилась!»

Почему бы Вам не расстаться с понятиями о нравственности, которые связывают Вас по рукам и ногам?

Господину М. Ч. (Это не значит Мой Чехов. Я ведь влюблена не в писателя. Это значит Мое Чадо.)

5

Этим летом я написала ему три письма, но так и не дождалась ответа. В этих письмах я раскрыла всю свою душу, мне казалось, это единственное, что мне остается в жизни. Я опускала письма в почтовый ящик с таким чувством, будто бросалась с отвесной скалы в кипящую морскую пучину, но сколько я ни ждала, ответа не было. Как бы между прочим, я расспрашивала о нем Наодзи, но узнала только, что в его жизни нет никаких перемен, что он по-прежнему пропадает вечерами в кабаках, пишет все более безнравственные произведения, навлекая на себя презрение и ненависть порядочных членов общества, что он предлагал Наодзи создать издательство, и Наодзи, окрыленный этой идеей, даже заручился поддержкой еще двух или трех литераторов, согласившихся считать его своим представителем, и что теперь, по его словам, остается только найти человека, готового финансировать это предприятие. Слушая рассказы Наодзи, я постепенно поняла, что в атмосферу, окружающую человека, которого я любила, не проникло ни малейшей частицы меня, моего дыхания, и это открытие заставило меня не столько устыдиться, сколько остро почувствовать, что мира, который рисовался моему воображению, не существует, что реальный мир — это совершенно чуждый мне живой организм, развивающийся по своим непостижимым законам. Мной овладела страшная, глухая тоска, какой мне еще никогда не приходилось испытывать, как будто меня бросили все на свете, оставили стоять в надвигающихся сумерках посреди бескрайней осенней степи, и сколько я ни зову, сколько ни кричу, никто не отзывается. Может, именно это и называют безответной любовью? Неужели мне суждено стоять здесь до тех пор, пока окончательно не зайдет солнце, и не опустится тьма, пока я не умру, застыв от холода среди вечерней росы? При этой мысли я едва не задохнулась, плечи и грудь сотряслись от сухих судорожных рыданий.

Что мне еще оставалось? Поехать в Токио и встретиться там с Уэхарой? Ведь мой парус был поднят, я уже покинула гавань, глупо было медлить, останавливаться на полпути, надо было двигаться дальне. Я начала потихоньку готовиться к поездке, но тут матушке стало хуже.

Однажды ночью у нее начался сильный кашель, я померяла ей температуру — тридцать девять.

— Ничего страшного, просто сегодня было слишком холодно. Завтра все будет в порядке, — давясь от кашля, прошептала матушка, но меня почему-то насторожил этот кашель, и я решила про себя, что завтра непременно приглашу к ней доктора.

Наутро температура опустилась до тридцати семи, кашляла матушка тоже гораздо меньше, но я все-таки пошла к доктору и попросила его прийти, объяснив, что за последнее время матушка заметно ослабела, что вчера вечером у нее вдруг поднялась температура, что мне внушает опасения ее кашель, потому что такого при обычной простуде не бывает.

Доктор заверил меня, что обязательно придет, затем, пробормотав: «Вот тут мне прислали…» — извлек из шкафчика в углу приемной три груши и протянул мне. Вскоре после обеда он пришел к нам, облаченный в летнюю куртку хаори из ткани в крапинку. Как обычно, он долго выслушивал и выстукивал матушку, потом, повернувшись ко мне, сказал:

— Не вижу никаких оснований для беспокойства. Я выпишу вашей матушке лекарства, и она быстро поправится.

Мне вдруг сделалось смешно, с трудом сдерживая улыбку, я спросила:

— А как насчет уколов?

— В них нет необходимости. Это простуда, она быстро пройдет, если соблюдать постельный режим.

Однако температура не опустилась и через неделю. Кашель стал меньше, но температура по утрам поднималась до тридцати семи и семи, а к вечеру до тридцати девяти. Сам доктор на следующий день после визита к нам слег в постель, что-то там приключилось у него с желудком. Придя к нему за лекарством, я пожаловалась медсестре на то, что состояние матушки не улучшается, и она передала мои слова доктору, однако тот по своему обыкновению заявил, что у матушки обычная простуда, что никаких оснований для беспокойства нет, и прислал мне с сестрой микстуру и порошки.

Наодзи по-прежнему пропадал в Токио, его не было дома уже полторы недели. Вдруг остро ощутив собственное одиночество и беспомощность, я послала дядюшке Вада открытку, в которой извещала его об ухудшившемся состоянии матушки.

Примерно на десятый день после того, как у матушки начала повышаться температура, к нам зашел доктор, успевший к тому времени оправиться от своего недомогания.

Внимательнейшим образом простукав матушкину грудь, он вдруг воскликнул:

— Понятно! Теперь мне все понятно!

Затем, повернувшись ко мне, сказал:

— Я понял, почему у нее поднимается температура. Имеется небольшой инфильтрат в правом легком. Однако оснований для беспокойства нет. Температура может продержаться еще некоторое время, но если ваша матушка будет соблюдать постельный режим, никаких оснований для беспокойства нет.

«Действительно ли это так?» — усомнилась я, однако диагноз, поставленный нашим сельским эскулапом, все же успокоил меня — утопающий всегда хватается за соломинку. После того как доктор ушел, я сказала:

— Вот и прекрасно. Правда, маменька? Всего лишь небольшой инфильтрат, да у кого его нет? Вам бы только взбодриться, и вы тут же выздоровеете. Все это из-за того, что лето в этом году было такое странное. Терпеть не могу лето. И летние цветы тоже.

Матушка улыбнулась с закрытыми глазами.

— Говорят, если кто любит летние цветы, ему суждено умереть летом. Я думала, что умру этим летом, но приехал Наодзи, и вот, дожила до осени.

Я почувствовала болезненный укол в сердце: Наодзи, несмотря на то что он вытворял, все-таки всегда оставался для матушки единственным смыслом существования.

— Что ж, лето позади, а значит позади и опасное для вас время. Маменька, в саду уже цветут хаги. Да и все остальное — патриния «девичья краса», кровохлебка «варэмоко», колокольчики «кикё», антистирия «карукая», мискант «сусуки»… В наш сад уже пришла осень. Скоро октябрь, в октябре температура обязательно упадет.

Я молилась, чтобы было так. Скорее бы кончался этот сентябрь с его духотой! А там глядишь, зацветут хризантемы, наступит бабье лето с его ясными тихими днями, и матушка наверняка поправится, а я смогу встретиться с ним, и, может быть, даже скромный бутон моего плана расцветет пышным цветком, огромной хризантемой. Скорее бы наступал октябрь, скорее бы выздоравливала матушка!

Примерно через неделю после того, как я отправила открытку, дядя прислал к нам старого врача по фамилии Миякэ, ког-да-то практиковавшего при дворе. Он приехал из Токио со своей медсестрой и осмотрел матушку.

Доктор Миякэ был знаком еще с нашим покойным отцом, и матушка была очень рада его видеть. К тому же ей, очевидно, импонировала неотесанность, которой всегда отличался доктор, равно как и его грубоватая манера выражать свои мысли, поэтому весь день они болтали в свое удовольствие, словно забыв о цели его приезда. Однако к тому времени, когда, приготовив на кухне суфле, я понесла его в комнату, осмотр был, судя по всему, уже закончен, и доктор, на шее которого все еще, как ожерелье, болтался стетоскоп, сидел в плетеном кресле.

— Обожаю всякие забегаловки, где можно на ходу перехватить какой-нибудь лапши, — говорил он преувеличенно бодрым голосом, — конечно, ничего вкусного там не найдешь, но ничего, есть можно.

Матушка слушала его, бесстрастно рассматривая потолок. «Обошлось!» — с облегчением подумала я, и, ощутив вдруг прилив необыкновенной бодрости, спросила:

— Ну, как вы нашли матушку? Местный врач говорил, что у нее инфильтрат в левом легком…

— Да нет у нее никакого инфильтрата, она совершенно здорова, — небрежно ответил он.

— Вот радость-то, — сказала я, с улыбкой глядя на матушку. — Вы слышите, маменька, доктор говорит, что вы совершенно здоровы.

Тут доктор Миякэ, поднявшись, вышел в китайскую гостиную. Мне показалось, он хочет что-то сказать мне, и я потихоньку последовала за ним.

Остановившись у висящего на стене панно, он сказал:

— У нее хрипы в груди.

— Это не инфильтрат?

— Нет.

— Может, у нее бронхит? — уже плача, спросила я.

— Нет.

Туберкулез! Я тут же отогнала от себя эту мысль. С воспалением легких, инфильтратом или бронхитом я сумела бы справиться собственными силами. Но с туберкулезом… Наверное, уже слишком поздно! Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног.

— А хрипы очень сильные? — потеряв всякую надежду, я горько плакала.

— У нее поражены оба легких.

— Но ведь матушка чувствует себя неплохо! Вот и поужинала с таким аппетитом!

— Сожалею, но ничего не поделаешь.

— Неправда! Не верю! Ей просто надо хорошо питаться, она обязательно поправится, если будет есть побольше масла, яиц, пить молоко, ведь правда? Если у нее будут силы сопротивляться болезни, то и температура упадет, ведь правда?

— Да, пусть ест все, что хочет, и чем больше, тем лучше.

— Вот видите, разве я не права? Она любит помидоры, съедает штук по пять в день.

— Да, помидоры — это хорошо.

— Значит, ничего страшного? Она поправится?

— Эта болезнь весьма часто имеет летальный исход. Вам лучше это знать.

Как много в мире такого, перед чем человек чувствует себя абсолютно бессильным! Мне казалось, что я уперлась в стену, и дальше пути нет, полная безысходность.

— Что же, два года? Три? — дрожа всем телом, прошептала я.

— Не знаю. Могу только сказать, что ничего сделать уже нельзя.

Вскоре доктор откланялся, пробормотав что-то о номере, заказанном в гостинице на источниках Нагаока, и они вместе с сестрой уехали. Я проводила его за ворота, потом, едва держась на ногах, вернулась, села у матушкиного изголовья и постаралась улыбнуться ей, как ни в чем не бывало.

— Что сказал доктор? — спросила матушка.

— Что самое главное сбить температуру.

— А как насчет легких?

— С ними все в порядке. Вспомните, у вас однажды уже было что-то подобное. Вот станет прохладнее, и вы сразу же начнете поправляться.

Мне хотелось самой в это верить. Я старалась забыть страшные слова о летальном исходе. Мысль о реальности матушкиной смерти просто не укладывалась у меня в голове, мне казалось, что если умрет она, вместе с ней исчезнет и моя собственная плоть. Итак, теперь я должна думать только о том, чтобы как можно лучше ее кормить, все остальное не имеет никакого значения. Рыба. Суп. Консервы. Печень. Мясной бульон. Помидоры. Яйца. Молоко. Хорошо бы достать тофу. Мисосиру. Белый рис. Я продам все, что у меня есть, только бы матушка могла хорошо питаться.

Поднявшись, я прошла в китайскую гостиную. Вытащив оттуда шезлонг, поставила его на веранде, поближе к матушкиной комнате, и села так, чтобы видеть ее лицо. По нему невозможно было сказать, что матушка больна. Ясные красивые глаза, свежая чистая кожа. Каждое утро она вставала, умывалась, потом в тесной ванной комнате сама причесывалась и аккуратно одевалась, после чего возвращалась в спальню и завтракала в постели. Температура у нее поднималась только к вечеру, поэтому днем она чувствовала себя неплохо, часто вставала с постели, читала.

— Ах, матушка так хорошо выглядит! Наверняка все обойдется, — радовалась я, стараясь вычеркнуть из памяти диагноз доктора Миякэ.

«Вот настанет октябрь, зацветут хризантемы», — думала я, погружаясь в дремоту. Передо мной возник пейзаж, который я никогда не видела наяву, но он так часто являлся мне в сновидениях, что, отметив мысленно: «вот и опять я здесь», я уверенно пошла по знакомой лесной тропинке и вышла к озеру. Рядом со мной, беззвучно ступая, шел одетый по-японски юноша. Окрестности были затянуты зеленоватым туманом. На дне озера виднелся затонувший мостик — белый и изящный.

— Ах, мост затонул. Сегодня нам не удастся никуда пойти. Давай переночуем в здешней гостинице. По-моему, там были свободные номера.

На берегу озера стояла гостиница. Ее каменные стены были влажны от зеленого тумана. На воротах виднелась высеченная тонкими золотыми буквами надпись «HOTEL SWITZERLAND». Читая буквы S W I, я вдруг вспомнила матушку. Что с ней? Приедет она в эту гостиницу? Или нет? Вместе с юношей я вошла в ворота и прошла в сад. В окутанном туманом саду пламенели какие-то крупные, похожие на гортензии цветы. «Значит, они действительно бывают красными?» — подумала я, вспомнив, как расстроилась когда-то в детстве, увидев на одеяле узор из ярко-красных гортензий.

— Тебе не холодно?

— Немного. Туман такой мокрый, холодит за ушами, — засмеялась я, — интересно, как там матушка?

Тут юноша посмотрел на меня печальным, полным сострадания взором и ответил:

— Она лежит в могиле.

Я коротко вскрикнула. Вот оно что. Матушки больше нет. Мы ведь давно похоронили ее, не так ли? Ах, матушки больше нет, она умерла. Вдруг осознав это, я содрогнулась от неизъяснимой тоски и проснулась.

На веранду уже спустились сумерки. Шел дождь. Все вокруг, словно сон так и не кончился, было окутано зеленым унынием.

— Маменька, — позвала я.

— Что ты там делаешь? — тихо отозвалась она.

Подскочив от радости, я бросилась в комнату.

— Я задремала.

— А… А я думала, что это ты там делаешь? Ты проспала довольно долго, — улыбнулась матушка, взглянув на меня с интересом.

Я была так рада, увидев матушку живой и прекрасной, так благодарна судьбе, что едва не разрыдалась.

— Ну, что госпожа прикажет подавать сегодня на ужин? — шутливым тоном спросила я.

— Не беспокойся. Мне ничего не нужно. Сегодня у меня тридцать девять и пять.

Меня словно сбросили с небес на землю. Ничего перед собой не видя, я рассеянно вглядывалась в полумрак комнаты. Мне хотелось умереть.

— Но почему? Неужели тридцать девять и пять?

— Не беспокойся. Я чувствую себя не так уж и плохо. Самое неприятное ощущение бывает до того, как поднимается температура. Болит голова, знобит…

Уже совсем стемнело, дождь, кажется, кончился, но дул сильный ветер. Я зажгла свет и направилась в столовую, но матушка остановила меня:

— Не надо включать свет, очень режет глаза.

— Но ведь, наверное, неприятно все время лежать в темноте?

— Я все равно лежу с закрытыми глазами. Темнота не пугает меня. Резкий свет куда хуже. Не включай никогда свет в этой комнате, ладно?

Ее слова показались мне недобрым предзнаменованием, но я молча погасила свет, прошла в соседнюю комнату и зажгла там настольную лампу. Мне вдруг стало ужасно тоскливо, и я решила поужинать. Я ела рис с консервированной красной рыбой, и по щекам моим текли слезы.

К вечеру ветер усилился, часов с девяти к нему добавился дождь, разыгралась настоящая буря. На веранде громко стучали поднятые несколько дней назад бамбуковые шторы. Сидя в соседней с матушкиной комнате я в каком-то странно возбужденном состоянии читала «Введение в экономику» Розы Люксембург. Эту книгу я на днях нашла в комнате Наодзи. Взяв без спросу ее, а также избранные труды Ленина и «Социальную революцию» Каутского, я сложила книги стопкой на своем письменном столе. Утром они неожиданно привлекли внимание возвращавшейся из ванной матушки. Остановившись у стола, она некоторое время разглядывала книги, по очереди беря их в руки, потом, тихонько вздохнув, молча положила обратно на стол и с сожалением посмотрела на меня. В ее взгляде была глубокая печаль, но не было ни отвращения, ни пренебрежения. Сама она обычно читала Гюго, отца и сына Дюма, Мюссэ, Додэ, а от их даже самых душещипательных романов тоже попахивает революцией. Как знать, возможно, такие люди, как матушка, обладающие врожденной — я понимаю, как странно звучит это сочетание, но тем не менее — образованностью, способны принять революцию с неожиданной легкостью, как нечто совершенно естественное, само собой разумеющееся. Что касается меня, то я находила в писаниях Розы Люксембург очень много интересного, отвечающего моему складу ума, хотя и понимала, что, читая ее, могу показаться кому-то экзальтированной барышней. В ее книге говорится об экономике, но читать эту книгу только как учебник было бы скучно. Она пишет о примитивных, самоочевидных вещах. Впрочем, может быть, я просто ничего не смыслю в экономике. Во всяком случае, я не вижу в ней абсолютно ничего интересного. Наука, которая зиждется на положении, что человек по природе своей скуп и будет таким вечно, ни с какой точки зрения, включая проблему распределения, не может представлять интерес для тех, кто этим качеством не обладает. И все же, читая эту книгу, я испытываю странное возбуждение, причины которого далеки от предмета повествования. Меня поражает отчаянная смелость автора, без малейшего колебания разбивающего в пух и прах все старые догмы. В моей голове невольно возникает образ мужней жены, которая, нарушая все мыслимые нормы морали, с легким сердцем спешит к любовнику. Идея разрушения. В разрушении есть какая-то печальная, трагическая красота. Мечта о том, чтобы сначала разрушить, а потом построить заново, довести до совершенства. И пусть возникшему на месте разрушенного вовек не дано обрести совершенства, любовная страсть все равно жаждет разрушения. Жаждет революции. Роза трагически, безоглядно влюблена в марксизм.

Вот что случилось зимой двенадцать лет тому назад.

— Ты похожа на героиню «Дневника Сарасина»[11], —сказала одна из моих подруг. — С тобой вообще бесполезно разговаривать.

Это были ее последние слова.

Все дело было в том, что я, так и не прочитав, вернула ей книгу Ленина.

— Прочла? — спросил она.

— Нет, прости.

Мы стояли на мосту, с которого открывался вид на собор Святого Николая.

— Но почему? Почему?

Моя подруга была выше меня ростом и очень хороша собой. Она прекрасно говорила на иностранных языках, и ей очень шел красный берет. Все говорили, что она похожа на Джоконду.

— Мне не понравился цвет обложки.

— Вот чудачка! Наверняка причина в другом. Может, ты испугалась?

— Да нет, просто я терпеть не могу такой цвет.

— Что ж, — грустно сказала она, после чего как раз и заявила, что я похожа на героиню «Дневника Сарасина» и что со мной бесполезно разговоривать.

Некоторое время мы молча рассматривали зимнюю реку.

— «Прости! и если так судьбою

Нам суждено, — навек прости!»[12]

— продекламировала подруга, потом быстро повторила эти строки Байрона в оригинале и обняла меня.

Мне стало стыдно.

— Прости меня, ладно? — прошептала я и пошла к станции Отя-но мидзу. Пройдя немного, оглянулась и увидела, что она все еще неподвижно стоит на мосту, не спуская с меня глаз.

Больше мы не встречались. Мы брали уроки у одного учителя-иностранца, но учились в разных школах.

С тех пор прошло двенадцать лет, а я так и осталась героиней «Дневника Сарасина». Чем же я занималась все это время? Идея революции меня не увлекла, влюбляться я тоже не влюблялась. Люди, умудренные опытом, поучая нас, твердили, что на свете нет ничего глупее и отвратительнее революции и любви. В довоенные и военные годы мы принимали их слова за истину. Но после капитуляции перестали доверять своим умудренным опытом наставникам, нам стало казаться, что в настоящей жизни все совсем по-другому, что они жестоко обманывали нас, уверяя, что виноград-то зелен, а сами прекрасно знали, что на свете нет ничего прекраснее, упоительнее революции и любви. Человек рожден для революции и любви.

Перегородка вдруг отодвинулась, и показалось улыбающееся лицо матушки.

— Ты еще не легла? Неужели тебе совсем не хочется спать? — спросила она.

Я посмотрела на часы — было уже двенадцать.

— Не хочется. Читала книгу о социализме и разволновалась.

— А-а. У нас нет сакэ? В таких случаях неплохо выпить, тогда сразу заснешь.

Она словно подтрунивала надо мной, и в том, как она это делала, было что-то очаровательно декадентское.

Скоро наступил октябрь, но вместо пронзительно ясного осеннего неба над головой нависали темные тучи, тянулись слякотные душные и жаркие дни, как будто вернулся сезон дождей. Каждый день к вечеру температура у матушки неизменно повышалась до тридцати восьми, тридцати девяти градусов.

А однажды утром у нее распухла рука, да так сильно, что я перепугалась. В последнее время матушка, когда-то любившая порассуждать о том, сколь завтрак важнее и приятнее обеда и ужина, по утрам, не вставая с постели, с трудом съедала чашечку каши. В тот день, зная, что она не выносит запаха соленых овощей, я приготовила для нее суп из грибов мацутакэ, но похоже, его запах тоже вызвал у нее отвращение: поднеся чашечку к губам, она тут же тихонько опустила ее на столик. Тут-то к своему ужасу я и заметила, как сильно вздулась ее правая рука.

— Маменька, что это у вас с рукой?

Ее побледневшее лицо тоже показалось мне немного отекшим.

— Ничего особенного. В такой опухоли нет ничего страшного.

— Когда это случилось?

Матушка молчала, зажмурившись, как от яркого света. Я едва сдержалась, чтобы не разрыдаться. Это была не ее рука. Это была рука какой-то чужой женщины. У моей матушки такие изящные тонкие руки. Я их очень хорошо знаю. Нежные руки. Прелестные руки. Неужели я их больше никогда не увижу? Левая рука пока еще почти не изменилась, но мне было так больно, что, не в силах смотреть на матушку, я отвела взгляд и уставилась на корзину с цветами, стоявшую в нише.

Слезы душили меня, и я пошла в столовую, где Наодзи в одиночестве ел яйцо всмятку. Даже в те редкие дни, которые он проводил с нами в Идзу, по вечерам он обязательно уходил к О-Саки и возвращался домой пьяным. Утром вид у него был весьма помятый, отказываясь от риса, он съедал только несколько яиц всмятку, потом поднимался к себе на второй этаж и до вечера валялся в постели.

— У матушки распухла рука, — сказала я и опустила голову. Продолжать я не могла и молча стояла перед ним, содрогаясь от рыданий.

Наодзи тоже молчал. Я подняла голову:

— Боюсь, это конец. Ты не видел ее? При такой опухоли надеяться не на что, — проговорила я, ухватившись за край стола.

Наодзи помрачнел.

— Ничего, скоро все кончится. Черт, вот гадость!

— Я хочу ее вылечить. Я непременно как-нибудь вылечу ее, — говорила я, ломая руки.

Вдруг Наодзи заплакал.

— Неужели ты не понимаешь, что ничего нельзя сделать? Мы ничего не можем сделать! — и он стал яростно тереть кулаком глаза.

В тот день Наодзи отправился в Токио, чтобы сообщить обо всем дяде Вада и получить соответствующие указания, а я с утра до вечера проплакала, сдерживаясь только тогда, когда была возле матушки. Я плакала, когда сквозь утренний туман брела за молоком, плакала, когда причесывалась перед зеркалом, плакала, когда красила губы. Мне вспоминались счастливые дни, проведенные с матушкой, разные, связанные с ней случаи, и я все плакала и плакала без конца. Вечером, после того как стемнело, я вышла на веранду и долго рыдала. На осеннем небе мерцали звезды, у моих ног неподвижно лежала чужая кошка.

На следующий день опухоль стала еще больше. От еды матушка отказалась. Она не стала пить даже мандариновый сок, сказав, что он раздражает ее воспаленные десны и нёбо.

— Маменька, а что если вам повязать марлевую повязку, как советовал Наодзи? — я хотела улыбнуться, но пока говорила, мне стало так тяжело, что я разрыдалась.

— Ты, наверное, устала, у тебя столько хлопот каждый день. Найми сиделку, — тихо сказала матушка.

Она беспокоилась не о своем здоровье, а о моем! От этой мысли мне стало так горько, что я вскочила и убежала в ванную, где наплакалась всласть.

После обеда вернулся Наодзи с доктором Миякэ и медсестрой.

Всегда готовый пошутить доктор на этот раз вошел в комнату больной с сердитым видом и сразу же начал осмотр. Потом, словно ни к кому не обращаясь, сказал:

— Что-то вы мне сегодня не нравитесь. — И ввел матушке камфару.

— Доктор, вам есть где переночевать? — словно в бреду спросила она.

— Да, в Нагаоке. Я забронировал себе номер в гостинице, не беспокойтесь. Вообще, вам, больная, запрещается беспокоиться о других, вы должны думать только о себе, есть все, что ваша душенька пожелает, и чем больше, тем лучше. Самое главное для вас теперь правильно питаться. Завтра я снова зайду. Сестру я оставляю здесь, она позаботиться о вас.

Все это доктор произнес громко, глядя на матушку, потом, задержав взгляд на Наодзи, поднялся и вышел.

Наодзи проводил доктора и вернулся в комнату. Я заметила, что он с трудом сдерживает слезы.

Тихонько выйдя из матушкиной комнаты, мы прошли в столовую.

— Что, никакой надежды? Да?

— Это ужасно! — криво улыбнулся Наодзи. — Такого резкого ухудшения доктор не ожидал. Он говорит, ей осталось дня два, не больше.

Из глаз его хлынули слезы.

— Не знаю, должны ли мы телеграфировать всем, или можно обойтись без этого? — спросила я. Как ни странно, я была совершенно спокойна.

— Мы обсуждали это с дядей, он говорит, сейчас не время устраивать многолюдные сборища. Если кто-нибудь вдруг приедет, нам неудобно будет оставлять его на ночь в этом доме, он слишком тесный, а приличных гостиниц в округе нет. Даже в Нагаоке трудно устроиться. Иными словами, мы слишком бедны теперь, чтобы приглашать гостей. Сам дядя приедет сразу, но он ведь такой скряга, от него никакой помощи не дождешься. Даже вчера вечером он не столько говорил о маминой болезни, сколько читал мне нотации. Без всяких скидок на ситуацию. Как будто нравоучения скряги могут кого-то поставить на истинный путь. Они с мамой как небо и земля, даром что родные брат и сестра. Терпеть его не могу.

— Но ведь теперь ты, обо мне и говорить нечего, будешь полностью зависеть от него.

— Ну уж увольте. Лучше просить милостыню. Вот тебе действительно придется вверить себя его чутким попечениям.

— Я… — слезы выступили у меня на глазах. — Мне есть куда пойти.

— Ты помолвлена? Это уже решено?

— Нет.

— Будешь жить одна? Работающая женщина… Не морочь мне голову!

— Нет, не одна. Я стану революционеркой.

— Что? — выпучил глаза Наодзи.

Тут меня позвала медсестра.

— Ваша матушка хочет с вами поговорить.

Я поспешила в комнату и села у постели больной.

— Что, маменька? — спросила я, склонившись к ней.

Но матушка молчала, хотя явно хотела что-то сказать.

— Воды? — спросила я.

Она чуть заметно покачала головой. Нет, пить она не хотела.

Через некоторое время она прошептала:

— Я видела сон.

— Да? Что же вам приснилось?

— Змея.

Я вздрогнула от ужаса.

— Там у веранды, на камне, где мы снимаем обувь, лежит змея вся в красных полосках. Пойди взгляни!

Похолодев, я встала и, выйдя на веранду, посмотрела сквозь стеклянную дверь: на камне действительно лежала змея. Вытянувшись во всю длину, она нежилась в лучах осеннего солнца. У меня потемнело в глазах.

Я знаю тебя. Конечно, за это время ты стала немного длиннее и старше, но ты — та самая змея, чьи яйца я сожгла. Что же, ты ведь уже отомстила мне, так убирайся, прошу тебя! Убирайся!

Так я молилась про себя, не сводя глаз со змеи, но она и не пошевелилась. Мне почему-то не хотелось, чтобы змею видела медсестра. Я изо всех сил топнула ногой и нарочно громко крикнула:

— Здесь никого нет, маменька. Это вам только приснилось.

Мельком взглянув на камень, я увидела, что змея наконец сдвинулась с места и стала медленно сползать с камня.

Надежды больше нет! Никакой надежды больше нет! Когда я увидела змею, в глубине моей души впервые шевельнулось что-то вроде смирения. Ведь я знаю, что, когда умирал мой отец, у его изголовья появилась черная змея, и я собственными глазами видела змей, обвившихся вокруг деревьев в саду.

Похоже, что у матушки уже нет сил приподниматься самой, она все время лежит в забытьи, предоставляя сиделке заботиться о своем теле, есть она тоже уже не может, еда застревает у нее в горле. После того как я увидела змею, моя душа, изведав всю глубину отчаяния и скорби, внезапно обрела внутреннюю свободу, которая принесла с собой что-то вроде душевного покоя, что-то похожее на ощущение счастья. Теперь я хотела только одного — как можно больше быть рядом с матушкой.

И, начиная со следующего дня, я почти не отходила от нее, с утра до вечера сидела с вязаньем у ее изголовья. Я вяжу и шью очень быстро, быстрее многих других, но делаю это весьма неумело. Раньше матушка всегда брала в руки спицы или иглу и петля за петлей, стежок за стежком терпеливо объясняла мне, что я делаю неправильно. В тот день у меня не было особенного желания вязать, но если бы я просто целый день сидела рядом с матушкой, не отходя ни на шаг, это могло бы вызвать у нее подозрения, поэтому для видимости я вытащила коробку с шерстью и принялась усердно вязать.

Внимательно следя за движениями моих рук, матушка вдруг сказала:

— Ты вяжешь себе носки? Если так, то надо прибавить еще восемь петель, а то они будут слишком узкими.

Я и в детстве плохо вязала, несмотря на все попытки матушки научить меня, вот и теперь сбилась в счете, совсем как тогда. Ах, если б можно было вернуться в то время! При мысли, что матушка скорее всего пытается помочь мне в последний раз, все расплылось перед глазами.

Казалось, что матушку совсем не угнетает необходимость целыми днями лежать в постели. С сегодняшнего утра она перестала принимать пищу, я только иногда смачивала ей губы кусочком марли, пропитанным чаем. Однако голова у нее оставалась совершенно ясной, и когда она разговаривала со мной, ее речи были вполне разумны.

— Помнится, в газете была фотография Его Величества. Покажи мне еще раз.

Я поднесла газету с фотографией к ее глазам.

— Как он постарел!

— Просто неудачная фотография. Недавно я видела другую, там он совсем другой, молодой, жизнерадостный. Думаю, он рад, что настали другие времена.

— Это почему?

— Но ведь он тоже обрел свободу.

Матушка печально улыбнулась и, помолчав немного, сказала:

— Я не могу плакать, даже когда мне очень хочется, у меня больше нет слез.

Мне вдруг подумалось, а не могла ли матушка теперь чувствовать себя счастливой? Не похоже ли ощущение счастья на золотой песок, который покоится на дне реки скорби и лишь тускло поблескивает сквозь толщу воды? Если считать счастьем странный призрачный свет, возникающий перед тем, кто преодолел пределы печали, то мы все действительно должны быть теперь счастливы — и Его Величество, и матушка, и я. Тихое осеннее утро. Осенний сад, освещенный мягкими солнечными лучами. Отложив вязанье, я посмотрела на море, сверкающее где-то на уровне моей груди.

— Маменька, до сих пор я ничего не понимала в жизни, — призналась я. Мне многое еще хотелось сказать, но меня смущало присутствие сиделки, которая готовила в углу комнаты инструменты для внутривенного вливания, и я замолчала.

— До сих пор? — слабо улыбнувшись, переспросила матушка. — Значит, теперь понимаешь?

Я почему-то покраснела.

— А я и теперь ничего не понимаю, — прошептала она, отвернувшись. Она словно говорила сама с собой.

— Я тоже ничего не понимаю. Может, и все так? Сколько бы лет мы ни прожили на этом свете, мы остаемся несмышлеными детьми и ровно ничего не понимаем!

Но я должна жить дальше! Каким бы ребенком я ни оставалась, я больше не могу смотреть на мир сквозь розовые очки. Я должна бороться. Ах, боюсь, что матушка последняя из тех, кто способен встретить крайний срок своей жизни так прекрасно и печально, без борьбы, без ненависти, без обид, в нашем будущем не будет места для ей подобных. Умирающие прекрасны. Жить… Выживать… В жизни всегда есть что-то отвратительное, попахивающее кровью, грязное. Я попытылась представить себе, что беременная змея роет себе нору прямо здесь, в полу… Но кое с чем я никогда не примирюсь. Пусть это неблагородно, но я должна выжить и бороться, чтобы осуществить задуманное. Осознав, что скорая кончина матушки неминуема, я утратила весь свой романтизм и сентиментальность, превратилась в существо хитрое и расчетливое, постоянно стоящее на страже своих интересов.

В тот день вскоре после обеда, когда я сидела рядом с матушкой, время от времени смачивая ее губы, перед воротами остановился автомобиль. Эго примчались из Токио дядюшка и тетушка Вада. Дядя тут же прошел в комнату и молча сел у изголовья матушки. Прикрыв носовым платком нижнюю половину лица, она долго смотрела на него, потом заплакала. Но плакала она без слез. Мне казалось, что передо мной кукла.

— Где Наодзи? — спустя некоторое время спросила матушка, посмотрев в мою сторону.

Я поднялась на второй этаж. Наодзи валялся на диване с новым журналом.

— Тебя зовет матушка.

— Что, необходимо мое участие в новой трагической сцене? Завидую долготерпению тебе подобных. О вы, обладатели стальных нервов и толстой кожи! Что вам муки умирающего! И куда до вас нам, людям с пылким сердцем и слабой плотью, мы так ранимы.

С этими словам он накинул тужурку и вслед за мной спустился вниз.

Коща мы сели у изголовья матушки, она, вдруг высунув руки из-под одеяла, молча показала сначала на Наодзи, потом на меня, после чего, переведя глаза на дядю, молитвенно сложила ладони.

— Да, да, понимаю, — сказал он.

Словно успокоившись, матушка прикрыла глаза и тихонько убрала руки под одеяло.

Я плакала, Наодзи тоже рыдал, опустив голову.

Тут из Нагаоки приехал доктор Миякэ и сразу же сделал матушке укол. Наверное, увидевшись с дядей, матушка потеряла всякий интерес к этому миру, потому что она сказала доктору:

— Доктор, прошу вас, сделайте так, чтобы я больше не мучилась.

Доктор и дядя молча обменялись взглядами, на глазах у обоих блестели слезы.

Встав, я вышла в столовую и, приготовив лапшу так, как ее любил дядя, отнесла четыре пиалы — для доктора, Наодзи и дяди с тетей — в китайскую гостиную, потом, показав матушке сандвичи, привезенные дядей, положила их у ее изголовья.

— У тебя столько хлопот, — прошептала матушка.

Проведя некоторое время за беседой в китайской гостиной, гости собрались уезжать. У дяди и тети вечером было какое-то дело в Токио, требующее их непременного присутствия, доктор тоже не мог больше оставаться. Дядя передал мне конверт с небольшой суммой денег, а доктор, оставив необходимые предписания сиделке, заверил нас, что после укола дня три-четыре можно не беспокоиться, тем более, что матушка в полном сознании, и никаких серьезных изменений в сердце у нее нет. Скоро все они сели в автомобиль и уехали.

Проводив гостей, я вернулась к матушке. Она улыбнулась своей особенной ласковой улыбкой, которой улыбалась только мне, и еле слышно прошептала:

— Устала?

Ее лицо было таким живым, оно словно светилось изнутри. «Наверное, рада, что увиделась с дядей», — подумала я.

— Нет, — ответила я. Мне вдруг стало легко, и я тоже улыбнулась ей.

Это были последние слова, которые я от нее услышала.

Часа через три матушка скончалась. Моя красивая матушка, последняя благородная дама в Японии, скончалась в тихий осенний вечер, в тот момент, когда сиделка измеряла ей пульс, а рядом были только два близких ей человека — Наодзи и я.

Ее лицо почти не изменилось после смерти. Когда умирал отец, его черты сильно исказились, но лицо матушки осталось прежним, она просто перестала дышать. Ее дыхание оборвалось так незаметно, что я даже не поняла, когда именно это произошло. Отек исчез еще вчера, щеки были гладкие, как воск, бледные губы изгибались в легкой улыбке, она была еще прелестнее, чем при жизни. Я подумала, что она похожа на Деву Марию в «Пиете».

6

Перехожу в наступление.

Я не могу бесконечно предаваться скорби. У меня есть за что бороться. Новая мораль. Впрочем, нет, зачем лицемерить? Любовь. Ничего, кроме любви. Так же, как Роза не могла жить без своей новой экономики, я не могу жить без любви. Мне кажется, это ко мне обращены слова Иисуса Христа, которыми он напутствовал своих двенадцать учеников, когда посылал их в мир, чтобы они разоблачали лицемерие священников, фарисеев, книжников и правителей, чтобы прямо и открыто возвестили людям об истинной Божественной любви.

«Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в по-ясы свои,

Ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха.

Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: шпак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби.

Остерегайтесь же людей: ибо они будут отдавать вас в судилища, и в синагогах своих будут бить вас.

И поведут вас к правителям и царям за Меня, для свидетельства перед ними и язычниками.

Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать;

Ибо не вы будете говорить, Дух Отца вашего будет говорить в вас.

И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется.

Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой. Ибо истинно говорю вам: не успеете обойти городов Израилевых, как придет Сын Человеческий.

И не бойтесь убивающих тело, души же не. могущих убить; а бойтесь более того, что может и душу и тело погубить в геенне.

Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.

Ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человека — домашние его.

Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня.

И кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня.

Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее».

Перехожу в наступление.

Интересно, рассердится ли на меня Иисус Христос, если я дам клятву свято следовать этим его заповедям, но только ради плотской любви? Я не понимаю, почему так дурна плотская любовь, и чем она хуже любви целомудренной. Я не могу отделаться от ощущения, что в сущности это одно и то же. О, я способна заявить во всеуслышанье: есть человек, который ради этой непонятной целомудренной любви, ради плотской любви, ради печали, от нее неотделимой, готов погубить душу и тело в геене огненной, и этот человек — я.

Дядя взял на себя все заботы о похоронах, была проведена неофициальная церемония в Идзу и официальная в Токио, после чего мы с Наодзи вернулись в Идзу и стали жить, хоть и бок о бок, но почти не разговаривая друг с другом, какой-то непонятной несуразной жизнью. Наодзи забрал все матушкины драгоценности, заявив, что ему нужны средства для издательства, и пьянствовал в Токио, изредка он возвращался бледный, как смерть, еле держась на ногах, и сразу валился в постель. Однажды он привез из Токио какую-то девицу, кажется, танцовщицу, ему и самому явно было неловко, поэтому я сказала:

— Я съезжу в Токио, ладно? Давно хотела навестить подругу. Я задержусь дня на два или на три. А ты поживи пока здесь, тем более что готовить еду есть кому.

Я повела себя «мудро, как змея», не преминув ловко воспользоваться его слабостью, побросала в сумку туалетные принадлежности, кое-какую еду и, ощущая удивительную свободу, уехала в Токио, чтобы встретиться с ним.

Я доехала до станции Огикубо в пригороде Токио и вышла через северный выход. Отсюда (я давно уже как бы между прочим выведала это у Наодзи) было минут двадцать ходьбы до его нового жилища.

Дул резкий, холодный ветер. Когда я вышла на станции Огикубо, уже стемнело. Остановив случайного прохожею, я назвала ему адрес, узнала, в какую сторону идти, и около часа брела по темным окраинным улочкам, глотая слезы и чувствуя себя одинокой и беспомощной. Споткнувшись о какой-то камешек, я едва не упала, ремешок моих гэта с треском лопнул, я остановилась в замешательстве, и тут вдруг на одном из домов справа заметила белевшую в темноте табличку, на которой вроде бы было написано «Уэхара». Держа в руке гэта, я в одном носке подбежала к воротам — на табличке действительно было написано «Уэхара Дзиро», но в доме было совершенно темно.

Что же делать? Постояв еще немного, я решилась и, словно бросаясь в омут, всем телом припала к двери.

— Кто-нибудь есть дома? — позвала я, потом, проведя кончиками пальцев по решетчатой двери, прошептала:

— Уэхара-сан!

Мне ответил женский голос.

Входная дверь отворилась изнутри, и оттуда появилась женщина старше меня года на три, с тонким лицом, исполненным немного старомодного очарования. Улыбнувшись мне из темноты, она спросила:

— Кто вы?

В ее голосе не было ни тени враждебности или настороженности.

— Я? Да нет, я…

Я так и не назвала своего имени. Если я перед кем-то и стыдилась своей любви и чувствовала себя виноватой, то только перед этой женщиной. Робко, с некоторой даже угодливостью в голосе, я спросила:

— А сэнсэй, его что нет?

— Нет, — ответила она и, с жалостью посмотрев на меня, добавила, — но если он вам нужен…

— Он далеко отсюда?

— Вовсе нет, — она прелестным жестом прикрыла рот рукой. — В Огикубо, возле станции есть кафе, которое называется «Сираиси», зайдите туда, вам скажут, где он может быть.

— Правда? — вне себя от радости воскликнула я.

— Ой, но ваши гэта…

Женщина предложила мне войти, усадила на ступеньку и вручила кожаный шнурок, который я тут же стала продевать вместо ремешка. Тем временем она зажгла свечу и вынесла ее в прихожую.

— К сожалению, у нас перегорели обе лампочки. Они теперь никуда не годятся: страшно дорогие, а перегорают мгновенно. Муж покупает, когда он дома, но вот уже два дня, как его нет, вот мы и сидим без гроша, как стемнеет, так и ложимся.

Она сказала это, ничуть не смущаясь, и простодушно улыбнулась мне. За ее спиной маячила тонкая фигурка девочки лет тринадцати. Ее большие глаза смотрели немного исподлобья, она явно была диковата.

Враги. Я так не думала, но эта женщина и девочка когда-нибудь наверняка будут считать меня своим врагом и ненавидеть. При этой мысли моя любовь как будто чуть потускнела. Закрепив ремешок, я поднялась, отряхнула руки и, не в силах превозмочь вдруг подступившего ко мне дикого отчаяния, подумала, а что если мне вбежать в комнату и в темноте, сжав руки этой женщины, заплакать? Искушение было слишком велико, но потом я представила себе свое распухшее от слез жуткое лицо, мне стало противно, и, с подчеркнутой вежливостью поблагодарив женщину, я вышла на улицу и пошла дальше, с трудом противостоя порывам ветра. Перехожу в наступление. Влюблена. Люблю. Сгораю от страсти. Все это правда. Правда, влюблена. Правда, люблю. Правда, сгораю от страсти. Влюблена, и этим все сказано. Люблю, и этим все сказано. Сгораю от страсти, и этим все сказано. Я уверена, что его жена исключительно добрая, замечательная женщина. У него прелестная дочь. Но даже если меня призовут на Божий суд, я не признаю себя виновной. Человек рожден для любви и революции. Даже Бог не может наказать меня за это. Я вовсе не такая уж скверная женщина. Я просто люблю и горжусь своею любовью. И я готова две, три ночи ночевать в открытом поле, только бы знать, что потом я хоть мельком увижу его.

Я сразу же нашла кафе «Сираиси». Но Уэхары там не было.

— Он в Асагатани. Это уж точно. Выйдете на станции Асага-тани, оттуда еще полтора квартала или что вроде того, в общем, увидите лавку жестянщика, завернете направо, пройдете еще пол квартал а. Там будет маленькая закусочная «Янагия». Сэнсэй в последнее время оттуда не вылезает, он без ума от тамошней О-Сутэ. Да, такие вот дела…

Я дошла до станции, купила билет, села в поезд, идущий в сторону Токио, вышла в Асагатани, прошла полтора квартала, у лавки жестянщика свернула направо, прошла еще полквартала. В «Янагия» было безлюдно и тихо.

— Сэнсэй только что ушел. Сказал, что пойдет в «Тидори» на Нисиогикубо и там будет пить до утра, — сообщила мне хозяйка, спокойная, приветливая женщина с благородными чертами лица, на вид чуть моложе меня. Может, это и была та самая О-Сутэ, от которой он без ума?

— «Тидори»? А где это?

Я готова была плакать от отчаяния. «А не схожу ли я с ума?» — вдруг подумалось мне.

— Ну, я точно не знаю. Вроде бы надо сойти на станции Нисиогикубо, выйти через южный выход и тут же свернуть налево. Спросите там у полицейского, он вам покажет. Только таким, как сэнсэй, всегда мало, наверняка еще до «Тидори» завернет куда-нибудь.

— Попытаюсь найти. До свидания.

Опять все сначала. На станции Асагатани я села в поезд, идущий до Татикава, проехав Огикубо, вышла на станции Нисиогикубо, прошла через южный выход, сгибаясь под резкими порывами ветра, добрела до полицейского поста, спросила, как найти «Тидори», и почти побежала по ночной улице в указанном направлении. Найдя освещенную синими фонарями вывеску, на которой было написано «Тидори», без колебаний отодвинула решетчатую дверь.

За дверью оказалась небольшая прихожая с земляным полом, сразу за ней находилась комнатушка, в которой клубами висел табачный дым. Вокруг большого стола сидело человек десять, шумная пирушка была в самом разгаре. В ней участвовали три девицы, моложе меня. Они курили и пили сакэ.

Стоя на земляном полу, я некоторое время озиралась в растерянности, пока не увидела наконец того, кого искала. И вдруг все происходящее стало казаться мне дурным сном. Не может быть! Шесть лет. Он стал совершенно другим человеком!

Неужели это он, моя радуга, М. Ч., человек, ставший смыслом моего существования? В углу комнаты сидело существо, больше всего напоминавшее старую, сгорбленную обезьяну: нечесаные, как и прежде, волосы поредели и приобрели какой-то тусклый рыжеватый оттенок, лицо пожелтело и стало одутловатым, веки покраснели и набрякли, в постоянно шамкающем рту не хватало передних зубов.

Одна из девиц заметила меня и глазами показала на меня Уэхаре. Не вставая с места, он вытянул длинную тонкую шею и устремил взгляд в мою сторону, потом с совершенно непроницаемым лицом кивнул, чтобы я подошла. Хотя компания продолжала веселиться, вроде бы не обращая на меня никакого внимания, сидевшие за столом как-то незаметно потеснились и освободили местечко справа от Уэхары.

Я молча села. Наполнив до краев стоящий передо мной бокал, Уэхара подлил сакэ себе и хрипло сказал:

— Будьте здоровы!

Бокалы — его и мой — чуть соприкоснувшись, слабо и печально зазвенели.

«Гильотина, гильотина, чур-чур-чур…» — произнес кто-то. «Гильотина, гильотина, чур-чур-чур» — подхватил другой, и, разом сдвинув бокалы, они выпили. «Гильотина, гильотина, чур-чур-чур, гильотина, гильотина, чур-чур-чур», — запели все вокруг больше похожую на бред песню и стали громко чокаться. Похоже, что озорной ритм воодушевлял всех собравшихся, они все чаще и чаще опрокидывали бокалы.

Кто-то, попрощавшись, уходил, но тут же вваливались новые гости и, обменявшись кратким приветствием с Уэхара, присоединялись к общему веселью.

— Уэхара-сан, послушайте, Уэхара-сан, там у вас есть такое место… Как же это, а вот— «да, да…». Как правильнее произносить? «Да-а, да-а…» или «да, да»? — перегнувшись через стол, стал приставать к Уэхара какой-то человек, в котором я узнала актера Нового театра Фудзита.

— Конечно, «да, да». Как будто вы хотите сказать: «Да, да, у „Тидори“ действительно дешевое сакэ…»

— Опять вы о деньгах, — заметила одна из девиц.

— Один сэн за двух воробьев — это дорого или дешево? — вмешался аристократического вида юноша.

— Вспомните, как сказано: «…пока не отдашь до последнего квадранта»… Или вот еще мудреная притча: «И одному дал он пять талантов, другому два, иному один, каждому по его силе…» Похоже, что и Иисус в своих расчетах исходил из мелких денег, — вставил еще один господин.

— Он ведь еще и выпивоха был изрядный, — заметил другой, — недаром в Библии полным-полно притч о вине. Сами посудите, там написано, что его осуждали, говоря: «вот человек, который „любит пить вино“». Не человек, который «пьет вино», а именно который «любит пить вино», то есть трезвенником он наверняка не был.

— Будет вам, перестаньте. Да, да, вы уже и Иисусом готовы прикрыться, желая оправдать собственную безнравственность. Эй, Тиэ-тян, выпьем.

«Гильотина, гильотина, чур-чур-чур…»

Звонко чокнувшись с самой молодой и красивой девицей, Уэхара залпом выпил. Сакэ потекло у него по подбородку, он каким-то бесшабашным жестом резко вытер его ладонью и несколько раз громко чихнул.

Тихонько поднявшись, я вышла в соседнюю комнату и спросила у изможденной, болезненно-бледной хозяйки, где туалет. Когда, возвращаясь, я снова проходила через эту комнату, то обнаружила там девицу, которую, кажется, звали Тиэ-тян, самую молодую и самую красивую. Она стояла с таким видом, будто ждала меня.

— Вы не проголодались? — приветливо улыбаясь, спросила она.

— Да, немного, но у меня есть с собой хлеб.

— К сожалению, у нас ничего нет, — сказала хозяйка. Она сидела, привалившись к хибати[13] с таким видом, будто ее не держат ноги.

— Покушайте в этой комнате, — добавила она, — с этими пьянчугами можно просидеть весь вечер и остаться голодным. Садитесь сюда. И вы, Тиэ-тян, тоже.

— Эй, Кину-тян, еще сакэ, — донесся крик из соседней комнаты.

— Иду, иду — послышалось в ответ из кухни, и оттуда с подносом, на котором стоял десяток кувшинчиков, появилась служанка, так называемая Кину-тян — женщина лет тридцати в изящном полосатом кимоно.

— Подожди-ка, — остановила ее хозяйка. — Сюда тоже принеси парочку, — улыбаясь, распорядилась она. — И еще, Кину-тян, не в службу а в дружбу, сбегай-ка в соседнюю лавчонку, принеси две порции лапши.

Мы с Тиэ-тян устроились рядом возле хибати и приложили руки к теплой стенке.

— Подтяните к себе одеяло. Очень уж похолодало. Хотите выпить? — хозяйка плеснула немного сакэ в свою чашку из-под чая, потом наполнила еще две чашечки. И мы втроем молча выпили.

— А вы умеете пить, — почему-то растроганно сказала хозяйка.

Послышался скрежет открываемой наружной двери.

— Сэнсэй, вот, я принес, — послышался молодой мужской голос. — Уж очень наш начальник прижимист. Как я ни настаивал на двадцати тысячах, удалось получить только десять.

— Чек? — произнес хрипловатый голос Уэхары.

— Нет, наличные. Вы уж извините…

— Ничего страшного, сейчас напишу расписку.

Все это время не умолкал звон бокалов и продолжала звучать странная песня «гильотина, гильотина, чур-чур-чур».

— А как Наодзи-сан? — вдруг посерьезнев, спросила хозяйка.

Я вздрогнула, пораженная в самое сердце.

— Не знаю. Что я ему, сторож? — смутилась Тиэ-тян и очень мило покраснела.

— Не поссорились ли они с Уэхара-сан? А то, бывало, водой не разольешь… — спокойно сказала хозяйка.

— Говорят, он теперь увлекается танцами. И вроде бы завел себе какую-то танцорку.

— Боюсь, он плохо кончит. Вино, а теперь еще и женщины.

— Еще бы, ученик сэнсэя!

— Ну еще неизвестно, у кого более дурные наклонности. Ох уж эти мне маменькины сынки…

— Знаете, — улыбнувшись, вставила я, — а ведь я сестра Наодзи.

Пораженная хозяйка уставилась на меня, а Тиэ-тян совершенно спокойно сказала:

— Вы с ним очень похожи. Увидев вас в полутьме у входа, я просто обомлела от удивления. Мне сначала показалось, уж не Наодзи ли пришел?

— Вот оно как… Значит, госпожа изволит приходиться ему сестрой? — спросила хозяйка уже совершенно другим тоном. — Такая честь для нашей развалюхи… Значит, вы и раньше были знакомы с Уэхара-сан?

— Да, мы встречались лет шесть тому назад, — запинаясь, проговорила я и, опустив голову, едва не расплакалась.

— Ну, вот и готово, — служанка поставила перед нами пиалы с лапшой.

— Угощайтесь, пока не остыло, — сказала хозяйка.

— Спасибо.

Я низко склонилась над пиалой, от которой поднимался пар, и стала быстро втягивать в себя лапшу. Мне казалось, что еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой и потерянной, как в этот миг. Тут, бормоча себе под нос: «гильотина, гильотина, чур-чур-чур, гильотина, гильотина, чур-чур-чур…», — вошел Уэхара. Плюхнувшись рядом со мной, он протянул хозяйке большой конверт.

Даже не заглянув в конверт, хозяйка сунула его в ящик хибати и, улыбнувшись, сказала:

— Надеюсь, вы помните, что это еще не все?

— Остальное потом. В будущем году.

— Хотелось бы верить.

Десять тысяч йен! Интересно, сколько можно купить на них лампочек? Я уж не говорю о том, что на такие деньги я могла бы прожить целый год.

Ах, эти люди ведут себя как-то неправильно! Или они просто не могут жить иначе, точно так же, как я не могу жить без своей любви? Коль скоро человек пришел в этот мир, он должен прожить свою жизнь до конца, а раз так, то вряд ли можно ненавидеть людей за то, что они спешат приблизить этот конец. Жить! Жить! Какой же это огромный, изнуряющий, напряженный труд!

— И все же, — проговорил мужской голос в соседней комнате, — для того, чтобы выжить в этом проклятом Токио, нужно только одно — умение кидать на ходу: «Здравствуйте!» — право, более лицемерного приветствия не придумаешь. Требовать от людей таких добродетелей, как великодушие, искренность — все равно что пытаться за ноги вытащить из петли повешенного. Великодушие? Искренность? Тьфу! С ними не проживешь! А если ты не умеешь небрежно раскланиваться, у тебя есть только три пути. Первый — вернуться в деревню, на землю, второй — покончить с собой, и третий — стать сутенером.

— Есть и еще один путь — пить горькую, вытягивая денежки у Уэхары, — произнес другой голос.

«Гильотина, гильотина, чур-чур-чур, гильотина, гильотина, чур-чур-чур…»

— Ночевать-то, наверное, негде? — тихо, словно про себя, проговорил Уэхара.

— Мне? — я вдруг ощутила, как змея, живущая внутри меня, подняла голову.

Враждебность. Или очень близкое к ней чувство заставило меня окаменеть.

— Готовы спать со всеми вповалку? Сейчас холодно, — пробормотал Уэхара, полностью игнорируя мой гнев.

— Исключено!

— Бедняжка, — вставила словечко хозяйка.

— Вот черт! — шелкнул языком Уэхара, — тогда незачем было сюда являться.

Я молчала. Да, он прочел мои письма. И никто на свете не любит меня так, как он, — я поняла это мгновенно по его тону.

— Что ж, делать нечего, придется идти к Фукуи. Тиэ-тян, ты не проводишь? Впрочем, нет, одним женщинам опасно ходить по улицам. Вот, не было печали! Мамаша, принесите потихоньку в кухню ее гэта. Я сам провожу.

Стояла глубокая ночь. Ветер немного стих, небо было усеяно звездами. Мы шли рядом.

— Вообще-то я могу и вповалку, я все могу, — сказала я.

— Ну… — сонным голосом пробормотал Уэхара.

— Вы, наверное, хотели остаться со мной вдвоем? Правда? — спросила я и засмеялась.

— Да нет, пожалуй, — ухмыльнулся он, а я вдруг всем существом своим почувствовала, что любима.

— Вы много пьете. Каждый вечер?

— Каждый день, начиная с утра.

— И что, сакэ такое вкусное?

— Нет, невкусное.

Тон, каким он сказал это, почему-то заставил меня содрогнуться.

— А как ваша работа?

— Да никак. Что ни напишу, все кажется вздором, нестерпимо печальным вздором. Сумерки жизни. Сумерки искусства. Сумерки человечества. Безвкусица!

— Утрилло, — невольно вырвалось у меня.

— А, Утрилло. Небось, еще жив. Жертва алкоголя. Труп. За последние десять лет не написал ничего стоящего. Сплошная пошлость!

— Наверное, не только Утрилло? Все остальные тоже…

— Да, полный упадок. Новые почки тоже отмирают, так и не успев распуститься. Иней. FROST. Похоже, на весь наш мир неожиданно лег иней.

Уэхара приобнял меня за плечи, и мое тело полностью утонуло в его широких рукавах. Однако я не только не отстранилась, но наоборот, тесно прижалась к нему.

Ветка дерева на обочине. Ветка, на которой не было ни одного листочка, острой иглой пронзала вечернее небо.

— Ветки деревьев так красивы, правда? — невольно вырвалось у меня.

— Да, гармония цветов и угольно-черных ветвей… — как будто немного смутившись, отозвался он.

— Нет, я люблю именно такие ветки — без цветов, листьев и почек, совершенно голые. Ведь они живы, несмотря ни на что. Засохшие ветки выглядят совсем по-другому.

— Неужели только в природе не бывает упадка? — сказал он и опять несколько раз сильно чихнул.

— Вы не простудились?

— Нет, нет. Просто есть у меня такое странное свойство. Как только опьянение достигнет крайней точки, я тут же начинаю чихать. Что-то вроде внутреннего барометра.

— А как насчет любви?

— Что?

— У вас кто-нибудь есть? Особа, чувства к которой приближаются к крайней точке?

— Вот еще! Не смейте издеваться. Женщины все одинаковы. От них одни неприятности. «Гильотина, гильотина, чур-чур-чур…» Ну, правду говоря, одна женщина есть. Вернее, полженщины.

— Вы прочли мои письма.

— Да, прочел.

— И каков будет ответ?

— Да не люблю я аристократов. От них всегда за версту разит высокомерием. Взять хотя бы вашего братца, вроде бы аристократ, прекрасно воспитанный человек, но иногда таким вдруг покажет себя нахалом, просто невозможно иметь с ним дело! Сам-то я сын крестьянина, вырос в деревне. Иногда идешь по берегу такой вот речушки, как эта, и сердце вдруг забьется: вспомнится, как в детстве ловил карасей, как приносил в дом мальков…

Мы шли вдоль речушки, которая смутно шумела где-то на дне кромешной тьмы, окутывавшей все вокруг.

— Но вам, аристократам, этого никогда не понять, вы еще и презирать нас будете за подобную чувствительность.

— А как же Тургенев?

— Он тоже аристократ, поэтому я его не люблю.

— Но ведь «Записки охотника»?..

— Да, пожалуй, это единственное, что написано неплохо.

— Но именно там и описана сельская жизнь и чувства…

— Ну, сойдемся на том, что этот Тургенев — деревенский аристократ.

— Я тоже теперь сельский житель. Копаюсь в земле. Деревенская беднота.

— Вы и теперь меня любите?

Его голос звучал грубо.

— И по-прежнему хотите от меня ребенка?

Я не ответила.

Его лицо приблизилось с неотвратимостью падающей каменной глыбы, и долгий поцелуй обжег мои губы. Поцелуй, пронизанный ароматом желания. Я почувствовала, как по щекам моим потекли слезы. Горькие слезы унижения и досады. Им не было конца.

— Да, дал я маху, врезался по уши, — сказал он и расхохотался.

Но мне было не до смеха. Я нахмурила брови и поджала губы.

Безнадежность.

Так можно было обозначить испытываемое мной чувство, если облекать его в слова. Я вдруг заметила, что иду расхлябанной походкой, волоча ноги.

— Вот уж дал маху, — снова сказал он. — Ну и как, вы готовы идти до конца?

— Фу, как пошло!

— Деревенщина!

Уэхара сильно стукнул меня кулаком по плечу и снова оглушительно чихнул.

В доме человека по имени Фукуи все уже, похоже, легли спать.

— Телеграмма! Телеграмма! Фукуи-сан, вам телеграмма, — завопил Уэхара, колотя в дверь.

— Уэхара, ты, что ли? — послышался из дома мужской голос.

— А кто еще? Вот пришел просить пристанища на ночь для принца и принцессы. От холода без конца чихаю, в результате мелодрама превратилась в комедию.

Дверь наконец открылась. Лысый тщедушный человечек, давно уже переваливший через пятый десяток, одетый в великолепную ночную пижаму, смущенно улыбнулся мне.

— Уж, не взыщи, — обронил Уэхара и, не снимая пальто, быстро прошел в дом.

— В мастерской, небось, холод собачий. Разместимся на втором этаже. Пошли!

Взяв меня за руку, он прошел по коридору, поднялся но лестнице, вошел в темную комнату и повернул выключатель в углу.

— Какая роскошная обстановка!

— Да, все как положено у нынешних толстосумов. Только вот слишком шикарно для такого мазилы. Он везучий, какую бы пакость ни задумал, все удается, ничто его не берет. Грех не попользоваться. Ну все, спать, спать.

Уэхара бесцеремонно открыл шкаф и, вытащив оттуда матрасы и одеяла, постелил на полу.

— Ложитесь здесь. А я пошел. Завтра утром зайду за вами. Уборная под лестницей справа.

Он с грохотом скатился вниз по лестнице, и в доме воцарилась тишина.

Повернув выключатель, я погасила свет, сняла пальто, сшитое из бархата, когда-то привезенного мне в подарок отцом из-за границы, и легла прямо в кимоно, лишь немного распустив пояс. Я чувствовала себя совершенно обессилевшей — устала за день, да еще и выпила, — поэтому сразу же забылась сном.

В какой-то момент я почувствовала, что он лежит рядом со мной… Около часа я молча и отчаянно сопротивлялась.

Но вдруг мне стало жалко его, и я сдалась.

— Что ж, без этого вы бы не успокоились?

— Пожалуй, что так.

— Вы что, нездоровы? У вас кровохарканье?

— Откуда вы узнали? Откровенно говоря, в последнее время мне так плохо, хуже некуда, но я об этом никому не говорил.

— От матушки так пахло незадолго до смерти.

— Я и пью, чтобы скорее сдохнуть. Жить слишком грустно. Именно грустно, ни на тоску, ни на уныние сил уже не остается. Разве мы можем говорить о каком-то там счастье, когда из-за всех стен до нас доносятся жалобные стенанья и вздохи? А что должен почувствовать человек, уразумев, что, пока он жив, ему нечего ждать — ни счастья, ни почестей? Усердие? Оно годится лишь для того, чтобы кормить голодных зверей. Слишком много на свете несчастных. Ах, как же все это пошло!

— Нет.

— Ну, конечно, любовь. Как ты поучала меня в письмах.

— Да, любовь.

Но моя собственная любовь угасла.

Наступил рассвет.

В блеклом неверном свете, наполнившем комнату, я долго вглядывалась в лицо спавшего рядом со мной мужчины. У него было лицо человека, который скоро умрет. Изможденное, измученное лицо.

Лицо жертвы. Прекрасное, отрешенное лицо.

Это мой мужчина. Моя радуга. Мое Чадо. Ненавистный, коварный человек.

Мне показалось, что я вижу самое красивое лицо в мире, любовь снова вспыхнула в моем сердце, и оно громко забилось. Я погладила его по волосам и на этот раз уже сама поцеловала его.

Печальное, какое же печальное завершение любви.

Не открывая глаз, Уэхара прижал меня к себе.

— Я не доверял тебе. Крестьянский сын, этим все сказано.

Я никогда не смогу с ним расстаться.

— Я счастлива. И пусть из-за всех стен доносятся стенания, мое счастье достигло высшей точки. Настолько, что я, кажется, сейчас чихну.

Уэхара расхохотался.

— Кстати, уже поздно. Смеркается.

— Сейчас утро.

В то утро мой брат Наодзи покончил с собой.

7

Предсмертная записка Наодзи.

Дорогая сестра,

Все кончено. Я ухожу первым.

Я совершенно не понимаю, зачем мне жить.

Надо, чтобы жили только те, кто хочет жить.

У человека должно быть право жить и право умереть.

В этой моей мысли нет абсолютно ничего нового, просто люди странным образом боятся таких естественных и в общем-то банальных вещей и стараются не говорить об этом вслух.

Конечно, тот, кто хочет жить, должен во что бы то ни стало выжить, прожить жизнь до конца, это великолепно и достойно того, чтобы быть увенчанным лаврами. Однако я считаю, что и смерть вовсе не преступление.

Мне, вернее, этой травинке, которая называется «я», очень трудно расти в этом воздухе, под этим солнцем. Мне чего-то не хватает, чтобы жить дальше. Чего-то недостает. Поверь, мне стоило больших усилий дожить и до этого дня.

Поступив в лицей, я впервые столкнулся и подружился с людьми, получившими совершенно иное, отличное от нашего воспитание, с мощной и сильной травой, выросшей совершенно на другой почве. Они подавляли меня своей энергией, но я пытался не сдаваться, я сопротивлялся, начал употреблять наркотики и жил в каком-то полубезумном состоянии. Потом я ушел на войну и там пристрастился к опиуму, ухватившись за него как за последнюю соломинку. Тебе не понять, что я тогда чувствовал.

Я хотел стать хамом. Хотел стать сильным, нет, скорее грубым. Я считал, что это единственный способ завоевать доверие так называемых простых людей. Одного алкоголя было мало. Мне нужно было испытывать постоянное головокружение. Оставались только наркотики. Я должен забыть свой дом, думал я. Я должен восстать против крови отца, текущей в моих жилах. Я должен отвергнуть доброту матери. Я должен быть холоден с сестрой. Иначе я не получу входного билета в дома этих простых людей.

Я стал хамом. Научился говорить простым, грубым языком. Но на поверку оказалось, что на пятьдесят, нет, даже на шестьдесят процентов, все это жалкая показуха. Неумелая уловка. Для простых людей я остаюсь все тем же склонным к аффектации слабаком, который только пыжится да ломается. Они не доверяют мне, не желают знаться со мной. Но и в великосветские салоны, которые я оставил, я уже не могу вернуться. Мое благоприобретенное хамство ведь только на шестьдесят процентов показуха, но на сорок-то процентов оно вполне настоящее. Меня тошнит от вонючей изысканности этих салонов, я и секунды не могу там вытерпеть, к тому же все эти так называемые великие люди, все эти важные особы наверняка тут же изгнали бы меня, шокированные моими дурными манерами. Вот и получается, что в прежний мир мне уже нет обратной дороги, а простой народ с дерьмовой учтивостью, исполненной плохо скрытой враждебности, пускает меня только на места для публики.

Может быть, такая неполноценная, лишенная жизненных сил, не имеющая идей и прочего дерьма травинка, как я, всегда обречена на естественное умирание, но у меня есть что на это возразить. Мне слишком трудно жить в этом мире.

Все люди одинаковы.

Можно ли это считать идеей? Мне кажется, что человек, которому впервые пришли в голову эти странные слова, не был ни проповедником, ни философом, ни художником. Они вырвались из какого-нибудь бедного кабака. Причем даже вряд ли их кто-то произнес, они возникли сами собой, как заводятся черви, а потом расползлись по всему миру и его испоганили.

Эти нелепые слова не имеют никакого отношения ни к демократии, ни к марксизму. Их наверняка бросил в лицо писаному красавцу какой-нибудь мордоворот в кабаке. Бросил в запальчивости. В порыве ревности. Какая там идея!

Однако эти продиктованные ревностью слова, каким-то чудом претворившись в идею, были подхвачены простым народом и начали свое триумфальное шествие по миру. Пусть сначала они не были связаны ни с демократией, ни с марксизмом, но со временем им удалось как-то незаметно соединиться с соответствующими политическими и экономическими теориями и приобрести удивительно вульгарный привкус. Уверен, что сам Мефистофель не отважился бы на столь рискованный трюк — тайком подменить идеей столь нелепое высказывание, побоялся бы угрызений совести.

Все люди одинаковы.

Какие пошлые слова! В них звучит презрение и к другому, и к самому себе, они лишают человека права на гордость и отвергают необходимость каких бы то ни было усилий. Марксисты выдвигают на первый план трудящегося человека. Они не говорят, что все одинаковы. Демократы берут за основу уважение к человеческой личности. Они не говорят, что все одинаковы. Говорят это одни подонки. «Хэ-хэ, сколько ни задирай нос, чем ты, собственно, лучше других?»

Ну почему говорят одинаковы? Почему нельзя сказать каждый хорош по-своему? Расплата за раболепие.

По моему глубокому убеждению, эти слова действительно непристойны, отвратительны, они заставляют людей пугаться друг друга, ведут к разгулу идей, к тому, что усердие попирается, счастье отвергается, красота оскверняется, честь и достоинство ниспровергаются, от этих нелепых слов происходят все так называемые беды нашего века.

Хорошо понимая, сколь отвратительны и ничтожны эти слова, я все же позволил им запугать себя, я трясся от страха, потерял почву под ногами, пребывал в постоянной тревоге, нервничал, не находил себе места, стремясь обрести хоть мимолетное ощущение уравновешенности в алкогольном или наркотическом забытьи, и в конце концов довел себя до полного краха.

Наверное, я слишком слаб. Травинка с весьма существенным изъянцем. Возможно, выслушав все эти малоубедительные доводы, те же подонки станут глумиться: «Какое там, да он просто всегда любил покутить, лентяй, гуляка, избалованный бонвиван!» До сих пор, слушая эти попреки в свой адрес, я всегда терялся и только как-то неопределенно кивал в ответ, но теперь, перед лицом смерти, я все же хочу дать им хоть какой-то отпор.

Дорогая сестра!

Верь мне!

Я никогда не получал удовольствия от кутежей. Возможно, у меня даже что-то вроде импотенции в этом плане. Я просто бежал от собственной тени, от своего благородного происхождения, потому и предавался безумствам, кутил и буянил.

Сестренка!

Неужели мы действительно виноваты? Неужели родиться аристократом — это преступление? Неужели только потому, что мы родились в благородной семье, мы должны вечно конфузиться, просить у всех прощения, унижаться, как будто мы пособники Иуды?

Мне надо было умереть раньше. Меня останавливало одно — мамина любовь. Мысль о ней удерживала меня от смерти. Конечно, человек имеет право сам решать, когда ему умирать, точно так же, как он имеет право жить свободно, но при всем при том я считаю, что, пока жива твоя мать, ты это свое право на смерть должен временно зарезервировать. Потому что, умирая, ты одновременно убиваешь ее.

А теперь нет никси о, чье сердце разорвалось бы от горя при вести о моей смерти. Ну, конечно, конечно, я понимаю. И для тебя, и для всех остальных это будет большим ударом, но прочь наигранные чувства! О, разумеется, вы непременно изволите прослезиться, узнав о моей смерти, но если вы дадите себе труд подумать о том, сколько мучений приносила мне жизнь, и как я рад, что могу наконец освободиться от нее, от этой проклятой «ла ви», ваша скорбь постепенно рассеется, я уверен.

Меня станут осуждать за то, что я покончил с собой, люди, которые и пальцем не шевельнули, чтобы мне помочь, станут с умным видом порицать меня, произнося разные пустые слова вроде: «ах, ему бы еще жить и жить», но чем, скажи, они отличаются от именитых особ, способных ничтоже сумняшеся посоветовать Его Величеству открыть зеленную лавку?

Моя дорогая сестра!

Мне лучше умереть. У меня нет этой пресловутой жизненной энергии. У меня нет сил тягаться с другими из-за денег. Я не способен даже выклянчивать эти деньги. Когда мы кутили с Уэхара, я всегда платил за себя сам. Он очень сердился, говорил, что во мне играет мелочная барская гордость, но я поступал так вовсе не из гордости, я просто не мог иначе, еда, за которую он расплачивался деньгами, полученными за свои писания, казалась мне невкусной, мне было страшно обнимать женщину, купленную на его деньги. И не то чтобы я испытывал такое почтение перед его писаниями, я бы соврал, сказав это, ах, в общем, я и сам не понимаю, почему так себя вел. Просто мне неловко, когда меня кто-то угощает. А уж когда этот кто-то добывает деньги в поте лица своего, то это и вовсе тяжко, мучительно, невыносимо.

Вот я и уносил из дома деньги и вещи, огорчая маму и тебя, да и сам не получая от этого никакого удовольствия. Издательство тоже было просто соломинкой, за которую я пытался ухватиться, чтобы спасти свою репутацию, на самом деле у меня не было никакого желания им заниматься. Даже если бы это желание и было, разве может разбогатеть человек, который не способен даже принимать угощение от других? Нет, никогда, и, как я ни глуп, это я способен понять.

Дорогая сестра!

Мы теперь нищие. Мы были уверены, что всю жизнь будем угощать других, а вышло так, что само наше существование зависит от того, угостят ли нас теперь эти другие.

Сестренка!

Почему я должен жить дальше? Я больше не могу. Я хочу умереть. У меня есть лекарство, которое поможет мне умереть легко. Я достал его, когда служил в армии.

Ты у меня такая красивая (я всегда гордился тем, что вы у меня обе такие красавицы — и мама, и ты), такая умная, за тебя я могу не беспокоиться. Да и нет у меня права беспокоиться за кого бы то ни было. Я чувствую себя вором, который беспокоится за свою жертву, и сгораю от стыда. Ты обязательно выйдешь замуж, у тебя будут дети, ты проживешь долгую жизнь, опираясь на надежного супруга, ведь правда?

Сестра!

У меня есть тайна.

Я никогда никому не говорил об этой женщине, но даже на фронте постоянно думал о ней, она мне снилась, и как часто я просыпался в слезах!

Я никому не открою ее имени. Никогда. Я мог бы открыть его тебе, ведь все равно я сейчас умру, но мне страшно, я не в силах даже произнести его.

Однако у меня такое чувство, что если я так и унесу эту тайну с собой в могилу, то даже после того, как тело мое будет сожжено, эта неведомая никому часть моей души останется лежать на пепелище, истекая кровью. Мне делается страшно при одной мысли об этом, и я хочу рассказать о своей тайне хотя бы тебе, рассказать обиняком, как будто речь идет не о живых людях, а о вымышленных персонажах. Впрочем, ты наверняка сразу же догадаешься, кого я имею в виду. Ведь вымысел заключается лишь в том, что я не назову настоящих имен.

Поймешь ли ты меня?

Ты, должно быть, слышала об этой женщине, но скорее всего никогда ее не видела. Она немного старше тебя. У нее большие раскосые таза, прическа самая скромная: прямые волосы без всякой завивки уложены на затылке узлом. Одета она бедно, но очень опрятно, никогда не позволяет себе выглядеть неряшливо. Она замужем за одним уже довольно пожилым художником, который после войны стал выставлять одну за другой довольно оригинальные работы и быстро прославился. Несмотря на то, что муж обращается с ней очень грубо, как неотесанный дикарь, она всегда сохраняет спокойствие и только нежно улыбается.

Однажды, когда я, поднявшись, сказал: «Мне пора, прощайте», она тоже встала, неожиданно подошла ко мне очень близко и, глядя мне прямо в глаза, тихо спросила:

— Но почему?

Затем, словно действительно недоумевая, склонила голову набок и некоторое время смотрела на меня. В ее глазах не было ни тени коварства или притворства, и хотя прежде, встречаясь с ней глазами, я всегда смущенно отводил взгляд, на этот раз я не испытывал ни малейшей робости, наши лица находились очень близко друг от друга, и минуту или две я вглядывался в ее глаза, испытывая при этом чувство, близкое к блаженству, потом улыбнулся и сказал:

— И все же…

— Муж скоро придет, — проговорила она все с тем же серьезным выражением на лице.

И тут я вдруг подумал, что именно такое лицо называют обычно искренним. И что, наверное, именно столько прелести было заключено в той исконной человеческой добродетели, которую принято называть искренностью и которая не имеет ничего общего с тем, что пишут о ней в нынешних учебниках по этике.

— Я приду попозже.

— Да?

Такой вот с начала до конца пустяковый, ничего не значащий разговор. Дело было летним вечером. Я зашел на квартиру к художнику, но хозяина не оказалось дома. Жена сказала, что он вот-вот вернется, и спросила, не хочу ли я войти и подождать? Вслед за ней я прошел в комнату, где просидел около получаса, листая журналы, потом, видя, что хозяин не возвращается, поднялся и стал прощаться. Вот и все, больше ничего не было, но в тот самый день, в ту самую минуту я мучительно влюбился в глаза этой женщины.

Может быть, в них я увидел подлинное благородство? Во всем моем аристократическом окружении (я не говорю о маме, конечно) не было ни одного человека, у которого во взгляде было бы столько доверчивости и искренности.

А потом меня поразил ее профиль. Это случилось одним зимним вечером опять же на квартире у художника, мы с ним с самого утра пили, сидя у жаровни, на все корки ругали так называемых культурных японцев, покатывались со смеху, в ка-кой-то момент хозяин повалился на бок и захрапел, я тоже лег рядом и задремал, потом вдруг проснулся оттого, что на меня опустился пушистый плед. Приоткрыв глаза, я увидел за окном вечернее токийское небо, а у окна с дочкой на руках праздно сидела она, и ее правильный профиль, четко вырисовывавшийся на фоне далекого неба, был удивительно светел и чист, словно вышел из-под кисти художника эпохи Возрождения. В ласковости, с которой она прикрыла меня пледом, не было ни кокетства, ни желания, ах, право же, разве хотя бы ради таких случаев не стоит извлечь из забвения слово «гуманность»? Она сделала это совершенно бессознательно, из естественного сочувствия к человеческому одиночеству, и теперь сидела тихо, точь-в-точь как на картине, и вглядывалась в даль.

Я закрыл глаза и почувствовал, что сгораю, схожу с ума от любви, по щекам моим потекли слезы, и я Натянул плед на голову.

Дорогая сестра!

Сначала я ходил к этому художнику потому, что меня опьяняла его свежая, оригинальная живопись, проглядывавшая в ней страстность, но сойдясь с ним ближе, я разочаровался в нем, мне претили его невежество, грубость, безнравственность, однако чем больше я разочаровывался в нем, тем больше, так сказать, в обратной пропорции, пленялся его женой, ее душевной красотой, нет, скорее даже другим — я влюбился в нее потому, что она была человеком, умеющим любить, меня постоянно тянуло к ней, и я стал ходить к этому художнику только ради того, чтобы хоть одним глазком увидеть ее.

Мне в голову иногда закрадывается мысль, а уж не является ли тот дух аристократизма, назовем его так, который обычно находят в произведениях этого художника, отражением ее нежной души?

Этот художник — я говорю именно то, что чувствую — просто пьяница, гуляка и ловкий торгаш. Когда ему нужны деньги на развлечения, он берет кисть как попало — вернее сказать, так, как велит ему мода, — накладывает краски на полотно, а потом, раздувшись от важности, продает картину за большие деньги. Все его достоинства — крестьянская расчетливость, глупая самоуверенность и торгашеская хитрость. И ничего более.

Уверен, он абсолютно ничего не понимает в живописи, ни в иностранной, ни в японской. Более того, боюсь, что и в собственной живописи он ничего не понимает. Лишь жажда денег заставляет его браться за кисть и самозабвенно раскрашивать холсты.

Самое удивительное, что у него самого эта мазня не вызывает ни малейшего сомнения, ни стыда, ни страха.

Меня поражает его постоянная уверенность в себе. Человек, который не понимает того, что пишет сам, не способен оценить и чужую работу, он может только хулить, хулить и хулить.

Он все ноет — надоела, мол, богемная жизнь, — а на самом деле упивается ею, да он на седьмом небе от счастья, он, дурак-деревенщина, дорвавшийся наконец до вожделенной столицы и неожиданно для самого себя преуспевший!

Как-то я пожаловался ему:

— Ужасно трудно, невыносимо учиться, когда все твои друзья бездельничают да гуляют. Приходится подчиняться им, даже если нет никакого желания.

В ответ на это пожилой художник сказал:

— Вот как? Это в тебе говорит аристократ. Я смотрю на мир иначе. Я никогда не бегу от радостей жизни, напротив, чувствую себя обойденным, если не принимаю участия в общих развлечениях.

Он говорил спокойно, но в тот момент я почувствовал, что всеми силами души презираю его. Беспутство этого человека лишено страдания. Куда там, он гордится своей разгульной жизнью! Полноценный бонвиван, стоящий на грани идиотизма.

Но глупо злословить в адрес человека, совершенно тебе чужого, к тому же теперь, зная, что скоро умру, я с приятной грустью вспоминаю долгие годы нашей дружбы, я даже не прочь еще раз встретиться с ним и пуститься в очередной загул, словом, в моем сердце нет ненависти, более того, я готов признать, что и он одинок, что и у него много достоинств, так или иначе, больше я ни скажу о нем ни слова.

Я просто хочу, чтобы ты знала, как отчаянно, как безумно я влюблен в его жену, и как мне тяжело. От тебя вовсе не требуется, чтобы, узнав мою тайну, ты с наигранным возмущением стала бы за меня вступаться, жаловаться кому-то, взывать к чьему-то сочувствию, требовать, чтобы хотя бы после смерти мои чувства были бы оценены по достоинству, нет, ничего этого не надо, довольно того, что ты, только ты, узнаешь об этом, узнав же, тихонько вздохнешь: «вот оно как, а я и не знала…» Большего мне не надо. Я был бы очень рад, если бы это мучительное признание хотя бы тебе помогло понять весь кошмар моего нынешнего существования.

Мне как-то приснилось, что мы держим друг друга за руки. И я вдруг понял, что она тоже давно любит меня. Даже после пробуждения моя ладонь сохранила тепло ее руки, и я подумал, что не должен желать большего, что следует смириться. Вовсе не потому, что я страшился нарушить какие-то моральные нормы, нет, я просто ужасно боялся ее мужа, этого полубе-зумца, впрочем, даже и не «полу». Решив смириться, я постарался направить в другую сторону пламя, сжигавшее мою душу, пустился во все тяжкие, стал совершенно разнузданно и неистово распутничать, так что даже этот художник однажды ночью неодобрительно скривился, покосившись в мою сторону. Я делал все, чтобы избавиться от призрака этой женщины, постоянно преследовавшего меня, забыть ее, обрести свободу. Но напрасно. Наверное, я из тех мужчин, что способны любить только одну женщину, во всяком случае раньше я никогда не встречал столь же красивую и желанную. Это я могу сказать совершенно точно.

Дорогая сестра!

Хоть разок напишу перед смертью.

…Суга-тян.

Это ее имя.

Вчера я привез в наш дом совершенно не нужную мне танцорку (она глупа по самой своей сути), но я вовсе не собирался умирать сегодня утром. Я хотел сделать это в ближайшее время, но не сегодня. Эта девица очень наседала на меня, требуя, чтобы я куда-нибудь ее повез, а поскольку я и сам устал от разгульной токийской жизни, то решил привезти ее к нам, подумав, почему бы не провести несколько дней в сельской тиши с этой дурой. Я понимал, что тебе это будет неприятно, но все равно приехал. Но тут ты засобиралась к подруге в Токио, и я сообразил, что лучшего случая мне может и не представиться.

Мне всегда хотелось умереть в своей комнате, в нашем доме на Нисикатамати. Я приходил в ужас при мысли, что я могу умереть где-нибудь на улице или на дороге, и к моему трупу будут прикасаться праздные зеваки. Но дом на Нисикатамати перешел к другим людям, и мне ничего не остается, как умереть в этом сельском жилище, я вполне смирился и с этим, только до сих пор все не мог решиться, мне не хотелось делать это, когда в доме нет никого, кроме нас с тобой, ведь я знал, что ты первая обнаружишь тело, и хорошо представлял себе твой страх, твое отчаяние.

И вот такой шанс. Тебя нет, так что труп самоубийцы обнаружит эта дура — танцорка.

Вчера вечером мы долго пили, потом я уложил ее в европейской спальне на втором этаже и, постелив для себя в той комнате, где умерла мама, сел писать эти жалкие записки.

Дорогая сестра!

У меня нет больше никаких надежд. Прощай.

В конечном счете моя смерть вполне естественна. Ведь люди умирают не только ради идей.

И вот еще, мне очень неловко, но я хочу попросить тебя об одном одолжении. Мамино полотняное кимоно. Ты перешила его для меня, чтобы я носил его будущим летом. Прошу тебя, положи его ко мне в гроб. Мне так хотелось его надеть.

Уже рассвело. Прости, что причинил тебе столько мучений.

Прощай.

Вчерашнее опьянение прошло. Я умираю трезвым.

Еще раз прощай.

Сестренка!

Я все-таки аристократ.

Сон.

Все уходят, исчезают вдали, оставляя меня одну.

Выполнив формальности, связанные со смертью Наодзи, я около месяца жила в нашем холодном пустом доме. Потом, без всякой надежды, написала ему еще одно письмо, скорее всего последнее.

Похоже, и Вы меня бросили? Или, может быть, пытаетесь забыть?

И все же я счастлива. Кажется, мое желание исполнилось, и у меня будет ребенок. Я думала, что все потеряла, но эта крошечная жизнь, зародившаяся во мне, заставляет меня улыбаться, забывая о собственном одиночестве.

Не думайте, что я раскаиваюсь или считаю ужасной ошибкой случившееся со мной. Это не так. Недавно я поняла наконец, для чего все это нужно — войны, мир, торговля, профсоюзы, политика. Вы, наверное, этого так и не знаете? Тогда Вы всегда будете несчастны. Но я объясню Вам. Для того, чтобы женщины могли рожать прекрасных детей.

Я с самого начала знала, что не могу рассчитывать ни на Вашу доброту, ни на Ваше чувство ответственности. Передо мной стояла лишь одна задача — довести до успешного конца рискованную авантюру, на которую я отважилась во имя своей беззаветной любви. Мое желание исполнилось, и душа обрела покой — так спокойно бывает только лесное озеро.

Я победила.

Дева Мария понесла не от мужа своего, но, родив, она вся лучилась от гордости и стала Богоматерью.

Я испытываю глубокое удовлетворение от того, что, без колебаний преступив старую мораль, смогла обрести прекрасного младенца. Вы, наверное, и впредь будете жить богемной жизнью, бормотать «гильотина, гильотина» и пьянствовать в кругу молодых людей и их подружек. Я и не прошу Вас отказываться от такой жизни. Возможно, для Вас она что-то вроде последней битвы.

Не хочу говорить Вам пустые банальности: «бросьте пить, подумайте о собственном здоровье» или «желаю Вам долгой жизни и творческих успехов». Не удивлюсь, если люди будущего скажут Вам спасибо не столько за ваши творческие успехи, сколько за то, что Вы ценой неимоверных усилий сумели-таки сохранить верность своей беспутной жизни.

Жертва. Жертва эпохи меняющихся моральных устоев. И Вы ия — жертвы.

Где она, где Ваша революция? По крайней мере, в мире, нас окружающем, все осталось по-прежнему, мы по-прежнему опутаны старой моралью. Пусть на поверхности моря и бушуют волны, на дне вода остается совершенно неподвижной, она словно погружена в глубокий, беспробудный сон, какая там революция!

Но я считаю, что в своем первом сражении сумела одержать хоть и маленькую, но все же победу над старой моралью. И впреди у меня еще много новых побед, я буду одерживать их вместе с моим ребенком.

Родить ребенка от любимого человека и воспитать его — вот моя революция!

Даже если Вы забудете меня, даже если своим пьянством сведете себя в могилу, я буду жить ради того, чтобы довести свою революцию до конца.

Один человек много говорил мне о Ваших дурных наклонностях, но именно Вы сделали меня сильной. Вы осветили радугой революции мою душу. Вы подарили мне цель, ради которой стоит жить.

Я горжусь Вами, и своего ребенка, когда он родится, тоже научу гордиться Вами.

Внебрачный ребенок и его мать.

Мы будем жить светлой жизнью, борясь со старой моралью.

Желаю и Вам продолжать Вашу борьбу.

Никакой революции пока нет и в помине. Похоже, что ей нужны новые, еще более достойные и благородные жертвы.

Жертвы — вот самое прекрасное, что есть в этом мире.

Я знаю и еще одну жертву, но вряд ли этот человек заслуживает Вашего внимания.

Уэхара-сан!

Мне больше не о чем просить Вас, но ради этого человека, этой жертвы, я обращаюсь к Вам с одной-единственной просьбой.

Не можете ли Вы устроить так, чтобы Ваша жена хоть один раз взяла на руки моего ребенка? И я бы тогда сказала ей:

— Это ребенок Наодзи, которого тайно родила ему одна женщина.

Зачем мне это нужно? Этого я никому не скажу. Я и сама этого не знаю. Но я очень этого хочу. Я хочу этого ради той не стоящей Вашего внимания жертвы, которую зовут Наодзи.

Вам это неприятно? И все же, надеюсь, Вы сумеете преодолеть себя. Вы не станете сердиться на брошенную и забытую Вами женщину за этот легкий и единственный выпад, который она себе позволила, и постараетесь выполнить ее желание.

Господину М. Ч. (Моему Чудаку) 7 февраля 1947 года

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Воспоминания

перевод О. Бессоновой

1

Спускались сумерки, я стоял рядом с тетей в воротах дома. На ней было нэннэко[14], наверное, на закорках она держала кого-то. И сейчас помню, какая мертвая тишина стояла тогда на полутемных улицах. «Ушел сын неба», — объяснила мне тетя и добавила: «Живое божество». Кажется, заинтересовавшись, я прошептал: «Живое божество». А потом сказал что-то непочтительное. Она пожурила меня, мол, так говорить нельзя, надо было сказать «ушел». Я все хорошо понимал, но рассмешил тетю, нарочно спросив у нее: «А ушел куда?»

Родился я летом 1909 года, то есть, когда умер великий император, мне было чуть больше четырех. По-моему, именно тогда тетя водила меня в дом родни, в деревню приблизительно в двух ри[15]от нашей, и там я увидел водопад, который никогда не забуду. Водопад был в горах совсем недалеко от деревни. Широкий поток воды ниспадал белыми пенящимися струями с поросшего голубым мхом обрыва. Сидя на закорках у незнакомого мне мужчины, я завороженно смотрел на воду. Рядом был какой-то храм, и мужчина стал показывать храмовые дощечки с оставленными на них пожеланиями, но вскоре мне все надоело, и я заплакал, повторяя: «Гатя, Гатя». «Гатя» — так я называл тетю. В низине под горой на расстеленном ковре она веселилась вместе с остальными, но, услышав мой плач, быстро встала. Очевидно, тетя зацепилась ногой за ковер и, потеряв равновесие, сильно пошатнулась. Все стали смеяться над ней: «Пьяная, пьяная». Я был далеко, но все видел и от обиды зарыдал во весь голос. А однажды ночью мне приснился сон, будто тетя собирается бросить меня и уйти из дома. Ее грудь совсем заслонила проем небольшой двери прихожей. По набухшей красной груди катились крупные капли пота. Тетя грубо, сквозь зубы, процедила: «Ты мне надоел». Я припал щекой к ее груди и, захлебываясь слезами, умолял не оставлять меня. Когда тетя разбудила меня, я плакал в постели, уткнувшись лицом в ее грудь. И потом еще долго всхлипывал, вспоминая ночной кошмар. О том сне я не стал никому рассказывать, даже тете ничего не сказал.

С тетей связано много воспоминаний. А вот воспоминаний того времени о родителях, к сожалению, совсем нет. Прабабушка, бабушка, отец, мама, трое старших братьев, четверо старших сестер, младший брат, тетя, четверо ее дочерей, — у нас была большая семья, но, честно говоря, до пяти-шести лет ни о ком, кроме тети, я почти ничего не знал. В памяти остались лишь призрачные картинки: помню девочек, забравшихся в пасмурный день на старые раскидистые яблони, а вот я и девочки в том же широком дворе за нашим домом, сдвинув раскрытые зонтики, любуемся под дождем распустившимися хризантемами. Возможно, те девочки и были моими родными и двоюродными сестрами.

Лет с шести воспоминания становятся более четкими. Читать меня учила служанка по имени Такэ, вместе с ней я прочитал много разных книг. Казалось, она полностью посвятила себя моему обучению. Я часто болел, поэтому обычно читал, лежа в постели. Когда все было прочитано, Такэ брала детские книжки в деревенской воскресной школе и опять заставляла меня читать. Я научился читать про себя, а потому совсем от чтения не уставал. А еще Такэ объясняла мне моральные принципы. Она часто водила меня в буддийский храм, поучала, показывая свитки с картинками рая и ада. Грешники корчились в страшных муках: на спинах поджигателей красным огнем пылали корзины, сластолюбцев душили синие двуглавые змеи. Озера крови, горы острых игл, бездонная пропасть «огненного ада», над которой клубится белый дым, и повсюду надрывно воют, разевая рты, бледные, изможденные люди. «Вот будешь лгать, тоже попадешь в ад, и черти вырвут тебе язык», — сказала она, а я, испугавшись, расплакался.

За храмом на невысоком пригорке находилось кладбище. Вдоль живой изгороди из керрий или, может быть, каких-то других растений плотными рядами стояли ступы. К ним были прикреплены черные, размером в полную луну железные обручи-колеса. «Надо раскрутить обруч, — сказала Такэ, — если он сразу же замрет на месте, то крутивший человек попадет в рай, а если, остановившись, обруч вдруг повернет вспять, значит, человека неминуемо ждет ад». Когда крутила Такэ, обруч, приятно поскрипывая, какое-то время двигался, а потом обязательно замирал на месте. Если же крутил я, не раз случалось, что обруч начинал двигаться в обратную сторону. Помню, как-то осенью я один пошел в храм и стал крутить обручи, но все они, как будто сговорившись, поворачивали обратно. Я все крутил и крутил, с трудом сдерживая нарастающую ярость. Стало смеркаться, и мне пришлось уйти с кладбища. Я был в отчаянии.

Отец и мать, кажется, жили тогда в Токио. Тетя как-то возила меня к ним. Говорят, мы пробыли в Токио достаточно долго, но лично я мало что запомнил. Помню лишь старуху, которая время от времени заходила в наш токийский дом. Я ее терпеть не мог и каждый раз, когда она приходила, плакал. Однажды старуха подарила мне красную почтовую машинку, но мне ее игрушка нисколечко не понравилась.

Вскоре я поступил в местную начальную школу, и, судя по воспоминаниям, жизнь моя резко изменилась. Перестала приходить Такэ. Она вышла замуж и уехала в какую-то рыбацкую деревню, просто исчезла и все, ничего мне не сказав, наверное, боялась, что я увяжусь за ней. Кажется, на следующий год во время праздника Бон[16]она приезжала к нам погостить, но держалась как-то отчужденно. Спросила о моих школьных успехах. Я молчал. Но кто-то все-таки ответил ей. Такэ особенно меня не хвалила, сказала только, что старание превыше всего.

Почти тогда же мне пришлось расстаться с тетей. Немногим раньше ее вторая дочь вышла замуж, третья умерла, а старшая привела в дом мужа — зубного врача. Решив жить своей семьей, тетя вместе со старшей дочерью, зятем и младшей дочкой уехала из нашего дома куда-то в далекий город. Сначала я тоже поехал с ними. Была зима, вместе с тетей я забился в угол саней. Сани все не трогались, и младший из моих старших братьев стал насмехаться надо мной: «женишок, женишок», он даже смог несколько раз шлепнуть меня, натянутый на сани полог ему не помешал. Стиснув зубы, я стерпел это унижение. Я-то думал, что тетя забрала меня навсегда, но, когда наступило время идти в школу, мне пришлось вернуться в родную деревню.

Поступив в школу, я очень скоро перестал чувствовать себя ребенком. Как-то в погожий летний день на заброшенной усадьбе, заросшей буйными травами, нянька моего младшего брата научила меня такому, отчего у меня перехватило дыхание. Мне было приблизительно восемь, а няньке едва ли больше 14–15 лет. В нашей деревне клевер называли пастушьей травкой. Так вот, нянька, сказав: «пойди поищи четырехпалую[17]пастушью травку», отослала от нас братишку, который был на три года моложе меня, потом обняла меня, и мы, упав, покатились по траве. Дальше мы с ней развлекались, прячась либо в сарае, либо в стенном шкафу. Брат ужасно нам мешал. Из-за него нас как-то обнаружил младший из моих старших братьев. Братишка, оставленный один снаружи, захныкал, и старший брат, выяснив у него, в чем дело, сразу же раздвинул дверцы стенного шкафа. Нянька совершенно спокойно сказала, что просто обронила в шкафу монетку.

Я тоже частенько привирал. То ли во втором, то ли в третьем классе во время праздника девочек[18]я соврал школьному учителю, что домашние просили меня пораньше вернуться домой, чтобы помочь им украсить дом к празднику, и, не позанимавшись и часа, ушел. Домашним же я сказал, что в школе выходной по случаю Дня девочек, и принялся доставать из коробки кукол, хотя в моей помощи и не было особой нужды. А еще мне нравилось собирать яйца маленьких птичек. Яйца воробьев я находил под черепицей на крыше сарая, их у меня всегда было много, но вот яиц птички сакурадори и вороньих яиц на нашем сарае не водилось. Эти ярко-зеленые яйца и яйца в причудливую крапинку приходилось выменивать у школьных приятелей. Взамен они получали по пять или даже десять книг из моей домашней библиотеки. Добытые яйца я аккуратно заворачивал в вату и складывал в ящик стола. Похоже, младший из старших братьев что-то пронюхал про мои тайные сделки и потребовал, чтобы я дал ему почитать две книжки: сборник зарубежных сказок и какую-то еще, не помню ее название. Я ненавидел брата за его вредный характер. Дело в том, что этих книг уже не было, я их «вложил» в яйца. Если бы я сказал, что книг нет, брат, ясное дело, стал бы выяснять, куда же они делись. Поэтому я ответил, что наверняка они где-то здесь, попробую поискать. Сначала, конечно же, искал в своей комнате, потом с лампой в руке стал искать по всему дому. Брат следовал за мной по пятам, посмеиваясь и приговаривая, что, похоже, книг все-таки нет. «Есть», — упрямо твердил я. Я даже вскарабкался на кухонный шкафчик и пошарил там. В конце концов, брат сказал: «Ну ладно, довольно».

Честно говоря, мои школьные сочинения тоже были абсолютным враньем. В них я старался изобразить себя на редкость примерным мальчиком. Именно такие сочинения удостаивались всеобщей похвалы. Я даже занялся «литературным воровством». «Теневые картинки младшего брата» — сочинение, которое учителя назвали шедевром, на самом деле было слово в слово списано с рассказа, получившего первую премию в каком-то детском журнале. Заставив меня набело кистью переписать «мое» сочинение, учитель поместил его на выставке. Позже плагиат был обнаружен одним учеником-книголюбом. Как я желал тогда его смерти. Или еще сочинение «Осенняя ночь», за которое меня очень хвалили учителя. «Занимался, у меня разболелась голова, я вышел на открытую веранду дома и оглядел сад. Была лунная ночь, в пруду плавали карпы и резвились золотые рыбки. Как во сне любовался я этим спокойным пейзажем, из забытья меня вывели доносившиеся из соседней комнаты веселые голоса, среди которых был и мамин. Когда грезы окончательно рассеялись, головной боли как не бывало» — вот такое совсем маленькое сочинение. В нем не было ни единого слова правды. Описание сада я списал у своих старших сестер, а вот того, чтобы я занимался когда-то до головной боли, такого вообще припомнить не могу. Я терпеть не мог школу и ни разу даже не заглянул в учебники. Читал только то, что было мне интересно. Домашние же думали, раз я читаю, значит, занимаюсь.

Если же я писал в школьных сочинениях правду, это всегда заканчивалось для меня плохо. Когда я написал о своей обиде на родителей, которые меня не любят, завуч вызвал меня в учительскую и отругал. Когда же мне была дана тема: «Если начнется война», то я написал, что если начнется война, которая куда страшнее «землетрясения, грозы, пожара и отца»[19], я сразу же убегу в горы. Убегая, позову с собой учителя, «учитель — человек, и я — человек, и мы оба одинаково боимся войны». Тогда со мной уже разговаривали двое — директор школы и классный наставник. Они спросили, почему мне пришло в голову так написать, и я, чтобы только что-то ответить, сказал, что писал просто ради интереса. Наставник пометил в своей записной книжке: «любопытен». После этого я и классный наставник вступили в небольшую дискуссию. Он спросил, вот ты пишешь: «и учитель — человек, и я — человек», то есть ты думаешь, что все одинаковые. Да, думаю, сказал я нерешительно. Я был не особенно разговорчивым. Когда он спросил: «Вот я и директор школы, оба мы — люди, тогда почему у нас зарплата разная», я на какое-то время задумался. Потом ответил, что, наверное, это потому, что работа разная. Узколицый классный наставник в очках с железной оправой сразу же записал мои слова в книжечке. Мне всегда нравился этот учитель. Потом он задал мне такой вопрос: «Твой отец и все мы тоже одинаковые?» Вопрос застал меня врасплох, и я ничего не смог ответить.

Мой отец был человек очень занятой и почти не бывал дома. А если и бывал, то с детьми не общался. Я его боялся. Помню, мне очень хотелось получить отцовскую авторучку, но сказать об этом я не решался и мучался, постоянно мечтая о ней, дошло даже до того, что как-то вечером, притворившись спящим, я лежал в постели с закрытыми глазами и еле слышно обращался к отцу, который в соседней комнате беседовал с гостями, «пожалуйста, пожалуйста, подари мне авторучку», но, конечно же, моя мольба не достигла ни его ушей, ни его сердца. Как-то я и младший брат беззаботно играли на большом рисовом складе, заваленном мешками с рисом. Вдруг в дверном проеме появился отец и стал браниться: «Эй вы, безобразники, а ну, пошли, пошли отсюда». Свет падал отцу в спину, поэтому его большая фигура казалась совсем черной. Даже сейчас мне становится не по себе, когда вспоминаю, как тогда испугался.

К матери я также не питал никаких теплых чувств. Получилось так, что вскормленный молоком кормилицы, опекаемый в детстве тетушкой, я до второго или третьего класса начальной школы матери вообще не знал. Два наших работника меня кое-чему научили, и однажды ночью мать, которая спала недалеко от меня, обратила внимание на шевеление под моим одеялом. «Что ты там делаешь?» — спросила она меня. Ужасно смутившись, я ответил: «Болит поясница, я ее массирую». «Ну, тогда лучше ее размять хорошенько, от похлопывания никакого прока», — сказала мать сонно. Некоторое время я молча тер поясницу. С матерью связано много неприятных воспоминаний. Как-то взяв из сарая костюм старшего брата, я надел его и стал прогуливаться на заднем дворе между цветниками, тихонько напевая какую-то печальную песенку, мелодию которой импровизировал на ходу, расчувствовался и даже всплакнул. В таком наряде я думал пойти куда-нибудь развлечься с мальчишкой-учеником, прислуживающим у нас в конторе, и уже отправил служанку позвать его, но тот все не появлялся. Я ждал его на заднем дворе, забавляясь тем, что с треском водил носком ботинка по бамбуковой изгороди, но, в конце концов, потерял всякое терпение и, засунув руки в карманы, разревелся. Мать, увидев, как я плачу, почему-то сорвала с меня костюм и отшлепала. Я едва не сгорел со стыда.

Очень рано я стал проявлять интерес к одежде. Терпеть не мог, если на манжете была оторвана пуговица. Любил белые фланелевые рубашки. У нижнего кимоно признавал только белый ворот. Всегда следил, чтобы он немного выглядывал из-под воротничка. В праздник осеннего полнолуния все ученики приходили в нашу деревенскую школу в нарядной одежде, и я каждый год, надевая фланелевое кимоно в широкую коричневую полоску, пробовал бегать по узкому школьному коридору мелкими, по-девичьи порхающими шажками. Однако щеголял я тайно, стараясь, чтобы окружающие этого не заметили. В семье меня считали самым некрасивым ребенком, и я боялся, что все станут смеяться, увидев в таком уроде щеголя. Мне приходилось делать вид абсолютного безразличия к одежде, и, кажется, до определенной степени я в этом преуспел. Окружающие, похоже, считали меня неотесанной деревенщиной. Когда я сидел за столиком рядом с другими детьми, бабушка и мама часто совершенно серьезно говорили, что я некрасивый, и мне становилось очень обидно. Я же считал себя вполне интересным мужчиной, однажды даже зашел в комнату к служанкам спросить, кто из всех братьев самый красивый. Служанки ответили, что лучше всех старший брат, а за ним сразу же Осамчик. Я зарделся, однако все-таки был слегка разочарован. Мне-то хотелось от них услышать, что я лучше старшего брата.

Кроме моей внешности бабушку раздражало, что я был очень неловким. Каждый раз во время еды она делала мне замечания, мол, я совсем не умею пользоваться палочками, еще говорила, что, кланяясь, я противно задираю зад. Тогда меня усаживали перед бабушкой и заставляли раз за разом повторять поклоны, но, как я ни старался, она ни разу меня не похвалила.

Впрочем, я тоже ее недолюбливал. Когда в нашу деревню на открытие театрального павильона приехала токийская труппа Судзумэ Дзабуро, я не пропустил ни одного представления. Театральный павильон был построен моим отцом, и я всегда мог бесплатно пройти на лучшие места. Вернувшись из школы, я переодевался в удобное кимоно, привязывал к поясу тонкую серебряную цепочку с маленьким карандашиком на конце и скорее бежал на представление. Впервые в жизни увидев спектакль Кабуки, я был восхищен, многие эпизоды вызывали у меня слезы. После последнего представления пришло решение поставить собственный спектакль, и я организовал свою труппу, пригласив в нее младшего брата и детей родственников. Мне и раньше нравились такого рода развлечения; часто, собрав работников и служанок, я читал им сказки, крутил волшебный фонарь или показывал движущиеся картинки. Мы начали с постановки трех сценок: «Яманака Сиканосукэ», «Голубиный домик» и «Каппо-рэ». Сначала я переделал в пьесу эпизод из одного детского журнала, как в чайном домике на берегу горной речки Яманака Сиканосукэ нанимает слугу Хаякава Юминосукэ. Особенно трудно было такую длинную фразу, как «Извольте представиться, я — Яманака Сиканосукэ», привести к поэтическому ритму Кабуки. Роман «Голубиный домик» я перечитывал много раз и всегда над ним плакал, самые грустные места романа заканчивали второе отделение моей постановки. Все актеры труппы Судзумэ Дзабу-ро после каждого представления исполняли танец «Каппорэ», и я решил, что он тоже нам необходим. Несколько дней продолжались репетиции, и вот, наконец, настал день премьеры, широкий коридор перед домашней библиотекой мы превратили в сцену и даже соорудили небольшой раздвижной занавес. Уже к полудню все приготовления были закончены, но тут бабушка, проходя мимо, подбородком зацепилась за проволоку занавеса. Она стала браниться, говоря, что этой проволокой ее хотели убить, и требовала, чтобы мы прекратили подражать нищим балаганщикам. В тот вечер собралось человек десять слуг и служанок, и нам все-таки удалось показать представление, но на душе остался неприятный осадок от сказанных бабушкой слов. Я играл роль Яманака Сиканосукэ и роль мальчика в «Голубином домике», танцевал «Каппорэ», однако настроение было испорчено. Потом я еще ставил «Коровьего вора», «Усадьбу Тарелок», «Сюн-току-мару», но бабушка всякий раз сердилась.

Бабушку я не любил, но иногда в бессонные ночи был ей признателен. Еще в третьем или четвертом классе начальной школы я начал страдать бессонницей и часто до двух или трех часов ночи не мог заснуть, ворочался в постели и плакал. Домашние давали мне разные советы: пососать перед сном кусочек сахара, считать мерное тиканье часов, помыть ноги в холодной воде или положить под подушку листья сонного дерева — нэму[20], но все было зря. Я был излишне впечатлительным, все принимал слишком близко к сердцу, поэтому, чем больше из-за чего-либо переживал, тем труднее мне было уснуть. Однажды украдкой я рассматривал отцовское пенсне, но стеклышко неожиданно треснуло, потом в течение нескольких ночей мысли о случившемся не давали мне спать. Недалеко от нашего дома был небольшой магазинчик, в котором помимо всего остального продавались и печатные издания, как-то я разглядывал там картинки в женском журнале, и мне очень понравилась желтая русалка. Решившись украсть картинку, я потихоньку стал вырывать лист, но молодой хозяин лавки заметил это. «Эй, Осаму», — окрикнул он меня, тогда я с силой швырнул журнал на татами и опрометью бросился домой. Такого рода происшествия тоже надолго лишали меня сна. А еще, когда я ложился в постель, меня часто охватывал безотчетный страх перед пожаром. Стоило только подумать: «а что, если загорится наш дом», и всякая надежда заснуть пропадала. Однажды бессонной ночью по дороге в уборную я заметил, что в абсолютно темной секретарской комнатке, находившейся как раз между уборной и коридором, мальчик-ученик в одиночестве смотрит движущиеся картинки. На перегородке мелькало изображение — размером со спичечный коробок — белого медведя, который с льдины прыгал в море. Мне передалось настроение мальчика, и стало невероятно тоскливо. Вернувшись в постель, я еще долго вспоминал движущиеся картинки, и в душе все переворачивалось. Размышлял о жизни ученика, а потом мне в голову пришла мысль, что пленка в кинопроекторе может загореться, и начнется пожар, и — страшно подумать, что тогда будет, — в общем, я ужасно разволновался и до рассвета не мог сомкнуть глаз. Именно в такие ночи я был признателен бабушке.

Сначала часов в восемь вечера меня укладывала спать служанка, она должна была лежать рядышком со мной до тех пор, пока я не засыпал. Я жалел ее и, как только ложился в постель, сразу же притворялся спящим. Понимая, что она тут же потихоньку выскользнет из комнаты, еще усерднее молился, чтобы ко мне поскорее пришел сон. Пытаясь уснуть, я часов до десяти ворочался в постели, но, в конце концов, всхлипывая, вставал. В это время все домашние уже спали, не ложилась только бабушка. На кухне у большого очага она разговаривала со стариком — ночным сторожем. Я, как был в теплом ватном кимоно, заходил в кухню, пристраивался к ним и с равнодушным видом слушал, о чем они говорили. Обычно они сплетничали о деревенских жителях. Как-то осенней ночью, когда я по обыкновению прислушивался к их тихой беседе, откуда-то издалека с праздника «изгнания насекомых» стали слышны барабаны, хорошо помню, как тогда обрадовался: ведь той ночью многие, так же как и я, не спали.

Звуки… Помню, старший брат, который учился в Токио в университете, каждый раз, возвращаясь домой на летние каникулы, знакомил деревню с новыми веяниями в музыке и литературе. Брат изучал драматургию. Его одноактная пьеса «Тяжба», опубликованная в местном журнале, вызвала большой интерес у деревенской молодежи. Дописав пьесу, старший брат сначала прочитал ее своим братьям и сестрам. Слушая, все повторяли: «Не понятно, не понятно». А я все понял. Даже стихи в конце пьесы, где была строчка «какой же мрачный вечер…», были мне понятны. Я подумал, что «Тяжба» не совсем удачное название, и его надо изменить на «Заросли осота», даже написал об этом в уголке его черновой рукописи. Наверное, брат не обратил на приписку внимания и опубликовал пьесу, не изменив названия. А еще брат собирал пластинки. У меня остались воспоминания пяти-шестилетнего возраста, когда отец, устраивая в доме приемы, обычно приглашал из далекого большого города гейш. Помню, как гейши тискали меня, помню песни «Давно, давно, очень давно» и «Эта мандариновая лодка из страны Кии» и их танцы. Поэтому, наверное, родная японская музыка мне была ближе, чем иностранные мелодии, звучащие с пластинок брата. Но однажды ночью, когда я уже лег спать, из его комнаты донеслась приятная музыка. Я приподнял голову с подушки и прислушался. Утром, встав пораньше, сразу же пошел в комнату брата и стал слушать все пластинки подряд. В конце концов, нашел нужную. «Рантё»[21]— вот как называлась пластинка, мелодия которой так взволновала меня прошлой ночью, напрочь лишив сна.

И все же по духу мне был ближе не самый старший, а второй из моих старших братьев. Блестяще окончив коммерческую школу в Токио, он сразу же вернулся домой, работал в местном банке. Домашние к нему относились весьма прохладно. Я слышал, как мать и бабушка говорили, что самый некрасивый — это я, а следующий за мной — он, поэтому мне казалось, что именно внешность мешала ему завоевать популярность в семье. Запомнилось, как брат, посмеиваясь надо мной, бормотал: «Эй, Осаму, ведь правда, все можно отдать за то, чтобы родиться красавчиком?» Я же не считал его некрасивым. К тому же был уверен, что он едва ли не самый умный из нас. Брат каждый день, выпив сакэ, ругался с бабушкой. В эти минуты я ее ненавидел.

А вот между третьим братом и мной была явная вражда. Брату удавалось узнавать многие мои секреты, и я старался держаться от него подальше. К тому же он и мой младший брат были внешне похожи, и все говорили, что они красавчики, я же не мог отделаться от чувства, будто зажат между ними. Спокойно я смог вздохнуть, лишь когда он, поступив в среднюю школу, уехал в Токио.

Младший же брат был последним ребенком в семье и внешне очень хорош собой, поэтому отец и мать его любили. Я постоянно ревновал и даже иногда бил его, мама ругала меня, и я на нее обижался. Однажды, мне тогда, кажется, было 10 или 11 лет, брат, заметив вшей, кишевших, будто россыпь кунжута, на швах моей рубашки и нижнего кимоно, стал смеяться, и я его ударил, буквально сбил с ног. Потом все-таки заволновался и смазал его шишки мазью из баночки с надписью: «Для наружного применения».

Сестры же меня баловали. Но старшая уже умерла, вторая вышла замуж и уехала из дома, оставшиеся две учились в женских школах в других городах. До нашей деревни поезда не ходили, ближайшая станция находилась приблизительно в трех ри от нас, поэтому летом до станции надо было ехать на повозке, а зимой — на санях. Весной, когда снег таял, и осенью, когда шел снег с дождем, туда можно было добраться только пешком. Сестер же на санях укачивало, поэтому и зимой, возвращаясь домой на каникулы, они шли от станции пешком. Я каждый раз встречал их, стоя у большой поленницы на краю деревни. Было темно, но от снега дорога казалась светлой. Как только в тени леса у соседней деревни становился различимым свет фонаря, я начинал громко кричать и размахивать руками.

Городок, где училась старшая сестра, был меньше города, куда уехала младшая, поэтому и подарки от нее, по сравнению с подарками младшей сестры, были всегда скромнее. Как-то она, покраснев и повторяя «прости, больше ничегошеньки нет», достала из корзины несколько пачек бенгальских огней и протянула мне. В моей груди все сжалось. К тому же именно эту сестру домашние называли «некрасивой».

До поступления в женскую школу она жила вместе с прабабушкой на отдаленной усадьбе, и я даже считал ее прабабушкиной дочкой. Прабабушка умерла, когда я оканчивал начальную школу. Мельком взглянув на нее, лежащую в гробу, маленькую и окоченевшую, одетую в белое кимоно, я испугался, что эта картина теперь долго будет преследовать меня. По окончании начальной школы домашние, считая, что я слаб здоровьем, решили отдать меня в начальную школу повышенной ступени только на один год. Отец говорил, что если я окрепну, то он направит меня и в среднюю школу, однако, учитывая мое здоровье, токийские школы, где уже учились старшие братья, мне не подходят, поэтому если и отправлять меня учиться, то в среднюю школу где-нибудь в сельской местности. Я особенно не стремился поступать в среднюю или в какую-либо еще школу, но тем не менее тут же написал сочинение о том, какой я слабенький и как меня это огорчает, кажется, учителя искренне мне посочувствовали.

В то время наша деревня получила городской статус, начальная школа повышенной ступени была построена на средства, выделенные нашим городом и близлежащими деревнями, и находилась в половине ри от города в сосновом бору. Я много пропускал по болезни, но, поскольку в начальной школе всегда был лучшим учеником, то и в этой школе, где было много отличников из соседних деревень, считал своим долгом стать лучшим. Однако, впрочем, как и раньше, особым усердием я все же не отличался. Из-за тщеславных мыслей, что вот-вот стану учеником средней школы, о начальной школе повышенной ступени я думал с пренебрежением и брезгливостью. На занятиях в основном рисовал всякие смешные картинки. На переменках в лицах разыгрывал их перед учениками. У меня даже сохранилось несколько тетрадей с рисунками. Бывало и так, что я мог целый час, подпирая рукой подбородок, бесцельно смотреть в окно. Сидел я недалеко от окна, одно время там была муха— кто-то ее раздавил, и она так и оставалась прилипшей к стеклу, с моего места она выглядела мутным пятном, и иногда я пугался, принимая ее за фазана или сизаря. С приятелями мы часто убегали с занятий и, устроившись на берегу болотца за сосновым бором, обсуждали одноклассниц или забавлялись тем, что, задрав подолы кимоно, сравнивали, у кого гуще растительность.

В нашей школе мальчики и девочки учились вместе, но я никогда по собственной инициативе к девочкам не приближался. Я испытывал сильный зов плоти, но изо всех сил подавлял его и жутко робел перед девочками. Кое-кто из них был неравнодушен ко мне, я же неизменно делал вид, что не замечаю этого. Было несколько способов, при помощи которых мне удавалось унять похоть: иногда я брал с отцовской книжной полки каталог картин с национальной выставки, краснея, рассматривал спрятанные в нем неумелые рисунки, а иногда, случая живущих у меня кроликов, с замиранием сердца следил, как круто выгибалась спинка самца. Мне всегда было небезразлично, что обо мне думают окружающие, поэтому я никому не рассказывал… ну, о том, о «массаже». О его вреде я читал в книгах и изо всех сил старался этим больше не заниматься, но все было напрасно. В то время мне удалось чуть окрепнуть, наверное, потому что стал много ходить — каждый день я шел пешком в расположенную достаточно далеко школу. У меня на лбу выскочили маленькие, не больше просяного зернышка прыщики. Я их очень стыдился. Лоб смазывал красной мазью «хотанко». В тот год состоялась свадьба старшего брата, вечером в день торжества я и младший брат тайком пробрались к невесте в комнату. Она сидела спиной к двери и расчесывала волосы. Мельком увидев в зеркале ее улыбающееся белое лицо, я тут же выбежал из комнаты, таща за собой братишку. Потом, выказывая браваду, громко сказал: «Да ничего такого в ней нет». Из-за намазанного красным лба я чувствовал невероятную неловкость, вот и вредничал.

Приближалась зима, пора было готовиться к вступительным экзаменам в среднюю школу. Просмотрев рекламу в журналах, я заказал в Токио различные справочные материалы. Но справочники так и остались лежать нетронутыми в моем книжном шкафу. Средняя школа, в которую я собрался сдавать экзамены, находилась в главном городе префектуры, а там всегда желающих поступить было в два-три раза больше, чем мест. Иногда меня охватывал страх перед неминуемым провалом. Тогда я начинал усердно заниматься. Недели занятий хватало, чтобы снова почувствовать уверенность в успехе. Занимаясь, часто засиживался до полуночи, а вставал около четырех утра. В такие дни рядом со мной всегда находилась служанка по имени Тами, она разводила огонь и подавала чай. Как бы поздно ни ложился, утром в четыре она неизменно приходила будить меня. Я корпел над математикой, решая задачки о мышке, родившей мышат, а рядом тихонечко сидела и что-то читала Тами. А потом вместо Тами ко мне приставили старую толстую служанку, когда я узнал, что так распорядилась мать, кажется, даже в лице изменился, догадавшись, почему она так сделала.

Следующей весной, когда еще лежал снег, отец заболел, стал харкать кровью и вскоре умер в больнице. Местная газета специальным выпуском сообщила о его смерти. Меня потрясла не сама смерть отца, а то, что это стало сенсацией. В газете среди имен наследников упоминалось и мое имя. Гроб с телом отца на санях был привезен в родной город. Вместе с горожанами я вышел навстречу и дошел почти до соседней деревни. И вот из сумрака леса показалась похоронная процессия, увидев поблескивающие в лунном свете сани, я подумал: «Красиво».

На следующий день все домашние собрались в молельной комнате, где был установлен гроб. Когда сняли крышку, все в голос зарыдали. Казалось, что отец спит. Его нос заострился и стал совсем бледным. Вокруг меня все рыдали, и я тоже заплакал.

Весь следующий месяц в нашем доме ужас что творилось. Среди всей этой суматохи я совсем забросил занятия. На выпускном экзамене сдал ответный лист, где практически все написал наобум. Но в результате по успеваемости я оказался в классе третьим, совершенно ясно, только благодаря особому отношению классного наставника к нашей семье. Тогда я понял, что у меня плохая память: не готовясь, я ничего не смог написать на экзамене. Такое случилось со мной впервые.

2

Хотя и не с блестящими результатами, но все-таки той весной мне удалось поступить в среднюю школу. Надев новые хакама, черные носки, ботинки на шнуровке, щегольски набросив шерстяную накидку, которая до этого служила мне пледом, я уехал учиться в небольшой приморский город. Там поселился у дальних родственников, которые владели магазинчиком тканей. Этот магазинчик со старой порванной занавеской на дверях надолго стал мне домом.

Я очень радовался поступлению и в первое время, даже направляясь в общественную баню, надевал школьную фуражку и аккуратно застегивал воротничок. Улыбаясь, слегка кивал своему отражению, мелькавшему в уличных окнах.

Учиться же оказалось совсем неинтересно. Здание школы находилось на окраине города, оно было выкрашено белой краской, парк за школой тянулся до пролива, в классы врывался шум волн, слышалось поскрипывание качающихся сосен, коридоры в школе были широкие, потолки аудиторий — высокие, — все это мне очень нравилось, но вот от учителей мне пришлось немало натерпеться.

С первого дня меня стал изводить учитель физкультуры. Он заявил, что я нахал. Особенно задевало, что это был именно тот преподаватель, который при поступлении принимал у меня устный экзамен, тогда он посочувствовал мне, сказав, что, наверное, из-за смерти отца, я не смог как следует подготовиться, и я смущенно склонил перед ним голову. Потом мне стало доставаться и от других учителей. Меня постоянно наказывали: то я ухмылялся, то зевал — причины находились самые разные. Говорили даже, что в учительской обсуждают, как неприлично я зеваю во время занятий. Мне же казалось странным, что учителя могут говорить о таких глупостях.

Однажды ученик, приехавший из одного со мной города, отозвал меня за песочную кучу на школьном дворе: «Твое поведение выглядит действительно слишком дерзким, — сказал он, — тебя то и дело наказывают, если и дальше так пойдет, ты провалишься на экзаменах». Я был потрясен. Возвращаясь в тот день после занятий домой, почти бежал по прибрежной дорожке. Я с трудом переводил дыхание, ботинки совсем промокли от накатывающихся волн. Рукавом вытер пот с лица, — прямо перед моими глазами медленно проплывал удивительно большой серый парус.

Я чувствовал себя лепестком, готовым вот-вот оторваться. Дрожал от дуновения легкого ветерка. Малейшее людское презрение вызывало во мне желание поскорее умереть. Мне казалось, что я обязательно стану значительным человеком, и эта моя принадлежность к избранным заставляла заботиться о своем добром имени, даже взрослым я не мог простить пренебрежения к себе, а провал на экзаменах стал бы для меня равносилен смерти. Теперь в школе на занятиях я всегда был настороже, представляя, что в аудитории притаились сотни невидимых врагов. Утром, перед тем как пойти в школу, раскладывал на столе карты, гадая, каким будет день. Черви означали удачу, бубны — везение, трефы предвещали неудачи, а пики — большую беду. В то время мне каждый день выпадали пики.

Неожиданно быстро наступило время экзаменов, но я все-таки успел буквально наизусть выучить каждый знак, каждую букву в учебниках по всем предметам, будь то естествознание, география или мораль. Это, наверное, шло от моей повышенной требовательности, «все или ничего», но такой способ подготовки оказался не особенно эффективным. Знания не были глубокими, результаты оказались нестабильными: иногда мне удавалось давать абсолютно правильные ответы, а иногда изменение одной цифры или буквы в вопросе полностью сбивало меня, и я без всякого смысла марал ответный лист.

Все же по успеваемости за первый семестр я смог оказаться в нашем классе третьим. Даже оценка по поведению была отличной. А ведь я боялся провала. Держа в одной руке табель, в другой — ботинки, я босиком бежал до самого побережья. Радость переполняла меня.

Семестр закончился, на свои первые школьные каникулы я поехал домой. Мне не терпелось как можно скорее и красочнее рассказать младшему брату и всем домашним о своей новой школьной жизни; плетеную дорожную корзину я до отказа набил приобретенными за эти три-четыре месяца вещами, положив даже подушку, на которой обычно сидел.

И вот, покачиваясь, экипаж выехал из леса у соседней с нашей деревни, впереди зеленели раскинувшиеся на несколько ри рисовые поля. Там, где заканчивались квадратики полей, виднелась красная крыша родного дома. Мне показалось, что я не был здесь уже лет десять.

Никогда еще я не чувствовал себя в столь приподнятом настроении, как в тот месяц каникул. С восторгом рассказывал брату и домашним о школе. В своих рассказах, как мог, приукрасил и маленький городок, в котором теперь жил.

Я бегал по полям и долинам рек, делал зарисовки и ловил насекомых. На каникулы преподаватели дали нам задание нарисовать пять акварельных картинок и собрать десять видов необычных насекомых. С сачком за спиной я проводил целые дни на летних лугах, гоняясь за бабочками и кузнечиками, младшего брата я заставлял носить за собой специальную сумку, в которой был пинцет и склянка с ядом. Ночью мы разжигали яркий костер в саду, сеткой или метелкой сбивали слетающихся на свет костра насекомых. Младший из моих старших братьев поступил в школу искусств на отделение скульптуры и теперь каждый день во дворе под большим каштаном возился с глиной. Он лепил бюст сестры, той, что недавно окончила женскую школу. Я тоже пристраивался поблизости и делал ее портретные зарисовки. Потом, сравнивая завершенные работы, мы с братом яростно критиковали друг друга. Сестра позировала нам обоим, но обычно в нашем споре принимала мою сторону. Брат еще в детстве поднимал на смех «мои таланты», говоря: «Ну, ты и гений». Он насмехался и над моими писаниями, называя их «школьными сочинениями, не более». Тогда я тоже с явным презрением относился к его художественному дару.

Однажды вечером брат подошел к моей постели. «Осаму, смотри, странное насекомое», — прошептал он и, сев на корточки, потихоньку подсунул под москитную сетку неплотно свернутую бумажную салфетку. Он знал, что я собираю необычные виды. Из свертка слышалось шуршание. Вместе с этим слабым звуком я вдруг остро ощутил чувства родного мне человека. Я резко развернул салфетку. «Осторожно, убежит ведь», — затаив дыхание, еле слышно сказал брат. Это был самый обычный жук-олень. Но все-таки я включил его в свою коллекцию из десяти необычных видов.

Каникулы закончились, и мне стало очень грустно. Покинув родной дом, я вернулся в город, слезы подступили к горлу, когда в одиночестве я стал разбирать дорожную корзину в комнате на втором этаже магазинчика. Обычно, если мне становилось совсем тоскливо, меня спасала книжная лавка. Вот и тогда я тоже побежал в ближайший книжный магазинчик. Тоска странным образом исчезала, стоило мне взглянуть на переплеты стоящих в ряд книг. На угловой полке было выставлено несколько изданий, которые меня очень интересовали, но купить их я стеснялся. Иногда, с равнодушным видом украдкой листая страницы, чувствовал, как дрожат у меня колени. Но все-таки ходил я в книжный магазин не только, чтобы читать статьи, так сказать, медицинской направленности. В то время в книгах я обретал отдых и душевный покой.

Учиться в школе стало совсем неинтересно. Больше всего не нравилось мне домашнее задание по раскрашиванию акварелью на контурной карте горных хребтов, заливов и рек. Выполнял я все тщательно, поэтому на такое задание у меня уходило часа три-четыре. А учитель истории велел в специальной тетради вести конспекты его лекций, но сам на занятиях лишь вслух читал учебник, и нам ничего не оставалось, как тратить время на переписывание в тетрадь текстов из учебника. Я же следил за своей успеваемостью, поэтому каждый день старательно выполнял абсолютно все задания. С наступлением осени в городе начались межшкольные спортивные соревнования. Я приехал из провинции и раньше ни разу не бывал на бейсбольном матче. Из книжек узнал такие бейсбольные термины, как полный круг, атакующий бросок, центральный, и скоро стал понимать, что происходит во время матча, но особого азарта не испытывал. Считаясь членом школьной команды болельщиков, на бейсбольных матчах, теннисных турнирах или во время соревнований по дзюдо я вместе со всеми должен был криками подбадривать игроков, и это тоже омрачало мою школьную жизнь. Иногда капитан команды болельщиков, нарочно небрежно одетый, неизменно с веером «хи но мару» [22] в руках, взбирался на небольшой пригорок в углу школьного двора и выступал с речью, а ученики, слушая его, радостно улюлюкали. В перерывах матчей он, раскрыв веер, кричал: «АН stand up!» Мы вставали и, дружно размахивая фиолетовыми треугольными флажками, распевали песню поддержки: «Сильный противник, сильный противник и все же мы сильней». Мне было ужасно стыдно. При первой же возможности я сбегал с матча и возвращался домой.

Однако не могу сказать, что я был совсем неспортивным. Свой землистый цвет лица я относил на счет злоупотребления тем самым «массажем», и когда кто-нибудь говорил мне, что я плохо выгляжу, ужасно смущался, видя в этом намек на мою постыдную тайну. Спортом я начал заниматься, надеясь повысить содержание в крови гемоглобина.

Я и раньше страдал малокровием. В четвертом или пятом классе начальной школы услышал от младшего из старших братьев о демократии, а мать как-то при мне жаловалась гостям, что вся эта демократия ведет к тому, что налоги заметно повышаются, и на них уходит почти весь выращенный рис. Тогда демократические идеи увлекли и меня. Помогая нашим работникам летом косить траву, а зимой скидывать снег с крыши, я разъяснял им азы демократии. Потом, правда, узнал, что работникам моя помощь особой радости не доставляла. Кажется, после меня траву все равно приходилось докашивать. Честно говоря, помогая, если это, конечно, можно было назвать помощью, я рассчитывал улучшить цвет лица, но все мои старания оказались напрасными.

Когда решение о моем поступлении в среднюю школу было принято, я, думая, что физические упражнения улучшат цвет лица, стал в жаркие дни после школьных занятий плавать в море. Мне нравилось плавать по-лягушачьи, широко раскидывая ноги. Когда плыл, держал голову прямо над водой, поэтому мог любоваться переменчивостью волн, зеленой листвой на берегу, плывущими облаками. А еще я, будто черепаха, сильно вытягивал вверх шею. Мне хотелось приблизить лицо к солнцу и побыстрее загореть.

За нашим домом находилось большое кладбище, от него до дома я наметил себе стометровую дорожку и стал бегать по ней. Кладбище было окружено высокими тополями, отдыхая от пробежек, я прогуливался по нему, читая надписи на каменных памятниках. «Ростки луны во тьме пучины», «В душе твоей три мира существуют» — эти две буддийские строчки помню и сейчас. А однажды на черном кладбищенском камне, полностью заросшем мхом, прочитал: «покойный Дзякусэй из хижины Чистого Одиночества» и почувствовал странное волнение. Я обмакнул в грязь указательный палец и на белых бумажных лепестках лотоса, наверное, недавно оставленных на могиле, еле различимо, будто бы писал призрак, вывел слова, подсказанные мне одним французским поэтом: «Сейчас я под землей с червями забавляюсь». Следующим вечером, перед пробежкой, зашел на эту могилу и обнаружил, что послание «мертвого духа» исчезло без следа в потоке утреннего ливня, не успев вызвать слезы кого-нибудь из ближайших родственников умершего, а белые лепестки были местами порваны.

Так я проводил время в свое удовольствие, да и бегать стал гораздо лучше. Мышцы на ногах заметно окрепли. Однако цвет лица так и не улучшился. Осталось неприятное ощущение, что под внешним темным слоем загара затаилась грязновато-мутная бледность.

Я всегда испытывал интерес к своему лицу. Когда надоедало читать, доставал маленькое зеркальце и, глядя в него, гримасничал: улыбался, хмурился или, подпирая подбородок рукой, изображал задумчивость. Мне удалось придумать такую гримасу, которая могла рассмешить людей. Прищуренные глаза, наморщенный лоб, чуть надутые губы, получалось очень симпатично, будто бы медвежонок. Такое лицо я делал, когда был недоволен или когда чувствовал смущение. Однажды, навещая сестру в терапевтическом отделении префектуральной больницы, я состроил ей «медвежонка», и она, хватаясь за живот, буквально покатилась со смеху. С ней в больнице постоянно находилась только служанка средних лет, и сестра очень скучала, поэтому стоило ей услышать мои приближающиеся шаги, приходила в неописуемый восторг. Я же всегда очень громко топал, проходя по длинному больничному коридору. Если же вдруг целую неделю не заходил к сестре, она посылала за мной. Служанка с совершенно серьезным видом уверяла, что, когда я долго не появляюсь в больнице, сестре становится явно хуже, даже странным образом повышается температура.

К тому времени мне уже исполнилось 15 или 16 лет, на тыльной стороне рук выступили синеватые вены, и я чувствовал себя необыкновенно возмужавшим. Тогда же воспылал нежными чувствами к невысокому однокласснику с темным, будто бы загорелым лицом, и он отвечал мне тем же. Обычно, возвращаясь из школы, мы шли рядом. Краснели, стоило нашим мизинцам соприкоснуться. Как-то по дороге домой он заметил в полевой канавке, заросшей петрушкой и мокричником, тритона, и ни слова не говоря, выловил его и протянул мне. Я терпеть не мог тритонов, однако, изобразив радость, завернул подарок в носовой платок. Потом выпустил тритона в небольшой пруд во дворе нашего дома. Он плыл, вертя из стороны в сторону головой на короткой шее, но, когда на следующее утро я пришел взглянуть на него, тритона в пруду уже не было.

Моя излишняя гордость не позволяла мне с кем-либо откровенничать. Даже со своим приятелем я почти ничем не делился и уж тем более никогда не разговаривал с худенькой девочкой, ученицей женской школы, к которой был в то время неравнодушен: встречаясь с ней, почти всегда резко отворачивался, выражая презрение. Как-то осенью, среди ночи недалеко от дома начался пожар, я проснулся и вышел из дома — совсем рядом, вблизи синтоистского храма были видны сполохи пожара. Храмовые криптомерии, казалось, пытались преградить путь огню, а над деревьями, словно опадающие листья, метались маленькие птички. Я знал наверняка, что в воротах соседнего дома стоит девочка в белом ночном кимоно и наблюдает за мной. Повернувшись так, чтобы ей был виден мой профиль, я, не двигаясь, смотрел на пожар. Мне казалось, что на фоне красного пламени мой профиль неотразим. Я всегда так себя вел, поэтому, наверное, ни с тем учеником, ни с соседской девочкой отношения у меня так и не сложились. Наедине же с собой я становился гораздо смелее. Глядя в зеркало, заигрывал со своим отражением, улыбался и подмигивал. Вырезав ножичком на столешнице тонкие губы, целовал их. Потом губы эти раскрасил красными чернилами, но они получились слишком темными, мне стало неприятно, и я тем же ножичком их соскоблил.

Учась уже в третьем классе, я как-то ранним весенним утром по дороге в школу остановился на мосту, облокотился на красные круглые перила, и на какой-то миг окружающий мир перестал для меня существовать. Под мостом мирно текла широкая река, почти такая же, как Сумидагава. По-моему, именно тогда я впервые смог полностью расслабиться и забыть обо всем на свете. Обычно мне казалось, что кто-то постоянно следит за мной, и я всегда был начеку. Контролировал себя даже в мелочах, не делая ничего машинально, мне мерещилось, что окружающие обсуждают каждое мое действие: «смотрите, он в недоумении посмотрел на ладонь», «а теперь он что-то бормочет, почесывая за ухом». Очнувшись, почувствовал острую тоску. Обычно в таком состоянии я начинал думать о своем прошлом и будущем. Вот и теперь медленно шел по мосту, погружаясь в воспоминания, будто грезил наяву. Потом, вздохнув, подумал: «А смогу ли я достичь чего-либо в будущем?» Именно тогда моя душа потеряла покой. Ничто не удовлетворяло меня, я, кажется, все время топтался на месте. К лицу словно прилипла многослойная маска, за которой никто не мог разглядеть мою истинную тоску. И, в конце концов, я нашел для себя пусть жалкий, но выход. Творчество. Похоже, многие, так же как и я, чувствовали это необъяснимое томление. «Стану писателем, стану писателем», — втайне мечтал я. В тот год младший брат тоже поступил в среднюю школу и стал жить вместе со мной, я посоветовался с ним, и приблизительно в начале лета, объединившись с несколькими приятелями, мы создали свой журнал. Напротив нашего дома как раз находилось большое издательство. Туда мы и обратились. Обложку для журнала заказали красивую, выполненную литографическим способом. Готовые экземпляры раздавали одноклассникам. Каждый месяц я писал что-нибудь для нашего журнала. Начал с философских размышлений на темы морали. Хорошо удавались мне и эссе — короткие, всего в одну-две строчки. Журнал издавался уже год, когда из-за него у меня разладились отношения со старшим братом.

Брата беспокоило, что мы излишне, по его мнению, увлечены литературой. Я получил от него длинное письмо. Он писал достаточно жестко: «В химии есть уравнения, в геометрии — теоремы, причем всегда дается оптимальный ключ к их решению, а в литературе такого ключа не существует; я считаю, что, не достигнув необходимого возраста и не имея определенных условий, нельзя по-настоящему заниматься литературным творчеством». Я был с ним совершенно согласен. Однако верил, что я именно тот, кому уже сейчас позволительно литературой заниматься. И сразу же написал ответ. «Все, что ты пишешь, совершенно справедливо, я счастлив, что у меня такой замечательный старший брат, однако ради литературы я вовсе не пренебрегаю учебой, а как раз наоборот, литературная деятельность служит стимулом в учебе». Словом, был тверд, отстаивая свою позицию, правда, постарался смягчить ответ явной лестью в адрес брата.

Лив самом деле усердно занимался, пусть даже и потому, что постоянно внушал себе: «Ты должен подняться над толпой». Начиная с третьего класса, по успеваемости был неизменно лучшим в классе. Обычно лучших недолюбливают и обзывают «зубрилами», но мне удалось этого избежать, более того я научился подчинять себе одноклассников. Не перечил мне даже капитан нашей команды дзюдо по прозвищу Осьминог. В углу аудитории стоял большой кувшин, куда выбрасывали всякие ненужные бумажки, стоило мне, указывая пальцем, сказать: «Эй ты, Осьминог, не хочешь в него залезть?», Осьминог сразу же запихивал туда голову и начинал смеяться. Смех отзывался из кувшина гулким эхом. Красавчики нашего класса тоже боготворили меня. Даже когда, вырезав из пластыря треугольнички, шестиугольнички и цветочки, я залепил ими выскочившие на лице прыщи, никто и не подумал надо мной смеяться.

Из-за этих прыщей я невероятно страдал. А их было много, утром, еще в постели, я, ощупывая лицо, старался определить состояние кожи. Для лечения испробовал всякие средства, но результата заметно не было. Отправляясь в аптеку, заранее выписывал названия лекарств на листочке и, выясняя, есть ли то или иное, делал вид, будто выполняю чье-то поручение. Считая прыщи символом похоти, стыдился их так, что, казалось, темнело в глазах. Даже подумывал о смерти. Критика моей внешности в кругу родственников достигла тогда апогея. Говорят, что самая старшая из сестер, та, что вышла замуж и уехала из нашего дома, договорилась до того, что вряд ли найдется девушка, которая согласилась бы стать женой Осаму. Я упорно продолжал мазать прыщи лекарствами.

Младший брат тоже переживал из-за моих прыщей и не раз ходил в аптеку за лекарствами для меня. В детстве я с ним особенно не ладил и, когда он сдавал экзамены в мою среднюю школу, желал ему непременно провалиться, лишь только когда мы стали жить вместе, одни вдали от дома, я смог оценить его добрый нрав. Взрослея, брат становился застенчивым и молчаливым. Иногда он тоже писал что-нибудь для нашего журнала, но все его тексты казались какими-то робкими. Успеваемость брата была гораздо ниже, чем моя, и это очень его огорчало. Если же я начинал утешать его, он, наоборот, еще больше мрачнел. Брата ужасно раздражало, что волосы у него на лбу росли треугольником в форме горы Фудзи, делая его похожим на девочку. К тому же он был абсолютно уверен, что именно из-за этого узкого лба он так плохо соображает. Такому своему братишке я прощал все. В то время, общаясь с людьми, я либо ничего им не говорил, либо наоборот, так и резал в глаза всю правду. От брата я ничего не скрывал, и он от меня тоже.

В начале осени безлунной ночью мы вышли на портовый причал, с пролива приятно дул легкий ветерок. Мы говорили о «красной нити». О ней я узнал на уроке родного языка — учитель рассказывал: «К мизинцу правой ноги каждого из вас привязана незаметная глазу красная нить, она длинная-предлинная и легко тянется, другой ее конец обязательно привязан к пальцу какой-нибудь девочки. Эта нить не порвется, как бы далеко ни расходились двое, и никогда не запутается, как бы они ни приблизились друг к другу, даже если встретятся посреди уличной толпы. Нитью предрешен выбор будущей жены». Рассказ произвел на меня сильное впечатление, и, вернувшись домой, я сразу же пересказал его младшему брату. Ночью на причале, прислушиваясь к шуму волн и крикам чаек, мы говорили об этом. Я спросил брата: «Интересно, что сейчас делает твоя будущая жена?» Несколько раз двумя руками он с силой толкнул перила и, смущаясь, ответил: «Она идет по саду». Я подумал, что ему и в самом деле очень подошла бы девочка с веером, в больших садовых гэта, любующаяся распустившимися в ночи цветами. Наступила моя очередь говорить, но, не отрывая взгляда от темного моря, я только и сказал, что она завязала красный пояс, и замолчал. Из-за линии горизонта, светясь желтыми огнями кают, будто огромная плавучая гостиница, медленно выплывал пересекающий пролив рейсовый корабль.

Но я не был тогда откровенен с братом. Когда я приехал этим летом домой, мне довольно грубо помогла снять дорожный костюм новенькая, небольшого роста служанка, одетая в юката[23]с красным поясом. Звали ее Миё.

У меня была привычка, размышляя над названиями будущих произведений, тайком курить перед сном. Миё как-то узнала об этом и однажды вечером, расстелив постель, поставила у подушки пепельницу. На следующее утро, когда она пришла убираться, я выговорил ей, что курю тайно и ставить пепельницу не надо. Она ответила «понятно», но явно надулась. В те же каникулы в нашем городе выступала труппа нанива-буси[24]. Всех наших слуг отпустили в театральный павильон. Мне и моему младшему брату тоже было велено туда идти, но мы презирали такого рода представления и нарочно ушли ловить светлячков. Дошли почти до леса у соседней деревни, но так как уже выпала вечерняя роса и стало слишком сыро, решили вернуться, в корзинке у нас было светлячков двадцать. Вскоре пришли и те, кто ходил на представление нанива-буси. Миё постелила нам постели и навесила сетку от москитов, мы потушили лампу и выпустили под сетку светлячков. Они тут же разлетелись в разные стороны. Миё какое-то время стояла у сетки и смотрела на них. Лежа рядом с братом, я чувствовал, что меня привлекало не столько голубое мерцание светлячков, сколько смутно белеющая в темноте фигурка Миё. «Ну как, понравилось тебе представление?» — несколько натянуто спросил я. До этого я обращался к служанке только по необходимости. Миё очень тихо ответила: «Нет». Я рассмеялся. Брат молчал, энергично отгоняя веером севшего на подол светлячка. Почему-то мне стало неловко.

Тогда я почувствовал, что неравнодушен к Миё. Поэтому, когда мы заговорили о «красной нити», именно образ Миё возник в моем воображении.

3

Я перешел в четвертый класс, и почти каждый день ко мне стали приходить два одноклассника. Я угощал их вином и сушеными каракатицами. И рассказывал им всякие байки. То говорил, что вышла книжка о способе разжигания угля, то, облив машинным маслом книгу «Звериный механизм», написанную неким новомодным писателем, заявил, что в столь необычном переплете она и продается, а однажды заменил несколько страниц в переводной книге «Поклонник красоты» на собственный совершенно жуткий текст и тайно упросил в знакомой типографии перенабрать их, потом же, показывая друзьям, приговаривал: «Ну и странная книга». Друзья только диву давались, слушая мои рассказы.

Воспоминания, связанные с Миё, постепенно бледнели, кроме того, мне казалось весьма неудобным вступать в какие-то отношения с человеком, живущим со мной в одном доме, да еще я успел создать себе репутацию женоненавистника, поэтому мысль, что позволил Миё смутить свой покой, злила меня, и я, конечно, не стал рассказывать о девушке ни младшему брату, ни своим друзьям.

Но тут я как раз прочитал роман известного русского писателя и многое смог переосмыслить. Роман начинался с истории одной заключенной. Ее соблазнил некий князь-студент, хозяйский племянник, с этого, собственно, и началось падение героини. Подробностей я уже не помню, но у меня сохранилась закладка из засушенного листочка на странице, где под цветущей сиренью они впервые поцеловались. Я не мог читать это замечательное произведение как нечто, совершенно меня не касающееся. Но я и не отождествлял себя и Миё с героями романа. Мне только казалось, что, если буду смелее, смогу стать таким же, как тот князь. Когда я об этом думал, то сознавал и собственное малодушие. Именно малодушие делало мое прошлое слишком обыденным. Захотелось стать страдальцем и прожить яркую жизнь.

Сначала я во всем признался младшему брату. Сделал это вечером, как только мы легли. Я собирался преподнести все строго и немного торжественно, но, наверное, мне помешало, что я слишком много думал, как именно буду говорить, поэтому при разговоре очень нервничал. Почесывал затылок, сжимал руки, в результате мой рассказ получился каким-то совсем не возвышенным. С тоской думал, что сам себя подвел. Брат слушал, не шевелясь, время от времени облизывая тонкую нижнюю губу, казалось, ему трудно было это произнести, но он все-таки спросил: «Ты на ней женишься?» Я почему-то испуганно вздрогнул. И напустив на себя унылый вид, ответил: «Не знаю, смогу ли». Брат стал что-то говорить длинно и не очень связно, неожиданно по-взрослому, но смысл сказанного им сводился к одному: «Боюсь, что все-таки не сможешь». Услышав это, я вдруг понял, чего хочу на самом деле, и, почувствовав, что задет за живое, страшно разозлился. Отбросив одеяло, четким и громким шепотом сказал: «Вот потому и надо бороться, и я буду бороться».

Казалось, брат заметался под цветастым ситцевым одеялом, собираясь что-то сказать, но, взглянув украдкой на меня, прыснул со смеху. Я тоже расхохотался. Потом я заявил: «Все, начинаю новую жизнь», и протянул брату руку. Он из-под одеяла как-то стыдливо протянул мне свою. Посмеиваясь, я пожал несколько раз его безвольные пальцы.

Заручиться поддержкой друзей оказалось совсем не трудно. Слушая меня, они выражали заинтересованность, высказывали свои соображения, я же заранее знал, что в конце разговора они обязательно во всем со мной согласятся. Так и получилось.

Тогда же, учась в четвертом классе, я пригласил друзей к нам домой на летние каникулы. Пригласил якобы для того, чтобы втроем начать подготовку к вступительным экзаменам в лицей. На самом же деле мне хотелось показать им Миё. Боясь, что домашним мои друзья не понравятся, я молился, чтобы этого не произошло. Старшие братья даже в провинции выбирали себе друзей только из знатных семей, и, в отличие от моих, их приятели не носили пиджаки лишь с двумя блестящими пуговицами.

За домом у заброшенной усадьбы был выстроен большой курятник, рядом с которым находилась сторожка. Там мы обычно занимались до полудня. Сторожка снаружи была выкрашена в белый и зеленый цвета, в комнатке площадью в два цубо с дощатыми стенами стояли стулья и почти новый покрытый лаком стол. На восточной и западной стороне домика были широкие двери, на южной — окно, когда все двери и окно открывали, в комнату врывался ветер, норовя спутать страницы в учебниках. Вокруг сторожки росла густая трава, в ней резвились желтые цыплята.

Мы всегда с нетерпением ждали обеда. Нас занимало, кто из служанок придет за нами. Если это была не Миё, мы устраивали ужасный шум: барабанили по столу, щелкали языком. Если же приходила Миё, все замолкали, а когда она уходила, разом прыскали от смеха. Как-то в солнечный день младший брат занимался вместе с нами. Наступил полдень, мы, как всегда, стали гадать, кто придет сегодня. Только брат не принимал участия в нашей забаве, он ходил вдоль окна, заучивая английские слова. Мы шутили, кидались книгами, топали ногами так, что пол начинал скрипеть, и в какой-то момент я потерял чувство меры. Думая втянуть брата в общее веселье, я, закусив губу, сказал ему: «Что это ты вдруг примолк, может быть…», и уставился на него с подозрением. Услышав это, он как-то очень быстро крикнул: «Нет!», и резко взмахнул правой рукой. Карточки с английскими словами, которые он держал, разлетелись в разные стороны. Удивившись, я отвел глаза. Горький вывод напрашивался сам собой. Я решил, что с этого дня должен выбросить Миё из головы. Потом опять стал смеяться, как будто ничего и не случилось.

К счастью, в тот день звать к обеду пришла не Миё. К дому все шли гуськом по узкой дорожке между грядками фасоли, я пристроился в самом конце, радуясь хорошей погоде, машинально обрывал один за другим круглые фасолевые листочки.

Я вовсе и не думал приносить себя в жертву. Мне просто было противно. Белые грозди сирени оказались запачканы грязью. Особенно было больно, что совершил это мой же родной брат.

Следующие два-три дня я провел в раздумьях и переживаниях. Разве я не видел, как Миё иногда проходит по саду. Вот почему он был так смущен, когда я пожал его руку. Короче говоря, я оказался слишком наивным. Почувствовать себя дураком — что может быть хуже.

Тогда мне казалось, что все складывается против меня. Однажды во время обеда я, мои друзья и брат сидели за столом, Миё нам прислуживала, она обмахивала нас веером, на котором была нарисована красная обезьянка. Я пытался соизмерить силу ветерка, исходившею от веера, с чувствами Миё. Она явно больше обмахивала младшего брата. Разозлившись, я швырнул вилку на тарелку с котлетой.

Меня не покидала мысль, что все издеваются надо мной. Я стал очень подозрительным, про друзей думал: «Наверняка они все давно знают». Тогда я для себя решил забыть Миё.

Прошло еще два или три дня, и однажды утром я ушел в сторожку, забыв у подушки пачку сигарет, которые курил прошлой ночью, а в ней оставалось еще несколько штук. Вспомнив об этом, я поспешил обратно, но комната была уже чисто убрана, и пачки там не оказалось. Я рассердился. Позвал Миё. «Где сигареты? — сердито спросил я. — Ты их видела?» Миё с очень серьезным видом отрицательно покачала головой. Потом, встав на цыпочки, пошарила рукой за дверной балкой и достала небольшую зеленую пачку с нарисованными на ней двумя золотыми летучими мышами.

С этого дня я стал в сто раз смелее, ко мне вернулась прежняя решительность. Однако мысли о брате все-таки не давали мне покоя, с друзьями я как мог избегал разговоров о Миё, кроме того, в отношении брата испытывал чисто физическую неловкость. Соблазнять Миё я не стал. Ждал, когда она сама обо всем догадается. Я неоднократно предоставлял ей такой шанс. Время от времени просил Миё зайти ко мне в комнату, без особой нужды о чем-то ее спрашивал. Когда она приходила, делал вид, что ничем не занят, а просто отдыхаю. Стараясь понравиться Миё, я заботился о своем лице. К тому времени прыщи как-то сами собой прошли, но по привычке я все еще пользовался пудрой. У меня была красивая серебряная пудреница с гравировкой: на внешней стороне крышки переплетались похожие на плющ тонкие стебли растений. Пудря лицо, я вкладывал в это занятие все свои чувства.

Теперь все зависело от решения Миё. Однако случай никак не представлялся. Во время занятий я иногда убегал из сторожки и возвращался в дом. Закусив губу, тайком наблюдал, как она убиралась, грубо возя по полу веником.

Тем временем летние каникулы подошли к концу, мне, моим друзьям и брату нужно было уезжать. Я очень хотел оставить в сердце Миё хоть какую-нибудь память о себе, чтобы она не забыла меня до следующих каникул. Но мне это так и не удалось.

И вот наступил день отъезда, мы сели в черный семейный экипаж. Домашние выстроились в прихожей, Миё тоже пришла проводить нас. Она не смотрела ни на меня, ни на брата. Опустив глаза, перебирала, словно четки, желтые тесемки развязавшихся рукавов. Даже когда экипаж медленно тронулся с места, Миё не подняла глаза. С чувством глубокого разочарования покидал я родной дом.

Наступила осень, мы с младшим братом уехали на прибрежные горячие источники, находившиеся в тридцати минутах езды на поезде от города, где была наша школа. Мама сняла там домик и жила вместе с младшей из моих сестер, которой надо было восстановить силы после болезни. Я перебрался к ним и стал готовиться к вступительным экзаменам. Чтобы сохранить хорошую репутацию, мне во что бы то ни стало надо было после окончания четвертого класса средней школы поступить в лицей. Честно говоря, учебу я ненавидел, но продолжал упорно заниматься, будто движимый какой-то неведомой силой. С горячих источников я каждый день на поезде ездил в школу, а по воскресеньям ко мне приезжали друзья. Казалось, Миё была забыта. С друзьями мы обычно устраивали пикники. На плоской скале, выступающей в море, готовили нику-набэ[25] и пили вино. У брата был хороший голос, он знал много новых песен, мы просили его научить нас и потом пели все вместе. Устав, засыпали прямо на скале, а когда просыпались, казалось, что еще находимся во власти сна: вокруг была вода — прилив превращал нашу скалу в остров.

Я скучал, если хотя бы день не виделся с друзьями. Как-то в ненастный день начала зимы учитель отхлестал меня по щекам. Наказание, вызванное тем, что я заступился за кого-то, возмутило моих приятелей. В тот день после уроков все четвероклассники собрались в классе естествознания и обсуждали, как добиться увольнения учителя. Некоторые даже громко выкрикивали: «Забастовку, забастовку!» Я растерялся. «Если это только из-за меня, то забастовку устраивать не надо, я совсем не в обиде на учителя, ничего страшного не произошло, не произошло», — просил я одноклассников. Друзья назвали меня малодушным. У меня перехватило дыхание, и я выбежал из класса. Вернувшись на источники, я решил сразу принять горячую ванну. Листья банана, готовые оторваться под натиском сильного осеннего ветра, отбрасывали синие тени на воду. Сидя неподвижно на краю ванны, я погрузился в раздумья.

У меня была привычка уединяться, когда мне было стыдно, и повторять: «да», стараясь избавиться от неприятных мыслей. Вот и тогда, вспоминая, как ходил от одного ученика к другому, шепча: «да ничего страшного не произошло, не произошло», я пригоршней зачерпывал воду и выливал ее обратно, зачерпывал и выливал, повторяя и повторяя: «нда, нда».

На следующий день учитель извинился перед нами, так что забастовка не понадобилась. Инцидент был исчерпан, я смог восстановить дружеские отношения в классе, но все случившееся оставило в душе тяжелый осадок. С новой силой вернулись воспоминания о Миё. Неожиданно я понял: чтобы не впасть в полное отчаяние, мне нужно с ней повидаться.

Как раз тогда мама и сестра, завершив курс лечебных ванн, стали собираться домой, и так как день отъезда приходился на субботу, я под предлогом, что хочу проводить родных, смог съездить домой. Уезжал я тайно, скрыв отъезд от друзей. Брату я тоже не сообщил истинной причины поездки. Хотя, наверное, ему и так все было ясно.

Возвращаясь с источников, мы сначала ненадолго заехали к хозяевам магазинчика тканей, а уже потом втроем — я, мама и сестра — поехали домой. Когда поезд тронулся, провожавший нас брат крикнул: «Успехов!», в окне промелькнул его бледный лоб с неизменным треугольником Фудзи. По простодушию приняв его пожелание на свой счет, я радостно закивал в ответ.

Экипаж проехал соседнюю с нашей деревню, дом был уже совсем близко, и меня охватило сильное волнение. Солнце село, небо и горы казались черными. Осенний ветер доносил слабый шелест с рисовых полей, я прислушивался, и сердце мое трепетало. Я неотрывно вглядывался в темноту за окном, вдоль дороги белели метелки мисканта, иногда они задевали кончик моего носа, и я от неожиданности вздрагивал, подаваясь назад.

Домашние вышли встретить нас, они выстроились у входа в дом под тусклой карнизной лампой. Когда экипаж остановился, Миё неуклюже выбежала из прихожей. Она ежилась от холода.

Той ночью я лег спать в комнате на втором этаже, и меня охватила невероятная тоска. Мучили мысли о заурядности. Не поглупел ли я с тех пор, как стал думать о Миё? Думать о женщинах может каждый. Но ведь я другой, одним словом не объяснишь какой, но другой. В моих мыслях о женщинах нет ничего вульгарного. Но не каждый ли, кто думает о женщинах, думает примерно так же, как и я теперь. «Нет», — запротестовал я, даже поперхнулся табачным дымом. У меня ведь есть идея!

Этой ночью, размышляя о браке с Миё, я понял — столкновения с родными мне никак не избежать, поэтому надо набраться мужества, от этих мыслей меня пробирал озноб. Я все-таки уверил себя в незаурядности своих поступков, в том, что я заметная частичка этого мира. Но все равно всепоглощающая тоска не проходила. Было непонятно, откуда она берется. Уснуть я совсем не мог, поэтому занялся тем самым «массажем». О Миё в тот момент перестал думать. Я не хотел ее запачкать.

Когда утром проснулся, небо было высокое, совсем осеннее. Встав пораньше, пошел в сад за виноградом. Я приказал Миё взять большую бамбуковую корзину и идти вместе со мной. Разговаривая с ней, старался сохранять спокойствие, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. Виноградник площадью около десяти цубо располагался в юго-восточной части сада. Когда виноград созревал, виноградник со всех сторон обносили тростниковой изгородью. Приоткрыв маленькую калитку, мы прошли внутрь. Там было тепло. Жужжали пчелы. Утреннее солнце проникало сквозь навес из листьев винограда, пронизывало изгородь и освещало фигурку Миё зеленоватым светом. По дороге к винограднику я строил разные планы, даже криво улыбался как злоумышленник, но когда мы оказались наедине, почувствовал невероятную неловкость, и настроение у меня совсем испортилось. Калитку я специально оставил открытой.

Благодаря своему высокому росту, я без всякой подставки срезал садовыми ножницами грозди винограда. Одну за другой передавал их Миё. Она проворно смахивала с них белым фартуком капли утренней росы и бережно опускала в корзину. Все это мы делали молча. Время тянулось бесконечно долго. Постепенно я стал раздражаться. Когда корзина была уже почти полной, я протянул Миё очередную гроздь, но она неожиданно отдернула руку. «Ну же», — крикнул я, протягивая гроздь, даже от досады щелкнул языком.

Миё крепко сжимала рукой правое запястье. Тогда я спросил: «Тебя что, пчела ужалила?» «Угу», — прищурила глаза, будто от яркого света. «Дура», — выругался я. Миё тихо посмеивалась. Больше находиться там я не мог ни минуты. «Давай смажу», — сказал я и опрометью выбежал наружу. Я привел Миё в дом. В прихожей на полочке с лекарствами нашел нашатырный спирт. Как можно грубее сунул ей сиреневый стеклянный пузырек, пускай сама смазывает.

В тот же день вечером я покидал родные места, трясясь в скромном рейсовом автомобильчике с серым откидным верхом, который в последнее время стал курсировать между нашим городом и районным центром. Домашние настойчиво советовали мне поехать в семейном экипаже, но квадратный, отливающий черным экипаж с фамильным гербом, в котором было что-то отвратительно барское, вызывал у меня отвращение. На колени я поставил корзину с виноградом, собранным вместе с Миё. Погрузившись в свои мысли, я вглядывался в сельскую дорогу, словно ковром покрытую опавшими листьями. Я был доволен.

У Миё теперь останутся обо мне воспоминания, пусть даже такие. Теперь можно было успокоиться, она точно будет моей.

Предстоящие зимние каникулы были последними, на которые я уходил учеником средней школы. С приближением дня отъезда наши с братом отношения становились все более натянутыми.

И вот, наконец, мы вместе вернулись домой. Сначала уютно посидели у каменного очага на кухне, потом прошлись по дому. Миё нигде не было. Мы не раз перехватывали беспокойные взгляды друг друга. В тот же день после ужина нас позвал к себе средний брат, в его комнате, устроившись за котацу, мы втроем играли в карты. Любая карта казалась мне черной. Как-то пришлось кстати к разговору, и я решился. «Похоже, нет одной из служанок», — обратился я к брату, пряча лицо за картами, которые держал в руке. Спросил между прочим, как будто мне до этого не было никакого дела. Я принял решение, что если он станет допытываться, скажу все, как есть, тем более и младший брат сидел рядом.

Средний брат раздумывал над тем, какую из своих карт сбросить. «Миё, что ли? Так Миё поругалась с бабушкой и вернулась в деревню, такая упрямая», — сказал сквозь зубы и резко сбросил карту. Я тоже сбросил карту. Младший брат молча сбросил свою.

Через несколько дней я зашел в сторожку у курятников и от молодого сторожа — любителя романов — услышал подробности. Над Миё надругался один из работников, об этом узнали другие служанки, и ей стало невыносимо находиться в доме. Работник этот, замеченный и в других черных делах, в то время уже был выгнан из нашего дома. Сторож слишком увлекся своим рассказом. Он даже поведал как работник, хвастаясь, говорил, что Миё шептала: «Прекрати, прекрати».

Прошли новогодние праздники, зимние каникулы подходили к концу, мы с младшим братом проводили время в домашней библиотеке, рассматривая книги и свитки. Через высоко расположенное окошко был виден падающий мелкими хлопьями снег. Каждый раз, приезжая в родной дом, я с интересом отмечал, что когда хозяином дома вместо отца стал старший брат, в доме многое изменилось: от убранства комнат до выбора книг и свитков. Развернув, я рассматривал свиток, недавно приобретенный им. На нем цветы желтых керрий роняли отцветшие лепестки в воду. Младший брат вытащил большую коробку с фотографиями — там их было несколько сотен, и мы с интересом разглядывали снимки, иногда согревая дыханием стынущие пальцы. Через некоторое время он протянул мне одну небольшую карточку, бумага которой казалась совсем новой. На снимке были мама, Миё и тетя. Я слышал, что в последнее время Миё прислуживала матери, вероятно, они вместе ездили к тете, в доме которой и сфотографировались. Мать сидела на софе, за ней — почти одного роста — стояли тетя и Миё. На заднем плане цвели розы. Сдвинув головы, мы разглядывали фотографию. В душе я давно примирился с братом, да и о том, что произошло с Миё, так и не решился ему рассказать, поэтому, рассматривая карточку, мог сохранять относительное спокойствие. Наверное, Миё во время съемки случайно шевельнулась, ее черты казались несколько смазанными. Тетушка, скрестив руки на поясе, жмурилась от света. «А они похожи», — подумал я.

Поезд

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Каждый день в два часа пополудни — ив дождь, и в ветер, — пыхтя и грохоча, отправлялся с вокзала Уэно в Аомори паровоз типа С-51, выпущенный в 1925 году заводом Умэбати. Он тащит за собою сделанные в том же году на том же заводе три вагона третьего класса, вагон-ресторан, вагон второго класса, спальный вагон второго класса и три товарных вагона с почтой и грузами. В этих девяти ящиках заключено около двухсот пассажиров и более ста тысяч писем — бесконечный поток горестей и бед. Порой поезд провожают криками «ура», порой — платки не отрываются от глаз, и воздух сотрясается от рыданий. Номер поезда — 103.

У меня портится настроение уже от одной этой цифры. Всего восемь лег прошло с двадцать пятого года, но, подумать только, сколько любовных мечтаний успел разбить этот поезд, сколько миллионов человек он сделал несчастными! Вот и я попал из-за него однажды в пренеприятнейшую историю.

Это случилось в прошлом году зимой, когда Сиода отправлял обратно на родину Тэцу-сан.

Тэцу-сан и Сиода были земляками и дружили с детства. Когда я учился в высшей школе, мы с Сиодой жили в одной комнате в общежитии, и он часто рассказывал мне о своей любви. Тэцу была из бедной семьи, более состоятельная семья Сиоды противилась их браку, и Сиода часто жестоко ссорился из-за этого с отцом. Во время первой ссоры он пришел в такую ярость, что чуть было не лишился сознания, у него даже кровь носом пошла. (Ну не странно ли, что этот в общем-то пустяковый эпизод произвел глубокое впечатление на мою восприимчивую юную Душу?)

Потом мы оба закончили высшую школу и вместе поступили в Токийский университет. С тех пор прошло три года. Для меня они были очень тяжелыми, а для Сиоды, видимо, нет — судя по всему, он жил припеваючи и беззаботно. Дом, где я сначала снимал комнату, находился рядом с университетом, поэтому Сиода иногда забегал ко мне. Но к тому времени мы с ним разошлись, у нас были разные друзья, разный образ мыслей, и прежняя доверительная дружба стала ненужной ни тому, ни другому. Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что, не появись в Токио Тэцу-сан, Сиода и не вспомнил бы обо мне.

Итак, прошло три года с тех пор, как Сиода перестал бывать у меня, и вот однажды зимой он явился нежданно-негаданно — мы тогда жили за городом — и сообщил, что приехала Тэцу-сан. Не дождавшись, пока Сиода окончит университет, она сбежала из дома и одна-одинешенька приехала в Локио.

К тому времени я уже был женат на глупой и темной деревенской женщине и утратил юношескую пылкость чувств, поэтому сообщение Сиоды не тронуло меня. Оправившись от изумления, вызванного столь неожиданным визитом, я принялся размышлять, пытаясь уяснить себе его тайные причины. Побег девушки явно льстил самолюбию Сиоды, наверно, он с гордостью рассказывал о нем своим знакомым. Подобная самонадеянность мне не понравилась, и у меня тут же возникло сомнение в его искренности. Как это ни печально, оправдались самые жестокие мои подозрения. Исчерпав запасы своего воодушевления, которое он демонстрировал мне в течение некоторого времени, Сиода озабоченно нахмурился и спросил: что ему теперь делать? Я, естественно, не испытывал никакого сочувствия к шалостям праздных молодых людей и, угадывая его желание, так прямо и сказал ему: «У тебя ведь своя голова на плечах. Если в твоем сердце нет прежней любви, вам остается одно — расстаться».

— Да, но… — Сиода криво усмехнулся и задумался.

Прошло сорок пять дней, и я получил от Сиоды срочное письмо. Он писал, что, следуя советам друзей и заботясь как о будущем Тэцу, так и о своем собственном, решил отправить ее обратно на родину, и она уезжает завтра двухчасовым поездом. Его письмо было лаконичным и бесстрастным. Ия — хотя никто не просил меня об этом — вдруг решил, что должен непременно проводить Тэцу-сан. Есть у меня такая злополучная склонность к опрометчивым решениям.

На следующий день дождь лил с самого утра.

Поторапливая медлительную жену, я пришел вместе с ней на вокзал Уэно. Поезд № 103 дожидался отправления, извергая клубы угольно-черного дыма, которые растворялись в дождевой мгле. Мы шли вдоль поезда, заглядывая во все окна. У Тэцу было место в вагоне третьего класса, следующем за паровозом. Три года назад Сиода знакомил меня с ней, но с тех пор она изменилась — лицо побелело, подбородок округлился, стал пухлым. Тэцу, видно, тоже не забыла меня и, услышав мой голос, сразу же высунулась из окна и радостно нам закивала. Я познакомил ее с женой. Собственно говоря, я и взял с собой жену, рассчитывая, что в этой ситуации она окажется находчивее меня и найдет нужные слова, чтобы утешить Тэцу, — ведь она и сама выросла в бедной крестьянской семье. Но, увы, жена подвела меня. Они с Тэцу лишь молча обменялись чопорными поклонами, словно две светские дамы. Смущенный до крайности, я постукивал зонтиком по боку вагона там, где было мелко написано белой краской СХФ 134273, — не знаю, что это значит.

Тэцу-сан и жена перекинулись двумя-тремя замечаниями о погоде, когда же и эта тема была исчерпана, все мы почувствовали себя очень неловко. Тэцу-сан, уставившись в одну точку, машинально то сжимала, то распрямляла свои пухлые пальцы. Не в силах больше смотреть на нее, я тихонько отошел от окна и стал прогуливаться по длинной платформе. Вырвавшийся из-под поезда пар, превращаясь в прохладную влагу, белыми клубами полз по ногам.

Остановившись под электрическими часами, я посмотрел на поезд. Мокрые от дождя вагоны глянцевито поблескивали.

В одном из окон третьего от головы вагона виднелось мертвенно-бледное лицо, обращенное к нескольким провожающим. Очевидно, мобилизованный. Япония тогда как раз вступила в войну. У меня вдруг возникло чувство, будто я гляжу на нечто недозволенное, и дыхание стеснилось в груди.

Несколько лет назад я был связан с одной политической организацией, но вскоре вышел из нее под каким-то не очень удачным предлогом. И теперь, глядя на этого солдата, наблюдая за несчастной, опозоренной Тэцу-сан, бесславно уезжающей на родину, я внезапно подумал, что предлог найти всегда нетрудно, но разве в этом дело?

Я посмотрел на часы у себя над головой. До отправления поезда оставалось минуты три. Мучительно невыносимо. Очевидно, всем знакомо это чувство — последние три минуты до отправления поезда окончательно лишают провожающих дара речи. Все, что надо было сказать, сказано, и люди смотрят друг на друга незрячими глазами. Тем более, в таком случае, как этот, — ведь я так и не сумел придумать ни одного уместного слова утешения. Будь моя жена сообразительней, все бы, наверное, обошлось, но — взгляните только — она стоит рядом с вагоном и упорно молчит, лицо обиженное. И я решительно двинулся к Тэцу.

Поезд должен был вот-вот отправиться. Он уже оживленно попыхивал, предвкушая путь в 450 миль, люди на платформе зашевелились. Времени для размышлений о чужих судьбах не оставалось, надо было хоть как-то утешить Тэцу, но я не нашел ничего лучше, как выдавить из себя бессмысленную фразу: «Что ж, значит, не повезло…» А моя неповоротливая жена, собрав все накопленные за последнее время скудные знания, вполголоса читала мокрые буквы, начертанные на голубой металлической табличке, прикрепленной к боку вагона: «For Aomori»[26].

Обезьяна

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Жил один человек, спесивый и заносчивый на редкость: что бы ему ни предлагали прочесть, он пробегал глазами первые несколько строк и тут же, словно разгадав все закулисные тайны автора, ухмыляясь, захлопывал книгу. Наверное, как раз о таком сказал русский поэт:

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

Кажется, что-то в этом духе. Сам он постоянно жалуется, что прочел слишком много книг. А потому даже мыслям, возникающим в его голове, старается придать совершенную словесную форму. О себе он думает исключительно в третьем лице. Даже напиваясь до потери сознания и вроде бы ничего уже не соображая, он не теряет хладнокровия и, получив от кого-нибудь затрещину, спокойно бормочет:

— О, как вы будете стыдиться своего поступка!

А это уже князь Мышкин. Интересно, что он скажет, если его отвергнет та, в которую он влюблен? Вслух, наверное, ничего. Слова будут бродить, роиться в его голове, но за ее пределы не выйдут. «Молчишь — зовут, подойдешь — убегают». Кажется, так сказал этот скромник Мериме? Ночью, как только наш герой ныряет под одеяло, его начинают раздирать безумные фантазии, сюжеты еще не написанных шедевров ворочаются в его голове. «Отпустите!» — придушенно вскрикивает он. Вот он — звездный час художника! Это продолжается до тех пор, пока он не погружается в сон. Ну а как насчет того времени, когда, в праздном одиночестве пребывая, он витает в облаках? Что шепчут тогда его губы невольно? «NEVERMORE».

Что сможет сочинить человек, обязанный своему появлению на свет такому вот литературному дерьму, если, конечно, он вообще что-нибудь сочинит? Первое, что приходит в голову, — он не сможет сочинить ничего. Напишет строчку и зачеркнет, впрочем, куда там, ему и строчки не осилить. У него есть скверная привычка: он обычно придает своему произведению так называемую окончательную отделку еще до того, как берется за перо. В большинстве случаев бывает так: забившись под одеяло, он почти до самого рассвета, хлопая глазами, хихикая, бормоча себе под нос всякий нелепый вздор, сочиняет какой-нибудь рассказец. «Шедевр!» — думает он. Потом все так же мысленно начинает потихоньку-полегоньку приглаживать этот свой шедевр: перекраивает начальную фразу, переиначивает последнее слово… Тут ему лучше всего заснуть, но до сих пор ему ни разу не удавалось отделаться так легко. Он начинает примерять к своему рассказу оценки критиков. Такой-то скажет в его адрес такие-то хвалебные слова. Такой-то, не особенно ругая, прицепится вот к этому месту и будет упиваться собственной прозорливостью. «А я на их месте сказал бы так…» — думает он и начинает сам разбирать свое сочинение, давая ему максимально объективную, как ему кажется, оценку. И как только в его голове сформируется мысль: «пожалуй, единственным изъяном можно считать…»— пиши пропало, шедевр улетучивается, 6yjyro его и не бывало. Снова хлопая глазами, он впивается взглядом в яркий луч, просачивающийся сквозь щель в ставнях, и застывает с самым дурацким выражением на лице. И тут наконец его смаривает сон.

Однако это не ответ на вопрос. А вопрос формулировался следующим образом — если исходить из того, что он что-нибудь сочинит. Ведь когда человек бьет себя в грудь, говоря: «у меня всё здесь», то, каким бы замечательным и совершенным ни было это «всё», его слова воспринимаются окружающими как глупая шутка, не более. А если еще эта грудь у него от рождения впалая и щуплая, то его страстные речи о шедевре, якобы скрывающемся в недрах этой груди, кажутся особенно абсурдными. И ответ напрашивается сам собой: «он не способен написать ни строчки». Потому я и говорю: «Если исходить из того, что он что-нибудь сочинит». Для того чтобы было приятнее размышлять над поставленной задачей, я могу, тем более, что это не составит особенного труда, поместить нашего героя в некую конкретную обстановку, попав в которую, он будет вынужден заниматься писательским трудом. Представим, к примеру, такую ситуацию: он постоянно проваливается на экзаменах, репутация у него самая дурная, и семья, стыдясь перед остальной родней, ставит ему условие: если он не закончит в этом году университет, то лишится ежемесячного пособия. А если у него нет не только ни малейшей возможности, но и ни малейшего намерения заканчивать свое образование в этом году, как быть тогда? Ну, а чтобы размышлять было еще приятнее, представим себе, что наш герой живет не один. Что он вот уже пять лет, как женат. Неплохо намекнуть при этом на то, что его любовная история была самой банальной: женился он на женщине грубой и невежественной, и из-за этого брака от него отвернулись все его родственники за исключением одной из теток. Итак, представим себе, что, оказавшись в такой ситуации, он, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, вынужден заниматься сочинительством, другого выхода у него нет. Причем вся эта ситуация для него — как гром среди ясного неба. Даже можно сказать, насилие над его личностью. Ибо разве это справедливо, чтобы твоя жизнь зависела целиком и полностью от того, будешь ты писать или нет? Неужели нельзя присылать хотя бы молоко? Парировать все эти доводы очень просто. Достаточно нескольких слов: «коль скоро ты сел в эту лодку…»

Теперь в Японии все носятся с какими-то смутными лозунгами о возрождении искусства, ходят слухи, что издательства стараются привлечь молодых авторов, предлагая им гонорар 50 сэнов[27]за страницу. Наш герой тоже, не желая упускать свой шанс, уселся за письменный стол и в тот же момент обнаружил, что больше писать не может. Будь это дня три назад, возможно, и он, дрожа от переполнявших его чувств, самозабвенно, одним духом исписал бы десяток-другой страниц. Ночь за ночью призраки будущих шедевров являлись ему, полня восторгом его пустую душу, но стоило ему взяться за кисть, как все они мгновенно таяли в воздухе. «Молчишь — зовут, подойдешь — убегают». Мериме адресовал эти слова кошкам и женщинам, но было бы уместно добавить сюда еще и призраки будущих шедевров!

Наш герой принял странное решение. Он перерыл весь стенной шкаф. Ему было известно, что где-то там в углу валяется весьма объемистая, страниц в тысячу рукопись, которую он в полном экстазе настрочил лет десять тому назад. Он извлек эту рукопись и стал ее читать. Иногда он краснел. За два дня ему удалось прочесть всю рукопись от корки до корки, еще один день он просидел в глубокой задумчивости. Из всей рукописи ему показался заслуживающим внимания только один рассказ — «Письма». В нем было двадцать шесть страниц, это была история человека, который, оказываясь в жизненном тупике, каждый раз получал письмо без обратного адреса и без имени отправителя, эти письма стали для него спасением и оградили от многих несчастий. Возможно, этот рассказ привлек внимание нашего героя потому, что он и сам был не прочь получить подобное письмецо. И он решил переделать этот рассказ и выдать его за новый.

Прежде всего следовало переписать места, связанные с профессией главного героя. А как же! Герой-то ведь был молодым писателем. Решено было внести в сюжет следующие поправки. Новый рассказ будет начинаться с того, что герой мечтает стать знаменитым писателем, но терпит неудачу. Как раз в этот момент приходит первое письмо. Потом герой решает сделаться революционером, но и это ему не удается. И тут приходит второе письмо. Он становится служащим, его раздирают сомнения в возможности семейного счастья, и тут он получает третье письмо. А что, нельзя же лишать его надежд на будущее! Более того, героя следует по возможности избавить от литературною душка. Как только им овладеют революционные идеи, он должен забыть само слово «литература». Что касается писем или там телеграмм, то они должны быть такими, чтобы их хотелось получить самому автору, окажись он в подобной ситуации. Причем писать их надо с удовольствием, иначе ничего хорошего не получится. Писать, делая вид, будто тебя они совершенно не интересуют, и не боясь показаться слишком сентиментальным. Нашему герою вспомнилась вдруг поэма «Герман и Доротея». Отгоняя резкими взмахами головы диковинные виденья, которые подступали к нему со всех сторон, он сел за письменный стол. «Ах, если бы бумага была еще меньшего формата», — подумал он. «Ах, если б я мог писать легко и бездумно, когда сам не ведаешь, что творишь», — подумал он. Назвал он рассказ «Письма, принесенные ветром». Начало он переписал полностью. Вот оно:

Кому не хотелось бы получить письмо? Представьте, что, содрогаясь от рыданий, вы стоите на распутье своей жизни, и вдруг неведомо откуда подует ветер, и на ваш стол порхающей бабочкой опустится листок бумаги, внезапно высветив лежащий перед вами путь… Найдите мне человека, который был бы недоволен, получив такое письмо. Мне везет. Уже трижды ветер приносил мне подобные послания, трижды сердце в моей груди загоралось робкой надеждой. Одно пришло в первый день того года, когда мне исполнилось девятнадцать. Второе — ранней весной моего двадцатипятилетия. Последнее, третье, прошлой зимой. О радость, которую испытывает человек, слушая о счастье, выпавшем на долю другого, странная радость, в которой зависть мешается с сочувствием… Узнай ее и ты! Начну с того письма, которое пришло в первый день года моего девятнадцатилетия…

Дописав до этого места, наш герой ненадолго отложил ручку. Вроде бы достаточно многозначительно. Пожалуй, в таком духе и следует продолжать. И вообще о литературном произведении трудно сказать что-нибудь определенное, пока оно существует только у тебя в голове. Обязательно надо начать писать. С чувством повторяя это самому себе, наш герой пришел в чрезвычайно хорошее расположение духа. Нашел! Наконец нашел!

Литературное произведение должно возникать без всякого насилия со стороны автора. В конце концов я ведь не студент, который отвечает на поставленный экзаменатором вопрос. Ладно. Буду, беспечно напевая, потихоньку-полегоньку продвигать этот рассказ. А на сегодня довольно и этого. Украдкой перечитав написанное, наш герой засунул рукопись в шкаф и начал натягивать на себя университетскую форму. В последнее время он совсем не появлялся в университете, но тем не менее раза два в неделю надевал форму и торопливо выходил из дома. Они с женой снимали две небольшие комнатушки на втором этаже в доме одного чиновника, вот он время от времени и разыгрывал эту комедию, чтобы не уронить себя в глазах хозяев. Была у него такая вполне прозаическая черта — заботиться о собственной репутации. Похоже, что он пытался соблюдать внешние приличия и перед женой. И она, скорее всего, верила, что он действительно идет в университет. Согласно ранее выдвинутому допущению, его жена была дурно воспитана и, как следствие, совершенно необразована. Скорее всего, он не упускал случая изменить ей, оправдывая себя именно ее необразованностью. Но в целом я бы назвал его скорее любящим мужем. Во всяком случае он заботился о спокойствии жены и ради этого спокойствия часто угощал ее небылицами. К примеру, рассказывал ей о том, какое блистательное будущее их ожидает.

В тот день наш герой тоже ушел из дома и отправился к приятелю, жившему неподалеку. Приятель этот жил один, он был художником и увлекался европейской живописью. Кажется, они учились вместе в школе. Приятель был из богатой семьи и жил, ничем себя не обременяя. Предметом его особой гордости были собственные брови, которыми он шевелил все время, пока с кем-то разговаривал. Да вы, наверное, и сами знаете таких типов. Именно к этому приятелю и пришел наш герой. Раньше он его недолюбливал. Правда, он не испытывал симпатии и к другим своим друзьям, но этого недолюбливал больше, чем кого бы то ни было, возможно, из-за его особого умения раздражать окружающих. И тем не менее он пришел именно к этому приятелю, так велико было его желание побыстрее поделиться с кем-нибудь своей радостью. Его согревало предчувствие счастья, а в такие минуты человек обычно бывает великодушным. Художник оказался дома. Сев напротив него, наш герой с места в карьер заговорил о своем рассказе. Мол, вот что я задумал написать, надеюсь, что, если все пойдет гладко, мне удастся найти издателя, начинается же рассказ так… И он, краснея, прочел наизусть несколько только что сочиненных фраз. Была у него такая слабость, он любил читать свои произведения вслух. Художник, по обыкновению своему подвигав бровями, пренебрежительно бросил: «Недурственно!» Этого было вполне довольно, но, к сожалению, он этим не ограничился, а начал нести всякий не относящийся к делу вздор. Что-то о глумлении над богами нигилистов, о неуважении к героизму маленького человека и — что уж совсем понять было невозможно — о геометрическом построении идеи. Наш герой предпочел бы, чтобы приятель просто сказал: «Недурно, вот бы и мне получить такое письмецо». Он ведь и выбрал такой романтический сюжет в надежде забыть о детальном разборе содержания, о выявлении всяких там литературных достоинств и недостатков. И когда этот нечуткий художник стал произносить глубокомысленные газетные фразы типа «геометрическое построение идеи», он сразу подумал: «Берегись! Если, проявив малодушие, ты позволишь втянуть себя в это критическое жонглирование, тебе так и не удастся дописать свой рассказ. Берегись!» И поспешно ретировался.

Возвращаться домой ему не хотелось, и он зашел к букинисту. А по дороге продолжал размышлять над рассказом. Надо постараться написать хорошие письма. Пусть первое будет в форме открытки. Скажем, от девушки. Текст может быть совсем коротким, но проникновенным. Может быть, начать так: «Я уверена, что не делаю ничего дурного, поэтому нарочно пишу на открытке»? Поскольку герой получает эту открытку в первый день года, то в конце может быть приписано мелким почерком: «Совсем забыла. Поздравляю Вас с Новым годом!» Или это слишком глупо?

Словно во сне, он брел по улицам. Дважды его едва не сбила машина.

Второе послание герой пусть получит в камере, куда его бросят за участие в революционном движении, к которому он примкнул, отдавая дань моде. «Поступив в университет, он разочаровался в литературе…» Впрочем, от такого начала, пожалуй, лучше воздержаться. Достаточно упомянуть, что герой рассказа еще раньше, еще до получения первого письма получил психическую травму — ему так и не удалось стать знаменитым литератором. И вот наш писатель начал выстраивать в уме текст, относящийся к тому времени.

Теперь желание стать литератором казалось ему далеким сном. «Представим, что мне что-нибудь удастся написать, — думал он, — представим далее, что это что-то провозгласят шедевром, и я буду на седьмом небе от счастья. Ведь моя радость будет всего лишь мигом, не более». Собственное произведение не должно осознаваться автором как шедевр. Я не могу согласиться с тем, что краткий миг счастья стоит многих лет унижений.

Ну вот, теперь похоже на речь… Он засмеялся.

Ему просто нужно было что-то вроде клапана, чтобы мгновенно выплеснуть наружу распиравшие душy чувства. Ему стало казаться, что истина не в том, чтобы размышлять и воспевать, а в том, чтобы молча и целенаправленно действовать, пусть даже медленно, шаг за шагом, но действовать. Не Гёте, а Наполеон. Не Горький, а Ленин.

Пожалуй, все-таки отдает литературщиной. Это место надо переписать так, чтобы не возникало никаких, абсолютно никаких литературных ассоциаций. А в целом — неплохо. Жаль только, что когда впадаешь в рефлексию, утрачиваешь способность писать. Герой стремится к тому, чтобы память о нем была увековечена в бронзе. Раз тебе удалось передать даже это, ты вряд ли оскандалишься. Да, а поскольку это письмо герой получит в камере, его лучше сделать как можно длиннее. Есть у меня одна задумка. О, я уверен, что даже человеку, повергнутому в бездну отчаяния, захочется пересмотреть свои позиции, если он прочтет это письмо. К тому же оно будет написано женским почерком.

«Ах, этот неровный летящий почерк, я где-то уже видел его…» — ему невольно вспомнилась новогодняя открытка, полученная пять лет тому назад…

А с третьим посланием поступим следующим образом. Не будем присылать его ни открыткой, ни в конверте, пусть его действительно принесет ветер. Свой эпистолярный стиль я уже продемонстрировал в первых двух письмах, этому лучше придать какую-нибудь необычную, оригинальную форму. Герой, которому так и не удалось воздвигнуть себе памятник, в конце концов самым банальным образом женится и поступает на службу. Тут можно описать во всех подробностях жизнь моего хозяина. Со временем герой начинает тяготиться семейной жизнью. Однажды зимой, воскресным вечером он сидит на веранде, попыхивая сигареткой. Внезапно — порыв ветра, и прямо ему в руки, порхая, опускается исписанный листок бумаги. Прочитав, он понимает, что это письмо жены, в котором она благодарит его отца за присланные яблоки. «Нет, чтобы сразу послать, всегда все разбрасывает», — бормочет он и вдруг удивленно склоняет голову набок. «Этот неровный летящий почерк, я где-то уже видел его прежде…»

Для того чтобы столь фантастический сюжет обрел естественность, следует насытить его подлинной страстью. Главное, чтобы прежде всего сам автор поверил в возможность таких случайных встреч и совпадений. Удастся ли? Что ж, почему бы не попробовать? II наш герой стремительно вошел в книжную лавку.

В этой лавке наверняка есть «Письма Чехова» и «Евгений Онегин». Не так давно он сам продал эти два томика букинисту. А теперь решил снова их купить, потому и зашел в лавку. В «Евгении Онегине» есть прекрасное любовное письмо Татьяны. Оказалось, что обе книги действительно еще не проданы. Сначала, сняв с полки «Письма Чехова», он полистал их, но ничего интересного не обнаружил. Какие-то театральные дела, болезни… Для «Писем, присланных ветром» не годится. Потом этот сноб взял в руки «Онегина» и поискал письмо Татьяны. Он нашел его сразу. Еще бы, ведь это была его книга.

«Я вам пишу — чего же боле?

Что я могу еще сказать?»

Разумеется, этого вполне довольно. Все и так ясно. Но дальше Татьяна без зазрения совести разражается бурным потоком слов: тут и воля неба, и сновиденья, и виденья, и тоска волнуемой души, и горькие мученья, и чудные взгляды, и ангелы-хранители, и «я здесь одна»… В заключение она пишет:

«Кончаю! Страшно перечесть…

Стыдом и страхом замираю…

Но мне порукой ваша честь,

И смело ей себя вверяю…»

Вот если бы написать такое письмо! Вдруг опомнившись, он захлопнул книгу. Опасно. Сам не заметишь, как попадешь под влияние. От таких книг сейчас лучше держаться подальше. Да-а. Похоже, опять ничего не получится. И наш герой заторопился домой.

Вернувшись, он сразу же достал рукопись. Буду писать просто так, для собственного удовольствия, а там посмотрим. Писать легко и беззаботно, не боясь ни излишней сентиментальности, ни банальностей. А поскольку, как уже говорилось, в первоначальном варианте рукописи речь идет о карьере молодого писателя, то весь текст до того места, где герой получает первое письмо, можно просто переписать, ничего не меняя. Выкурив одну за другой несколько сигарет, наш герой уверенно схватился за ручку. И тут на губах его заиграла задумчивая улыбка. Так бывало всегда, когда он сталкивался с какой-нибудь неразрешимой проблемой. Он вдруг осознал, что не учел одного момента. Стиль. Старый вариант рассказа был написан слишком страстно. Стиль должен быть обязательно изменен. Если его оставить таким, как есть, рассказ никому не доставит удовольствия, ни читателям, ни самому автору. К тому же это просто неприлично. Неохота возиться, но придется внести кое-какие исправления. И этот тщеславный человек взялся за переделку текста.

В юности такое случается с каждым, хоть раз, но случается. Однажды вечером он бродил по улицам и вдруг с удивлением заметил, что знает всех, кто попадается ему навстречу. Близился декабрь, по заснеженным улицам текли толпы куда-то озабоченно спешащих людей, и ему приходилось идти, то и дело кивая то одному, то другому. Иногда его рука невольно сама тянулась к шапке, так было, когда на каком-то углу он неожиданно наткнулся на группу студенток.

В то время он изучал английский и немецкий языки в одном из токийских лицеев. Ему особенно удавались сочинения на свободную тему. Не прошло и месяца после начала учебного года, как о нем заговорил весь лицей. А дело было так. Однажды учитель-англичанин, по фамилии Блэр, попросил учеников письменно ответить на вопрос «What is Real Happiness?». Этот учитель на первом же занятии прочел им весьма оригинальную лекцию на тему «Му Fairland», а еще через неделю посвятил целый час изложению своих взглядов на проблему «The Real Cause of War», нагнав страху на тихих учеников и приведя в дикий восторг радикально настроенных. Министерство образования, несомненно, совершило подвиг, пригласив такого учителя. Он был похож на Чехова. В пенсне, с короткой скромной бородкой, с непременной ослепительной улыбкой на устах. Одни говорили, что он английский офицер, другие — что известный поэт, некоторые уверят, что, несмотря на почтенный вид, ему нет еще и тридцати, а кое-кто ymeepotc-дал, что он военный шпион. Таинственность, окружавшая Блэра, делала его еще более привлекательным в глазах учеников. Все новички тайно мечтали о том, чтобы понравиться интересному иностранцу. И вот на третьем занятии мистер Блэр молча начертал на доске тему «What is Real Happiness?». Это было боевое крещение для всех лицейских патриотов, для всех юных гениев, и они не пожалели ст. Он тоже тихонько сдул пылинки с линованной бумаги и совершенно спокойно начал писать. «Shakespeare said» — написал он и подумал, что это звучит слишком выспренне. Покраснел и медленно стер. Со всех сторон слышался тихий скрип перьев. Подперев щеку рукой, он погрузился в размышления. Ему всегда трудно было начать. Он верил в то, что именно первая строка определяет судьбу любого произведения, даже самого великого. Если ему удавалось сочинить хорошую первую строку, его лицо приобретало рассеянное и чуть глуповатое выражение, он бывал доволен не меньше, чем если бы только что поставил последнюю точку. Он обмакнул перо в чернильницу. Еще немного подумал и энергично начал писать. «Enzi Kasai, one of the most unfortunate Japanese novelists at present, said…» Дзэндзо Касаи[28] в то время был еще жив. Только не так знаменит, как теперь. Через неделю опять был урок английского. Еще неуспевшие подружиться первокурсники молча сидели в аудитории, поджидая мистера Блэра и исподтишка меряя друг друга враждебными взглядами, замаскированными сигаретным дымом. Мистер Блэр, зябко ежась, вошел в аудиторию и с горьковатой усмешкой пробормотал японскую фамилию, немного странно прозвучавшую в его устах. Это была его фамилия. Он медленно неуклюже поднялся. Щеки его пылали. Не глядя на него, мистер Блэр сказал: «Most Excellent!» Затем, склонив голову, принялся мерять шагами аудиторию. «Is this essay absolutely original? Of course», — ответил он, приподняв брови. Ученики удивленно загудели. Всегда бледные щеки мистера Блэра порозовели, он бросил на него быстрый взгляд, потом, сразу же опустив глаза, поправил пенсне и медленно и раздельно произнес: «If it is, then it shows great promise and not only this, but shows some brain behind it».

В своем сочинении он утверждал, что истинное счастье не может быть кем-то ниспослано, единственное средство к нему приблизиться — быть в постоянной готовности самому стать либо героем, либо мучеником-страдальцем. Процитировав многозначительное высказывание своего земляка Дзэндзо Касаи, он дал ему подробнейшее толкование. На самом даче он ни разу не встречался с Дзэндзо Касаи и не знал, высказывался тот на эту тему или нет, но решил, что тот в любом случае простит его, коль скоро сочинение будет написано. В результате он стал любимцем класса. Молодые люди, особенно в массе, чутко реагируют на явление героев. Мистер Блэр и позже давал своим ученикам прекрасные темы для сочинений. «Fact and Truth». «The Ainu». «А Walk in the Hills in Spring». «Are We of Today Really Civilised?» Он из кожи вон лез, чтобы написать как можно лучше. И его усилия всегда оказывались так или иначе вознагражденными. Честолюбие молодости не знает пресыщения. Налетные каникулы он уехал на родину, увенчанный славой юного дарования, подающего большие надежды. Он родился в горах на самом севере Хонсю, в семье влиятельного помещика. Его отец при всем своем беспримерном добродушии любил при случае продемонстрировать свою строгость и был подчеркнуто суров даже с ним, своим единственным сыном. Когда ему случалось оскандалиться, отец никогда не ругал его, только говорил, усмехаясь и как бы в сторону: «Уважающий себя человек должен соблюдать приличия». После чего ловко переводил разговор на другое. Он никогда не любил своего отца. Не испытывал по отношению к нему ни малейшей приязни. К тому же с самого детства он неумел вести себя прилично, у него все всегда из рук валилось. Мать до смешного благоговела перед ним. И уж, конечно, была уверена, что его ждет великое будущее. Когда, уже лицеистом, он впервые приехал домой на каникулы, она удивилась, заметив, как испортился у него характер, но решила, что, наверное, высшее образование всегда так действует на людей. Во время каникул он не стал лодырничать. Достав из хранилища старую отцовскую энциклопедию, принялся изучать биографии великих писателей. Байрон в восемнадцать лет издал свой первый поэтический сборник. Шиллер тоже в восемнадцать начал писать «Разбойников». Данте было девятнадцать, когда в его голове возник замысел «Новой жизни». А он чем хуже? Да ничем, ведь еще в младших классах учителя расхваливали его сочинения, а теперь вот и этот интеллектуал из Англии признал, что у него неплохие мозги. Поставив в саду под каштаном стол и стул, он начал писать роман. Ничего другого от него и ожидать было невозможно. Впрочем, вы наверняка и сами знаете, как это бывает. Свой роман он назвал «Журавль». Это был роман о гении, он хотел описать всю его жизнь с рождения до смерти. Ему нравилось предугадывать собственную судьбу. Самое трудное было начать. Он начал так: «Жил-был один человек. Когда ему было четыре года, в его душе свил гнездо дикий журавль. Журавль просто лопался от важности». И так далее и тому подобное. Летние каникулы закончились, наступила осень, и вот, в середине октября, промозглой, холодной ночью роман был наконец завершен. И он сразу же понес его в типографию. Отец, по его первому требованию, без слова упрека, выслал ему двести йен. Получая перевод, он снова рассердился на отца. Уж лучше бы тот выругал его, чем проявлять такое великодушие, безропотно присылая деньги. В конце октября на его столе стопкой лежали довольно толстые красивые томики форматом в одну шестнадцатую листа. На обложке красовалась какая-то странная, похожая на орла птица с распростертыми крыльями, ей было на этой обложке явно тесно. Для начала он разослал по экземпляру в ведущие местные газеты. Мечтал, что однажды утром проснется знаменитым. Каждый час казался ему веком, нет, даже тысячелетием. Он прошелся по книжным лавкам города, оставив в каждой по пять-десять экземпляров. Расклеил повсюду рекламные листки. Юный гений целый день бегал по городу с пачкой этих рекламных листков, испещренных одной отчаянной фразой: «Читайте „Журавля“», «Читайте „Журавля“», в одной руке и ведерком с клеем — в другой.

Так стоило ли удивляться, что на следующий день у него было полгорода знакомых?

И он снова бродил по улицам, обмениваясь приветственными взглядами со всеми, кто ему встречался. Если ему вдруг не везло и на его приветственный взгляд по небрежности не отвечай, или если один из наклеенных так старательно накануне вечером рекламных листков оказывался безжалостно содранным с телеграфного столба, его лицо становилось чернее тучи. Спустя некоторое время он вошел в самый крупный книжный магазин города и спросил у мальчишки-служащего, продается ли «Журавль». «Пока ни одного экземпляра не продали», — неприветливо ответил мальчишка. Наверное, не понял, что перед ним сам автор. Но он не упал духам. Беззаботно заявив:

«Что ж, еще все впереди», — вышел из магазина. Некоторое время он бродил по улицам, обмениваясь с прохожими уже немного вымученными приветствиями, потом вернулся в общежитие.

Так в первый же вечер был посрамлен «Журавль», едва успев взлететь к блистательным высотам славы.

Решив поужинать, он направился в столовую. Стоило ему переступить порог, как до его слуха донеслись громкие возбужденные крики одноклассников. Несомненно, за его столом обсуждался «Журавль». Скромно потупившись, он присел на стул, стоявший в самом углу. Потом, откашлявшись, принялся ковырять котлету в тарелке. Сидевший справа студент протянул ему вечерний выпуск газеты. Похоже, она уже прошла по рукам всех сидящих за столом. Медленно пережевывая котлету, он бросил рассеянный взгляд на газетный лист. Ему в глаза сразу бросаюсь слово «Журавль». С чем может сравниться эта дрожь, пронизывающая все тело в тот миг, когда впервые читаешь отзыв на собственное произведение! Он не стал торопливо хватать газету. Аккуратно орудуя ножом и вилкой, спокойно пробежал глазами статью. Она была набрана мелким шрифтом в левом углу газетной полосы.

«Перед нами роман идеалистичный с начала до конца. В нем нет ни одного живого человека. Все герои — причудливые тени, просвечивающие сквозь матовое стекло. Особенно ужасен главный герой, человек в высшей степени странный и высокомерный. Он чем-то напоминает энциклопедию, в которой пропущены многие страницы. Сегодня он корчит из себя Гёте, завтра — его единственный учитель Клейст, он словно конгломерат всех великих писателей мира. В детстве он умирает от любви к мельком увиденной женщине, в юные годы снова встречает ее и обнаруживает, что она противна ему до тошноты… Да что это— вольный перевод поэмы лорда Байрона? Или неумелый подстрочник? Все творчество Гёте и Клейста автор сводит к нескольким весьма поверхностно усвоенным положениям. Прошу прощения, но судя по всему, он вообще не прочел ни единой страницы „Фауста“, не единого акта „Пенфесилеи“. В конце романа возникает образ журавля, бьющего по воздуху своими ощипанными крыльями. Наверное, автор рассчитывал, что читатель будет потрясен совершенством этого образа и проникнется восторгом, поняв, что перед ним шедевр, но на самом деле эта уродливая птица не вызывает ничего, кроме отвращения».

Он молча кромсал котлету. «Спокойствие, спокойствие», — говорил он себе, стараясь сохранять невозмутимый вид, но чем больше он старался, тем более неловкими делались его движения. «Потрясен совершенством». «Проникнется восторгом». Ах, как больно! Может, захохотать? A-а… Он сидел, не поднимая головы, и за эти десять минут постарел лет на десять.

«Интересно, что за человек этот безжалостный критик?» — тупо думал он, еще не осознавая, что пережитое в тот вечер унижение всего лишь первое звено в цепи неудач, которые отныне будут преследовать его. Другие газеты тоже не сказали пи единого доброго слова в адрес его «Журавля», а его одноклассники, поддавшись влиянию общественного мнения, стали обращаться с ним пренебрежительно и в конце концов прозвали его Журавлем. Молодежь чутко реагирует и на падение героя. Распродавалась книга позорно плохо, было куплено всего несколько экземпляров. Люди, встречавшиеся ему на улицах города, снова стали просто случайными прохожими, не имеющими к нему никакого отношения. Вечерами он ходил по улицам и тайком сдирал рекламные листки.

Судьба романа «Журавль» оказалась такой же трагической, как и история, легшая в его основу, однако дикий журавль, свивший гнездо в его сердце, учился неумело расправлять крылья, учился не стыдиться своих мук и стенаний, которыми душа его отзывалась на суровую реальность мира, громко курлыкая, он роптал, сокрушаясь о непостижимости искусства и равнодушии жизни.

Потом начались зимние каникулы, и он, еще более мрачный, чем прежде, уехал домой. Глубокая морщина, пересекшая его лоб между бровями, удивительно шла ему Мать, несмотря ни на что, по-прежнему верила в пользу высшего образования и смотрела на него влюбленными глазами. Отец был, как обычно, суров. Похоже, что высокодобродетельные люди всегда питают антипатию по отношению друг к другу. За молчаливой снисходительной усмешкой отца он угадывал одного из читателей той газеты. Несомненно, отец видел статью. Он понят, что яд, который источали эти десять-двенадцать (всего-то!) строчек, проник и в эту глухую провинцию, и ему захотелось превратиться в скалу или в корову.

А если представить себе, что именно в этот момент ветер и принес ему первое письмо? Он мог бы встретить в родном доме свое девятнадцатилетие и, проснувшись утром в первый день года, обнаружить рядом со своим изголовьем с десяток поздравительных открыток. Пусть на одной из них не будет указано имени отправителя.

«Я уверена, что не делаю ничего дурного, поэтому нарочно пишу на открытке. Боюсь, что Вы изволите теперь пребывать в унынии. Я знаю, что Вас способен вывести из равновесия любой пустяк, и, признаться, не одобряю этого. Нет ничего хуже мужчины, утратившего чувство собственного достоинства. Не казните себя так, прошу Вас. В Вас есть готовность сопротивляться дурному, есть устремленность к высоким чувствам. И пусть Вы молчите, знайте, где-то далеко от Вас живет человек, которому все это хорошо известно. Вы просто недостаточно сильны. По моему глубокому убеждению, слабых и честных людей следует защищать и беречь. Ваше имя никому не известно, у Вас нет никаких званий. Но вот вчера, прочитав около десятка мифов древней Греции, я наткнулась на очень интересную историю. Давным-давно, когда в мире еще царил хаос, когда не было ни земли, ни океана, а воздух не был прозрачным, солнце все равно всходило каждое утро, и однажды богиня радуги Ирис, прислужница Юноны, улыбнувшись, сказала: „О благодарю тебя, благодатное солнце, каждый день ты освещаешь мир, хотя нет в нем ни единой травинки, ни единого деревца, ни единого ручейка, которые в надежде обращали бы к тебе свои взоры“. И вот что ответило солнце: „Но я же солнце. Потому и поднимаюсь над миром. Мне довольно того, что меня видят те, кто может видеть“. Я далека от наук и всякого такого. И это письмо я долго обдумывала и много раз переписывала. Я очень старалась, мне так хотелось, чтобы Вы знали— есть человек, который желает Вам счастливого новогоднего сна, прекрасного восхода солнца, а еще — обрести уверенность в себе, и чтобы эта уверенность помогала Вам жить. Я знаю, что нескромно и дурно писать письма незнакомому мужчине. Ноя не написала ничего, чего могла бы стыдиться. Я нарочно не открываю своего имени. Знаю, очень скоро Вы забудете обо мне. И пусть, я ничего не имею против. Да, забыла! Поздравляю Вас с Новым годом!»

1 января.

(На этом «Письма, принесенные ветром» не заканчиваются.)

Вы обманули меня. Вы обещали предоставить мне возможность написать второе и третье послания, но похоже, что Вы собираетесь покончить со мной, позволив мне написать лишь это странное поздравление, уместившееся на двух открытках. Может быть Вы снова решили подвергнуть меня испытанию, смысл которого ускользает от меня? Я всегда знал, что именно этим и кончится. Но я молился и ради Вас и ради себя самого, молился, замирая в надежде — а вдруг вдохновение все же посетит Вас, и Вы так или иначе сможете вернуть меня к жизни? Но, увы… Наверное, Вы просто еще слишком молоды. Нет, нет, не говорите ни слова! Генерал, проигравший сражение, должен молчать. Я знаю, что и «Герман и Доротея», и «Дикая утка», и «Буря» были написаны, когда их авторы приблизились к концу своей жизни. Ведь для того, чтобы написать произведение, способное ниспослать умиротворение, способное озарить человеческую жизнь светом надежды, недостаточно одного таланта. Ах, если бы Вы только могли еще десяток-другой лет нести свой факел в этом ненавистном мире, и потом снова призвали меня! Для меня не было бы большей радости! Я непременно, непременно поспешу на зов. Клянусь! Прощайте! Что? Вы хотите порвать рукопись? Не делайте этого! Вы лучше припишите, словно невзначай: «если бы этот человек, отравленный литературой и сам больше похожий на пародию, что-нибудь вдруг сочинил, это и было бы примерно то, что вы сейчас читаете». Тогда эти людишки станут рукоплескать Вам: «О, это замечательно, что вы с ним разделались, так ему и надо!» Вас наверняка ждет большой успех, все будут взирать благосклонно на Вашу пошатывающуюся фигуру. А мое тело Вашими стараниями постепенно начнет коченеть, сначала похолодеют кончики пальцев, потом холод дойдет до ног и через три секунды все будет кончено. Но я не сержусь. Ведь в сущности Вы не такой уж и дурной человек, да и… Впрочем, к чему искать какие-то причины? Просто Вы мне нравитесь, и все тут. Что? Говорите, счастье приходит извне? Прощайте, мой мальчик. Желаю вам побыстрее расстаться со своими добродетелями.

Наш герои некоторое время размышлял, просматривая рукопись, потом приписал название — «Обезьяна». Ему показалось, что лучшей эпитафии не придумаешь.

Одежда из рыбьей чешуи

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Горный хребет в самой северной части острова Хонсю называется Бондзю. Его высота не превышает трехсот-четырехсот метров, поэтому на обычных картах вы его не найдете. Говорят, что в давние времена здесь простиралось море; известно и то, что проплывал здесь на своем корабле Есицунэ[29] с вассалами. Преследуемый врагами, он продвигался все дальше и дальше на север, надеясь найти приют в далекой стране Эдзо. Их корабль натолкнулся на этот горный хребет. След столкновения сохранился до сих пор. Где-то в средней части хребта, на склоне небольшой горы, заросшей густым лесом, примерно на полпути от подножия к вершине, можно увидеть небольшой красноватый утес.

Эта гора зовется Махагэяма[30]. Считается, что такое название дано ей потому, что если смотреть из леса, от подножия, то утес похож на бегущую лошадь; впрочем, на самом деле его очертания больше напоминают профиль дряхлого старика. Махагэяма славится своими живописными склонами. У ее подножия притулилась заброшенная бедная деревушка, домов на двадцать, а если пройти около двух ри вверх по течению протекающей неподалеку реки, то выйдешь к другой стороне Махагэямы, и там с высоты десяти дзё[31]падает окруженный белым облаком брызг водопад. С конца лета и до глубокой осени деревья на склонах покрыты багряной листвой, жители окрестных городов съезжаются сюда полюбоваться их красотой, и в горах на время становится многолюдно. А внизу, у подножия водопада, стоит крохотный чайный домик.

В конце нынешнего лета здесь погиб человек. Он не нарочно бросился в водопад, это был действительно несчастный случай. Студент из столицы, юноша с не тронутой солнцем кожей пришел к водопаду в поисках растений для своего гербария. В здешних местах много различных видов папоротника, и любители ботаники появляются здесь довольно часто.

С трех сторон подошву водопада окружают отвесные скалы, и только с запада открывается узкая щель, из которой, постепенно размывая камень, вытекает горная река. Скалы вокруг водопада всегда мокры от водяных брызг. На них и растут папоротники, постоянно дрожа от грохота падающей воды.

Юноша карабкался вверх по скалам. Это было уже после полудня, но осеннее солнце еще оставалось светлым пятном на их вершинах. Он был где-то посередине, когда камень величиной с голову внезапно обвалился под его ногой, и юноша упал вниз, словно его столкнули. Падая, он цеплялся за ветви старых деревьев, растущих среди камней. Ветви ломались. Со страшным шумом он рухнул в стремнину.

Несколько человек, находившихся поблизости, были свидетелями его гибели, но лучше всех видела то, что случилось, девочка лет пятнадцати, бывшая в то время в чайном домике у подошвы водопада.

Юноша глубоко погрузился в бурлящий поток, потом верхняя часть его тела, словно танцуя, легко поднялась над поверхностью воды. Веки были сомкнуты, рот приоткрыт. Голубая рубашка во многих местах порвалась, а на плече все еще висела сумка для гербария.

Потом его утянуло на дно.

С середины весны до середины осени над Махагэяма поднимается в погожие дни несколько струек белого дыма, видных издалека. Это время — самый подходящий период для заготовки угля, и для всех, кто добывает уголь, наступает хлопотливая пора.

На горе десять с лишним хижин, где живут угольщики. Одна из них — около самого водопада. Она стоит в стороне, очевидно, потому, что хозяин ее — пришелец из других мест. Девочка в чайном домике — его дочь, и зовут ее Сува. Весь год живет она здесь вдвоем с отцом.

Вскоре после того как Суве исполнилось тринадцать, отец построил сбоку от подошвы водопада маленький чайный домик из бревен и камыша. Выставил там лимонад, леденцы и другие дешевые сласти.

Весной, когда в горах начинают появляться горожане, отец каждое утро складывает свой товар в корзинку и относит в чайный домик. Следом за ним босиком шлепает Сува. Отец сразу уходит, а Сува остается и присматривает за домиком. И стоит только где-нибудь показаться приезжему, она громко кричит: «Заходите отдохнуть!» Так ей велел отец. Но звонкий голос Сувы теряется в грохоте водопада, и чаще всего никто даже не оглядывается на ее зов. Выручка за день никогда не превышает пятидесяти сэнов.

Когда смеркается, отец приходит за ней, весь черный от угольной пыли.

— Что продала?

— Ничего…

— Вот как, ну что ж… — равнодушно бормочет он и смотрит на водопад. Потом они вдвоем укладывают товар в корзинку и возвращаются в хижину.

Так продолжается до тех нор, пока землю не покроет иней.

Отец мог не беспокоиться, когда Сува оставалась одна в чайном домике. Ведь она, как звереныш, росла в горах, и ему нечего было бояться, что она упадет со скалы и ее затянет в пучину.

В погожие дни Сува раздевалась и доплывала почти до самой подошвы водопада. Но и тогда, увидев человека с виду нездешнего, она живо приглаживала свои выгоревшие короткие волосы и кричала из воды: «Заходите отдохнуть!»

В дождливые дни, натянув на голову рогожу, Сува спала в углу чайного домика. Над крышей простирал густые ветви старый дуб, надежно укрывая домик от дождя.

Так и жила она, глядя на беспрестанно падающую воду, надеясь, что водопад когда-нибудь иссякнет, и недоумевая, почему количество воды не уменьшается.

Постепенно эта мысль стала все больше и больше ее занимать.

Она поняла, что водопад никогда не бывает одинаковым. Заметила, что и узор разлетающихся брызг, и ширина потока стремительно меняются. В конце концов она пришла к выводу, что водопад вовсе не вода, а облако. Сува догадалась об этом по белым клубам, которые вздувались над падающей водой. «Вода ведь не может стать такой белой», — думала она.

И в тот день Сува опять праздно стояла у подошвы водопада. Было пасмурно, и осенний ветер больно бил ее по красным щекам.

Она вспоминала о том, что слышала в детстве. Как-то раз отец посадил ее рядом с собой и, наблюдая за печью для выжига угля, рассказал эту историю. Жили когда-то здесь два брата-дровосека — Сабуро и Хатиро. Однажды младший из братьев, Хатиро, наловил в горной реке рыбы и принес ее домой. Брата не было дома, и, не дожидаясь его возвращения, Хатиро поджарил одну рыбку и съел ее. Она оказалась вкусной. Он съел вторую, третью, а потом доел и все остальное. Когда ничего больше не осталось, ему захотелось пить, жажда становилась все более нестерпимой. Он выпил всю воду из колодца, потом побежал к реке, которая протекала рядом с деревней. Пока он пил, его тело покрылось чешуей. Подбежавший к реке Сабуро увидел, что брат его превратился в страшную змею и плавает в реке.

— Хатиро! — позвал он.

И змея ответила ему, проливая слезы:

— Сабуро…

Старший с плотины, а младший из воды, рыдая, звали друг друга:

— Хатиро…

— Сабуро…

— Хатиро…

Но изменить ничего уже было нельзя.

Когда Сува услышала эту историю, ей стало так грустно, так жалко братьев, что она долго плакала, прижимая к маленькому рту испачканные угольной пылью руки отца.

Очнувшись, Сува с недоумением заморгала глазами. Водопад шептал: «Хатиро… Сабуро… Хатиро…»

Раздвигая багряный плющ, росший на скалах, подошел отец:

— Сува, что продала?

Сува не ответила. Она сильно потерла кончик носа, блестящий и мокрый от брызг. Молча отец прибрал в лавке. Ступая по мелкому бамбуку, они прошли три тё[32] горной дороги, которые отделяли их от хижины.

— Пора закрывать лавку. — Отец переложил корзину из правой руки в левую. Зазвенели бутылки с лимонадом. — Осень кончается, никто больше сюда не приедет.

Стемнело, и только шум ветра наполнял горы. Сухие листья дуба и иглы пихты то и дело падали им на плечи, словно дождь, смешанный со снегом.

— Отец, — заговорила Сува, шагая за его спиной, — ты для чего живешь?

Он недоуменно пожал плечами. Потом пробормотал, пристально глядя в строгое лицо дочери:

— Не знаю…

Покусывая зажатую в руке травинку, Сува сказала:

— Уж лучше подохнуть.

Отец поднял руку. Хотел ударить ее. Но потом нерешительно опустил. С тех пор как Суве исполнилось десять лет, он часто замечал, что она становится раздражительной, но объяснял это тем, что дочь постепенно превращается во взрослую женщину, и относился к ней снисходительно.

— Вот как, ну что ж…

«До чего же глупо это невразумительное бормотание», — подумала Сува и, выплевывая изо рта травинки, закричала:

— Дурак! Дурак!..

После праздника Бон чайный домик закрывали, и для Сувы наставало самое ненавистное время.

Отец раз в несколько дней, взвалив на спину мешок с углем, уходил торговать в деревню. Конечно, он мог нанять кого-нибудь, но это обошлось бы в пятнадцать, а то и в двадцать сэнов — значительный расход, поэтому, оставив Суву дома одну, он спускался вниз, к подножию горы.

В ясные дни, когда отца не было дома, Сува ходила за грибами. За мешок утя, проданного отцом, они получали в лучшем случае пять-шесть сэнов. Жить на них было невозможно, поэтому отец посылал Суву собирать грибы и торговал ими в деревне.

Скользкие и жирные грибы намэко продавались по очень хорошей цене. Росли они у корней сгнивших деревьев, в зарослях папоротника. Каждый раз, когда Сува смотрела на голубеющий рядом мох, он будил в ней какие-то неясные воспоминания. И, возвращаясь домой, она любила класть в корзину поверх грибов кусочки мха.

Если отцу удавалось за хорошую цену продать и уголь и грибы, он обязательно возвращался домой, дыша перегаром, а иногда покупал Суве бумажный кошелек с зеркальцем или еще какую-нибудь мелочь.

Однажды холодный ветер с самого утра бушевал в горах, и слабо колыхались шторы из циновки в маленькой хижине. Отца не было дома — еще на рассвете он ушел вниз, в деревню.

Сува целый день никуда не выходила. Сегодня она попыталась сделать себе прическу. Свернула волосы узлом, связала их шнуром с волнистым узором, который подарил ей отец. Потом старательно развела огонь и села ждать. Сквозь шум деревьев то и дело слышались голоса зверей. Когда стемнело, Сува поужинала. Она ела рис с кусочками жареного мисо.

К ночи ветер утих, и сразу стало холодно. В такие редкие тихие вечера горы полны загадок. Слышался треск деревьев, падающих под ударами тэнгу, неподалеку от хижины будто кто-то мыл бобы, а издалека доносился отчетливый хохот Ямафуто[33].

Устав ждать, Сува накинула на себя соломенное одеяло и легла поближе к огню. Она было задремала, как вдруг ей показалось, что кто-то, приподняв циновку, украдкой заглядывает в хижину. «Наверное, Ямафуто», — подумала она и притворилась, что крепко спит.

Что-то белое, поблескивая, влетело в дверь, смутно и призрачно металось в отблесках пламени. «Первый снег!» — обрадовалась она сквозь дремоту.

Боль! Какая-то тяжесть навалилась на тело, оно словно оцепенело. Потом Сува почувствовала знакомое зловонное дыхание.

— Дурак! — коротко выкрикнула она. Ничего не видя перед собой, выскочила за дверь.

Метель! Она сразу ударила в лицо. Сува невольно присела. В одно мгновение волосы и кимоно побелели от снега.

Сува поднялась и, задыхаясь, медленно побрела прочь. Ветер трепал подол ее кимоно. Она шла, не останавливаясь.

Все громче становился шум водопада. Сува быстро шла вперед. Ладонью все время утирала нос. Шум воды слышался уже под самыми ногами.

Слабо вскрикнув:

— Отец!.. — она бросилась в провал между ветвями стонущих зимних деревьев.

Ее окружал тусклый полумрак. Издалека доносился грохот воды. Она все время ощущала его у себя над головой. Тело в такт этому грохоту совершало колебательные движения, всю ее до костей сковал холод.

— А вот и дно, — на сердце сразу стало легко и радостно. Неожиданно, вытянув ноги, она беззвучно двинулась вперед. Головой ударилась о выступ скалы.

— Змея! — она подумала, что стала змеей. — Как хорошо, я могу теперь не возвращаться домой! — сказала она и радостно пошевелила усами.

Сува превратилась в маленького серебряного карася. Как хорошо было бездумно раскрывать и закрывать рот, задирать вверх маленький бугорок на кончике носа…

Карась плавал взад и вперед у подошвы водопада. То всплывал на поверхность прозрачной воды, поблескивая плавником на спине, то опускался на дно, играя хвостом.

Развлекаясь, он бросался вдогонку за маленькой креветкой, прятался в зарослях прибрежного тростника, пощипывал росший на камнях мох.

Потом вдруг замер. Только тихонько шевелил плавниками, словно обдумывал что-то. Прошло уже много времени, а он все не двигался.

Но вот, извиваясь всем телом, карась поплыл прямо к водопаду. И водопад закрутил его и поглотил, как листок с дерева.

Дас гемаинэ[34]

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

1. Волшебные фонари

В то время каждый день для меня был последним.

Я влюбился. Влюбился впервые в жизни. Раньше я думал только о том, как бы продемонстрировать свой профиль повыигрышней и набить себе цену повыше. И если женщина, которую я удостаивал внимания, проявляла хоть малейшую нерешительность, я тут же принимал оскорбленный вид и исчезал со скоростью урагана. И вот неожиданно влюбился так, что совершенно потерял голову и забыл о правилах, прежде казавшихся мне столь четкими и безошибочными. Да, это была, что называется, всепоглощающая страсть. Люблю, что уж тут поделаешь? — постоянно вертелось у меня в голове. Мне двадцать пять. Вот я родился. Живу. Доживу до конца. Я не шучу. Люблю — что уж тут поделаешь?

Впрочем, судя по всему, мои чувства с самого начала не находили должного отклика. И как раз тогда, когда я уже готов был принять как нечто вполне для меня самого пригодное старомодную идею совместного самоубийства по принуждению, меня безжалостно отвергли, и на этом все кончилось. Владычица моих дум куда-то исчезла.

Друзья называли меня именем древнего литературного героя — Санодзиро Дзаэмон, или просто Санодзиро[35].

— Санодзиро, не стоит расстраиваться. Ведь именно это имя определило твой облик, и, даже отвергнутый, ты выглядишь так, будто всегда был баловнем судьбы. Все пройдет.

Мне не забыть этих слов Баба. Кстати, именно он и начал называть меня Санодзиро. Я познакомился с Баба в кафе около храма Киёмидзу в парке Уэно. В маленьком кафе, где стояли две скамьи, покрытые красным ковром.

…Когда кончалась очередная лекция, я через задние ворота университета выходил в парк и не спеша прогуливался по аллеям. Частенько наведывался и в это кафе. Там служила невысокая смышленая семнадцати летняя девушка с ясными глазами по имени Кику, и она очень, очень походила на мою возлюбленную. Моя возлюбленная относилась к тому роду женщин, встречи с которыми требуют денег, и вот, когда денег у меня не было, я приходил в кафе, устраивался на скамье и, потягивая сакэ, довольствовался тем, что любовался девушкой по имени Кику. В этом году ранней весной я встретил там очень странного мужчину. Была суббота, с самого утра на небе ни облачка. Я только что прослушал лекцию по французской лирической поэзии. Приближался полдень.

«Расцвела ли слива, сакура еще не расцвела», — напевая про себя на собственный мотив эти нелепые слова, которые разительно противоречили всему, что я только что узнал о французской поэзии, я вошел в кафе. Там уже сидел посетитель. Он сразу же привлек мое внимание своим причудливым нарядом. Худощавый мужчина среднего роста, пиджак из обычной черной саржи, поверх которого наброшено какое-то чудное пальто. Такого диковинного покроя мне никогда еще не доводилось видеть, пожалуй, я назвал бы его «шиллеровским», по крайней мере, именно так я определил его с первого взгляда. Непомерно много бархата и пуговиц. Цвет довольно красивый — серебристо-серый, но очень уж мешковатое. Затем — лицо. Первое, что пришло мне в голову, когда я его увидел, — лисица-оборотень, не успевшая превратиться в Шуберта. До крайности выпуклый лоб, маленькие очки в железной оправе, сильно вьющиеся волосы, неопрятная щетина на щеках. Кожа матовая, отдающая грязноватой голубизной соловьиных перьев. Впрочем, может быть, я и преувеличиваю. Скрестив ноги, мужчина сидел посередине скамьи, застланной красным ковром, и церемонно потягивал сладкое сакэ из чашки для зеленого чая. Но что это? Кажется, он зовет меня?

Я инстинктивно почувствовал, что чем дольше буду колебаться, тем в более дурацкое положение попаду, поэтому, изобразив на лице улыбку, смысл которой мне и самому был неясен, подошел к нему и опустился на край скамьи.

— Съел утром очень твердую сурумэ, — голос у него был сдавленный, хриплый и низкий, — и теперь ужасно болит зуб, коренной, справа. Нет ничего более отупляющего, чем зубная боль. Единственное, что может помочь, — аспирин, побольше аспирина… Это я вас позвал? Прошу прощения. У меня… бывает… — И, разглядывая меня, он сказал, улыбаясь уголками рта, — вечно всех путаю. Слеп. Да нет, не думайте, я не сумасшедший, только притворяюсь. Такая уж у меня дурная привычка. Нравится удивлять своей чудаковатостью, особенно незнакомых. Есть такое выражение: «Вырыть яму самому себе». Очень старомодное. Каково, а? Я болен… Ты с филологического факультета? В этом году кончаешь?

— Нет, — ответил я, — в следующем. Один раз оставался на второй год.

— Ха, занимаешься, значит, искусствами, — серьезно сказал он и спокойно глотнул сакэ. — А я вот уже лет восемь учусь здесь в музыкальной школе. А закончить никак не могу. Ни разу не был на этих, как они называются, экзаменах. Один проверяет способности другого… По-моему, это не так уж просто, да и не очень вежливо. Ты как считаешь?

— Да, вы правы.

— Впрочем, это я так, на самом деле просто голова плохо работает. Я частенько сижу здесь, смотрю на людей, а они все идут и идут мимо. Сначала это было невыносимо. Ведь столько их проходит, и никто меня не знает, никто не обращает на меня внимания. При одной только мысли об этом… Нет, можешь не поддакивать. Я же просто подделываюсь под твое настроение. Сам-то я отношусь к этому спокойно. Мне даже нравится. Словно чистые воды журчат у изголовья. И это не смирение. Это царственная радость.

Выпив сакэ, он протянул мне пустую чашку.

— Видишь надпись: «Белая лошадь строптива»? Впрочем, хватит. Держи, дарю ее тебе. Купил за большие деньги в антикварном магазине в Асакуса и храню в этом кафе. Никому, кроме меня, пить из нее не разрешается. Мне нравится твое лицо. У тебя хорошие глаза. Если я умру, ты будешь пользоваться этой чашкой. А умру я скоро, может быть, даже завтра.

Потом мы часто встречались в этом кафе. Баба так и не умер. И не только не умер, а даже заметно растолстел. Бледные щеки его вздулись, словно персики. Он говорил, что это из-за сакэ, и тихо добавлял: «Очень опасно так толстеть».

Постепенно мы подружились. Почему я не бежал от такого человека, а, наоборот, стал с ним близок? Может быть, потому, что верил в его гениальность?

В конце прошлой осени в Японию приезжал скрипач-виртуоз Йозеф Сигетти, родом из Будапешта, дал три концерта в зале Хибия и все три раза был холодно встречен публикой. Этот самонадеянный упрямец, этот сорокалетний гений пришел в ярость и написал статью в столичную газету «Асахи», где бранил японцев, утверждая, что их уши сродни ослиным. Но вот что интересно: после каждого выпада в адрес японской публики в скобках, подобно рефрену стиха, стояло: «За исключением одного молодого человека». Говорят, в музыкальных кругах долго спорили о том, кто этот «молодой человек». Оказывается, им был Баба. Он встречался с Сигетти и разговаривал с ним. Ночью, после того как в зале Хибия провалом закончилось третье выступление, Баба зашел в известный пивной бар на Гинд-зе и в тени растущего в кадке дерева заметил большую лысую голову Сигетти. Ни минуты не раздумывая, без всяких церемонии он подошел и сел за столик рядом с тем, за которым, прихлебывая пиво, с нарочито спокойным видом и вымученной улыбкой сидел, обиженный, всемирно известный виртуоз. В ту ночь Баба и Сигетти разговорились и вдвоем обошли все самые популярные кафе с первого по восьмой квартал Гиндзы. По счету платил Сигетти. Пил он много, но держался превосходно. На его шее, как и во время концертов, красовалась аккуратная черная бабочка, и он ни разу не тронул пальцем официантки. Выяснилось, что в искусстве он ценит прежде всего интеллектуальность, а его любимые писатели — Андре Жид и Томас Манн. При этом он все время грыз ноготь на безымянном пальце правой руки. (Имя Жид Сигетти произносил как «Тит».) Когда совсем рассвело, они, не глядя друг другу в глаза, обменялись бессильным рукопожатием во дворе отеля «Тэй-коку», около прудика с лотосами и расстались. В тот же день Сигетти сел в Иокогаме на пароход «Эмпресс оф Канада» и отправился в Америку, а на следующий день в «Асахи» появилась статья с вышеупомянутым рефреном.

Однако у меня вся эта история, хвастливо рассказанная Баба, вызывала немалые сомнения. Да и говорил он как-то неуверенно, то и дело моргая, а к концу рассказа пришел в крайне дурное расположение духа. Да и не верилось, чтобы Баба мог владеть языком настолько хорошо, чтобы с вечера и до самого утра занимать разговорами иностранца. Стоит раз в чем-то усомниться, и подозрениям не будет конца, но ведь я и в самом деле не знал, каковы его музыкальные взгляды, насколько велико его мастерство скрипача, что он представляет собой как композитор. Правда, иногда Баба приходил в кафе, держа в левой руке сверкающий черным блеском футляр для скрипки, но футляр всегда был пуст. По его словам, футляр был символом современности, за внешним блеском которой скрывалась холодная пустота, но у меня всегда возникало странное подозрение: а держал ли он скрипку в руках хоть раз? Словом, привлекали меня вовсе не его дарования, а что-то совсем другое. Но что?

Иногда мне казалось, что, поскольку я и сам ближе к сердцу принимал футляр, чем скрипку, решающую роль в нашем сближении сыграла не духовная близость, а мое восхищение его экстравагантностью. Он появлялся все время в разных нарядах: пиджаки различных покроев, студенческая форма, рабочий комбинезон… Иногда он вгонял меня в краску и приводил в замешательство, появляясь в костюме, подпоясанном широким цветным поясом, и в белых таби. Сам он невозмутимо объяснял эту частую смену одежды тем, что ему не хочется навязывать людям какое-то определенное представление о себе. Да, забыл сказать, жил он в пригороде Токио, Митака, но дни проводил в городе. Отец его, кажется, был помещиком и даже довольно богатым, что и давало Баба возможность все время менять костюмы — они были всего лишь атрибутом обеспеченной жизни помещичьего сына. Нет, вряд ли меня привлекала его чудаковатость. Может быть, деньги? Не очень приятно об этом говорить, но, когда мы проводили время вместе, он упорно не разрешал мне платить. Между дружбой и деньгами, очевидно, существует какая-то зависимость, и, конечно же, его обеспеченность не могла не привлекать меня. Но, скорее всего, таково было наше предопределение: ему стать господином, а мне — вассалом, покорно выполняющим любую прихоть повелителя.

Впрочем, я несколько отвлекся. Короче говоря, в то время я был совершенно безволен и, бездумно и бессознательно всюду следуя за Баба, уподоблялся экскрементам золотой рыбки. Но вот — Восемьдесят восьмая ночь…[36]

Меня всегда поражало в Баба его изумительно острое чувство календаря. «Сегодня День кончины Будды», — говорил он и приходил в полное уныние. В другой раз ворчливо бормотал: «Сегодня Праздник мальчиков», — или вдруг заявлял: «Сегодня День мрака». Я даже не всегда понимал, о чем идет речь.

В тот день я, как обычно, в одиночестве пил пиво все в том же кафе в Уэно, остро ощущая уютную атмосферу поздней весны со всеми ее приметами: брюхатыми кошками, первыми листьями вишен, цветочной метелью, гусеницами. Вдруг я заметил, что позади меня сидит Баба в шикарном зеленом пиджаке. Когда он вошел, я не видел. Обычным своим низким голосом он проворчал: «Сегодня Восемьдесят восьмая ночь», — и сразу же, словно смутившись, резко встал и сильно передернул плечами. Как-то так получилось, что мы сговорились вместе отметить Восемьдесят восьмую ночь и отправились в Асакуса. И та ночь окончательно привязала меня к Баба, после нее расстаться с ним я бы уже не смог.

Пятьдесят шесть питейных заведений в Асакуса. Баба долго не мог успокоиться, снова и снова возвращаясь к конфликту доктора Плагэ[37] с японской музыкальной общественностью.

— Плагэ — выдающийся человек, — повторял он. — Ты хочешь спросить: почему… — И он пытался что-то доказать, бормоча себе под нос.

А я в это время хотел только одного — увидеть свою возлюбленную — и не находил себе места. Я пытался завлечь Баба, шептал: «Пойдем посмотрим квартал волшебных фонарей». Но Баба не знал, что это такое — волшебный фонарь.

— Ладно, на этот раз слушаться будешь ты. Сегодня Восемьдесят восьмая ночь. Я возьму тебя с собой.

Пытаясь за шутками скрыть смущение, я втолкнул Баба в машину. Он все еще хрипло бормотал: «Плагэ, Плагэ…» Скорее! Как всегда, забилось сердце, когда мы переезжали реку Оогава. Квартал волшебных фонарей! Прихотливая паутина похожих друг на друга переулков, по обеим сторонам их в светящихся окошках домов весело смеются молодые женские лица. Стоит сделать хоть один шаг по этому кварталу — и исчезает тяжесть, давившая на плечи, человек забывает самого себя и, подобно нашедшему убежище преступнику, в безмятежном спокойствии проводит здесь ночь. Баба в этом квартале был впервые, но ничему не удивлялся и, спокойно шагая немного поодаль, пристально разглядывал женские лица. Мы входили в переулки, проходили их насквозь, сворачивали в другие, и, когда добрались наконец до места, я остановился и, тихонько ткнув Баба в бок, прошептал: «Вот эту женщину я люблю. Да! Уже давно». Моя возлюбленная и глазом не моргнула, только скривила маленькую нижнюю губку. Баба тоже остановился и, вытянув шею, начал пристально разглядывать мою женщину. Вскоре, обернувшись ко мне, он сказал громко, почти прокричал:

— Да, похожа, похожа!

И вдруг у меня словно впервые открылись глаза.

— Нет, она не может сравниться с Кийтян[38], — почему-то смутившись, ответил я, весь сжавшись.

Баба немного растерялся.

— Никогда не нужно сравнивать, — сказал он, засмеявшись, но тут же сурово сдвинул брови. — Нет, ничего нельзя сравнивать. Всякие сравнения вообще бессмысленны, — медленно пробормотал он, словно убеждая самого себя, и пошел вперед.

Утром в машине мы молчали. Неловкость чувствовалась такая, будто одно сказанное слово может привести к ссоре. И только когда машина въехала в Асакуса и вокруг зашумела праздничная толпа, мы вздохнули с облегчением. Баба, задумчиво глядя на меня, пробормотал:

— Знаешь, та женщина вчера вечером мне все объяснила. «Не так уж мы беззаботны, как кажется со стороны» — вот что сказала она мне.

Я заставил себя расхохотаться. Баба с облегчением улыбнулся и хлопнул меня по плечу.

— Это самый хороший квартал в Японии. Все живут не скрываясь, как хотят. Ничего не стыдятся. Даже удивительно. Каждый день живут полной жизнью.

После этой ночи я привязался к Баба, как к брату, мне даже казалось, что впервые в жизни я обрел друга. И как раз тогда, когда я думал, что обрел друга, я потерял возлюбленную. Причем женщина повела себя так жестоко, так подло, что я сразу же стал предметом сплетен, и в конце концов мне было присвоено это нелепое имя — Санодзиро. Сейчас-то я могу рассказывать об этом так, словно для меня это ничего не значит, но в то время мне было не до смеха, куда гам — я собирался покончить с собой. Я был в ужасном состоянии, боялся, что скоро стану калекой, ведь болезни квартала волшебных фонарей неизлечимы; не мог понять, зачем вообще нужно жить. Спустя некоторое время начались летние каникулы, и я уехал к родителям, подальше от Токио, в горы, на самый север Хонсю. Там я целыми днями бездумно сидел в плетеном кресле под каштанами, выкуривая по семьдесят сигарет в день. Однажды я получил письмо от Баба. Он писал:

«Ну, как дела? Не передумал умирать? Поживи еще ради меня. Если ты покончишь с собой, я буду считать, что ты сделал это из отвращения ко мне. Если тебя это не волнует, умирай. Мне ведь тоже давно опостылела жизнь, я не вижу в ней никакого смысла. Но я не покончу с собой. Мне противна одна мысль, что мою смерть кто-то сочтет собственной заслугой. Вот болезнь или несчастный случай — это другое дело. К сожалению, все мои болезни на данный момент — зубная боль и геморрой. А это, увы, не смертельно. На несчастный случай тоже надежд мало. Я оставляю на ночь открытым окно в своей комнате, готовый принять смерть от руки грабителя, но в окно проникают только ночные бабочки, крылатые муравьи, жуки да миллионные полчища комаров. (Ты, наверное, говоришь сейчас: „Ах, совсем как я“.) Знаешь, я думаю, нам надо издавать журнал. Издать журнал, расплатиться с долгами, а потом три дня и три ночи без зазрения совести беспробудно спать. Долги — моя плоть, висящая в воздухе. В моей душе чернеют неприкрытые дыры долгов. Может быть, журнал не поможет, и эта незаживающая каверна станет еще больше — ну что ж, ничего не поделаешь, по крайней мере, мне не придется упрекать себя за то, что я не сделал всего, что было в моих силах. Название журнала — „Пират“. Вопрос о содержании обсудим при встрече. Думаю, что ориентировать его следует на заграницу. Хотя бы на Францию. Говорят, ты в совершенстве владеешь иностранными языками, вот и переведешь на французский то, что мы напишем. Пошлем один экземпляр Андре Жиду, чтобы прислал отзыв. О, мы сможем непосредственно поспорить с Валери. Мы расшевелим даже этого сонливого Пруста. (Ты, конечно, говоришь, что Пруст уже умер?) Но вот Кокто еще жив. Вот если бы был жив Радиге, а? Пошлем, может быть, и Декобра-сэнсэю, порадуем старика, ведь жалко его.

Разве не великолепная идея? Причем осуществить ее не так уж и трудно. (Пишу, и знаки тут же высыхают. Своеобразное все же это произведение — письмо. Сюжета нет, диалогов нет, описания тоже отсутствуют, очень странное, независимое и жутковатое произведение. Впрочем, все это вздор.) Как я высчитал за вчерашнюю ночь, можно сделать отличный журнал за триста йен. Так что я и один, очевидно, справлюсь. Тебе хорошо бы написать стихи и дать их прочесть Полю Фору. Я сейчас как раз обдумываю симфонию из четырех частей, которую назову „Песнь пирата“. Когда будет готова, поместим ее в нашем журнале. Думаю, что мне удастся посрамить Равеля. Еще раз повторяю, осуществить это нетрудно. Были бы деньги. Собственно, что нам может помешать? Очень хочется, чтобы и ты загорелся моей мечтой. Как тебе это? (Почему в конце письма обязательно нужно желать здоровья? Странные вещи случаются иногда в мире: человек глуп, у него плохой стиль, он абсолютно лишен дара красноречия, а письма пишет прекрасные.) Кстати, я хорошо пишу письма? Или плохо? До свидания. Это к делу не относится, но мне вдруг сейчас пришло в голову, поэтому напишу: старый вопрос — в знании ли счастье?

Санодзиро Дзаэмону — Баба Суба».

2. «Пират»

Увидеть Неаполь и умереть.

— Но ведь слово Pirate используют и в тех случаях, когда говорят о плагиаторах. Тебя это не смущает? — спросил я Баба, и он немедленно ответил:

— Это еще интереснее.

Название журнала «Le Pirate» — это было определено прежде всего. Журнал «Le Basoche», связанный с именем Маллармэ и Верлена, «La Jeune Belgique» — группы Верхарна, «La Semaine», «La Type»… — пурпурные розы, расцветшие в саду искусства чужих стран. Журналы, которыми молодые художники бросили когда-то вызов миру. Чем мы хуже? Когда спала жара и я вернулся в столицу, Баба с еще большим энтузиазмом говорил о «Пирате», вскоре загорелся и я. Стоило нам встретиться, мы, сами того не желая, принимались во всех подробностях обсуждать программу осуществления нашей прекрасной мечты. «Le Pirate» будет выходить четыре раза в год: весной, летом, осенью и зимой. Формат — четверть листа, объем — шестьдесят страниц. Весь на меловой бумаге. Единая форма для всех учредителей журнала — костюм пирата. На груди — цветы соответствующего времени года. Общие девизы для всех: «Никогда не клянись», «Счастье — это…», «Не суди», «Увидеть Неаполь и умереть»… Журнал объединит вокруг себя красивых молодых людей от двадцати до тридцати лет, обладающих выдающимися способностями в какой-то области искусства. Продолжим традиции «The Yellow Book», найдем способного художника, не уступающего Бердслею, и поручим ему оформление. И, не прибегая к услугам Общества содействия распространению международной культуры, своими руками сделаем наше искусство известным за рубежом.

Что касается финансовой стороны дела, то, по предварительным расчетам, Баба должен внести двести йен, я — сто, еще двести распределим между остальными. Вопрос об остальных учредителях пока оставался открытым. Для начала Баба решил познакомить меня со студентом Токийской школы искусств Сатакэ Муро, который приходился ему родственником.

В четыре часа дня я был в кафе, где работала Кийтян. Баба уже ждал меня, сидя на скамье, покрытой красным ковром. Одет он был по моде эпохи реставрации в темно-синее узорчатое хитоэ и хлопчатобумажные хакама. У ног Баба на корточках примостилась Кийтян в кимоно с узорчатым красным поясом и с белыми цветами в волосах. В руках она держала поднос и пристально снизу вверх смотрела на Баба. Слабые лучи заходящего солнца падали на его иссиня-бледные щеки. Сумерки, постепенно сгущаясь, окутывали их фигуры. Эго было какое-то странное зрелище, от которого отдавало лисьим духом.

Когда я приблизился и окликнул Баба, Кийтян коротко вскрикнула, оглянулась и, блеснув белыми зубами, улыбнулась мне. Ее полные щеки заметно покраснели. Неизвестно почему растерявшись, я пробормотал: «Виноват». Выражение ее лица резко изменилось, мгновение она пристально и необычайно серьезно смотрела мне в глаза, потом резко повернулась и, пытаясь загородить лицо подносом, убежала в глубину кафе. У меня было такое чувство, словно не живые люди, а марионетки двигались передо мной. С подозрением посмотрев ей вслед, я молча сел на скамью.

Баба, ухмыльнувшись, заговорил:

— Всему верит. Все-таки это хорошо, правда? — Чашка с изречением, как и следовало ожидать, давно исчезла, и теперь он держал в руках обычную, как у всех посетителей, чашку из зеленовато-голубого фарфора. Отхлебнув чаю, продолжал:

— Посмотрела на мою щетину и спрашивает: «За какое время они так вырастают?» — «За два дня, — ответил я и серьезно добавил: — Посмотри внимательно, невооруженным глазом видно, как они растут». А она и вправду молча села у моих ног и уставилась мне на подбородок своими большими, как блюдца, глазами. Удивительно! Послушай, как ты думаешь, она верит в это благодаря собственному невежеству или уму? Может, стоит написать роман под названием «Верить»? А верит В. Потом один за другим появляются персонажи С, D, Е, F, J, Н, и, кто как может, стараются оклеветать В. Но А продолжает верить В, ни на минуту не поддается сомнениям, не теряет уверенности. А — женщина, В — мужчина. Скучный роман, да? Ха-ха!

Слушая его, я почувствовал: надо немедленно сделать вид, будто я совершенно не догадываюсь о том, что происходит в его душе. Поэтому, прикинувшись заинтересованным, спросил:

— А что, если тебе попробовать написать такой роман? Неплохая идея. — И с нарочито безразличным видом принялся разглядывать стоящую передо мной статую Сайго Такамори[39].

Баба был спасен. Обычное угрюмое выражение вернулось на его лицо.

— Ну, мне не написать романа. Ты любишь рассказы о всяких невероятных случаях?

— Люблю. Пожалуй, они больше, чем что-либо другое, стимулируют мою способность фантазировать.

— А как тебе такая история? — Баба кончиком языка облизал нижнюю губу. — Высший предел познания действительно существует. Это огненная бездна, повергающая в трепет. Только мельком заглянув в нее, человек лишается дара речи и, взяв перо, обнаруживает, что не способен начертать ничего, кроме собственного профиля на краешке листа. И все же у него возникает тайная мечта — написать самый грандиозный роман в мире, по сравнению с которым все остальные романы покажутся на редкость скучными. Это будет действительно грандиозное произведение. Оно подскажет решение даже такой трудной проблемы, как самосознание. Представь себе мучения человека, надевающего шляпу: сдвинув ее на затылок, он раздражается, не может успокоиться, надвинув на лоб, и даже сняв ее совсем, не находит облегчения и продолжает чувствовать себя неловко. Так вот, даже из этого положения роман сможет указать выход, простой и ясный, словно поставленная на доску шашка. Ясный? Да. Безветрие. Хрусталь. Выбеленные временем кости. Утренняя свежесть. Впрочем, нет. Никаких определений. Просто «выход». Такие романы есть. Но человек, которому приходит в голову написать нечто подобное, на глазах худеет и чахнет, а через некоторое время либо сходит с ума, либо кончает с собой, либо навсегда замолкает. Ведь Родигэ кончил жизнь самоубийством. Ты знаешь об этом? Говорят, что Кокто близок к помешательству и целыми днями курит опиум, а Валери за последние десять лет не смог написать ни слова. Даже в Японии из-за этих романов было немало трагических жертв. Правда, послушай…

— Эй! — его рассказ был прерван чьим-то хриплым окликом. Я резко повернулся: справа от Баба стоял молодой человек очень маленького роста, в серой студенческой форме.

— Поздновато ты! — сердито сказал Баба. — Это студент университета Тэйкоку Санодзиро Дзаэмон. А это Сатакэ Муро — тот самый художник, о котором я тебе говорил.

Мы с Сатакэ, вымученно улыбаясь, обменялись приветственными взглядами. У него было странное лицо: будто совсем без жилок и пор, оно казалось отполированной до блеска маской «Но» молочно-белого цвета. Зрачки словно не имели центра и были похожи на стеклянные, нос, будто вырезанный из слоновой кости, казался холодным, линии его были острыми, как лезвие кинжала. Узкие и длинные брови напоминали листья ивы, а тонкие губы были красными, как ягоды. По сравнению с этим великолепным лицом тело производило удивительно жалкое впечатление: ростом он был не более пяти сяку, худые маленькие ладони были похожи на лапки ящерицы.

Сатакэ, не садясь, заговорил тихим и безжизненным, старческим голосом:

— Э-э, я слышал о вас от Баба. Вы попали в переделку, да? Э-э, думаю, что вы справитесь с этим.

Я растерялся. Его лицо — белое и ослепительное — было бесстрастным, как ящик.

Баба громко защелкал языком:

— Эй, Сатакэ, оставь свои насмешки. Способность хладнокровно насмехаться над людьми свидетельствует о душевной низости. Если тебе что-то не нравится, скажи прямо.

— Э-э, а я вовсе и не насмехаюсь, — спокойно сказал Сатакэ и, вытащив из нагрудного кармана лиловый платок, старательно вытер шею.

Преувеличенно громко вздохнув, Баба повалился на скамью.

— Ты что, слова сказать не можешь без этих своих «э-э», «да-а»? Хоть бы от этого постарался избавиться. Слушать противно!

Я был того же мнения. Сатакэ аккуратно сложил носовой платок и, пряча его в карман, проворчал так, словно его это не касалось:

— Ну вот, потом ты скажешь, что моя физиономия похожа на унитаз. Да?

Баба вскочил и, повысив голос, сказал:

— Не желаю с тобой препираться! Надо все-таки учитывать, что мы здесь не одни. Ведь так?

Между ними было что-то, о чем я не знал.

Сатакэ выставил голубовато-белые, словно фарфоровые, зубы и ехидно усмехнулся:

— Ну что, больше у вас ко мне дел нет?

— Нет! — и Баба, глядя в сторону, демонстративно зевнул.

— Ну что ж, тогда разрешите вас покинуть… — тихо пробормотал Сатакэ и уставился на свои позолоченные часы, словно что-то обдумывая. — Э-э, пойду-ка я в Хибия, послушаю Синкё[40]. Коноэ в последнее время научился подавать товар лицом. Там со мной рядом всегда сидит молодая девушка, иностранка. Да, теперь я особенно ценю подобные развлечения. — И он удалился мышиной семенящей походкой.

— Тьфу ты! Эй, Кийтян, пива! Убрался наконец твой возлюбленный… Санодзиро, не выпьешь? Скучного типа я выбрал в товарищи, верно? Он как актиния. Будешь с ним спорить, хоть на голову стань, все равно останешься в дураках. Без всякого сопротивления прильнет к ударившей его руке…

Внезапно Баба сказал серьезно, понизив голос:

— Ты видел, он совершенно спокойно взял за руку Кийтян? Такие вот субъекты без труда заполучают чужих жен. Впрочем, боюсь, что он импотент. Он только считается моим родственником, на самом деле кровного родства между нами нет. Не хотелось ругаться при Кийтян. Противно соперничать с ним. Самовлюбленный болван! — все еще сжимая в руке стакан с пивом, он вздохнул. — Но художник-то он прекрасный!

Я слушал его рассеянно, а сам смотрел вниз на суету широкой улицы Хонго, которая постепенно погружалась в сумерки, расцвечиваясь многочисленными фонарями, и был захвачен нелепой сентиментальностью, не имевшей никакого отношения к тому, что бормотал себе под нос Баба. Сентиментальностью, выражавшейся в одной только фразе, которую повторял про себя:

«Ах, Токио…»

Через несколько дней я прочел в газете, что зоопарк Уэно купил новую пару тапиров. Мне захотелось посмотреть на них, и после занятий я отправился в парк. Там я увидел Сатакэ, который сидел возле загона для водоплавающих с большой куполообразной крышей и что-то рисовал в своем альбоме. Делать было нечего, я подошел к нему и легонько хлопнул по плечу.

— А-аа! — испуганно простонал он и медленно повернул голову в мою сторону. — А, это вы. Напугали меня. Садитесь. Я должен срочно закончить эту работу, подождите немного. Мне хотелось бы поговорить с вами, — безучастно произнес он и снова взялся за карандаш.

Некоторое время я стоял у него за спиной, потом, решившись, опустился на скамью и заглянул в альбом. Сатакэ сразу заметил это.

— Рисую пеликанов, — объяснил он, небрежно водя карандашом по бумаге. — Нашелся человек, готовый купить мои рисунки в любом количестве по двадцать йен за лист. — Он иронически засмеялся. — Ненавижу, когда врут ради красного словца, как Баба. Как там «Луна над старым замком», не слыхали еще?

— Луна над старым замком? — я не понимал, о чем речь.

— Значит, еще не слыхали, — рисуя пеликана со спины, сказал он. — Баба как-то под именем Таки Рэнтаро[41] сочинил мелодию, которую назвал «Луна над старым замком», и передал все права на нее Ямада Косаку[42]за три тысячи йен.

— Это та самая известная «Луна над старым замком»? — мое сердце забилось от радости.

— Да вранье это все! — порыв ветра быстро пролистал страницы альбома, открыв моему взгляду силуэты обнаженных женщин и цветы.

— Известно, что Баба верить нельзя. Но сначала все попадаются. Он большой мастер рассказывать небылицы. О Йоже-фе Сигетти тоже не слышали?

— Слышал… — мне стало грустно.

— Да, о статье с рефреном, — проговорил он безразлично и захлопнул альбом. — Ну вот и все. Извините, что задержал вас. Погуляем немного. Мне нужно поговорить с вами.

Итак, тапиров придется отложить. Что ж, послушаю, что скажет этот Сатакэ. Пожалуй, он поинтереснее тапиров.

Мы миновали загон для водоплавающих, прошли мимо водоема, где жили котики, приблизились к клетке огромного, как гора, бурого медведя. Сатакэ начал говорить. Все, что он говорил, казалось заученным наизусть, неоднократно повторенным и привычным. Записанный на бумаге, его рассказ может показаться взволнованным, но на самом деле говорил он монотонно, своим обычным низким и хриплым голосом:

— Баба — грош цена. Или, может, бывают музыканты, которые не знают музыки? Я никогда не слышал, чтобы он говорил о ней. Не видел его со скрипкой в руках. Сочиняет музыку? Сомневаюсь, чтобы он умел хотя бы читать ноты. В семье от него плачут. Неизвестно даже, действительно ли он учится в музыкальной школе. Когда-то он собирался заниматься литературой, готовился стать писателем. Говорит, что прочел слишком много книг, чтобы писать самому. Чепуха! А недавно придумал какое-то дурацкое понятие — «самосознание», пристает с ним к каждому встречному. Я не умею говорить учено, но, насколько я понимаю, это означает примерно следующее. Представьте себе, что по обеим сторонам дороги стоят сотни студенток, вы к ним приближаетесь, проходите между ними, боитесь шевельнуть пальцем, держитесь крайне неуклюже, не зная, куда девать глаза, куда повернуть голову. Чувство, которое при этом испытываешь, и выражается этим понятием. Одним словом, это что-то вроде мучительной неуверенности в себе. Впрочем, я не умею так красиво, как Баба, болтать всякий вздор. Прежде всего мне непонятно, откуда возникло это легкомысленное желание — издавать журнал? Вам оно не кажется странным? «Пират»! Какой еще пират? Не слишком ли много он на себя берет? Если вы будете во всем доверять Баба, вас ждет жестокое раскаяние. Я могу предсказать это, а мои предсказания всегда сбываются.

— Но…

— Что — но?

— Я верю Баба.

— Ах, вот оно что? Ха-ха! — он с каменным лицом пропустил мои слова мимо ушей. — Что касается журнала, то вся эта затея более чем сомнительна. Он говорит: внеси пятьдесят йен — но это же ребячество. Ему просто хочется привлечь к себе внимание. Я не вижу в нем ни капли искренности. Может быть, вы еще не знаете, что послезавтра Баба, я и молодой писатель Дадзай Осаму, с которым Баба познакомил его сокурсник по музыкальной школе, втроем должны собраться у вас. Нам, видите ли, предстоит «выработать окончательный план журнала». Как вам это нравится? По-моему, нам не следует проявлять особого энтузиазма, чтобы хоть немного охладить его пыл. Ведь какой бы прекрасный журнал мы ни задумали, у нас все равно ничего не выйдет. Как бы много мы ни сделали, успеха нам не видать. Я не Бердслей, но за меня можете не беспокоиться. Я буду жить припеваючи, занимаясь рисованием и продавая свои работы за большие деньги. Большего мне не надо.

Он кончил говорить, когда мы стояли у клетки с горной кошкой. Она пристально смотрела на нас, выгнув спину и сверкая глазами. Сатакэ медленно вытянул руку и пустил дым от зажженной сигареты ей в нос. От его фигуры веяло первозданностью дикого утеса.

3. Врата славы

Эта дорога ведет в кабак.

— Значит, это какой-то невероятный журнал?

— Да нет, вполне обычный.

— Не скажи. Я о тебе много слышал и хорошо тебя знаю. «Журнал, со страниц которого мы бросим вызов Жиду и Валери».

— Вы что, пришли издеваться?

По-видимому, пока я был внизу, Баба и Дадзай уже начали переговоры. Когда я вошел в комнату с чайником и чашками, Баба сидел, небрежно развалившись, за столиком, а человек, которого звали Дадзай Осаму, вытянув волосатые ноги и прислонясь спиной к стене, полулежал в противоположном углу комнаты. Оба говорили медленно, церемонно, сонно прикрыв глаза, однако даже я мог заметить, что внутри у них все кипело, и они готовы были вцепиться друг другу в горло. Взгляды, которые они бросали друг на друга, и слова, которыми они обменивались, были полны яда, как жало змеи. Да, положение явно создалось опасное. Сатакэ, растянувшись рядом с Дадзаем, беспокойно вращая глазами, со скучающим видом попыхивал сигаретой. Дело не клеилось с самого начала.

Утром, когда я был еще в постели, в комнату ворвался Баба. Сегодня на нем была аккуратная студенческая форма, поверх нее — свободный желтый плащ. Даже не скинув насквозь промокший плащ, он ходил взад и вперед по комнате, бормоча себе под нос:

— Послушай, послушай, вставай! У меня ужасное нервное расстройство. Когда идет такой дождь, я схожу с ума. От одной только мысли о «Пирате» я худею. Да вставай же! Недавно я познакомился с человеком, которого зовут Дадзай Осаму. Меня свел с ним один студент из нашей музыкальной школы. Говорят, он великолепно пишет. Это судьба! Я решил, что он должен участвовать в нашем журнале. Знаешь, этот Дадзай на удивление противный тип. Да! В самом деле. Он не вызывает ничего, кроме отвращения. Впрочем, может, у меня просто физическая несовместимость с такими людьми. У него бритая голова. Причем бритая не просто так, а со значением. Дурные наклонности. Да, да! И он еще кичится ими. Они, писатели, — все такие. Где только они растеряли идеи, ученость, пылкие чувства? Пишут на потребу публики, и более их ничто не занимает. У него бледное жирное лицо, а нос… знаешь, о таком носе я читал в романе Ренье. Нос, который можно было бы назвать приплюснутым, если бы не глубокие морщины у крыльев. В высшей степени опасный нос. Точно! Ренье умеет сказать как следует. Брови короткие и такие густые, что закрывают маленькие пугливые глазки. Лоб до крайности узок, поперек — две глубокие морщины. В общем, черт знает что. Шея толстая, затылок тяжелый, под подбородком красные следы от прыщей — целых три. На мой взгляд, рост его — пять сяку семь сунов, вес — около пятнадцати канов, размер таби — одиннадцать мон, возраст — что-то около тридцати. Да, забыл сказать самое существенное. Он ужасно сутул, почти горбатый. Ну-ка, закрой на минуту глаза и представь себе такого мужчину. Но главное — все это неправда. Фальшь! Он — шарлатан! Нарочно подчеркивает свои недостатки. Я уверен в этом. Все — обман от начала до конца. У меня верный глаз, я не мог ошибиться. Да еще эта щетина. Думаешь, ему лень побриться? Никогда не поверю! Он все делает напоказ. Впрочем, что толку об этом говорить? Знаешь, если ему досконально не объяснить, почему я поступаю именно так, а не этак, он и пальцем не шевельнет, чтобы помочь. До чего ж противно! Его подлинное лицо — как у страшного оборотня: без глаз, без рта и без бровей. Он сам нарисовал брови, приклеил глаза и нос и думает, что никто не заметит. Когда я увидел его впервые, у меня было такое чувство, словно меня лизнули в лицо желеобразным языком. Подумать только, что за компания! Сатакэ, Дадзай, Санодзиро, Баба! Ха-ха-ха! Да если нам всем просто молча стать рядом, и то уже это — историческое событие. И я сделаю все, чтобы это свершилось! Это судьба! Кроме того, иметь таких отвратительных приятелей — просто занятно. Я ограничиваю свою жизнь этим годом и ставлю все на «Le Pirate». Стану ли я нищим? Стану ли я Байроном? Боже, подай мне пять пенсов! Все эти интриги Сатакэ — дерьмо! — понизив голос, он продолжал: — Послушай, вставай же наконец! Я открою ставни. Скоро они будут здесь. Сегодня решается вопрос о «Пирате».

Возбуждение Баба передалось и мне. Я засуетился, откинул одеяло, вскочил и стал помогать ему открывать прогнившие, скрипучие ставни. Крыши улицы Хонго плыли в дождевом тумане.

К полудню пришел Сатакэ. На нем не было ни плаща, ни шляпы, только бархатные*штаны и шерстяной голубой жилет. Щеки его, мокрые от дождя, странно светились голубоватым лунным светом. Этот фосфоресцирующий субъект, даже не поздоровавшись с нами, развалился в углу, словно силы окончательно покинули его:

— Будьте снисходительны, я устал.

Вскоре, тихонько раздвинув сёдзи, появился Дадзай. Увидев его, я в смятении опустил глаза. Это уж слишком! По описанию Баба я составил для себя два образа этого человека, и его облик полностью совпал с худшим из них. К тому же костюм его напоминал самые ненавистные мне одеяния Баба. Великолепное верхнее кимоно из узорчатой ткани, узкий пояс, грубая клетчатая охотничья шапка, из-под кимоно торчат полы нижнего платья из бледно-желтого шелка хабутаэ. Приподняв их, он сел и, разглядывая пейзаж за окном, сказал тонким, высоким женским голосом:

— «И дождик с утра…»[43], — потом повернулся в нашу сторону и рассмеялся, кисло скривив лицо, отчего глаза его с красными веками стали узкими, как ниточки.

С чувством облегчения я выскочил из комнаты за чаем. Взяв чашки и металлический чайник, вернулся. Баба и Дадзай уже спорили.

Дадзай скрестил руки на бритом затылке:

— Говорить можно все, что угодно. Но действительно ли у тебя есть желание этим заниматься?

— Чем?

— Журналом. Если есть, то и я могу принять в нем участие.

— А зачем ты вообще сюда пришел?

— Так, ветром занесло.

— Может, ты все-таки прекратишь эти пророчества, предостережения, шутки и глупый смех?

— Вот я и спрашиваю, зачем ты меня позвал.

— А тебя что, стоит позвать — и ты сразу же приходишь?

— Конечно. Я всегда говорю себе: «Раз звали, значит, я действительно нужен».

— Ну, конечно, светские обязанности прежде всего. Так, что ли?

— Как тебе будет угодно.

— Да, язык у тебя хорошо подвешен. Брюзга! Стать твоим другом? Нет уж, уволь. Стоит слово сказать, немедленно делаешь из меня шута. Не выйдет!

— Ну, мы всегда были шутами — и ты, и я. Так что я тут ни при чем.

— Я не шут. Я существую в своем мужском естестве, и единственная моя забота — как лучше им распорядиться. Вот так! Тебя это смущает?

— Может быть, я преувеличиваю, но, по-моему, ты выражаешься слишком туманно. Все вы слышали немало легенд о людях искусства, но совершенно не представляете себе, в чем состоит их работа.

— Это — осуждение или результат твоих изысканий? А может быть, экзамен? Ты хочешь, чтобы я тебе поставил оценку?

— Чушь!

— А я вот считаю, что туманная речь — мое достоинство, к тому же довольно редкое.

— Бессмысленная вывеска.

— Ну вот, потом ты скажешь: «Конец скептицизму». Оставь, не будем ломать комедию, я этого не люблю!

— Тебе не понять скорби, пронзающей душу, когда твое творение, плод долгих, мучительных усилий оказывается выброшенным на рынок. Не знаешь пустоты, которая приходит после лицезрения бога Инари[44]. Вы еще только вошли в храм.

— Тьфу ты, опять этот менторский тон! Я не читал твоих книг, но, по-моему, все, что ты пишешь, держится только на лиризме, юморе, эпиграммах и манерности. А так — дешевые романы, которые не оставят никаких следов в литературе. Я не чувствую в тебе силы духа — одну только заурядность. Не вижу изящества, необходимого человеку искусства, — одно только расстройство желудка.

— Понятно. Но я ведь должен жить. С надеждой в душе склоняю голову. Чем не произведение искусства? Последнее время я много думаю о превратностях жизненного пути. Я пишу вовсе не из склонности к литературному творчеству. Если бы я был богат и писал лишь для собственного удовольствия, вряд ли у меня что-нибудь вышло. Когда я приступаю к работе, то знаю, что доведу ее до конца. Но прежде чем приступить, я долго размышляю над тем, стоит ли вообще начинать, и если прихожу к выводу, что мне вряд ли удастся выразить то, что хотелось бы, — я и не начинаю.

— Если у тебя такое настроение, зачем ты говоришь, что будешь делать с нами журнал?

— Не слишком ли много ты хочешь знать? Да просто мне захотелось сорвать зло! Все равно на ком. Покричать захотелось!

— Вот оно что! Понятно. Храбрый воин со щитом! Однако! Впрочем, нет, я не могу даже протестовать.

— Ты мне нравишься. У меня еще нет своего щита. Все, что я имею, взято напрокат. Вот если бы у меня был собственный щит, пусть даже совсем плохой…

— Есть, — невольно вырвалось у меня, — имитация!

— Да, действительно, очень удачно, что с нами Санодзиро. Единственный в своем роде… Дадзай-сан, кстати, говорят, что вам бы очень пошел посеребренный щит с фальшивыми усами. Впрочем, нет. Он у вас уже есть, вы давно приспособились к нему. Это только мы совсем беззащитны.

— Наверное, вам покажется странным мой вопрос, но все-таки скажите, как, по-вашему, в какой ягоде больше гордости: простой, растущей в поле, или «принаряженной» перед вывозом на рынок? Путь к успеху идет через ворота в ад, охраняемые дьяволом с ликом бодхисаттвы, который посылает людей прямо на рынок. Я изведал скорбь принаряженной ягоды, а в последнее время научился и уважать ее. Я не убегу. Дойду до того места, куда меня ведут, — он тоскливо рассмеялся, скривив рот. — Но, знаешь, если проснуться и посмотреть…

— Не говори, — Баба бессильно потряс правой рукой. — Если мы проснемся, то не сможем жить. Эй, Санодзиро! К черту всю эту затею!!! Ничего хорошего в ней нет. Не знаю, как решишь ты, но с меня хватит. Не хочу, чтобы меня сожрали. А Дадзай пусть ищет себе лакомый кусок в другом месте. Дадзай-сан! Клуб «Пират» распускается, довольно и одного дня. А теперь… — Встав, он вплотную подошел к Дадзаю. — Оборотень!

И ударил его по правой щеке. Ударил сильно, без колебаний. На мгновение показалось, что Дадзай сейчас расплачется, как ребенок, но уже в следующее мгновение он стиснул темные губы и гордо вскинул голову. Мне вдруг стало нравиться его лицо. Сатакэ сидел с прикрытыми глазами, притворяясь спящим.

…Дождь не перестал и к вечеру. Мы с Баба пили сакэ в темном ресторанчике на Хонго. Долго молчали, ощущая какую-то внутреннюю опустошенность, и только часа через два Баба заговорил:

— Сатакэ, несомненно, заключил Дадзая в свои объятия и проводил до Ситадзюкуя. Ничего другого ожидать от него невозможно. Слушай, ведь я знаю: у Сатакэ был с тобой разговор.

— Был, — я налил Баба сакэ. Мне захотелось хоть чем-то утешить его.

— Сатакэ пытался рассорить нас с тобой. Непонятно, зачем это ему нужно. Нельзя быть таким мстительным. Он, конечно, гораздо талантливее меня. Впрочем, я плохо его знаю. Может быть, он ничего собой и не представляет. Да, вероятно, он самый заурядный человек. Но хватит об этом. Знаешь, я почувствовал облегчение, отказавшись от журнала. Сегодня я положу подушку повыше и беззаботно засну. Меня, может быть, скоро выгонят из дому. Да, однажды утром я проснусь нищим, без всякой поддержки. А журнал — что ж, у меня с самого начала не лежала к нему душа. Ты мне нравился, я не хотел тебя терять, вот и ухватился за эту идею. Увлечь тебя, зажечь твой взгляд чудесной мечтой — в этом я видел смысл своего существования. Мне кажется, что я прожил жизнь только ради того, чтобы увидеть твои загоревшиеся надеждой глаза. Благодаря тебе я понял, что такое настоящая любовь. Раньше я этого не знал. У тебя светлая и чистая душа, лицо твое прекрасно! Мне кажется, что в твоих глазах я впервые увидел предел flexibility[45]. Не мне, не Дадзаю, не Сатакэ, а тебе открылось дно колодца познания. Да, тебе — хотя никто этого не ожидал. Тьфу! И чего это я разболтался? Легкомыслие! Безумие! Настоящая любовь молчит до самой смерти. Это Кику мне так сказала. Послушай, big news![46] Ничего не поделаешь, Кику в тебя влюблена. «Разве я скажу господину Санодзиро, даже если умирать буду? Ведь я же люблю его так, что готова умереть!» Преподнеся мне этот парадокс, она облила меня газированной водой и громко, как безумная, рассмеялась. Кстати, кого ты больше всех любишь? Дадзая любишь, а? Сатакэ? Вряд ли, да? А меня?

— Я, — мне вдруг захотелось чистосердечно признаться, — я всех ненавижу. Одну только Кийтян люблю. Иногда мне даже кажется, что я знал ее раньше, чем женщину с той стороны реки.

— Ну что ж… — проворчал Баба и попытался улыбнуться, но внезапно, подперев голову обеими руками, начал рыдать.

Он говорил ритмическими фразами, словно актер. — Да нет, я не плачу. Это фальшивые слезы. Крокодиловы слезы. Скотина я! Пусть все об этом говорят и смеются. Всю жизнь с рождения своего до смерти я осужден разыгрывать этот фарс. Я — призрак. Ах, не забывай меня! Кое-какие способности у меня все-таки есть. Знаешь, ведь это я сочинил мелодию «Луна над старым замком». Некоторые говорят, что это не я, а Таки Рэнтаро. Но нельзя же настолько сомневаться в человеке. Если это ложь, пусть будет ложь. Нет, это не ложь! Истина всегда выходит наружу. А это вовсе не ложь.

Я медленно вышел на улицу. Шел дождь. «И дождик с утра…» Ах, но ведь эту фразу совсем недавно произнес Дадзай! «Будьте снисходительны, я устал…» А теперь я подражаю Сатакэ! Тьфу! Что это? Я даже щелкаю языком, как Баба! Тут меня охватило сомнение, мрачное сомнение. Кто же я на самом деле? Эта мысль привела меня в ужас. У меня украли мою тень! Что такое предел flexibility? Я побежал по улице.

Зубной врач. Продавец птиц. Кондитерская. Булочная. Цветы. Деревья. Букинист. Дом в европейском стиле… Пробегая мимо, я внезапно заметил, что все время что-то тихонько бормочу:

— Скорей, электричка… Скорей, Санодзиро… Скорей, электричка… Скорей, Санодзиро…

Снова и снова я повторял эти бессмысленные слова. Вот оно — мое творение! Единственное стихотворение, которое я сочинил. Ничтожество! Я просто глуп, вот ничего и не выходит! Бездарность, конченый человек! Ни на что не способен.

Всплеск света. Оглушительный взрыв. Звезды. Листья. Светофор. Ветер. А-а!..

4…

— Сатакэ, ты знаешь, что вчера вечером Санодзиро попал под поезд?

— Знаю, слышал утром по радио.

— Ему повезло. А я? Увы, если только меня не повесят, надеяться не на что.

— Ну, тогда тебе предстоит долгая жизнь. Нет, правда, мои предсказания сбываются. Послушай…

— Ну?

— Здесь двести йен. Купили мои рисунки с пеликанами. Хотелось повеселиться с Санодзиро, вот и довел до конца хоть это.

— Дай мне!

— Конечно, возьми.

— Кийтян! Санодзиро умер. Да, его больше нет. Нигде его не найдешь, сколько ни ищи. Не плачь!

— Слушаюсь!

— Вот тебе сто йен. Купишь красивое кимоно и забудешь Санодзиро. Вода принимает форму сосуда… Эй, послушай, Сатакэ, давай хоть сегодняшний вечер проведем вместе, как старые друзья. Я тебе покажу одно место. Лучшего в Японии не найдешь. Да, все-таки в том, что мы живы, есть своя прелесть.

— Все люди умирают…

Обезьяний остров

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Представляете себе, какая тоска овладела мной, когда после долгого путешествия по бескрайнему морю я очутился на этом острове? День то был или ночь, не знаю: остров спал, окутанный густым туманом. Щуря глаза, я старался увидеть, что окружает меня. Вокруг, образуя неожиданные подъемы и спуски, громоздились бесконечные глыбы голых камней, кое-где призрачно чернели разверстые пасти пещер. Может быть, это гора? Ни травинки…

Пошатываясь, я двинулся вдоль камней. Время от времени ветер приносил чьи-то голоса. Кто это? Волки? А может быть, медведи? Долгий путь так утомил меня, что я забыл об осторожности и шагал по острову, ни на что не обращая внимания.

Его однообразие поражало. Я шел и шел вперед, а под ногами оставалась все та же каменистая дорога. Справа — горный склон, слева — что-то вроде обрыва. Над обрывом — ровная тропа шириной приблизительно в шесть сяку.

Буду идти, пока есть дорога. Растерянность и несказанная усталость придавали мне мужество, ничто на свете не могло испугать меня.

Кажется, я прошел уже с пол-ри? Но ведь ото то самое место, откуда я отправился в путь! Очевидно, дорога шла вокруг горы. Стало ясно, что остров гораздо меньше, чем мне показалось сначала.

Туман постепенно рассеивался, и уже можно было разглядеть вершины, нависающие прямо над головой. Их было три. Средняя — круглая, около тридцати четырех дзё высотой, вся из плоских разноцветных камней. С одной стороны от нее, после пологого спуска торчал каменистый пик. С другой — отвесный склон примерно у середины соединялся с большим холмом. Из расщелины между средней вершиной и холмом падала узкая струя водопада. Камни вокруг водопада, как, впрочем, и весь остров, были черными и влажными от тумана. Два дерева. Одно возле расщелины. Похоже на дуб. Другое — на холме. Странное какое-то, с толстым стволом. Оба засохшие.

Некоторое время я бездумно стоял, вглядываясь в этот унылый пейзаж. Туман постепенно рассеивался, и вот уже из-за средней вершины показалось солнце. Мокрая от тумана вершина засверкала в его лучах. Утреннее солнце! Я по запаху могу отличить утреннее солнце от вечернего. Значит, сейчас рассвет.

Ощутив прилив бодрости, я решил забраться на гору. С первого взгляда она казалась крутой, но, начав взбираться, я обнаружил на склоне аккуратные ступеньки — влезать было нетрудно. Вскоре я добрался до расщелины.

Сюда падали прямые солнечные лучи, и на щеках чувствовалось легкое дуновение ветра. Я подошел к похожему на дуб дереву и сел. Но дуб ли это? Может быть, железное дерево или пихта? Запрокинув голову, посмотрел вверх. Несколько тонких высохших веток тянулись к небу. Нижние, до которых можно дотянуться рукой, безобразно обломаны. Заберусь-ка я на дерево.

Свист урагана зовет меня.

Наверное, ветер. Я начал карабкаться вверх по стволу.

Зовет меня, но узник я.

Почему-то всегда, когда очень устаешь, начинают чудиться всякие голоса. Вот и верхушка. Я потряс сухие, шуршащие ветки.

И безотрадна жизнь моя.

Сухая ветка подо мной с хрустом обломилась. Не удержавшись, я рухнул вниз.

— Ну вот, сломалась.

На этот раз голос раздался прямо над головой. Цепляясь за ствол, я поднялся и растерянно оглянулся. Ах! Дрожь пробежала по спине. По крутому склону, сверкающему золотом в лучах утреннего солнца, медленно спускалась, приближаясь ко мне, огромная обезьяна. Мне стало страшно, но, преодолевая страх, я громко позвал:

— Иди сюда! Это я сломал ветку.

— Это мое дерево.

С этими словами спустившаяся с горы обезьяна подошла к водопаду. Это был очень крупный самец. Я приготовился к обороне. Солнце слепило ему глаза, он наморщил лоб, пристально разглядывая меня. Потом, оскалив белые клыки, рассмеялся. Я разозлился:

— Смешно?

— Смешно, — ответил он. — Ты, наверное, откуда-нибудь из-за моря?

— Да, — кивнул я, разглядывая узор водяных брызг, клубившихся вокруг водопада.

Мне сразу вспомнилось долгое, утомительное путешествие, мучительно тесный ящик.

— Море очень большое, верно? Не знаю только, как оно называется.

— Верно, — опять кивнул я.

— Вот и я оттуда, — пробормотал он и, зачерпнув воды, выпил.

Не помню, как именно это произошло, но вскоре мы сидели рядом.

— Да, мы с тобой земляки. Впрочем, это с первого взгляда видно. У нас в стране у всех уши красные. — И он сильно дернул меня за ухо.

Разозлившись, я схватил его за руку. Переглянувшись, мы рассмеялись. Почему-то я почувствовал облегчение.

Где-то совсем рядом послышались дикие вопли. Я оглянулся: толпа волосатых обезьян с толстыми хвостами, расположившись на вершине холма, лаяла в нашу сторону. Я вскочил.

— Не обращай внимания, эти твари нам не страшны. Это хоэдзару — лающие обезьяны. Они каждый день на рассвете облаивают солнце.

Я продолжал стоять, растерянно озираясь. На всех вершинах горы собралось множество обезьян; выгнув спины, они нежились в лучах утреннего солнца.

— Это что, все обезьяны?

— Разумеется. Только они не такие, как мы с тобой. Из других мест.

Переводя взгляд с одной на другую, я внимательно разглядывал их: одни, распушив белую шерсть, кормили грудью детенышей; другие, задрав к небу большие красные носы, пели что-то непонятное; третьи совокуплялись, вертя прекрасными полосатыми хвостами; четвертые озабоченно прогуливались взад и вперед с хмурыми мордами…

— Где мы? — шепотом спросил я.

Он ответил, удрученно вздохнув:

— Я и сам не знаю. Ясно только одно — это не Япония.

— Да… — вздохнул я. — Но это дерево похоже на дуб. Обернувшись, он постучал по стволу засохшего дерева, внимательно осмотрел ветки:

— Да нет, не очень. У дуба ветки не так растут. Да и кора совсем по-другому отражает солнечные лучи. Правда, трудно сказать что-нибудь определенное, пока не появятся листья.

Все еще стоя, я прислонился к стволу:

— А почему на нем нет листьев?

— Да оно сухое с самой весны. Когда меня сюда привезли, оно уже было таким. Прошли апрель, май, июнь — целых три месяца. Скорей всего, оно так и не оживет. Корней-то у него нет. Совсем нет. А то дерево еще ужаснее. Эти твари совершенно его загадили.

Он показал на толпу хоэдзару. Они уже прекратили вопить, и на острове стало сравнительно тихо.

— Может, сядешь? Поговорим.

Я сел, прижавшись к нему.

— В общем здесь не так уж плохо. Это самый лучший из островов. Солнечный, деревья есть, опять же — шум воды. — Он с удовольствием посмотрел на маленький водопад внизу. — Я родился на севере Японии, около моря. Ночью оно всегда шумело так тихо, неясно. Люблю, когда шумит вода. Услышишь — сразу защемит сердце.

Мне тоже вдруг захотелось рассказать о своей родине.

— А я люблю шелест деревьев. Больше даже, чем шум воды. Ведь родился я в горах в средней части Японии. А как хорошо пахнет молодая листва!

— Да, прекрасно! Деревья все любят. Даже здесь все хотят устроиться там, где есть хоть одно дерево. — Он раздвинул шерсть на бедре и показал мне несколько красновато-черных глубоких шрамов: — Вот чего мне стоило это место!

Я встал и собрался уйти:

— Я ведь не знал…

— Пусть тебя это не волнует. Я ничего не имею против. Ведь я совсем один. Теперь оно будет нашим. Постарайся только не ломать больше веток.

Туман совсем рассеялся, и прямо перед нашими глазами открылся удивительный вид. Зеленые листья. Это первое, что бросилось мне в глаза. Теперь я знал, какое сейчас время года. Как раз теперь особенно хороши листья дерева сии там, у меня на родине.

Я вертел головой, любуясь зелеными листьями. Но уже в следующее мгновение восторга как не бывало. Изумленный, я вгляделся получше: под зелеными листьями тянулась прохладная гравиевая дорожка, и по ней сплошным потоком шли люди, голубоглазые, в светлых одеждах. Женщины с прическами, украшенными яркими птичьими перьями. Мужчины, небрежно помахивающие толстыми тростями и посылающие улыбки направо и налево…

Он крепко обнял мое дрожащее тело и быстро зашептал:

— Удивительно, да? И так каждый день.

— Что же будет? Они ведь следят за нами.

Сразу вспомнилось все, что пришлось испытать после того, как меня схватили в горах, все, что я пережил, пока не попал на этот остров. Я закусил губу.

— Это представление. Специально для нас. Помолчи лучше, можно увидеть много интересного… — заботливо объяснял он. Одной рукой по-прежнему прижимая меня к себе, другой он указывал то на одного, то на другого человека и вполголоса рассказывал о них: — Вот видишь, это называется замужняя женщина, она знает только два способа существования: либо стать игрушкой мужа, либо госпожой его. Впрочем, возможно, люди все так устроены. А вон тот человек называется ученым. Очень странное существо, он зарабатывает на жизнь тем, что пишет сомнительные комментарии к произведениям умерших гениев и ругает тех, кому еще предстоит стать гением. Когда я его вижу, меня всегда начинает клонить ко сну. А вот та женщина, посмотри, называется актрисой. Это старушонка, которая умеет представляться в жизни гораздо лучше, чем на сцене… Ох, опять мой больной зуб разнылся. А вон тот, видишь? Это землевладелец, ужасный зануда, других заставляет на себя работать, да еще постоянно брюзжит себе в оправдание: «Ведь я же и сам работаю». Удивительно, когда я его вижу, мне всякий раз кажется, будто по носу у меня ползают вши. А вон там, видишь, на скамейке сидит мужчина в белых перчатках. Таких я ненавижу, пожалуй, больше всех. Стоит ему появиться здесь, как в небе словно возникает мерзостный, зловонный желтый смерч.

Я машинально слушал его болтовню, а сам смотрел в другую сторону. Мое внимание привлекли сверкающие от возбуждения голубые, глубоко посаженные глаза человеческих детенышей, которые, просунув головы через ограду из камней, построенную с внешней стороны, жадно разглядывали остров. Утренний ветерок трепал их короткие светлые волосы. У одного нос совсем потемнел от веснушек, у другого были нежные, как цветы персика, щеки.

Вскоре мальчики разом наклонили головы и о чем-то задумались. Потом тот, с веснушчатым носом, раздраженно скривил губы и довольно зло зашептал что-то на ухо своему приятелю.

Я обеими руками тряхнул своего спутника и закричал:

— Что он сказал? Отвечай немедленно! О чем разговаривают эти дети?

Испугавшись, он замолчал и перевел взгляд с меня на стоявших напротив мальчиков. Потом стал размышлять о чем-то, шевеля губами. Я почувствовал, что его замешательство таит в себе что-то страшное. Он долго колебался, то прикладывая руку ко лбу, то почесывая зад, и только после того, как дети исчезли из-за каменной ограды, напоследок извергнув в нашу сторону поток бранных слов, он медленно заговорил, и в уголках его рта появилась злая ухмылка:

— Да они болтали, что, мол, когда ни придешь, все одно и то же.

«Все одно и то же»! Так я и знал! Подтвердились мои худшие подозрения! «Все одно и то же»! Эти слова относятся к нашему острову. Да, это мы — представление для публики.

Я готов был избить его до смерти:

— Вот оно что! Значит, ты все время врал мне?

Он ответил, сильно сжав руки, которые все еще обвивались вокруг моего тела:

— Мне было жаль тебя!

Я вцепился в его широкую грудь. Меня бесила эта несносная заботливость, но еще труднее было вынести чувство стыда за собственное невежество.

— Не надо, не плачь! Это не поможет, — мрачно ворчал он, похлопывая меня по спине. — Видишь, там, на каменной стене прикреплена деревянная доска? К нам она обращена только грязновато-красной оборотной стороной. Знаешь, что на ней написано? Все, кто проходит мимо, читают. «Обезьяны, у которых красные уши, называются „японскими обезьянами“», — вот что на ней написано. А может быть, и еще что-нибудь похуже.

Я ничего не хотел слышать. Освободившись от сжимавших меня рук, бросился к дереву, взобрался наверх и, ухватившись за ветку, осмотрел остров. Солнце стояло совсем высоко, и отовсюду поднимался новый белый туман. Четыре обезьяны безмятежно спали, растянувшись на солнышке под голубым небом.

— Они что, ничего не знают? — крикнул я своему спутнику, который, скорчившись, неподвижно лежал около водопада.

Он ответил не сразу, а отвечая, старался не встречаться со мной глазами:

— Откуда? Боюсь, что об этом знаем только мы с тобой.

— Почему же ты не убедишь?

— А ты что, собираешься бежать?

— Убегу!

Зеленые листья. Гравиевая дорожка. Поток людей.

— А не страшно?

Я закрыл глаза. Этого он не должен был говорить.

Низкий поющий голос слегка коснулся моих ушей и смешался с шумом ветра. Он еще поет!

Глазам стало жарко. Совсем недавно из-за этой песни я упал с дерева. Я слушал, не открывая глаз.

— Ладно, слезай. Ведь здесь не так уж и плохо. Солнце, деревья, шум воды и, что главное, не надо беспокоиться о еде.

Его слова доносились словно издалека. Потом послышался низкий смех. Да, против такого соблазна трудно устоять. Да и надо ли? Право, о такой жизни можно только мечтать…

Но я вырос в горах, и кровь, моя глупая кровь, продолжала настойчиво кричать: «Нет!»

В середине июля 1896 года зоопарк при лондонском музее сообщил о пропаже двух японских обезьян. Найти их не удалось.

Цветы шутовства

перевод Д. Рагозина

Эта дорога ведет в город скорби. Все мои друзья меня бросили и теперь взирают на меня со стороны скорбными очами. Друзья, кто-нибудь, поговорите со мной, что вам стоит хотя бы высмеять меня!.. Нет, они, изуверившись, отворачиваются… Ну хотя бы спросите меня о чем-нибудь! Я отвечу на любой ваш вопрос! Вот этими руками я утопил бедняжку Соно. В дьявольской гордыне я молился о том, чтобы она умерла, даже если мне самому суждено выжить… Продолжать? Увы, друзья все так же взирают на меня скорбными очами!..

Оба Ёдзо сидел на кровати и смотрел на море. Море было затуманено дождем.

Проснувшись, я перечитываю написанные строки и сгораю со стыда — так они безобразны, отвратительны. Какая выспренняя фальшь! Во-первых, почему именно Оба Ёдзо? Я был опьянен — но не вином, дурманом покрепче, — когда решил взяться за Оба Ёдзо. Это имя идеально подходит моему герою. «Оба» — как нельзя лучше символизирует его исключительную натуру. «Ёдзо» — еще не затаскано. Чувствуете, как со дна затхлости вскипает нечто поистине небывалое? Прислушайтесь, какое благозвучие в четырех слогах — «Оба Ёдзо»! Уже судя по одному этому имени, из-под моего пера выходит произведение Эпохальное. Этот Оба Ёдзо сидит на кровати и смотрит на море, затуманенное дождем. Ну, разве не эпохально?

Ну, да ладно! Глумиться над самим собой— занятие не слишком достойное. Быть может, тому виной — попранное самолюбие. Взять хотя бы меня — не выношу, когда другие обсуждают мои поступки, и потому первый спешу содрать с себя кожу. Это-то и есть малодушие! Я должен стать более откровенным. И еще — запастись смирением. Итак, Оба Ёдзо.

Предвижу насмешки. Мол, ворона в павлиньих перьях. Кто подогадливей — уже давно все понял. Конечно, можно было бы подыскать имя и получше, но, честное слово, мне сейчас не до этого. Я вообще Предпочел бы писать от первого лица, но этой весной мне уже довелось написать повесть, в которой главным действующим лицом было мое «я», и мне стыдно повторяться. Умри я завтра, непременно найдутся какие-нибудь чудаки, которые важно заявят: «Этот умел писать рассказы только от первого лица». Сказать по чести, это единственная причина, побудившая меня создать Оба Ёдзо. Глупо? А что бы вы делали на моем месте?..

В конце декабря 1929 года в приморскую лечебницу «Сосновый бор» поступил Оба Ёдзо, что вызвало немало толков среди больных. В то время на излечении в «Сосновом бору» было тридцать шесть туберкулезников, из них двое при смерти, у одиннадцати болезнь протекала в легкой форме, а остальные двадцать три уже выздоравливали. Первое отделение в восточном флигеле, куда поместили Оба Ёдзо, считалось лучшим, в нем было всего шесть палат. (Соседние пустовали, в палате № 6, крайней в западном крыле, лежал студент, рослый и носатый. Номера 1 и 2 в восточном крыле занимали две молодые девушки. Все трое уже поправлялись.

Прошедшей ночью в заливе Тамотогаура произошло двойное самоубийство. Мужчина и женщина, обнявшись, бросились в море, но рыбакам, возвращавшимся с рейда, удалось втащить мужчину на борт и вернуть его к жизни. Тело женщины обнаружено не было. Затаив дыхание, трое больных вслушивались в крики деревенских пожарных, которые под неумолчный гул набатного колокола спускали в море одну за другой рыбачьи лодки, отправляясь на поиски утопшей. Всю ночь красные огоньки блуждали у побережья Эносимы. И всю ночь студент и обе девушки не могли уснуть. На рассвете труп женщины был найден на взморье залива Тамотогаура. Коротко остриженные волосы ярко блестели, лицо было опухшим и бесцветным.

Ёдзо знал, что Соно умерла. Лежа на качающейся палубе, он уже все знал. Очнувшись под звездным небом, он первым делом спросил: «Она умерла?» Один из рыбаков ответил: «Жива, жива она, успокойся!» Но голос его был преисполнен сострадания. «Умерла», — отчетливо понял Ёдзо и вновь впал в забытье. Очнулся он уже в лечебнице. Тесная комнатка с белыми стенами была заполнена людьми. Кто-то из них выспрашивал у Ёдзо, кто он и откуда. Ёдзо отвечал четко и обстоятельно. На рассвете его перевели в другую, более просторную палату. Домашние, узнав о случившемся, позаботились о нем, немедленно связавшись с лечебницей по междугороднему телефону. Родная деревня Ёдзо была в двухстах ри отсюда.

Трое больных из первого отделения почувствовали странное удовлетворение от того, что новоприбывший лежит совсем рядом с ними, и уснули только под утро, предвкушая перемены в больничной рутине.

Ёдзо не спал. Время от времени он осторожно поводил головой. Лицо было облеплено белой марлей: подхваченный волнами, он сильно изранился о прибрежные рифы. Для ухода за ним была приставлена медсестра Мано, девушка лет двадцати. На левом веке у нее был довольно глубокий шрам, из-за чего левый глаз был несколько больше правого. Но этот недостаток не делал ее уродливой. Личико у нее было смуглое, алая верхняя губка чуть приподнята. Она сидела на стуле возле кровати и смотрела на море под серым пасмурным небом. Она старалась не встречаться глазами с Ёдзо. Она была не в силах смотреть на него. Жалость сжимала ее сердце.

В полдень к Ёдзо наведались двое полицейских. Мано при этом вышла.

Одетые в европейские костюмы, полицейские выглядели щеголями. У одного были короткие усики, второй носил очки с металлической оправой. Усатый вкрадчивым голосом задавал вопросы относительно Соно. Ёдзо отвечал искренне, ничего не скрывая. Усатый записывал в маленький блокнот. Закончив формальный допрос, он сказал, склонившись над кроватью:

— Она умерла, а сам-то ты собирался умереть?

Ёдзо молчал. Полицейский, носивший очки, улыбнулся, наморщив мясистый лоб, и похлопал по плечу своего напарника:

— Ладно, ладно, оставь его в покое. Бедняга!.. Ну, до встречи!

Усатый, продолжая смотреть прямо в глаза Ёдзо, нехотя спрятал блокнот в верхний карман.

Как только полицейские удалились, Мано поспешила в палату. Отворив дверь, она увидела, что Ёдзо плачет. Тихонько прикрыв дверь, она долго стояла в коридоре.

Во второй половине дня пошел дождь. Ёдзо окреп настолько, что сам смог дойти до туалета.

Хида, приятель Ёдзо, ворвался в палату, как был, в мокром пальто. Ёдзо притворился спящим.

— Все в порядке? — спросил Хида шепотом у Мано.

— Да, уже получше, — ответила она.

— Я так перепугался!

Изгибаясь всем своим грузным телом, он высвободился из пропахшего глиной пальто и передал его Мано.

Они дружили со школы — никому не известный скульптор Хида и столь же бесславный художник Ёдзо. В юности люди с податливой душой склонны выбирать себе в кумиры кого-либо из своих друзей, но Хида не изменился и по сей день… С первого своего дня в школе он восторженно следил за учеником, сидящим в первом ряду. Этим учеником был Ёдзо. Хмурился Ёдзо или улыбался — ничто не ускользало от Хиды. Когда же ему случалось заприметить в школьном дворе, в тени дюны, не по годам одинокого Ёдзо, он украдкой тяжело вздыхал. А счастливый день, когда он впервые заговорил с Ёдзо!..

Хида подражал ему во всем. Курил папиросы. Смеялся над учителями. Даже перенял привычку бесцельно бродить по школьному двору, пошатываясь и заложив руки на затылок. Он также поверил, что быть художником — наизавиднейшая участь. Ёдзо поступил в художественное училище. Хида пропустил один год, но все же сумел попасть в то же училище, вслед за Ёдзо. Ёдзо учился живописи, поэтому Хида умышленно избрал факультет ваяния. Он объяснял свой выбор тем, что его потряс роденовский «Бальзак», но это была всего лишь тщательно продуманная ложь, призванная в будущем, когда он станет прославленным скульптором, украсить его биографию. Просто работы Ёдзо умаляли его в собственных глазах. Уничижали.

С этого времени пути их постепенно начали расходиться. Ёдзо тощал, Хида раздавался вширь. Но этим различие не исчерпывалось. Ёдзо, увлекшись некой прямолинейной философией, проникся презрением к искусству. Хида, напротив, витал в облаках. Он так усердно уснащал свою речь словом «искусство», что собеседник начинал испытывать неловкость. День и ночь неотступно мечтал создать шедевр — и при этом, ленясь, пропускал занятия. Таким образом оба окончили училище с плачевными результатами.

Ёдзо совсем почти забросил кисти. «Картина — это всего лишь пропагандистский плакат, — говорит он, приводя в замешательство своего приятеля. — Любое произведение искусства — это испражнение социально-экономической системы. Всего лишь одна из форм биологической энергии. Любой шедевр — такой же товар, что и сапоги». Швыряясь подобными сомнительными сентенциями, он доводил Хиду до исступления. Однако тот по-прежнему любил Ёдзо и даже испытывал нечто вроде благоговения перед его идеями, но сам еще сильнее воспламенялся желанием создать что-либо выдающееся. «Сейчас, сейчас», — думал он, беспокойно разминая глину.

Одним словом, эти двое — не столько художники, сколько произведения искусства. Да-да, именно поэтому мне так легко удалось их описать. Если бы я вывел вам, господа, настоящих, работающих на продажу художников, вы бы, не прочтя и трех строк, изошли блевотиной. Уверяю вас! Хотите, попробуйте сами написать такой рассказ. Что, не хочется?..

Хида все еще избегал смотреть на Ёдзо. Стараясь не шуметь, крадучись, он приблизился к изголовью кровати, но смотрел на полосы дождя за стеклянной дверью.

Ёдзо открыл глаза и, слабо улыбнувшись, заговорил:

— Не ожидал?

Хида, вздрогнув, посмотрел ему в лицо, но тут же отвел взор.

— Да уж… — сказал он.

— Как ты узнал? — спросил Ёдзо.

Хида заколебался. Он вынул левую руку из кармана и, обтирая широкое лицо, украдкой спросил глазами у Мано, можно ли говорить.

Мано, изобразив на лице озабоченность, кивнула.

— В газетах напечатали? — спросил Ёдзо.

— Да, — ответил Хида. В действительности он узнал о случившемся из радионовостей.

Ёдзо с неприязнью следил за боязливо-уклончивыми ухватками своего приятеля. «Уж лучше бы вел себя бесцеремонно», — подумал он. Невозможно не ощущать отвращение к человеку, который, оставаясь в течение десяти лет твоим лучшим другом, за одну ночь словно бы выворачивается наизнанку и уже общается с тобой, как с иноземцем. Ёдзо опять сделал вид, что засыпает.

Хида, в смущении постукивая ногой, стоял у кровати, не зная, как себя вести дальше.

Бесшумно открылась дверь, и показалось пригожее лицо молодого человека невысокого роста, одетого в форменный студенческий китель. Заметив его, Хида чуть не взревел от радости. Но, скривив рот, он согнал с лица улыбку и подошел к двери с деланной медлительностью.

— Только что приехал?

— Да, — ответил запыхавшийся Косую, косясь в сторону Ёдзо.

Итак, Косугэ. Родственник Ёдзо. Учится на юридическом факультете. Младше Ёдзо на три года и тем не менее связан с ним крепкой дружбой. Нынешняя молодежь не обращает внимания на возраст… Он проводил зимние каникулы в родной деревне, но, узнав о случившемся, бросил все и примчался сюда на экспрессе. Вместе с Хидой они вышли в коридор.

— Ты весь вымазался в саже, — захохотал Хида, показывая Косугэ на кончик носа, испачканный паровозной копотью.

— Да? — Косугэ поспешно достал из грудного кармана платок и тщательно вытер нос. — Ну что, как он себя чувствует?

— Дружище Оба? Вроде бы все в порядке.

— Ну слава богу… Чисто? — он задрал нос, показывая его Хиде.

— Чисто, чисто! Родственники, небось, всполошились?

— Разумеется. Ужасный переполох, почти похороны. — Косугэ запихнул платок обратно в карман.

— Кто-нибудь из домашних приедет?

— Старший брат. Старик сказал: «Да пропади он пропадом!»

— Большое несчастье! — буркнул Хида, приложив ладонь к узкому лбу.

— И все-таки ты уверен, что все обошлось?

— Да, теперь уже бояться нечего. Он успокоился, с ним ведь всегда так.

Косугэ, оживившись, улыбнулся уголками губ и покачал головой.

— Интересно, о чем он сейчас думает?

— Откуда я знаю!.. Если хочешь, можешь сам с ним поговорить.

— Хочу… Только о чем тут говорить! И потом— боязно как-то.

Оба тихо засмеялись. Из палаты вышла Мано.

— Там все слышно, о чем вы тут говорите, — сказала она. — Прошу вас, не стойте здесь!

— Черт возьми!.. — от смущения толстый Хида словно уменьшился в размере. Косугэ с видимым любопытством рассматривал медсестру.

— Вы обедали? — спросила она.

— Нет еще, — ответили друзья хором.

Мано, зардевшись, прыснула.

Когда они ушли в столовую, Ёдзо поднялся с постели, устремив взгляд на море, затуманенное дождем.

Эта дорога ведет в бездну мрака…

Итак, я возвращаюсь к началу рассказа. На мой вкус, все это состряпано крайне неумело. Начать с того, что я не люблю всяческих махинаций со временем. Эта дорога ведет в город скорби. А ведь я хотел одной цветистой фразой восславить набивший оскомину скрип адских врат! Ничего другого я не замышлял. Но если по вине именно этой фразы мой рассказ потерпит неудачу, я не поддамся малодушию и не стану ее вычеркивать. Я приберег под занавес еще одну эффектную тираду. «Перечеркнуть эту фразу — значит перечеркнуть всю прожитую мною жизнь!»

— Идеология, говоришь. Да ты, брат, марксист!

Эта бестолковая фраза мне удалась. Ее произнес Косугэ. Произнес он ее с победоносным видом, поднося ко рту чашку с молоком.

Дощатые стены в столовой были выкрашены белой краской, на восточной стене висел портрет директора лечебницы с тремя большими орденами на груди, внизу стоял неимоверно длинный, чуть ли не на десяти ножках стол. Зал был пуст. Хида и Косугэ обедали, сидя в юго-восточном углу.

— Порядочно пришлось попотеть! — продолжал Косугэ, понизив голос. — Сам худосочный, а носился так, что того и гляди сдохнет!

— Должно быть, опер. Ясное дело!.. — Хида, чавкая, жевал кусок хлеба. Он не отличался особой эрудицией. Но в то время «левый жаргон» был на устах у всей молодежи. — Однако все не так просто! Художник — это тебе не хухры-мухры!

В столовой сделалось темно. Дождь за окном усилился.

— Ты как-то слишком субъективно на все смотришь, — сказал Косугэ, отпив молока. — Так нельзя. Надо искать с другого конца. Самоубийство всегда имеет под собой какую-то объективную, существенную причину, которой сам человек не осознает. В этом-то все и дело! Дома все убеждены, что причина — в этой женщине, но я-то сразу сказал, что это чушь! Просто им с ней было по пути, вот что! Есть какая-то другая причина, главная. Родичи этого не понимают. Вот и ты говоришь нечто странное.

— Между прочим, она была замужем, — пробурчал Хида, глядя на огонь в жаровне, стоящей у самых их ног.

— Я знаю, но это все ерунда. Для нашего Ёдзо это обстоятельство дерьма собачьего не стоит. Да и каким надо быть слюнтяем, чтобы совершить вместе с женщиной самоубийство только из-за того, что у нее, видите ли, есть муж!

Сощурив один глаз, он пристально посмотрел на портрет, висящий над головой.

— Кто это, директор лечебницы?

— Не иначе… Только сам знаешь — в душу Ёдзо не влезешь.

— Что верно, то верно! — Косугэ с готовностью согласился, беспокойно оглядываясь по сторонам.

— Что-то я замерз. Ты здесь ночуешь?

— Ночую, — кивнул Хида, поспешно уминая хлеб.

В разговоре молодые люди редко бывают чистосердечны. Они охотно играют на нервах у собеседника и в то же время старательно оберегают свои нервы от покушений со стороны. Они не хотят, чтобы их презирали из-за пустяка. А уж если им нанесут увечье — тут они в своих мечтах готовы убить собеседника или покончить с собой. Вот почему они не любят спорить. В их распоряжении большой выбор примирительно-фальшивых слов. Даже в слово «нет» они умеют вложить с десяток различных смыслов. Едва начав спорить, они уже обмениваются уступчивыми взглядами. И наконец, смеясь и пожимая друг другу руки, оба шепчут: «Недоумок!..»

Итак, мой рассказ постепенно зачах… Может быть, стоит, вернувшись назад, объединить несколько сцен в одну красочную панораму? Это не так уж трудно. Но за что бы ты ни взялся, ничего тебе не удается!.. О, если бы все пошло на лад!

Наступившее утро было ясным и тихим. Море улеглось, у самого горизонта белым дымом курился вулкан острова Оси-ма… Не получилось. Я не люблю описывать пейзажи.

Когда больная из первой палаты открыла глаза, все вокруг было залито лучами осеннего солнца. Поздоровавшись с сиделкой, она первым делом измерила температуру. 64 градуса. Затем она вышла на веранду, чтобы принять до завтрака солнечную ванну. При этом сиделка легонько толкнула ее в бок. Девушка украдкой взглянула на веранду четвертой палаты. Поступивший вчера больной, одетый в просторное кимоно из темно-синего касури, сидел на плетеном стуле и смотрел в сторону моря. Он хмурил от слепящего света свои густые брови. Лицо производило не очень приятное впечатление. То и дело он проводил тыльной стороной руки по марле на щеках. Расположившись на лежаке, предназначенном для солнечных ванн, и сощурив глаза, девушка прервала свои наблюдения и попросила сиделку принести книгу. «Мадам Бовари». Обычно эта книга наводила на нее скуку, и, пробежав глазами пять-шесть страниц, она откладывала ее в сторону, но сегодня предвкушала приятное чтение. «Эта книга нынче весьма кстати», — подумала девушка. Рассеянно пролистав несколько страниц, она начала читать с сотой. Попалась красивая фраза: «Эмме хотелось венчаться в полночь, при факелах».

Девушка во второй палате тоже проснулась. Она вышла на веранду, но, заметив Ёдзо, вбежала обратно в комнату. Ее охватил беспричинный страх. Она поспешно нырнула в постель. Мать, сама следившая за уходом дочери, посмеиваясь, накрыла ее шерстяным одеялом. Девушка закуталась с головой и, поблескивая в уютной темноте глазами, прислушалась к голосам, доносившимся из соседней комнаты.

— Просто прелесть!.. — слова заглушил сдавленный смех. Хида и Косугэ остались ночевать в лечебнице. Оба разместились на одной кровати в соседней пустующей комнате. Первым проснулся Косугэ. Хмурясь, он вышел на веранду. В позе Ёдзо ему почудилось нечто подозрительно жеманное. В поисках причины он повернул голову налево. На самой крайней веранде полулежала, читая книгу, молоденькая девушка. Прямо за ней тянулась сырая каменная ограда, покрытая мхом.

Косугэ, на европейский манер пожав плечами, вернулся в комнату и растолкал спящего Хиду.

— Вставай! Чрезвычайное происшествие! — Им нравится из пустяка делать происшествия. — Дружок Ёдзо в великолепнейшей позе! — Это прилагательное, «великолепный», так и вертится у них на языке. Ведь в этом скучнейшем из миров вечно ищешь хоть что-нибудь, достойное упования.

Хида вскочил.

— Что случилось? — спросил он с тревогой.

— Там какая-то девица, — смеясь, объяснил Косугэ. — Дружище Ёдзо демонстрирует ей свой изысканный профиль.

Хида повеселел.

— Красивая? — спросил он, преувеличенно высоко вскинув брови.

— Просто прелесть! Книжку читает.

Хида прыснул. Надел кофту, натянул брюки, после чего воскликнул:

— Вот как? Мы должны его проучить!

Разумеется, он и не думает проучить Ёдзо. Это всего-навсего привычное злословие. Даже о самом близком друге они преспокойно злословят за глаза. Они подвластны сиюминутному настроению…

— Негодяй Оба, он хочет поиметь всех женщин мира!

Через некоторое время в палате Ёдзо раздался взрыв оглушительного хохота, огласившего весь восточный корпус. Девушка из первой палаты захлопнула книгу и озадаченно посмотрела в сторону веранды, на которой сидел Ёдзо. Веранда была пуста. Утреннее солнце освещало белый плетеный стул. Глядя на него, больная задремала.

Девушка во второй палате, услышав смех, высунула голову из-под одеяла и ласково улыбнулась матушке, стоящей у изголовья. Хохот разбудил студента, лежавшего в шестой палате. За ним никто не присматривал, и он вел беспечное существование, как если бы жил в гостинице. Когда он понял, что смех доносится из палаты, в которую вчера вселился новый больной, его испитое лицо покрылось румянцем. Выздоравливающие всегда великодушны, именно поэтому, как мне кажется, студент без раздражения отнесся к веселью Ёдзо.

А что если я— всего лишь третьеразрядный писака?.. В любом случае, я слишком увлекся. Задумав писать картинно и бессюжетно, я немедленно впал в самодовольство. Нет, постойте! Я предвидел, что могу потерпеть фиаско, и заранее заготовил подходящую фразу. Вот она. «Из прекрасных чувств делается плохая литература». Следовательно, я слишком увлекся всего лишь по недостатку злострастия. Да будет счастлив тот, кто изрек эти поистине бесценные слова! Однако писатель за всю свою жизнь может воспользоваться ими лишь единожды. Увы, это так. Один раз они еще способны прельстить. Но если ты произнесешь эти слова дважды, трижды, если поднимешь их на щит, тогда ты будешь достоин только жалости…

— Вот так я потерпел поражение! — сказал, наконец, Косугэ, восседавший вместе с Хидой возле кровати. Он посмотрел на лица друзей, потом на Мано, стоявшую у двери, и, убедившись, что все смеются, удовлетворенно положил голову на круглое плечо Хиды. Они часто смеются. Даже по пустякам хохочут во всю глотку. Состроить гримасу смеха молодым людям не труднее, чем сделать выдох. Откуда пошла эта привычка? Тот, кто не смеется, несет урон… Не упускай даже самого ничтожного повода для смеха… Увы, в этом-то и заключена тщета ненасытного гедонизма! Грустно то, что они не умеют смеяться от души. Когда они смеются, их более всего заботит, как они при этом выглядят. К тому же главное для них — рассмешить других. Они готовы причинить себе вред, лишь бы заставить смеяться другого. Все это от духовной опустошенности, но разве нельзя усмотреть там, на самом дне их души, какое-то заветное устремление? Жертвенный дух. Отчасти по небрежности лишенный определенной цели жертвенный дух. Именно здесь — тайный источник того, что они порой совершают, даже по меркам былой добродетели, прекрасные поступки, достойные всяческой похвалы. Это мое личное мнение. Нет, я не предаюсь кабинетным измышлениям. Я выстрадал право думать так.

Ёдзо все еще смеется. Он сидит на кровати, болтает ногами и смеется осторожно, помня о марле на щеках. Но так ли уж было смешно то, что рассказал Косугэ? Привожу его рассказ как иллюстрацию того, что может их развеселить.

Во время нынешних каникул Косугэ отправился покататься на лыжах в курортное местечко в горах, известное своими горячими источниками. Это было в трех ри от его дома, поэтому заночевать пришлось в гостинице. Поздно ночью по дороге в туалет он столкнулся в коридоре с молодой женщиной, как и он, остановившейся в этой гостинице. Вот, собственно, и все. Но для Косугэ это целое событие! Он должен во что бы то ни стало произвести неизгладимое впечатление на эту проходящую мимо него женщину. Разумеется, у него нет никаких далеких намерений, но в тот миг, когда они сходятся в коридоре, он изо всех сил выставляет себя напоказ. Он вполне серьезно еще ждет чего-то от жизни. За короткий миг он успевает обдумать всевозможные подходы к этой случайно встреченной женщине и впасть в отчаяние. Подобные душещипательные мгновения дают им пищу для переживаний на целый день вперед. Вот почему они никогда не теряют бдительности. И даже пребывая в полном одиночестве, тщательно следят за своей внешностью. Даже отправляясь ночью в туалет, Косугэ облачился в свое модное синее пальто. Встреча с женщиной доставила ему истинное счастье. Он был счастлив потому, что догадался надеть пальто. Вздохнув с облегчением, он глянул в зеркало, висевшее в коридоре, и понял, что потерпел поражение. Из-под пальто торчали голые ноги в грязных подштанниках.

— Ужас! — рассказывал он, посмеиваясь. — Из-под завернутых подштанников торчат волосатые ноги! Заспанное лицо опухло…

Ёдзо, честно говоря, не находил тут ничего смешного. Кроме того, он подозревал, что Косугэ все это придумал. Тем не менее он звучно расхохотался. Ведь его друг, не в пример вчерашнему дню, изо всех сил старался быть раскованным, и в благодарность за его усилия Ёдзо заставлял себя хохотать как можно громче. Увидев, что Ёдзо смеется, засмеялись Хида и Мано.

Хида успокоился. Теперь с ним можно говорить о чем угодно, думал он. Или еще рано?

Косугэ, увлекшись, позабыл об осторожности.

— С женщиной мы всегда терпим поражение. Вот и Ёдзо испытал это на себе…

Ёдзо, продолжая смеяться, склонил голову.

— Наверно, ты прав, — сказал он.

— Конечно, конечно, ведь ты в конце концов остался жив!

— А ведь и правда, я потерпел неудачу…

У Хиды от радости заколотилось сердце. Смех сокрушил самую неприступную из стен. Ему вдруг захотелось крепко обнять своего младшего друга, ибо причиной столь удачного поворота было нахальство, столь присущее Косугэ.

— Неудача это или что другое, тут еще надо разобраться, — сказал он прерывистым голосом, подняв свои тонкие брови. — Но вот что мне непонятно, так это причина…

«Что-то я не то сказал», — испугался он. Но Косугэ поспешил на помощь.

— А мне так все ясно! — сказал он. — У нас с Хидой давеча вышел грандиозный спор. Я утверждал, что дело тут в идейном тупике, а Хида стал возражать, весьма заносчиво, мол, причина в другом.

— Наверно, ты в чем-то прав, — поспешно подхватил Хида, — но это не главное. Я думаю, наш друг влюбился по уши, вот что! Какой смысл умирать с женщиной, которую не любишь!

Стараясь отвлечь Ёдзо, он произнес слова поспешно, не выбирая, но, несмотря на его опасения, они прозвучали совершенно невинно. «Браво!» — подумал он, расслабляясь.

Ёдзо опустил длинные ресницы.

Спесь. Праздность. Угодливость. Двуличие. Растление. Усталость. Озлобленность. Влечение к убийству. Корыстолюбие. Тщедушие. Ложь. Зараза. Сердце у него бешено колотилось. «Сказать или промолчать?» — раздумывал он.

— Честно говоря, я и сам не знаю, что меня толкнуло, — пробормотал он, стараясь выглядеть как можно более удрученным. — Никакой особой причины вроде бы и не было.

— Ясно, ясно! — закивал Косугэ, не дожидаясь, когда Ёдзо кончит говорить. — Так тоже бывает… Глядите, сестра-то ушла! Догадалась-таки!..

Как я уже говорил, они вступают в спор совсем не для того, чтобы обменяться мыслями, а с тем, чтобы подладиться как можно уютнее под сложившиеся обстоятельства. В их речах нет ни слова правды, но, если вслушаться, можно порой сделать нежданную находку. Иногда в их вычурных словопрениях сквозит на удивление подлинный звук. Именно оплошно брошенные слова чаще всего содержат зерно истины. И сейчас, когда Ёдзо пробормотал, что никакой особой причины не было, не выдал ли он, неожиданно для самого себя, истинную подоплеку происшедшего? Ведь в душе у них хаос и ничем не объяснимая страсть все принимать в штыки. А может быть, вернее было бы сказать — банальное самолюбие. Более того — самолюбие изощренное. Оно отзывается трепетом на легчайшее веяние. Не успеют они уверить себя, что им нанесли оскорбление, как их уже одолевает желание умереть. Так что не зря Ёдзо, спрошенный о том, что его толкнуло на самоубийство, пришел в замешательство. — Да все, что угодно!

Во второй половине дня в лечебницу «Сосновый бор» приехал старший брат Ёдзо. Это был тучный человек, в обличье своем не имеющий с Ёдзо ничего общего. Одет он был в хакама.

Когда он в сопровождении директора лечебницы подходил к палате Ёдзо, из-за дверей донесся беззаботный смех. В глазах у старшего брата мелькнуло недоумение.

— Здесь? — спросил он.

— Да. Он уже в полном здравии, — ответил директор, отворяя дверь.

Косугэ в испуге соскочил с постели Ёдзо. Ёдзо и Хида, расположившиеся на диване с картами в руках, поспешно встали. Мано, вязавшая у изголовья кровати, смутившись, убрала спицы.

— Друзья пришли навестить его, вот он и развеселился, — шепнул директор брату и подошел к Ёдзо.

— Ну что, все в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил Ёдзо, внезапно ощутив себя ужасно несчастным.

Глаза директора смеялись.

— Ведь вы живете здесь как в санатории, не правда ли?

Ёдзо впервые осознал, насколько уязвим человек, совершивший преступление. Он только улыбнулся в ответ.

Тем временем его брат чинно раскланялся с Мано и Хидой и поблагодарил за проявленное внимание, после чего обратился к Косугэ:

— Ты ночевал здесь?

— Да, — отвечал Косугэ, почесываясь, — соседняя палата пустует, вот мыс Хидой и заночевали там.

— Ладно, впредь будешь приходить ночевать ко мне в гостиницу. Я остановился в Эносиме. И вы, Хида-сан, пожалуйте!

— Спасибо, — сказал Хида застенчиво. Он все еще вертел в руках карты, не зная, куда их запрятать.

Брат, стараясь сохранять непринужденность, повернулся к Ёдзо.

— Ёдзо, у тебя все в порядке? — спросил он.

— Да, — кивнул Ёдзо с еще более сокрушенным видом. Брат, оживившись, сделался болтливым.

— Хида-сан, а что, если нам пригласить господина директора и всем вместе пойти отобедать? Я никогда раньше не бывал в Эносиме. Надеюсь, господин директор не откажется показать нам местные достопримечательности? Прямо сейчас и отправимся. Машина у меня есть. Погода прекрасная…

Меня мучает раскаяние. Стоило мне вывести на сцену двух людей старшего возраста, как все пришло в беспорядок. Задействовав четыре персонажа: Ёдзо, Косугэ, Хиду и, само собой разумеется, себя, я воссоздал, как мне того хотелось, весьма необычную ситуацию, но при появлении людей постарше она мгновенно увяла и поблекла. А ведь я, в сущности, хотел рассказать о перипетиях моего душевного состояния. Первые страницы должны были описывать состояние бурного смятения, которое, я надеялся, постепенно разрешится в состояние тишины и ясности. Проклиная свою бездарность, я, что бы то ни было, продолжал писать. И вот — полнейший провал.

Нет уж, позвольте! Это ложь! Сплошное притворство. Я сделал все умышленно. Пока я писал, мне стало стыдно того, что я называю перипетиями душевного состояния, и я умышленно приступил к разрушению. Так что достичь полнейшего провала — было моей заветной целью. Вульгарность. В данный момент меня терзает это словечко. Если оно обозначает назойливую склонность к бесцельному подавлению окружающих, то не сочтут ли и мое поведение вульгарным? Я не желаю проигрывать. Я изо всех сил пытался не выставлять свою душу на всеобщее обозрение. Но тщетно! О, неужели все писатели таковы? Даже исповедуясь, мы приукрашиваем свою речь. Неужели мне заказана человеческая жизнь? Но разве я смогу жить так, как все нормальные люди? Увы, даже сейчас, когда я это пишу, меня больше всего заботит стиль.

Буду откровенным. На самом деле мой коварный умысел заключался в том, чтобы между эпизодами, изложенными в этом рассказе, выставить лицо человека, которого я называю собой, и хотя бы отчасти выразить то, что невозможно передать словами. Весь рассказ был бы пропитан, незаметно для читателя, этим «я», придающим всему какое-то особое неуловимое своеобразие. Такого щеголеватого стиля еще не знала японская литература, похвалялся я. И вот — поражение… Да нет же, признание в своем поражении с самого начала входило в замысел рассказа. Я хотел, если удастся, сказать об этом чуть позже. Нет, даже эти слова, кажется, я подготовил заранее. О, больше не верьте мне! Не верьте ни одному слову!

Зачем я вообще взялся писать рассказ? Желаю прославиться? Или мне нужны деньги? Отвечу, отбросив театральные эффекты. Я хочу и того и другого. Хочу нестерпимо. Увы, я опять изрыгаю явную ложь. Эта ложь — стоит зазеваться — опутывает тебя сетью. И из всех видов лжи эта ложь — самая подлая! Так что же побуждает меня писать этот рассказ? Трудную я себе поставил задачу. Но делать нечего. Пусть это смахивает на надувательство, но я все же отвечу одним словом: «Отмщение».

Пора переходить к следующему эпизоду. Ведь я художник, работающий на продажу, а не произведение искусства. И если эти непристойные признания придадут хоть какое-то своеобразие моему рассказу, я буду считать, что мне повезло.

Ёдзо и Мано остались в палате одни. Ёдзо залез в постель и, лежа с открытыми глазами, погрузился в раздумья. Мано присела на диван и собрала разбросанные карты. Уложив колоду в лиловую картонную коробку, она спросила:

— Это был ваш старший брат?

— Да, — ответил Ёдзо, глядя в потолок, высокий и белый. — А что, похож?

Как только писатель теряет интерес к тому, что он изображает, его стиль неизбежно делается неряшливым. Нет, пора замолчать! Какой, однако, изысканный стиль!..

— Да, нос…

Ёдзо расхохотался. Все его родственники, начиная с бабки, имели длинные носы.

— Сколько же ему лет? — спросила Мано, отсмеявшись вместе с ним.

— Брату? — Ёдзо повернулся лицом к Мано. — Молодой еще. Тридцать четыре. Он всегда держится важно и не любит разводить сантименты.

Мано посмотрела на Ёдзо. Говоря, он хмурил брови. Мано поспешно опустила глаза.

— Братец еще ничего. Вот дед— это да!.. — начал говорить Ёдзо, но тут же прикусил язык. Он затих. Будучи моим заместителем, он смирился.

Мано поднялась, достала из шкафа в углу палаты вязанье и, вернувшись на прежнее место у изголовья кровати, принялась за него. Ее угнетала одна мысль. Если не идеи, если не любовь, то что же тогда было решающей причиной?

Лучше бы мне замолчать. Много говорить — значит ничего не сказать. Мне до сих пор так и не удалось затронуть ничего действительно существенного. И это неудивительно. Многое я сказать позабыл. И это тоже неудивительно. Писатель не может сам оценить свое произведение — это аксиома нашего ремесла. И я, как ни досадно, вынужден ее признать. С моей стороны было глупо прежде времени загадывать, что выйдет в результате из моего собственного произведения! Тем более не следовало болтать об этом направо и налево. Ведь стоит только заговорить о «результатах», как получаешь нечто прямо противоположное. Стоит только предположить, что это и есть окончательный результат, как тут же, нежданно-негаданно, опять появляется нечто совершенно новое. Вот так я, как идиот, вынужден до бесконечности преследовать и доискиваться! И мне не дано узнать, что я написал — вымученную дрянь или вполне удачную вещицу. А вдруг мой рассказ таит такие великие достоинства, что я даже не могу их оценить? Все, что я здесь говорю, услышано со стороны. Я не выстрадал этих слов. Вот почему мне так хочется на кого-нибудь положиться. Если говорить честно, я теряю уверенность в себе.

Косугэ вошел в палату, когда в лечебнице уже зажгли свет. Навалившись на Ёдзо, он зашептал, дыша перегаром:

— Я выпимши, только, чур, не говорить Мано!

Появляться в лечебнице в нетрезвом виде было строжайше запрещено.

Скосив глаза, он посмотрел на медсестру, продолжавшую вязать в глубине комнаты.

— Мы объездили всю Эносиму! — выкрикнул он. — Это было замечательно!

И тут же, понизив голос, шепнул:

— Вру!

Ёдзо, поднявшись, сел на кровати.

— Что, весь день пропьянствовали? Впрочем, не важно. Мано-сан, все в порядке?

— Конечно, это не назовешь порядком, — ответила она, смеясь.

Косугэ повалился на кровать.

— Мы все четверо, включая директора, посовещались… Ну, я тебе скажу, твой брат ловкач! Не ожидал я от него такой прыти!

Ёдзо молчал.

— Завтра они с Хидой пойдут в полицию. Окончательно все уладить… Хида — болван! Боится неизвестно чего. Он сегодня там ночует. А я отказался, здесь лучше!

— Представляю, что вы там обо мне наговорили!

— Да уж не без этого. Дурень, говорит, безмозглый. Сам не понимает, что натворил, но старик тоже погорячился. Мано-сан, можно я покурю?

— Можно, — ответила она, чуть не плача.

— Слышите, как шумят волны?.. Хорошо тут, в больнице! — сказал Косугэ, держа в зубах незажженную папиросу. Он прикрыл глаза, тяжело дыша.

— Ах да, — внезапно вспомнил он, — я принес тебе одежду. Вон там лежит! — он повел подбородком в сторону двери.

Ёдзо, взглянув на лежащее у двери большое пестрое фуросики, нахмурился. При упоминании о родных лица у них принимают несколько сентиментальное выражение. Но это происходит по привычке. С самого раннего детства они научились надевать эту личину. На самом же деле, стоит заговорить о родне, как на память им приходит одно слово — деньги.

— Бедная матушка…

— Да уж. Вот и брат твой так говорит. Мол, больше всего мать жалко. Видишь, она даже об одежде позаботилась… Мано-сан, спичек нет? — Косугэ взял у Мано спички и, надув щеки, принялся рассматривать нарисованную на коробке голову лошади.

— А то, что сейчас на тебе, директор выдал? — спросил он.

— Это? Да, кимоно его сына. Что еще говорит братец? Какие-нибудь гадости обо мне?

— Успокойся! — Косугэ зажег папиросу. — У твоего брата довольно современные взгляды, он тебя понимает. Нет, вру. Просто корчит из себя умудренного опытом. Когда мы заговорили о причине твоего поступка, он — вот смех-то, — Косугэ пустил изо рта кольцо дыма, — высказал предположение, что ты, Ёдзо, видишь ли, погряз в разврате и растранжирил все денежки. Представляешь, он говорил это на полном серьезе! Мне, говорит, как брату, тяжело в этом признаваться, но я подозреваю, что он подхватил постыдную болезнь и оттого впал в отчаянье.

Косугэ посмотрел на Ёдзо хмельными глазами.

— Вот как! Нет, не ожидал я от него такого…

В эту ночь Косугэ был один, и необходимость в соседней палате отпала. Решили спать все вместе, в одной комнате. Косугэ лег на диване, рядом с Ёдзо. Этот диван, обитый зеленым бархатом, раскладывался в сомнительную, но все же кровать. Обычно на нем спала Мано. Сегодня же она принесла из канцелярии тонкое татами и расстелила его в северо-западном углу палаты, прямо в ногах у Ёдзо. Раздобыла где-то хлипкую двустворчатую ширмочку и с ее помощью отгородила свое незатейливое ложе.

— Весьма предусмотрительно! — рассмеялся уже улегшийся Косугэ, взглянув на эту ветхую ширму. — На ней изображение семи осенних трав.

Мано приглушила свет, завернув в фуросики лампочку, висящую у Ёдзо над головой, и, пожелав обоим спокойной ночи, скрылась за ширмой.

Ёдзо не мог уснуть.

— Как холодно, — заворочался он на кровати.

— М-да, — подхватил Косугэ громко, — я совсем протрезвел!

Мано тихо кашлянула.

— Может быть, вам дать еще чем-нибудь накрыться?

— Мне? Не надо, — ответил Ёдзо, закрывая глаза. — Просто не спится. Это неумолчный гул моря…

«Какой же он несчастный!» — подумал Косугэ. Чувство сострадания присуще зрелым людям. Нечего и говорить, что в данном случае Косугэ, испытывая жалость, имел в виду себя, а вовсе не Ёдзо. Он ставил себя на место приятеля, примеряя на себя испытания, выпавшие на долю Ёдзо, вернее, свое представление об этих испытаниях. Людей старшего возраста, поднаторевших в подобных переживаниях, легко разжалобить. При случае все они сумеют пустить слезу. Но бывает, что и молодые люди предаются подобного рода чувствам. Ну, взрослые, положим, умеют сострадать потому, что примирились со своей участью, но молодежь-то, молодежь где научилась? Может быть, на таких, как этот, вздорных рассказах?..

— Мано-сан, расскажите нам что-нибудь! Какую-нибудь интересную историю.

Косугэ завел разговор с медсестрой в надежде хоть как-то развлечь Ёдзо.

— Что ж… — смеясь, отозвалась Мано из-за установленной в углу ширмы.

— Пожалуйста, какую-нибудь жуткую историю!

Они обожают дрожать от страха.

Мано, задумавшись, некоторое время молчала.

— Только обещайте мне сохранить это в тайне, — приступила она к рассказу, но, не сдержавшись, снова засмеялась. — История о привидениях. Хорошо, Косугэ-сан?

— Конечно, конечно, — он уже не притворялся…

Это произошло летом, в тот год, когда девятнадцати летняя Мано устроилась работать медсестрой. В больницу поступил юноша, пытавшийся покончить с собой из-за несчастной любви. За ним-то и приставили ухаживать Мано. Бедняга в качестве яда использовал какое-то лекарство. Его тело покрылось лиловыми пятнами. Надежд на спасение не было. Однажды под вечер он пришел в сознание и увидел за окном беззаботно снующих по каменной стене крабов. «Какие красивые!»— воскликнул он (в тех местах водились крабы красного цвета). «Если выздоровлю, обязательно возьму себе домой!» В ту же ночь, после двух приступов рвоты, юноша скончался. Пока не приехали родственники, Мано оставалась в палате вдвоем с покойником. Она уже целый час, набравшись мужества, сидела на стуле в углу палаты, как вдруг у нее за спиной послышался какой-то слабый шорох. Она замерла. Через некоторое время звук повторился. На этот раз он прозвучал совершенно отчетливо. Как будто чьи-то шаги… Собравшись с духом, она обернулась и прямо у себя за спиной увидела маленького красного краба. И тогда девушка разрыдалась.

— Странно, да? Честное слово, я увидела краба! Живого краба. После этого случая я твердо решила уйти из больницы. В конце концов моя семья достаточно обеспечена, так что я могла бы и не работать. Сказала отцу, а он только смеется… Ну как, Косугэ-сан?

— Жуть! — воскликнул он нарочито шутливым тоном. — А что это была за больница?

Мано промолчала, только слышно было, как она откинулась на подушку.

— Поэтому, когда я узнала, что к нам поступил Оба-сан, — зашептала она, как бы про себя, — я уже было решилась уволиться из больницы. Сказать по правде, мне было страшно. Но когда я его увидела, от сердца у меня отлегло. Такой жизнерадостный, и с самого начала сам, без посторонней помощи, стал за собой ухаживать.

— Да нет же, — перебил Косугэ, — я спрашиваю, мы в той самой больнице, о которой вы рассказывали?

Мано молчала некоторое время.

— Да, все случилось здесь, — наконец ответила она. — Только, прошу вас, никому ни слова! Ведь это задевает репутацию…

— Как, неужто в этой самой комнате? — спросил Ёдзо сонным голосом.

— Нет!

— Может быть, — сказал Косугэ, поддразнивая Ёдзо, — в той самой кровати, на которой мы просидели весь вечер?!

Мано засмеялась.

— Нет, не беспокойтесь. Если бы я знала, что эту историю вы примете так близко к сердцу, я бы не стала рассказывать.

— В первой палате! — Косугэ приподнял голову. — Только там из окна видно стену. В первой палате, не иначе! Там, где эта девушка!.. Бедняжка!

— Не шумите, пожалуйста, давайте лучше спать. Я все выдумала. Ничего такого не было.

Ёдзо думал о другом. Его мысли занимал призрак Соно. Он воссоздавал в своей душе ее прекрасный образ. Обычно это приносит Ёдзо успокоение. Они считают, что «Бог» — всего лишь выдуманное бестолковыми людьми и совершенно бесполезное слово, соединяющее в себе иронию и благодушие. Возможно, они считают так потому, что сами находятся в непосредственной близости к Богу… Наверно, вы, господа, уже готовы сурово обвинить меня в верхоглядстве и беспечности за то, что я, походя, затрагиваю так называемую идею Бога. Но позвольте! Каждый писатель, как бы бездарен он ни был, мечтает исподтишка приблизить героя своего произведения к Богу. Скажу больше. Именно он, писатель, больше всего похож на божество! На богиню мудрости Минерву, которая выпускает в сумеречное небо свою любимую птицу сову и следит за ее полетом, посмеиваясь…

На следующий день с самого утра все обитатели лечебницы были в приподнятом настроении. Шел снег. В саду перед зданием лечебницы сосны, низкорослые и уродливо искривленные, сплошь были покрыты снегом. Тонкий слой снега лежал на тридцати ступенях каменной лестницы, спускающейся из сада, и дальше — на всем побережье. То усиливаясь, то стихая, снег шел до самого полудня.

Ёдзо, лежа на животе, рисовал заснеженный пейзаж. Пока Мано покупала бумагу и карандаши, снег уже перестал идти.

Лечебница сияла отраженным от снега светом. Косугэ, валяясь на диване, читал журнал. Время от времени, вытянув шею, заглядывал в рисунок Ёдзо. Он испытывал нечто вроде благоговения по отношению к искусству. Это чувство появилось в нем потому, что Ёдзо был единственным человеком, которому он доверял. Они были знакомы с раннего детства. Уже тогда Ёдзо казался ему существом необыкновенным. За время их дружбы он пришел к выводу, что Ёдзо кажется необычным потому, что слишком умен. Франт и искусный во лжи сладострастник, в чем-то даже жестокий, Ёдзо пришелся ему по вкусу. В школьные годы он любил наблюдать, как разгораются у Ёдзо глаза, когда ему рассказывают какую-нибудь сплетню об учителях. Но, в отличие от Хиды, он в своей любви довольствовался любованием. То есть вел себя благоразумно. Идти вместе до тех пор, пока поспеваешь, и, вовремя поняв свое безрассудство, извернуться и наблюдать уже со стороны. Эта черта делает его характер, пожалуй, еще более оригинальным, чем характеры Ёдзо и Хиды. А причина того, что он благоговел перед искусством, была та же, что заставила его надеть синее пальто, прежде чем показаться в коридоре, — желание иметь хоть что-нибудь достойное упования в этой изо дня в день тянущейся жизни. Такой человек, как Ёдзо, созидающий в поте лица, — без всякого сомнения, личность необыкновенная. И этого вполне достаточно. Достаточно для того, чтобы Косугэ ему доверял. Правда, порой он впадает в отчаяние. Вот и сейчас, украдкой заглянув в рисунок Ёдзо, он разочарован. На бумаге изображено море и остров. Только и всего. Ничем не замечательные море и остров.

Оторвавшись от рисунка, Косугэ углубился в чтение журнала. В палате царила тишина.

Мано не было. Она стирала кофту Ёдзо. В этой кофте он бросился в море. Она все еще попахивала водорослями.

Во второй половине дня пришел из полиции Хида. Одним махом он распахнул дверь.

— А! — завопил он преувеличенно громко, увидев рисующего Ёдзо. — Работаешь! Молодец! Художник должен творить, в этом его призвание!

С этими словами он подошел к кровати и заглянул через плечо Ёдзо в рисунок. Ёдзо поспешно сложил лист вдвое, потом вчетверо.

— Никуда не годится! — сказал он, изображая смущение. — Когда долго не рисуешь, верх берет голова.

Хида, не снимая пальто, присел на край кровати.

— Возможно. Теряешь уверенность в себе. Но ты молодец! Усердно служишь искусству… Так что же ты рисовал?

Ёдзо, подпирая щеку рукой, повел подбородком в сторону стеклянной двери.

— Море, — сказал он. — Небо и море — сплошь черные, и один только остров — белый. Но, пока я рисовал, мне стало ясно, что, в сущности, это пошло. Замысел, достойный дилетанта.

— А что в этом плохого? Все великие художники в каком-то смысле дилетанты. Это естественный путь. Вначале ты дилетант, потом становишься мастером, чтобы в конечном итоге опять стать дилетантом. Возьми хотя бы Родена, он всю жизнь стремился стать дилетантом в лучшем смысле этого слова. Впрочем, может быть, я не прав.

— Я вообще думаю бросить живопись, — проговорил Ёдзо, как бы отметая слова Хиды. Засунул за пазуху сложенный лист.

— Вялость недопустима в искусстве. В том числе и в ваянии.

Хида, пальцами зачесав длинные волосы, согласился.

— Я тебя хорошо понимаю.

— Если получится, буду писать стихи. Поэзия требует искренности.

— Что ж, стихи — тоже неплохо.

— Нет, и это вздор, — ему все на свете кажется вздорным. — Пожалуй, я рожден быть меценатом. Зашибать деньгу, собирать вокруг себя и баловать всяких там подающих надежды художников вроде Хиды. Как тебе это? Мне стало стыдно заниматься искусством, — все так же подпирая ладонью щеку, он смотрел в сторону моря и терпеливо ждал ответа.

— Неплохо! На мой взгляд, это тоже превосходное занятие. Без таких людей не обойтись. Честное слово! — сказал Хида нерешительно. Ему неловко было и унизительно оттого, что он ни разу не осмелился возразить. А может быть, в нем взыграла, наконец, гордыня человека, причастного к искусству. Внутренне он уже был готов к обороне. Главное — не молчать!..

— Что было в полиции? — неожиданно вступил в разговор Косугэ. Он ждал уклончивого ответа.

Смятение, владевшее Хидой, устремилось в новое русло.

— Будет возбуждено уголовное дело. Пособничество при самоубийстве, — сказал он и тут же раскаялся. Ему показалось, что его слова прозвучали слишком зловеще.

— Однако, скорее всего, дело будет отложено.

Косугэ, до сих пор валявшийся на диване, вскочил, ударив в ладоши.

— Хлопотное дельце! — он хотел все превратить в шутку, но — не получилось.

Ёдзо, круто развернувшись, лег навзничь.

Все, кто испытывал негодование оттого, что мой герой, совершив убийство, ведет себя столь неправдоподобно беспечно, дойдя до этого места, наконец-то возопят от восторга. Мол, так ему и надо! Вы несправедливы. Где же тут беспечность? О, если бы вы, господа, могли понять ту близкую к отчаянию скорбь, что срывает без помощи ветра лепестки с ранимых цветов шутовства!..

Хида, напуганный действием своих слов, легонько похлопал Ёдзо по ноге.

— Успокойся, успокойся!

Косугэ опять разлегся на диване.

— Пособничество при самоубийстве? — продолжал он притворяться веселым. — Разве есть такая статья?

— Есть, — сказал Ёдзо, отдергивая ногу. — Каторжные работы. И тебе, студенту юридического факультета, стыдно этого не знать.

Хида печально улыбнулся.

— Все обойдется. Твой брат повел дело с умом. Ты должен быть ему благодарен. Он старается изо всех сил.

— Пройдоха! — Косугэ снисходительно прикрыл глаза. — Думаю, можно не волноваться. Он всех перехитрит.

— Болван! — осклабился Хида.

Поднявшись с кровати, он снял пальто и повесил его на гвоздь.

— Слушайте, что я вам расскажу, — сказал Хида, садясь верхом на круглое фарфоровое хибати, установленное возле двери. — Муженек той женщины, — он немного замялся, но потом, потупив глаза, продолжал, — этот человек сегодня явился в полицию. Твой брат говорил с ним наедине, но после передал мне суть разговора. Я был растроган. Денег он не взял ни гроша, сказал только, что хочет встретиться с тем человеком. Но брат отказал. Сослался на то, что пострадавший до сих пор находится в слишком возбужденном состоянии. Тогда тот, опечалившись, говорит: «В таком случае передайте своему братишке от меня привет, пусть о нас не беспокоится и бережет свое здоровье!..»

Хида прикусил губу. От своих собственных слов у него защемило сердце. Этот обездоленный, по всей видимости, прозябающий без работы человек — как красиво и как достойно он говорил! И при этом с трудом сдерживал обиду на то, что старший брат Ёдзо обращался к нему с откровенно презрительной усмешкой!

— Надо было бы встретиться. Ненавижу, когда лезут не в свое дело, — Ёдзо разглядывал правую ладонь. Хида качнул свое крупное тело.

— Все-таки лучше не встречаться. Не стоит завязывать с ним знакомство. Он, кстати, уже уехал обратно в Токио. Твой брат проводил его до станции и там вручил ему, как знак соболезнования, двести йен. Да еще взял расписку, что тот не имеет никаких претензий.

— Ну, пройдоха! — Косугэ выпятил нижнюю тонкую губу. — Всего лишь двести йен! Грандиозно!

Хида недовольно насупился, его круглое лицо маслянисто лоснилось при свете вспыхивающих углей. Они страшно боятся, что кто-то охладит их пыл. Поэтому, когда их собеседник приходит в восторг, они, в свою очередь, относятся к нему с пониманием. И даже вовсю стараются подладиться под его тон. У них на этот счет существует молчаливое соглашение. Сейчас Косугэ это соглашение нарушил. Он и не подозревал, что Хида на самом деле так сильно растроган. Для него слова Хиды прозвучали как обыкновенные пересуды — мол, малодушие этого парня кого угодно вывело бы из себя, и, воспользовавшись его слабостью, старший брат Ёдзо поступил вполне по-братски.

Хида прошелся по комнате и, приблизившись к изголовью кровати Ёдзо, прижался носом к стеклянной двери.

— Этот человек — герой, — сказал он, глядя на море под нависшими серыми тучами. — И не потому, что старший брат Ёдзо обвел его вокруг пальца. Дело не в этом. Его величие в той красоте, что рождается в душе смирившегося человека. Сегодня утром состоялась кремация, и он уехал в полном одиночестве, обнимая руками урну с пеплом! У меня все время перед глазами, как он, с этой урной, едет в поезде…

Косугэ наконец-то понял. Он поспешил тихо вздохнуть.

— Трогательная история…

— Трогательная? Может быть, забавная? — Хида повернулся к Косугэ, но тут же взял себя в руки. — Когда такая история происходит у меня на глазах, я переживаю истинное счастье!

Наконец, решаюсь обнаружить свое лицо. Без этого мне не удастся больше написать ни строчки. Мой рассказ пришел в ужасный беспорядок. Да и сам я нетвердо стою на ногах. Ёдзо мне не удался, Косугэ не удался, Хида не удался. В досаде на мое неискусное перо они парят по своему усмотрению. А я, хватая их за грязные башмаки, кричу: «Подождите! Не улетайте!» Но, как это ни печально, мне уже вряд ли удастся восстановить боевой порядок.

Этот рассказ по своей сути не может вызывать интереса. Он — всего лишь череда поз. И сколько ни пиши — одну страницу или сотню — разницы нет никакой. Но я сознавал это с самого начала. И все-таки был уверен, что в конце концов из-под моего пера выйдет хоть что-нибудь стоящее. Считайте меня самонадеянным. Но разве самонадеянность препятствует тому, чтобы в моем рассказе нашлось хоть что-нибудь ценное? Впадая в отчаяние от собственного вдохновенно-зловонного стиля, я выдавливал из себя, там и сям выворачиваясь наизнанку, хоть что-нибудь, хоть что-нибудь… Между тем я начал мало-помалу костенеть. Издыхать… Только наивный человек может написать рассказ. «Из прекрасных чувств делается плохая литература». Какая чушь! Пусть эти слова гибнут по высшему разряду! Надо уметь восхищаться, чтобы писать рассказы. Если каждое слово, каждая фраза, переливаясь бесчисленным множеством смыслов, отражается в твоей душе, сломай перо и выброси его подальше! Будь же снисходительным!.. Отрешись от мыслей и желаний…

Поздно вечером палату посетил старший брат Ёдзо. Ёдзо, Хида и Косугэ развлекались тем, что играли в карты. Вчера, когда брат в первый раз входил сюда, они тоже играли в карты. Но это не значит, что они все дни напролет режутся в карты. Напротив, они ненавидят карточные игры. Они бы ни за что не взяли карты в руки, если б не было так скучно. Они вообще избегают игрищ, в которых нет возможности проявить свою индивидуальность. Вот фокусы они любят. И охотно демонстрируют карточные фокусы собственного изобретения. И нарочно выдают секрет. Ради смеха. У них еще есть в запасе. Например, кто-нибудь выкладывает карту, требуется ее угадать. «Дама пик». «Бубновый валет». Каждый называет первое, что придет ему в голову. Открывают карту. Вероятность угадать ничтожна, но, думают они, должно же когда-нибудь повезти! Сколько тогда будет радости!.. Короче говоря, они не любят продолжительных состязаний. «Орел или решка?» — вот что им по душе: мгновенный розыгрыш. Поэтому если они и берут в руки карты, то уже минут через десять бросают игру. Итак, за целый день всего лишь десять минут. И надо же было так случиться, что брат Ёдзо уже второй раз попадал именно в этот промежуток времени!

Брат, войдя в палату, нахмурился. Целыми днями, как ни в чем не бывало, дуются в карты, — по ошибке подумал он. В нашей жизни такого рода злоключения не редкость. Однажды Ёдзо уже испытал нечто подобное. Это было в художественном училище. Как-то раз на занятии по французскому языку он трижды зевнул и всякий раз, зевая, встречался тазами с преподавателем. Это было всего лишь три раза. Но на третий раз старенький профессор, известный в Японии специалист, не выдержал и громко сказал: «Вы только и делаете, что зеваете на моих занятиях! Успели в течение часа зевнуть сто раз!» Преподавателю эта цифра должна была казаться вполне правдоподобной.

Теперь посмотрим, чего я достиг, отрешившись от мыслей и желаний. Пишу по-прежнему вяло и растянуто. Мне никак не удается восстановить боевой порядок. Наивное сочинительство — этот плацдарм для меня по-прежнему недостижим. Если так пойдет дальше, во что превратится мой рассказ? Попробую перечитать все с самого начала…

Я описываю приморскую лечебницу. Она расположена в дивном месте. К тому же нельзя сказать, чтобы все обитающие в ней люди поголовно были злодеями. По крайней мере, три молодых человека— о! — это настоящие герои! Настоящие. Плевать я хотел на всякие там мудреные доказательства. Я и без них сумею отстоять этих трех парней. Ладно, решено! Уж так и быть. Больше ни слова!..

Брат небрежно поздоровался со всеми. Потом он что-то шепнул Хиде на ухо. Тот, кивнув в ответ, подмигнул Косугэ и Мано. Дожидаясь, пока они выйдут, брат сказал:

— Как здесь сумрачно!

— Да, в этой лечебнице нет ни одной яркой лампы. Присядешь? — предложил Ёдзо, первым усаживаясь на диван.

— М-да… — брат не стал садиться. Поглядывая на тусклую лампу, он озабоченно расхаживал по тесной палате.

— Кое-как удалось все уладить.

— Спасибо, — промямлил Ёдзо, склонив голову.

— У меня нет никаких задних мыслей, но, думаю, сейчас возвращаться домой было бы с твоей стороны опрометчиво, — сказал брат. На нем сегодня не было хакама, а у черного хаори[47]почему-то отсутствовал шнур.

— Конечно, я постараюсь сделать все, что в моих силах, но и тебе не мешало бы отправить старику успокоительное письмо. Я понимаю, что вам все нипочем, и все же происшедшее заставило всех поволноваться.

Ёдзо ничего не ответил. Он взял из колоды, рассыпанной по дивану, карту и принялся ее внимательно разглядывать.

— Не хочешь— не посылай… Послезавтра я иду в полицию. Они нарочно продлили следствие. Сегодня меня и Хиду допрашивали в качестве свидетелей. Когда меня спросили о твоем обычном поведении, я ответил, что ты всегда отличался тихим нравом. Потом они еще спросили, не было ли чего подозрительного в твоем умонастроении. Я ответил, что ничего особенного не замечал.

Брат перестал кружить по комнате и, подойдя к хибати, вытянул свои большие руки над горящими углями. Ёдзо показалось, что руки у него дрожат.

— Еще спросили насчет той женщины. Я сказал, что совсем не знаю ее. Хида говорит, что ему задавали примерно те же вопросы. Ответы наши вроде бы совпадают. Я и тебе советую говорить все как есть.

Ёдзо хорошо понимал, что имеет в виду брат. Тем не менее он изобразил недоумение.

— Не говори ничего лишнего. Отвечай только на поставленные вопросы.

— Неужели дойдет до суда… — еле слышно пробурчал Ёдзо, водя указательным пальцем правой руки по краю карты.

— Не знаю, этого я не знаю! — сказал, растягивая слова, брат. — В любом случае приготовься к тому, что тебя продержат четыре-пять дней в участке. Послезавтра утром я зайду за тобой. Пойдем в участок вместе.

Некоторое время брат молчал, глядя на тлеющие угли. Слышно было, как звенит за окном капель и ухают волны.

— Пусть то, что произошло, останется в прошлом, — вдруг сказал он, после чего заговорил уже свободнее, как ни в чем не бывало. — Теперь тебе в первую очередь надо подумать о своем будущем. Мы не так уж богаты. В этом году страшный неурожай. Тебе бесполезно что-либо объяснять, но наш банк, к несчастью, того и гляди лопнет. Ты, конечно, будешь надо мной смеяться, но я полагаю, что даже человек искусства должен прежде всего позаботиться о том, чтобы обеспечить свое существование. Надо приложить усилия, чтобы возродиться… Ну ладно, я пойду. Будет лучше, если и Хида, и Косугэ переночуют у меня в гостинице. Негоже каждый вечер устраивать здесь бардак!

— Хорошие у меня друзья?

Ёдзо лежал, нарочно повернувшись к Мано спиной. Отныне Мано, как раньше, спала на диване.

— Да… Я разговаривала с господином Косугэ, — Мано тихо заворочалась. — Он очень интересный человек.

— Он еще молод. У нас с ним разница в три года, значит, ему двадцать два. Столько же, сколько было бы сейчас моему покойному младшему брату. Плохо, что он подражает одним моим недостаткам. Вот Хида — умница. Он уже вполне самоутвердился! — немного помолчав, Ёдзо продолжил, понизив голос: — Я все пытаюсь себя как-то утешить. Мы ведь изо всех сил стараемся подладиться друг под друга. Нам не занимать мужества, но перед самими собой мы дрожим от страха! Это ужасно!

Мано молчала.

— Я могу, если хотите, рассказать вам о той женщине, — сказал Ёдзо, намеренно растягивая слова. Он по-прежнему лежал к Мано спиной.

Когда Ёдзо испытывал смущение и не знал, как от него избавиться, он имел прискорбную привычку с отчаянным безрассудством доводить свое смущение до предела.

— В сущности, нелепая история, — не дождавшись от Мано ответа, начал говорить Ёдзо. — Наверное, кто-нибудь уже успел вам рассказать. Ее звали Соно. Работала в баре на Гиндзе. По правде сказать, я был в этом баре всего-то три или четыре раза. Ни Хида, ни Косугэ ничего о ней не знали. И я им ничего не рассказывал… — может, лучше на этом остановиться? — Нелепая история! На самоубийство ее толкнули тяготы жизни. До последней минуты, перед самой смертью, мы думали, должно быть, о совершенно разных вещах. Уже приготовившись броситься в море, Соно вдруг сказала: «Ты так похож на моего учителя!» Они состояли в незаконном браке. Два-три года назад ее муж работал учителем в младших классах. Мне почему-то хотелось умереть вместе с ней… Все-таки, наверное, я любил ее… — его словам уже нельзя верить: почему-то они совершенно не умеют рассказывать о себе. — Вдобавок все это время я участвовал в революционной работе. Расклеивал листовки, организовывал демонстрации, короче, занимался вещами, вовсе мне не свойственными. Ломал комедию. И при этом страшно страдал. Прослыть прогрессивно мыслящим человеком — вот что меня прельщало! И это все, никакого подлинного соучастия. Но что бы то ни было, меня, кажется, ждет полное крушение. Вероятно, совсем скоро я стану нищим. Если семья моя прогорит, мне даже не на что будет есть. Я же не умею ничего делать! Ну, да ладно, нищим так нищим! — О, это страшное несчастье, говорить, говорить без умолку, отдавая себе отчет, что ты лжешь, что ты завираешься!.. — Я верю в судьбу. И не рыпаюсь. На самом деле я хочу лишь одного — рисовать картины. Безумно хочу рисовать! — он рассмеялся, почесывая голову. — Если бы только я умел рисовать…

Итак, «если бы я умел рисовать!» — сказал он. Сказал, рассмеявшись. Молодые люди не скажут ни слова всерьез. Они смеются, чтобы не обнаружить свои мысли.

Наступил рассвет. На небе не было ни облачка. Выпавший вчера снег почти весь уже стаял, и только под сенью сосен да по углам каменной лестницы виднелись еще пятна мышиного цвета. На море лежал густой туман, и сквозь непроницаемую пелену доносился лишь рокот рыболовецких судов.

Рано утром палату Ёдзо посетил директор. Тщательно осмотрев Ёдзо, он сказал, моргая маленькими глазками за стеклами очков:

— Ну, все в порядке. Однако будьте осторожны! Я и в полиции предупредил. Еще рано говорить о полном выздоровлении. Мано, уже можно отклеить пластырь.

Мано немедленно принялась снимать марлю. Раны зажили. Даже струпья, спадая, оставляли лишь розовые пятна.

— Прошу прощения, но хотелось бы надеяться, что случившееся послужит вам уроком на будущее… — сказал директор и устремил смущенный взор в сторону моря. Ёдзо тоже почему-то чувствовал себя неловко. Не вставая с постели, он надел кимоно.

Внезапно раздался взрыв оглушительного хохота, распахнулась дверь, и в палату буквально ввалились Хида и Косугэ. Они обменялись со всеми приветствиями. Директор, пожелав им доброго утра, сказал, запинаясь:

— Сегодня последний день. Всякий раз грустно расставаться.

Когда директор ушел, Косугэ первым открыл рот:

— Какая учтивость! Вылитый осьминог! — их занимают человеческие лица. По лицу они судят о внутренних качествах человека.

— В столовой висит его портрет. Вся грудь в орденах.

— Ужасная мазня, — бросил Хида и вышел на веранду. Сегодня он был одет в кимоно из добротной светло-коричневой ткани, одолженное у брата Ёдзо. Он уселся на веранде в кресло, удобно устроив затылок.

— Посмотришь на Хиду со стороны, ни дать ни взять — гениальный художник! — сказал Косугэ, выходя вслед за ним на веранду.

— Эй, Ёдзо, а не переброситься ли нам в картишки?

Они вынесли на веранду стулья и приступили втроем к какой-то бесцельной игре. В самый разгар игры Косугэ сердито пробурчал:

— Гляди, как Хида разважничался!

— Болван! На себя посмотри! Что за ужимки!

Они дружно захихикали и украдкой посмотрели в сторону соседней веранды. Там, лежа на шезлонгах, принимали солнечные ванны пациентки из первой и второй палаты. Увидев, что они оказались в центре внимания, девушки, зардевшись, рассмеялись.

— Опять полное поражение! И кто бы мог подумать!..

Косугэ, широко разинув рот, подмигнул Ёдзо. Все трое с удовольствием расхохотались. Они частенько разыгрывают эту комедию. «Не переброситься ли нам в картишки?» — спрашивает Косугэ, и Ёдзо с Хидой мгновенно разгадывают намек. Им хорошо известно, как будут развиваться события вплоть до того момента, когда опустится занавес. Завидев декорации, прекрасно воспроизводящие природу, они почему-то почитают своим долгом затеять какое-нибудь представление. Может быть, чтобы лучше запомнить? На этот раз декорацией послужило утреннее море. Но смех их дал начало чрезвычайному происшествию, которого даже они не могли предугадать. Старшая медсестра устроила Мано нагоняй. Не прошло и пяти минут, как Мано вызвали в ординаторскую к старшей медсестре, и она получила суровый выговор за нарушение тишины. Готовая разрыдаться, Мано выбежала из ординаторской и поспешила сообщить о случившемся друзьям, которые, бросив карты, бездельничали в палате.

Они тут же впали в гнетущее уныние и долгое время только посматривали друг на друга. Зов действительности, издевательски подхихикивая, сокрушил их упоительный фарс. А это для них почти смертельно.

— Ничего страшного, — сказала Мано, желая их приободрить. — В этом отделении нет ни одного тяжелобольного, и, между прочим, давеча матушка из второй палаты, встретив меня в коридоре, сказала: «Хорошо, что у вас здесь так весело!» Она, честное слово, была очень довольна. «Ваши разговоры так нас с дочерью развеселили!» — вот что она сказала. Так что все в порядке, не беспокойтесь!

— Ну нет! — сказал Косугэ, поднимаясь с дивана. — Мы не можем этого так оставлять. По нашей вине вас подвергли оскорблению. Эта старшая медсестра, почему она не обратилась непосредственно к нам? Ведите ее сюда! Если ее не устраивает наше присутствие, мы сейчас же оставим эту больницу. За нами дело не станет!

В этот момент все трое и в самом деле были полны решимости немедленно оставить лечебницу. Ёдзо особенно живо вообразил, как они вчетвером, сидя в автомобиле, беззаботно катят вдоль побережья.

Хида, также поднявшись с дивана, сказал:

— Может быть, все вместе нагрянем к старшей медсестре? Что за дурь! Разве мы заслужили брань?

— Прочь отсюда! — Косугэ пнул ногой дверь. — В этой захудалой больнице с тоски можно сдохнуть! Пусть себе бранится. Дело не в этом, а в том, почему она себе это позволяет. Она, как пить дать, держит нас за малолетних хулиганов. По ее мнению, мы — типичная золотая молодежь с куриными мозгами и буржуазным душком.

Кончив говорить, он опять, сильнее, пнул ногой дверь. После чего, не в силах сдерживать смех, прыснул.

Ёдзо шумно повалился на кровать.

— В таком случае мне самое время вступить в стан бледноликих поборников всеобщей любви! Ну ладно, хватит!..

От этих диких оскорблений у них еще сильнее вскипает кровь, но, тут же впадая в тоску, они пытаются превратить все в шутку.

Но Мано сохраняла серьезность. Она стояла у двери, сердито поджав губы и заложив руки за спину.

— Так оно и есть, — сказала она. — Это слишком! Сама же на ночь глядя собирает у себя в ординаторской сестер, они там играют в карты, галдят…

— Точно! — буркнул Ёдзо. — За полночь визжат на всю больницу. Наверно, от большого ума!..

Он поднял один лист из брошенной у изголовья пачки и, продолжая лежать на спине, принялся рисовать.

— Она сама поступает дурно, поэтому и за другими не признает ничего хорошего. Ходят слухи, что старшая медсестра — любовница директора лечебницы.

— Неужели? Ну, это как раз делает ей честь! — развеселился Косугэ. Ведь чью-либо дурную славу почитают они за добродетель. Они видят в этом нечто обнадеживающее. — Должно быть, она прельстилась его орденами!

— Я знаю, она никогда не поверит, что вы можете смеяться, говоря о вещах, в которых нет ничего предосудительного! Не обращайте внимания, шумите, сколько вам угодно! Ничего страшного, к тому же сегодня ваш последний день здесь. Никто не имеет права ругать таких благовоспитанных людей! — прикрыв лицо рукой, Мано беззвучно разрыдалась. Вся в слезах она отворила дверь.

Хида, остановив ее, зашептал:

— Не надо ходить к старшей медсестре. Бросьте! Ведь ничего страшного не произошло!

Не отнимая рук от лица, Мано кивнула несколько раз и вышла в коридор.

— Тоже еще борец за справедливость! — усмехнулся Косугэ, когда Мано вышла, и присел на диван. — Расплакалась! Вошла в раж от своих собственных слов. Говорит вроде бы вполне здравые вещи, но — баба есть баба!..

— Да она тронутая! — Хида кружил по тесной палате. — Мне сразу показалось, что она малость того. Чудачка! Я даже испугался, когда она вдруг, рыдая, бросилась вон. Неужели и в самом деле пошла к старшей медсестре?

— Не думаю, — сказал Ёдзо, сохраняя на лице невозмутимость, и бросил в сторону Косугэ изрисованный лист.

— Портрет старшей медсестры? — захохотал Косугэ.

— Покажи! — Хида стоя заглянул в рисунок. — Ведьма! Настоящий шедевр. И что, похожа?

— Одно лицо! Она как-то раз заходила вместе с директором в палату. Ловко получилось! Дай-ка карандаш! — Косугэ взял у Ёдзо карандаш и начал дорисовывать. — Вот отсюда у нее растут рога. Теперь совсем похоже! Давайте приклеим на дверь ординаторской!

— Пойдемте лучше гулять! — Ёдзо встал с кровати и, потягиваясь, еле слышно прошептал: «Великий карикатурист!»

Великий карикатурист. Наконец-то и я пресытился. Станет ли этот рассказ массовым чтивом? В нем есть один эпизод, который мог бы служить лекарством моим расшатанным нервам, да и вашим, пожалуй, столь же расшатанным нервам, господа, — но и он получился излишне слащавым. Если мой рассказ станет классическим — о, я, должно быть, сошел с ума! — для вас, господа, все эти мои комментарии будут только досадной помехой. Вы будете до хрипоты доказывать, что это — шедевр, на свой лад истолковывая даже то, что сам автор отчаялся понять. Выдающийся писатель счастлив только после смерти. Влачащий свои дни безмозглый писака, в поте лица стараясь добиться того, чтобы его произведение полюбилось многочисленным читателям, тратит свои силы на комментарии, бьющие мимо цели. А в результате получается жалкая книга, сплошь состоящая из комментариев. «Идите восвояси!» — нет, так отбрыкиваться у меня не хватит духа… Увы, стать хорошим писателем мне, как видно, не суждено. Я слишком слащав. Да-да! Мне удалось сделать величайшее открытие: я до глубины души поражен слащавостью! Но именно слащавость дает мне краткую передышку. Впрочем, теперь уже все равно. Пусть будет, что будет. Даже цветы шутовства — и те, что там ни говори, увяли. Мало того, увяли безобразно, подло, гадко. Жажда достичь совершенства. Соблазн создать шедевр. «Довольно! Чудотворец ты, что ли?»

Мано прокралась в бельевую. Ей хотелось наплакаться вдосталь, от души. Но бурные рыдания не получились. Она посмотрела в зеркало, утерла слезы, поправила прическу и отправилась в столовую за вторым завтраком.

В столовой за столом у самого входа сидел, скучая в одиночестве, студент из шестой палаты. Перед ним стояла пустая суповая тарелка. Увидев Мано, он улыбнулся.

— Ваш подопечный, кажется, уже совсем выздоровел?

Мано остановилась.

— Да, — ответила она, крепко ухватившись за край стола, — уже болтает без умолку и нас смешит.

— Это хорошо. Говорят, он художник?

— Да. Постоянно твердит, что хочет нарисовать прекрасную картину, — заговорив, Мано покраснела до самых кончиков ушей. — Он очень серьезный человек. И именно оттого, что он серьезный… оттого, что он серьезный, он так сильно страдает.

— Конечно, конечно! — горячо согласился студент, в свою очередь покраснев.

Студенту в скором времени предстояло выписываться из лечебницы, поэтому он делался все более великодушным.

Ну, как вам эта слащавость? Господа, верно, гнушаются подобными женщинами? Сволочи! Смейтесь, сколько вам угодно, над моей отсталостью! Вот уже и передышка приводит меня в замешательство. Ни одной женщины не могу я полюбить без комментариев. Дурак, даже отдыхая, способен наломать дров.

— Вон она, та скала!

Ёдзо показал пальцем на высокую плоскую скалу, виднеющуюся в просветах между безлистных ветвей грушевых деревьев. В складках скалы кое-где еще белел вчерашний снег.

— Вот оттуда я и сиганул, — сказал Ёдзо, в шутку выпучив глаза.

Косугэ промолчал. Действительно ли он, говоря об этом, сохраняет спокойствие? — пытался он заглянуть в душу Ёдзо. Нет, вовсе Ёдзо не был спокоен, но он уже овладел искусством сохранять невозмутимость.

— Может быть, вернемся? — сказал Хида, засучивая рукава кимоно.

Перевалив через песчаные дюны, они продолжили путь. На неподвижной морской глади белесым пятном отражалось полуденное солнце.

Ёдзо швырнул в море камешек.

— Дух захватывает! Стоит только броситься туда, и нет больше никаких проблем. Все уже тогда едино — долги, академия, родина, совесть, искусство, стыд, марксизм, что там еще — друзья, деревья, цветы… Осознав это, я прямо там, на краю скалы, рассмеялся. Ведь, правда же, дух захватывает!

Чтобы скрыть волнение, Косугэ принялся подбирать ракушки.

— Не искушай! — сказал Хида, с усилием засмеявшись. — Дурная привычка!

Ёдзо подхватил его смех. Звук их шагов наполнял слух приятным шумом.

— Не сердись. Я, конечно же, преувеличиваю, — Ёдзо шел бок о бок с Хидой. — Знаешь, где правда? В том, что она сказала перед тем, как броситься в море.

Косугэ нарочно шел от них в некотором отдалении, лукаво прищурив горящие любопытством глаза.

— До сих пор ее слова стоят у меня в ушах. «Поговорить бы сейчас на языке моей деревни!» — вот что она сказала. Она ведь родом из южных провинций.

— Не может быть! По мне, это слишком уж красиво.

— Да нет же, даю честное слово. Это как раз очень на нее похоже.

На песке лежало поднятое на берег большое рыболовецкое судно. Сбоку валялись две дивные корзины для рыбы, по семь-восемь сяку в диаметре. Косугэ с силой швырнул горсть собранных ракушек в темный борт судна.

У всех троих от смущения перехватило дыхание. Если бы молчание продлилось еще минуту, кто знает, не ринулись бы они с легким сердцем в морскую пучину?

Внезапно Косугэ закричал:

— Смотрите! Смотрите! — он показал пальцем вперед в сторону береговой полосы. — Первая и вторая палаты!

Навстречу им медленно шли две девушки, держа над собой не по сезону белые зонтики.

— Какая удача! — у Ёдзо точно камень с души свалился.

— Заговорим с ними? — Косугэ, подняв ногу, смахнул с ботинка песок и заглянул в лицо Ёдзо. Точно ожидая приказа «по коням!».

— Перестань! Перестань! — сделав строгое лицо, Хида схватил Косугэ за плечо.

Зонтики остановились. Некоторое время девушки совещались между собой, потом круто развернулись к ним спиной и пошли, как прежде, медленным шагом.

— Догоним? — теперь уже и Ёдзо пришел в радостное возбуждение. Но он заметил, как у Хиды по лицу пробежала тень.

— Да бросьте вы!

Невыносимая тоска овладела Хидой. Он, как никогда прежде, отчетливо ощутил, что уже оскудела кровь в его жилах и непреодолимая пропасть пролегла между ним и его двумя друзьями. «Жизнь берет свое», — подумал он. А жизнь его не баловала.

— Однако что тут плохого? — Косугэ на европейский манер пожал плечами. Он пытался хоть как-то исправить положение. — Завидев нас, гуляющих, они не смогли противиться естественному влечению. Что делать — молодость! Бедняжки, они совсем смутились! Смотрите, поднимает ракушку! С меня обезьянничает!

Хида, отогнав тоскливые мысли, улыбнулся. Во взгляде Ёдзо он прочел просьбу о прощении. Оба покраснели. Все им понятно. Их души исполнены взаимного соболезнования. Они жалеют немощных.

Трое друзей, овеваемые мягким морским ветром, шагали, глядя на далекие зонтики.

…А там, в тени белого здания лечебницы, стоит Мано и ждет их возвращения. Прислонившись к тонкому столбу ворот, она приставила ко лбу ладонь, защищая глаза от слепящего света.

В эту последнюю ночь Мано была в ударе. Уже улегшись в постель, она все рассказывала о своей смиренной семье и своих замечательных предках. Ёдзо с наступлением ночи делался все более и более угрюмым. Повернувшись к Мано спиной, он отвечал невпопад, мысли его были далеко.

Вскоре Мано перешла к рассказу о том, откуда у нее над глазом шрам.

— Когда мне было три года, — ей хотелось начать как бы ненароком, но ничего не получилось. Слова застряли в горле, — я опрокинула на себя лампу и обожглась. Обидно до ужаса! К тому времени, когда я поступила в начальные классы, шрам делался все больше и больше. Мои школьные товарищи обозвали меня «светлячком», — она перевела дыхание. — В то время я постоянно мечтала о мести. Честное слово! Хотела как-нибудь прославиться, — она рассмеялась. — Как это глупо! Разве можно прославиться по своему желанию? Лучше было бы просто надеть очки. Под очками этот шрам не так бросается в глаза.

— Перестаньте, как раз это было бы глупо! — Ёдзо, как будто рассердившись, прикусил губу. У него сохранилась старая привычка быть безжалостным к женщине, которую любишь. — И так нормально, совсем не заметно. Давайте-ка спать. Завтра рано вставать.

Мано молчала. Завтра они расстанутся. Увы, друг другу чужие. Стыдись! Стыдись! Имей свою собственную гордость! Она кашлянула, тяжело вздохнула, затем шумно заворочалась.

Ёдзо сделал вид, что ничего не замечает. Его раздумья не укладывались в слова.

А мы лучше прислушаемся к шуму волн и крикам чаек. Вспомним, как прошли эти четыре дня… Вот что должен сказать всякий, кто называет себя приверженцем реализма. «Эти четыре дня, — скажет он, — сильно смахивают на карикатуру». Ну что ж, у меня на это готов ответ. Разве не карикатура то, что моя рукопись служила, как видно, подставкой для чайника на столе редактора и вернулась ко мне с большим черным прожженным пятном? И то, как я в смятении чувств выпытывал у моей жены ее темное прошлое, — тоже ведь карикатура. И то, как я, приподняв занавеску, входил в ломбард и при этом поправлял воротник, стараясь придать себе приличный вид в надежде скрыть свою нищету, — это тоже, конечно же, карикатура. Мы все влачим карикатурную жизнь. Человек, задавленный этакой реальностью, вынужден демонстрировать свое долготерпение. И тот из вас, кто этого не понимает, навек останется мне чужим. Пускай карикатура, но карикатура, хорошо исполненная. Жизнь как она есть. О, как это было давно! С тоскливой завистью вспоминаю я эти четыре дня, в которые было вложено так много сострадания. Всего-то четыре дня, а воспоминание о них дороже пяти-десяти лет жизни. Дороже, чем вся жизнь.

Послышалось ровное дыхание уснувшей Мано. Ёдзо не мог побороть клокочущих дум. Но когда он, поворачиваясь в сторону Мано, развернул свое длинное тело, чей-то голос шепнул ему на ухо: «Остановись! Не предавай доверчивость светлячка!»

Еще только забрезжил рассвет, когда они встали. Сегодня Ёдзо выписывается из больницы. Я со страхом ожидал, когда этот день наступит. Наверное, всем бумагомарателям присуща сентиментальность. Сочиняя этот рассказ, я хотел спасти Ёдзо. Нет, я хотел выпустить на волю эту грязную лису, не сумевшую превратиться в Байрона. Вот о чем, измучившись, я тайно молился. Однако чем ближе становился этот день, тем яснее я понимал, что совершил невиданное доселе по дикости нападение исподтишка на Ёдзо и на самого себя. Мой рассказ потерпел поражение. Ни взлета у меня не получилось, ни высвобождения. Я слишком уж заботился о стиле. Рассказ от этого сделался только еще более непотребным. Я наговорил многое из того, о чем стоило умолчать. Между тем действительно важные обстоятельства я, как мне кажется, по большей части упустил. Это прозвучит как очередное кокетство, но, если мне суждена долгая жизнь и, предположим, через несколько лет мне в руки попадется этот рассказ, в каком жалком виде я предстану перед самим собой! Не дочитав и одной страницы, содрогаясь от неодолимой ненависти к себе, я, должно быть, упрячу подальше этот пук бумаг. Уже сейчас у меня нет сил перечитывать то, что я понаписал.

Писатель не должен выставлять себя на всеобщее обозрение! Иначе поражение неминуемо. Люди с красивой душой пишут плохие книги. Я уже в третий раз повторяю эти слова. Звучит убедительно.

Я несведущ в литературе… Что, если все переделать заново? Как вы считаете, с какого места мне следует приступить?

Может быть, я сам не что иное, как воплощение хаоса и самолюбия. И этот рассказ — не что иное… Ну, почему я так спешу из всего извлечь какой-нибудь вывод? Каждую свою мысль во что бы то ни стало додумывать до конца — от кого, скажите, перенял я эту убогую привычку?

Продолжим. Опишу-ка я последнее утро в «Сосновом бору». Быть по сему!

Мано повела Ёдзо в окрестные горы показать открывавшийся оттуда живописный вид.

— Там необыкновенно красиво! В этот час Фудзи видна как на ладони.

Надев гэта, они вышли в сад за лечебницей. Ёдзо повязал вокруг шеи черный шерстяной шарф, Мано поверх халата накинула хаори с узором из сосновых игл и закуталась в красную шаль, почти упрятав в ней свое личико. В северной части сада круто поднимался вверх высокий утес из красной глины, к нему была приставлена узкая железная лесенка. Мано первая проворно взобралась по ней.

В горах густо растущие пожелтевшие травы были сплошь покрыты росой.

Мано, выдыхая белый пар, согрела пальцы и почти бегом взобралась по горной тропе. Тропа излучисто вилась по пологому склону. Ёдзо следовал за девушкой, ступая по росе. Вдохнув холодного воздуха, он весело свистнул. Безлюдные горы. Можно делать все, что угодно. Но он не хотел, чтобы в душу Мано закрались дурные опасения.

Они спустились в низину. И здесь все густо заросло сухим мискантом. Мано остановилась. Ёдзо тоже остановился в пяти-шести шагах от нее. Неподалеку виднелась палатка из белой парусины.

Мано показала на палатку пальцем.

— А это солярий, — сказала она, — те, кто не тяжело болен, приходят сюда и, раздевшись догола, принимают солнечные ванны. Там и сейчас кто-нибудь есть…

Парусина была усеяна каплями росы.

— Поднимемся наверх?

Ёдзо, сам не зная почему, испытывал беспокойство.

Мано пустилась в путь. Ёдзо следовал за ней. Они вступили на узкую аллею, устланную сосновыми иглами. Притомившись, оба замедлили шаг.

Ёдзо, тяжело дыша, заговорил громким голосом:

— Ты здесь будешь встречать Новый год?

— Нет, хочу поехать в Токио, — ответила Мано так же громко, но не оборачиваясь.

— Тогда заходи ко мне в гости. Косугэ и Хида бывают у меня чуть ли не каждый день. Надеюсь, мне не придется встречать Новый год в тюрьме. Все как-нибудь уладится.

Он даже сумел вообразить дотоле невиданное жизнерадостное лицо смеющегося прокурора.

На этом завершить! Старые мастера всегда завершают повествование на такой многозначительной ноте. Однако и Ёдзо, и я, да, пожалуй, и вы, господа, уже сыты по горло такого рода лживыми утешениями. Нам все равно, что Новый год, что тюрьма, что прокурор. Разве нас по ходу этого рассказа заботил какой-то там прокурор? Все, чего мы желали, — это дойти до вершины. Что там есть? Что там может быть? Туда были устремлены все наши робкие надежды.

И вот они всходят на вершину… Это всего лишь утрамбованная площадка из красной глины в десять цубо. Посередине стоит круглая приземистая беседка, и даже дорожки, как в саду, выложены камнями. Все было покрыто росой.

— Как жалко! Фудзи не видно! — воскликнула Мано, у которой нос сделался ярко-красным. — Обычно она видна очень хорошо, вон там!

Она показала на облака, застилавшие небо на востоке. Солнце еще не взошло. Разорванные облака необычного цвета, клубясь, застывали и, застыв, вновь медленно протекали…

— Какая красота!

Легкий ветерок овевал щеки.

Ёдзо посмотрел вниз на далекое море. Прямо из-под ног уходил крутой обрыв, а там, внизу, можно было различить остров Эносиму, казавшийся совсем маленьким. На дне густого тумана колыхалось море.

И вот тогда… нет, на этом все кончилось.

Обратный ход

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Бабочки

Он не старик. Ему совсем недавно исполнилось двадцать пять. И все-таки он старик. Старик, для которого каждый год прожитой жизни может быть засчитан за три, если не больше. Дважды он пытался покончить с собой. Один раз вместе с любовницей. Трижды его сажали за решетку. Как политического преступника. Он не смог продать ни одного своего рассказа, но написал больше ста. И все не всерьез. Так, плетение словес. До сих пор только при двух обстоятельствах волновалась его чахлая грудь и покрывались румянцем впалые щеки — когда он пьянствовал и когда, разглядывая женщин, давал волю безудержным фантазиям. И даже не в тот момент, когда он это делал, а когда вспоминал об этом. Чахлая грудь и впалые щеки — это правда. Старик сегодня умер. В его долгой жизни правдой были только рождение и смерть, все остальное — вранье. До самого своего смертного часа он лгал.

Вот он прикован к постели. Болезнь его — от беспутной жизни. У него было достаточно денег, чтобы жить, ни в чем не нуждаясь. Но на кутежи их не хватало. Он не жалел о том, что скоро умрет. Он не понимал как можно жить, с трудом сводя концы с концами.

Обычно люди, когда приближается их смертный час, разглядывают свои ладони, рассеянно озираются, ловя взгляды близких, а этот старик чаще всего лежал с закрытыми глазами. Лежал тихо, занимаясь только одним — сначала он плотно сжимал веки, потом, медленно приоткрыв глаза, начинал часто-часто моргать. Он говорил, что тогда перед ним возникают бабочки. Зеленые, черные, белые, желтые, лиловые, голубые… Сотни, тысячи бабочек стайками порхают над его головой. Он нарочно говорил так. Дымкой из бабочек подернуты дали. Шорох миллионов крылышек напоминает гуд полуденных слепней. Бабочки бьются насмерть. Дождем падают вниз — пыльца, оторванные лапки, глаза, усики, длинные язычки…

Старику сказали: «Можешь есть все, что душе угодно», и он ответил: «Хочу бобовой каши». Когда ему было восемнадцать, он написал свой первый рассказ — об умирающем старике, который бормотал: «Хочу бобовой каши».

Ему приготовили бобовую кашу. Бобовая каша — это когда в рис добавляют вареные мелкие бобы и посыпают все это солью. Такую кашу варили в деревне, где когда-то жил старик. Лежа по-прежнему с запрокинутым лицом и закрытыми глазами, он съел две ложки и сказал: «Довольно». Когда его спросили, не хочет ли он чего-нибудь еще, он усмехнулся и ответил: «Закатиться бы сейчас куда-нибудь». Жена старика, добрая, смышленая — даром что необразованная — молодая и красивая женщина, оглянувшись на выстроившихся у ложа родственников, покраснела — вряд ли от ревности — и, по-прежнему сжимая в руке ложку, тихо заплакала.

Вор

Было ясно, что в этом году я провалюсь на экзаменах. Тем не менее я пошел их сдавать. Красота тщетных усилий. Она всегда пленяла меня. Утром я поднялся пораньше, сунул руки в рукава студенческой тужурки, которую вот уже год как не надевал, и прошел через высокие большие железные ворота, на верхней перекладине которых сверкал герб — цветок хризантемы[48]. Прошел, боязливо втянув голову в плечи. От ворот начинается аллея гингко. Десять высоких деревьев справа, десять — слева. Когда они покрываются листвой, в аллее становится темновато, будто в туннеле. Но сейчас ветки совершенно голые. Аллея упирается в большое здание, фасад которого облицован красным кирпичом. Там находятся лекционные залы. Я был внутри только один раз, когда сдавал вступительные экзамены. Тогда у меня было такое чувство, будто я в храме. И вот, задрав голову, я снова смотрю на электрические часы на башне. До экзамена остается минут пятнадцать. Дружески поглядывая на бронзовую фигуру отца детективных романов[49], по пологому склону спускаюсь к парку. Раньше на этом месте был сад какого-то помещика. В пруду водятся карпы, сазаны и черепахи. Лет пять тому назад здесь даже жила пара журавлей. В зарослях и сейчас можно наткнуться на змею. Иногда на пруд опускаются, чтобы дать отдых крыльям, перелетные птицы — гуси, дикие утки. Парк совсем крошечный, но кажется огромным. Хитрости садового искусства. На заросшем низкорослым бамбуком берегу пруда я опускаюсь на землю и, прислонившись к старому пню, вытягиваю ноги. За узкой тропинкой громоздятся большие и маленькие причудливых очертаний камни, за ними расстилается водная гладь. Вода, белесо поблескивая под затянутым тучами небом, морщится складками. Положив ногу на ногу, бормочу:

— Я — вор.

По тропинке строем идут студенты. Проходят мимо нескончаемой вереницей, сплошным потоком. Деревенские барчуки. Избранники. Все они, держа перед собой тетради, читают одни и те же тексты, пытаясь вызубрить их наизусть. Достаю из кармана сигареты и сую одну в рот. Нет спичек. Выбрав студентика посмазливее, окликаю его:

— Огонька не найдется?

Студентик, завернутый в зеленоватое пальто, останавливается, не отрываясь от тетради, вынимает изо рта золотистую сигарету и протягивает мне. Затем удаляется расхлябанной походкой, по-прежнему уткнувшись в тетрадь. Надо же, а я думал, что хотя бы в университете я один такой. Прикурив от его золотистой, явно иностранного происхождения сигареты, я медленно поднимаюсь, резко швыряю ее на землю и с отвращением затаптываю каблуком. Потом спокойно иду в экзаменационный зал.

Там уже собралось больше сотни студентов, все они теснятся в задних рядах, никто не решается сесть впереди. Дрейфят — думают, впереди невозможно будет писать свободно. Я с видом отличника усаживаюсь в первом ряду и сижу, попыхивая сигаретой, сжимающие ее пальцы мелко дрожат. У меня нет ни тетрадки под столом, в которую можно было бы заглянуть, ни товарища под боком, с которым можно было бы пошептаться.

Вот в зал, запыхавшись, вбегает краснолицый профессор с толстым портфелем подмышкой. Это лучший в Японии специалист по французской литературе. Сегодня я вижу его впервые. Довольно высокий мужчина, складка между бровями невольно придает его лицу грозное выражение. Говорят, что один из его учеников стал лучшим японским поэтом, а другой — лучшим японским критиком. «А кто станет лучшим прозаиком?» — думаю я, и от этой тайной мысли щеки мои розовеют. Пока профессор пишет на доске задание, студенты за моей спиной тихонько перешептываются — не о науках, о нет, о кризисе в Манчьжурии. На доске несколько строк, начертанных пo-французски. Профессор неуклюже опускается на стул перед кафедрой и явно недовольным голосом произносит:

— С такими заданиями невозможно провалиться, даже если очень захочешь.

Студенты тихонько хихикают. Я тоже улыбаюсь. Затем, пробормотав что-то непонятное по-французски, профессор раскладывает перед собой бумаги и начинает писать.

Я не знаю французского. Поэтому заранее приготовил ответ, которым решил отвечать на любой вопрос: «Флобер — ребенок». Некоторое время я делаю вид, что погружен в размышления, то есть сижу, периодически прикрывая глаза, почесывая в затылке, стряхивая перхоть, рассматривая ногти. Потом беру ручку и принимаюсь писать.

«Флобер — ребенок. Его ученик Мопассан — взрослый человек. Красота искусства — в конечном счете есть красота служения людям. Примириться с этим печальным обстоятельством не удалось Флоберу и вполне удаюсь Мопассану. Флобер загубил свою жизнь, пытаясь смыть с себя позор, который он испытал, когда его первое произведение „Искушение святого Антония“ было разругано критиками. Он трудился, как говорится, в поте лица своего, создавая одно произведение за другим, но так и не сумел составить себе имя, напротив, каждый раз после выхода в свет очередного романа получая новый жестокий удар по своему самолюбию, удар этот растравляв его старые раны, пустота, зияющая в его душе, становилась все больше и больше, и в конце концов он умер. Перед ним все время маячил обманчивый призрак шедевра, его меняла и влекла за собой вечная красота, и в конце концов он не смог спасти не только ни одного ближнего своего, но и самого себя. А вот Бодлер — ребенок. Конец».

Я не стал писать: «Сэнсэй, не проваливайте меня!» Перечитав написанное и не найдя никаких ошибок, поднимаюсь, держа в левой руке пальто и фуражку, а в правой этот исписанный листок бумаги. Отличник, сидящий у меня за спиной, начинает нервничать. Моя спина служит ему заслоном, ветрозащитной полосой. Ах, вот как… На экзаменационном листке этого милого, похожего на кролика юноши стоит имя модного молодого писателя. Испытывая жалость к явно сконфуженной знаменитости, я церемонно кланяюсь неряхе-профессору и отдаю ему свою работу. Тихо ступая, выхожу из экзаменационного зала и с грохотом скатываюсь по лестнице.

Выйдя из здания, юный вор ощущает, что сердце его печально сжимается. Откуда это внезапное уныние? В чем тут причина? Расправив плечи и широко шагая, энергично иду по зажатой двумя рядами деревьев широкой гравиевой дороге. «Наверное, мне просто надо перекусить». В подвальном этаже под аудиторией № 29 есть столовая. Я направляюсь туда.

Столовая переполнена голодными студентами, наружу, извиваясь змеей, выползает длинная очередь, ее хвост достигает аллеи. Здесь можно неплохо пообедать всего за 15 сэнов. Очередь длиной в целый квартал.

— Я вор. И мизантроп, каких мало. Видите ли, прежде художники не убивали людей. Прежде художники не крали. Да ладно, они просто мелкие жулики.

Растолкав студентов, приближаюсь к входу. К двери прикреплен листок бумаги, на нем написано:

«Имеем честь сообщить, что сегодня нашей столовой исполняется три года. По этому случаю вам предлагается угощение с небольшой скидкой».

Блюда, которые продаются со скидкой, выставлены на стеклянных полках тут же у входа. Красные креветки отдыхают под сенью петрушки, рядом красуются разрезанные пополам вареные яйца, на которых кусочками красного желе выложены стилизованные иероглифы «долголетие». Заглядываю в столовую: в черной чаще студентов, угощающихся дешевыми блюдами, ловко лавируя, порхают официантки в белых передниках. Смотри-ка, под потолком — флаги всех стран!

А вот и голубые цветы университетских подвалов, смущенные торговки желудочными таблетками! Что за счастливая встреча! Отпразднуем вместе! Отпразднуем вместе!

Вор медленно, словно опавший сухой листок, вымелся из столовой, выпорхнув на улицу, ввинтился в хвое г змеи и на глазах сгинул.

Дуэль

Я вовсе не собирался подражать Западу. Я и вправду хотел его убить, говорю это без всяких преувеличений. И имел вполне определенный мотив, который не так уж трудно понять. Причем я возненавидел его вовсе не потому, что он оказался вдруг копией меня самого, а в мире нет места для двух одинаковых людей, и не потому, что он когда-то в прошлом был любовником моей жены и теперь постоянно шлялся по соседям, в натуралистических подробностях расписывая разные эпизоды из ее прошлой жизни. Он был ни тем, ни другим. Самый обычный крестьянин в куртке из собачьего меха, с которым я однажды вечером познакомился в кафе. Я украл его сакэ. Вот вам и мотив.

Я учился тогда в лицее в северном городе Дзёкамати. Очень любил покутить. Но был при этом довольно прижимист. Старался стрелять сигареты у приятелей, не стригся, отказывал себя во всем, скопив же йен пять, потихоньку ехал в город и спускал там все до последнего сэна. За ночь я никогда не тратил больше пяти йен, но меньше пяти тоже не тратил. При этом мне всегда удавалось использовать эти пять йен с максимальной отдачей. Сначала я обменивал скопленные монетки у кого-нибудь из приятелей на пятийеновую банкноту. Как сильно билось мое сердце, когда мне удавалось получить новенькую, приятно хрустящую купюру! Небрежно сунув ее в карман, шел в город. Собственно, в этих вылазках в город раз или два в месяц я видел тогда основной смысл своего существования. В то время я постоянно хандрил, сам не зная почему. Абсолютное одиночество и абсолютный скептицизм. Говорить об этом вслух— непристойно! Ницше, Пиррону и Харуо[50] я предпочитал Мопассана, Мериме и Огая**, мне они казались более подлинными. В эти пятийеновые кутежи я вкладывал всю душу. Я входил в кафе, ничем не выдавая своего возбуждения. Наоборот, старался выглядеть усталым и пресыщенным. Если было лето, я бросал: «Холодного пива!» Если была зима, говорил: «Горячего сакэ!» Мне хотелось продемонстрировать, что я никогда, даже когда пью, не забываю о времени года. Брезгливо потягивал спиртное, не удостаивая вниманием красоток-официанток. У меня в чести были исключительно пожилые особы, с годами утратившие соблазнительность, но сохранившие похотливость, — в каждом кафе всегда найдется хоть одна такая. Я беседовал с ними, как правило, о погоде и о ценах. Я умел с фантастической скоростью подсчитывать стоимость выпитого. Как только число выстроившихся передо мной на столе бутылок из-под пива достигало шести, а кувшинчиков из-под сакэ — десяти, я резко поднимался, будто что-то вдруг вспомнив, и сиплым голосом бросал: «Счет!» Не было ни одного случая, чтобы счет оказывался больше пяти йен. Получив счет, начинал шарить по карманам. Будто забыл, куда спрятал деньги. Потом вдруг вспоминал про карман в брюках. Некоторое время неуверенно шарил там рукой, словно перебирая купюры. В конце концов извлекал из кармана пятийеновую банкноту и, удостоверившись, что это именно пять йен, а не, скажем, десять, протягивал официантке. «Сдачи не нужно», — говорил я, не глядя на деньги. Затем, сутулясь, широко шагая, выходил из кафе и, не оглядываясь, шел к общежитию. Со следующего дня я снова начинал копить монетки.

В ночь дуэли я зашел в кафе, которое называлось «Подсолнух». На мне было длинное синее пальто и ярко-белые лайковые перчатки. Я никогда не заходил в одно и то же кафе два раза подряд. Боялся, что кому-нибудь может показаться странным постоянство, с которым я извлекал из кармана непременно банкноту в пять йен. В этом «Подсолнухе» я был в последний раз месяца два назад.

В те годы был очень популярен один молодой иностранный киноактер, на которого я был немного похож, поэтому я часто ловил на себе женские взгляды. Вот и в тот раз, стоило мне войти в кафе и устроиться за столиком в углу, все четыре тамошние официантки, облаченные в разноцветные кимоно, выстроились перед мной. Дело было зимой. Я заказал горячее сакэ. И зябко поежился. Я научился извлекать выгоду из своего сходства с актером в самом прямом смысле этого слова. Одна из молодых официанток принесла мне сигарету, хотя я вовсе не просил ее об этом.

Кафе «Подсолнух» было маленьким, да к тому же еще и грязным. На одной стене висел плакат, с которого, устало опустив подбородок на руку и обнажая в улыбке зубы, каждый размером с грецкий орех, смотрела на меня крупнолицая женщина. По низу плаката шла надпись «Пиво Кабуто». На противоположной стороне висело огромное зеркало в золоченой раме. Входную дверь отделяла грязная штора из красно-черного полосатого муслина, над ней булавками была прикреплена фотография европейской женщины, которая широко улыбалась, раскинувшись на берегу озера. К стене напротив входа был прикреплен бумажный шарик. Он находился прямо у меня над головой. Все это раздражало меня своей полной безвкусицей. В кафе было три стола и с десяток стульев. В центре комнаты стоял калорифер. Я знал, что в этом кафе мне не удастся обрести душевный рокой. Но освещение в нем было тусклым, и я чувствовал себя более или менее сносно.

В тот вечер мне был оказан необычный прием. Я как раз осушил первый кувшинчик сакэ — мне его подливала здешняя пожилая официантка, — и тут та молодая, которая угостила меня сигареткой, внезапно поднесла ладонь к самому моему носу. Сохраняя полную невозмутимость, я поднял голову и заглянул в ее глаза. «Погадайте мне» — вот что означал ее жест. Я моментально это понял. Во мне было что-то такое, что заставляло окружающих тут же почуять во мне предсказателя судьбы, даже если я не произносил ни слова. Лишь мельком взглянув на ее ладонь, я пробормотал: «Вчера вы потеряли возлюбленного». Попал. Тут-то вокруг меня и забегали. Одна толстая официантка даже стала величать меня «сэнсэем». Я погадал всем. «Вам девятнадцать лет». «Вы родились в год Тигра». «Вы страдаете из-за человека, который вам не ровня». «Вы любите розы». «Ваша собака только что ощенилась. Щенков было шесть». Я не ошибся ни разу. Прислуживавшая мне пожилая официантка, худощавая и ясноглазая, смушенно потупилась, когда я сказал ей, что она потеряла уже двух покровителей. Эти странные попадания в цель взволновали меня самого куда больше, чем всех остальных. Я осушил подряд шесть кувшинчиков сакэ. И тут в дверях появился молодой крестьянский парень в куртке из собачьего меха.

Он сел за соседний столик, повернувшись ко мне своей меховой спиной, и потребовал виски. Собачий мех был пестрым. Появление парня моментально спустило меня с небес на землю. Я пожалел, что до этого так налегал на сакэ. Мне хотелось пить еще и еще. Чтобы сделать как можно более острым блаженство, которое я испытал в тот вечер. Между тем денег у меня оставалось только на четыре кувшинчика. А этого было слишком мало. Слишком мало. Украду. Украду виски у этого типа. Официантки наверняка отнесутся к этому как к сумасбродной шутке чудака-предсказателя, а не как к обычной краже, они не осудят меня, наоборот, станут мне рукоплескать. Да и у этого парня моя скверная проделка скорее всего вызовет лишь кривую ухмылку — что взять с пьяного дурака. Итак, вперед! Протянув руку, я схватил стакан виски с соседнего столика и преспокойно осушил его. Рукоплесканий не последовало. Все притихли. Парень встал и повернулся ко мне. «Выйдем-ка!» С этими словами он двинулся к двери. Я усмехаясь пошел за ним. По дороге мельком заглянул в зеркало с позолоченной рамой. Спокойный, красивый мужчина. На заднем плане в зеркальном омуте тонуло огромное улыбающееся женское лицо. Ко мне вернулось самообладание. Уверенным резким движением я отдернул муслиновую штору.

Мы остановились под прямоугольным фонарем, на котором желтыми латинскими буквами было написано: «PODSOLNUH». В темноватом дверном пролете белело четыре женских лица.

Мы начали препираться:

— Нечего делать из меня дурака!

— Никто и не делал. Я с тобой заигрывал. Что, нельзя?

— Я простой крестьянин. И ненавижу всякие ваши штучки.

Я еще раз всмотрелся в его лицо. Небольшая коротко стриженая голова, тонкие брови, выкаченные глаза с тяжелыми веками, смуглая кожа. Ростом он был мне по плечо. Я подумал, что хорошо бы перевести все в шутку.

— Мне просто захотелось виски. Очень уж ты аппетитно его пил.

— Я тоже хотел виски. И не собирался ни с кем делиться. Вот и все.

— Очень откровенно сказано! Ты славный парень!

— А ты наглец! Небось, просто студент-недоучка. Ишь, напудрил рожу-то!

— Вовсе нет, я гадальщик. Предсказатель судьбы. Не ожидал?

— Перестань разыгрывать пьяного. Немедленно проси прощения!

— Для того чтобы меня понять, нужно мужество. Хорошо сказано, правда? Я — Фридрих Ницше.

Я все ждал, что официантки его остановят. Но они собрались у входа и совершенно спокойно ждали, когда он ударит меня. И он ударил. Его правый кулак вдруг возник у самого уха, и я вобрал голову в плечи. И тут же отлетел далеко в сторону. Впрочем, правильнее сказать, отлетела моя шапка с белой лентой, она приняла удар на себя. Улыбаясь, я нарочно медленно двинулся к ней, чтобы поднять. Дорога была осклизлая из-за каждодневных дождей, больше похожих на снег. Присев на корточки, я поднял заляпанную грязью шапку. И тут вдруг решил сбежать. Во всяком случае, сохраню пять йен. И выпью где-нибудь в другом месте. Я пробежал всего несколько шагов. Поскользнулся. Упал навзничь. Наверное, я был похож на раздавленную лягушку. Представив себе, как ужасно я выгляжу со стороны, я рассердился. Я был весь в грязи — и перчатки, и тужурка, и брюки, и плащ. Очень медленно поднявшись, я направился обратно к парню. Он стоял, окруженный официантками, явно готовыми его защищать. У меня не было ни одного союзника. Поняв это, я разозлился.

— Что ж, не хочу оставаться неблагодарным, — произнес я, ехидно улыбнувшись, затем сорвал с рук перчатки и швырнул их в грязь.

За ними полетело еще более дорогое пальто. Я был очень доволен собой — именно так говорил бы и действовал герой какой-нибудь героической драмы. Остановите же меня, кто-нибудь!

Парень стянул с себя куртку из собачьего меха, вручил ее красивой официантке, не так давно угостившей меня сигареткой, и сунул руку за пазуху.

— Нечего обезьянничать! — заметил я, принимая боевую позу.

Из-за пазухи возникла серебряная флейта. Она ярко блестела в свете фонаря. Флейту он вручил пожилой официантке, той самой, что потеряла двоих покровителей.

От добропорядочности этого крестьянского парня я окончательно потерял голову. Я был готов убить его, убить по-настоящему.

— Убирайся! — завопил я и изо всей мочи лягнул, намереваясь ударить парня своим грязным ботинком по ноге.

Свалю его с ног и вырву его мерзкие чистые глаза. Но мой ботинок лягнул только воздух. Я понял, как жалок, и мне стало грустно. Большой теплый кулак, скользнув по моему левому глазу, угодил прямо в мой крупный нос. Ярко-красные искры брызнули у меня из глаз. Увидев их, я нарочно зашатался. И тут же получил по уху. Упав вперед, оперся руками о грязную мостовую. И впился зубами ему в икру. Она была очень твердая. Как придорожный столб, вырезанный из белого тополя. Повалившись ничком в грязь, я попытался громко заплакать, но, увы, не смог выжать из себя ни слезинки.

Негритоска

Негритоска сидела в клетке. Клетка была площадью примерно в три квадратных метра, в совершенно темном углу лежало бревно, заменявшее лавку. Негритоска сидела на нем и вышивала. «Что можно вышить в такой темнотище?» — думал стоящий перед клеткой мальчик. Как многоопытный мужчина, он презрительно улыбался и морщил нос.

Однажды бродячие циркачи привезли негритоску. Деревня пришла в волнение. Говорят, она людоедка. На голове у нее растут красные рога. По всему телу разбросаны пятна, по форме напоминающие цветы. Мальчик ничему этому не верил. Он подозревал, что его односельчане и сами не очень-то верили слухам, которые распускали. Просто они жили слишком бесцветной жизнью, и поэтому при случае давали волю воображению, придумывали самые невероятные небылицы и, делая вид, что верят им, невольно попадали под их чары. Каждый раз, когда мальчик слышал от кого-нибудь подобные бредни, он скрежетал зубами, зажимал уши и со всех ног бежал домой. Все, о чем судачили его односельчане, казалось ему слишком глупым. И почему люди не могут говорить о чем-то более интересном и значительном? Музыканты шествовали по узким улочкам деревни, и меньше чем за минуту сумели обойти ее всю до последнего закоулка и оповестить о прибытии труппы. В деревне ведь всего-то и было, что два ряда домов, крытых тростником. Даже выйдя за околицу, они не успокоились: снова и снова наигрывая мелодию «Огоньки светлячков», торжественно вышагивали между полями капусты, потом, выйдя к рисовым полям, цепочкой двинулись по узким межам; не желая, как видно, упустить ни одного деревенского жителя, перешли через плавучий мост и, миновав лес, дошли до соседней деревни.

На восточном краю деревни стояла школа, за ней простиралось пастбище. Оно занимало площадь в сто цубо, было сплошь покрыто клевером, на нем паслись две коровы и полдюжины свиней. Циркачи раскинули на этом пастбище серый шатер. Коров и свиней временно забрали к себе их хозяева.

Вечером сельчане, обвязав головы повязками, небольшими группками потянулись к шатру. Собралось несколько десятков зрителей. Мальчик, не обращая внимания на пинки, растолкал взрослых и пробрался в первый ряд. Повиснув подбородком на канате, натянутом вокруг небольшой сцены, он замер. Время от времени он с безучастным видом прикрывал глаза.

На сцену вышли акробаты. Бочки. Трико. Щелканье хлыста. Золотая парча. Изможденные клячи. Вялые аплодисменты. Запах ацетилена. Внутри шатра были беспорядочно развешаны газовые лампы, вокруг них роились ночные насекомые. Должно быть, ткани на весь шатер не хватило: в потолке зияла огромная дыра, сквозь нее виднелось звездное небо.

Клетку с негритоской вытолкнули на сцену двое мужчин. Очевидно, к днищу клетки были приделаны колесики: она катилась, издавая металлический скрежет. Гневные крики и рукоплескания зрителей. Лениво приподняв брови, мальчик стал изучать содержимое клетки.

Усмешка погасла на его лице. Негритоска вышивала японский флаг. Сердце мальчика громко забилось. И не потому, что в нем взыграли вдруг патриотические чувства. А потому, что негритоска не обманула его. Она действительно вышивала. Вышивать японский флаг просто, поэтому она вполне могла вышивать его в темноте на ощупь. Прекрасно! Значит, негритоске можно верить.

На сцену вышел рыжебородый конферансье во фраке. Поведав краткую историю негритоски, он крикнул, повернувшись в сторону клетки: «Кэлри, Кэлри!» — и изящно взмахнул хлыстом. Свист хлыста пронзил мальчику сердце. Он ощутил внезапный приступ ревности. Негритоска поднялась на ноги.

Побуждаемая ударами хлыста она вяло проделала несколько трюков. Это были довольно непристойные трюки. Но никто, кроме мальчика, об этом не догадывался. Всех интересовало другое: ест она людей или не ест? Есть у нее красные рога или нет?

На негритоске была зеленая травяная юбочка. Все ее тело блестело, очевидно, ее натерли маслом. В заключение она спела песенку. Что-то незамысловатое: «Шабон, шабон…» Аккомпанементом было щелканье хлыста. Мальчику очень понравилась мелодия. «Самые грубые слова способны взволновать, если в них вложить душу», — подумал он и снова плотно закрыл глаза.

Ночью, думая о черномазой, мальчик не удержался и осквернил себя.

На следующее утро он пошел в школу. Выскочил из окна классной комнаты, перепрыгнул через речушку, протекавшую за черным ходом, и побежал к шатру. Сквозь щель в ткани заглянул в полумрак шатра. По всей сцене один к одному были разложены матрасы, и циркачи лежали на них как гусеницы. Зазвонил школьный колокол. Начались уроки. Мальчик не двинулся с места. Негритоска наверняка не спит. Но, сколько он ни шарил глазами, ее нигде не было. Школа затихла. Занятия уже начались. Урок второй: Александр Македонский и врачеватель Филипп. В давние времена в Европе был герой, которого звали Александр Македонский. Мальчик отчетливо слышал голос девочки, произносящий эти слова. Он не двигался с места. Он верил. Негритоска самая обычная женщина. Она выходит из клетки и занимается тем же, чем занимаются остальные. Самая обычная женщина, которая моет и стирает, курит, ругается по-японски. Девочка перестала читать, послышался грубый голос учителя. «Вера — одна из высших добродетелей. Король Александр, дети, обладал этой добродетелью и поэтому прожил прекрасную жизнь». Мальчик по-прежнему не двигался с места. Не может быть, чтобы ее не было. Скорее всего клетка сейчас пуста. Мальчик расправил плечи. А что если негритоска потихоньку подойдет сзади и обнимет? Такое ведь вполне может случиться, и надо чтобы плечи выглядели достойно. Она, наверное, подарит мне вышитый японский флаг. И тогда я скажу решительно, стараясь скрыть смущение: «Который я у тебя?»

Негритоска так и не появилась. Отодвинувшись от шатра, мальчик стер рукавом пот с узкого лба и медленно побрел к школе. «У меня вдруг поднялась температура. Все говорят, что у меня слабые легкие». Ему легко удалось обмануть старого учителя, у которого из-под хакама выглядывали ботинки на шнурках. «Кхе-кхе.» Сев на свое место, мальчик еще некоторое время делал вид, будто его душит кашель.

В деревне говорили, что негритоску так и увезли в клетке, погрузив в фургон. А у главы труппы в кармане был пистолет, очевидно, чтобы защищаться.

Записки слепого

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Ничего не пиши. Ничего не читай. Ни о чем не думай. Просто живи.

Облик дней былых — первозданность небесной лазури. Но не верьте этой синеве. Ибо нет ничего беспощаднее неба. Я не имел от тебя даже медной полушки. И ты не дождешься моего поклонения — скорее умру.

Почистив зубы и умывшись, я укладывался в плетеное кресло на веранде и молча следил за тем, как стирала жена. Из таза выливалась вода, бежала по черной земле сада. Струилась, бесшумно извиваясь. Текущая вода вымывает впадину. Вот вам и тема для романа. Тема, которая через тысячи, миллионы лет будет так же насущна, как ныне. Величайшее достижение человеческой мысли.

События завязываются следующим образом: герой — человек с пронзительным взглядом — выходит на Гиндзу и, подняв руку, останавливает такси. Добавим к этому, что наш герой — носитель высоких идеалов, из-за которых ему постоянно приходится сталкиваться с невероятными трудностями. Думаю, что подобный рыцарь без страха и упрека придется по душе большинству читателей. Остается лишь придумать подходящие начало и конец… Да… Как-то раз я и сам замыслил написать нечто подобное. Один мой приятель — когда-то я учился с ним в школе — вознамерился вдруг жениться на девице, получившей европейское образование. А она оказалась оборотнем. Да. Лисицей, принявшей человеческий облик. Я разгадал ее сразу, но — может из жалости к ней? — не сказал приятелю ни слова. Ведь она любит его, и с этим нельзя не считаться. А несчастный, попавший во власть лисьих чар, — и не я ли тому виною? — тает и тает с каждым днем. Я же притворяюсь, будто ничего не замечаю, а сам только и думаю о том, как бы раскрыть ему глаза, и постепенно прихожу к выводу, что лучше всего — написать роман, сюжет которого, как бы естественно развиваясь, предупредил его о грозящей опасности. Я сам видел у моего приятеля книгу «Человек после сорока», он вечно расхваливает свой, якобы здоровый, образ жизни, да и близкие искренне верят в его отменное здоровье… Так вот, приятель мой прочтет роман и скажет: «Только благодаря тебе я и спасся». И получится, что я написал очень полезный роман, не правда ли?

Довольно! Увидев, как вытягиваются, бесшумно извиваясь, струи воды, вдруг понял — довольно лицемерить. «Ваш роман!» Напиши я шедевр, состоящий из ста глав, — что он для меня? Около трех часов работы.

Уж не спал ли я? Так и есть: спал. Или, говоря твоими словами, был погружен в размышления.

Переворачиваю страницы «Записок у изголовья»: то, что приятно волнует: «Видеть, как воробей кормит своих птенцов; идти мимо играющих детей; лежать одной, возжигая благовонные куренья; заметить, что зеркало, привезенное из Китая, уже чуть-чуть потускнело…» Пробую плести собственные фразы: «То, что рождает в сердце щемящую пустоту, невидимую взору, невнятную слуху, зачерпнешь ее в пригоршню — проскальзывает между пальцами и исчезает, никому неведомую, окутанную тайной: „Когда нарочно не возвращают долг в три йены (зачем? — ведь я из обеспеченной семьи), когда видишь обнаженное белое тело (потому что оно — символ печали бытия), когда лицо мое считают необыкновенно внушительным, когда наступают праздники…“» Что ж, пока хватит. Когда мне было семь лет, в деревне на скачках я вдруг увидал самодовольную морду лошади-победительницы. Показывая на нее пальцем, кричал: «Посмотрите, ну посмотрите же!» — смеялся… С этого дня и начались мои несчастья. Я любил праздники, любил до смерти, но, сказавшись больным, до самого вечера пролежал тогда в затемненной спальне…

Так сколько страниц у нас получилось? (Этот монолог по моей просьбе записывала шестнадцатилетняя соседская девушка, Мацуко.) Мацуко послюнила указательный палец: «Одна, две, три… Четыре и еще — три строчки». — «Что ж, пока хватит. Благодарю». Приняв из рук Мацуко пять страничек, я начал аккуратно править написанное, не упрекая девушку в том, что на каждой странице было в среднем по тридцать ошибок или описок. «Неужели всего пять страниц?» — изумился я. Когда-то давно в Эдо жил дух женщины по имени О-Кику. Так вот, этот дух непрестанно пересчитывал тарелки. Но сколько он ни считал, все равно одной не хватало. Лишь теперь я понял, какую горькую досаду должен был испытывать тот дух.

Откинувшись на спинку кресла, я взял кисть и попробовал писать сам.

Мне хочется сказать несколько слов об этой соседской девушке, которая сидит сейчас на стуле рядом со мной и, тихонько раскачиваясь, разглядывает брошюру под названием «Непомерное честолюбие».

Я переехал сюда 1 июля 1935 года. В середине августа меня совершенно очаровали три олеандра, растущие в соседнем саду, и мне страстно захотелось иметь такие же. Поговорив с женой, я попросил ее сходить к соседу — не уступит ли один из кустов? Одеваясь, жена говорила, что предлагать деньги неудобно, а лучше бы мне привезти для соседа подарок из Токио. Ехать в Токио не хотелось, и, заявив, что деньги все-таки лучше, я вручил ей две йены.

Вскоре вернувшись, жена сообщила, что сосед служит начальником станции частной железной дороги в районе Нагоя и лишь раз в месяц навещает семью. Дома были только его жена и шестнадцатилетняя дочь, которые, польщенные нашим вниманием к олеандрам, предлагали взять любой приглянувшийся куст. Соседка произвела на жену очень приятное впечатление. На следующий день, захватив с собой живущего неподалеку садовода, мы отправились к соседям. Встретила нас сама хозяйка — женщина лет сорока, лоснящееся лицо с мелкими чертами. Полноватая, губы растянуты в приветливую улыбку. Мне она тоже показалась очень симпатичной. Я хотел иметь средний из олеандров и, усевшись на веранде, сразу же заговорил об этом. И вот что она сказала, почему-то мне хорошо запомнились ее слова:

— Сама-то я из Аомори. Там у нас олеандры почти не растут, а я очень люблю летние цветы. Шелковистую акацию. Индийскую сирень. Мальвы. Подсолнухи. Олеандры. Лотосы. А еще — лилии, летние хризантемы, хоуттуинии. Не нравятся мне только сирийские розы.

Я почувствовал раздражение: зачем — да еще с таким воодушевлением — перечислять все эти названия? Вот незадача! Но сердился я напрасно — больше она не произнесла ни слова. Уходя домой, я сказал девушке, тихонько стоявшей за спиной у жены: «Заходи в гости». «Хорошо», — ответила она, — и тут же пошла за нами следом, вошла в мою комнату и присела в уголок. Вот с этого-то все и началось. Подосадовав, что в минуту хорошего расположения духа позволил себе увлечься каким-то олеандром, я поручил жене посадить его, а сам пошел в свою каморку — беседовать с Мацуко. Я разговаривал с ней о том о сем, и чудесное ощущение уюта разливалось по всему телу, словно, устроившись удобно в кресле, я погрузился в чтение любимой книги. «Наконец-то at home![51]» — пело в груди, и я беззаботно болтал с ней, забывая обо всем.

На следующий день Мацуко бросила в наш почтовый ящик сложенный вчетверо листок европейской бумаги. В то утро я поднялся раньше жены — мучила бессонница. Дочищая на ходу зубы, пошел за газетами и обнаружил в ящике аккуратно сложенный листок бумаги. Там было написано:

«Вы очень мудрый человек. И умирать Вам никак нельзя. Никто не знает об этом, но для Вас я готова на все. Готова в любой момент расстаться с жизнью».

За завтраком я показал записку жене и послал ее к соседке — просить, чтоб отпускала эту славную девушку ко мне почаще. С тех пор Мацуко каждый день приходит сюда.

— Мацуко нехороша собой, суждено ей, видно, стать повивальной бабкой, — однажды сказал я, будучи чем-то раздражен. Она не была дурнушкой, но лицо ее с приплюснутым носиком никто бы не назвал красивым. Правда, уголки ее губ очень мило загибались кверху, а большие черные глаза были просто прелестны. Когда я спрашивал жену о ее фигуре, та отвечала:

«Для своих шестнадцати она, пожалуй, слишком мала». И добавляла: «Всегда такая чистенькая. Видно, матушка ее очень опрятна».

Беседуя с Мацуко, я забывал обо всем на свете.

— Когда мне исполнится восемнадцать, я уеду в Киото и буду служить там в чайном доме.

— Вот как? Это уже решено?

— Одна мамина приятельница содержит там большой чайный дом.

По-видимому, она имела в виду что-то вроде ресторана. «Отец — начальник станции, и все-таки дочери приходится искать работу», — неодобрительно подумал я.

— Что же, ты станешь служанкой?

— Да. Но все говорят, это очень известный чайный дом. Один из самых роскошных в Киото.

— Придется приехать к тебе в гости.

— Обязательно приезжайте, — серьезно сказала она. А потом пробормотала еле слышно, отведя глаза куда-то в сторону:

— Только приезжайте один.

— Думаешь, так будет лучше?

— Да, — кивнула она, теребя пальцами край рукава. — Если вы приедете не один, моих сбережений надолго не хватит.

Мацуко, кажется, собиралась меня угощать.

— У тебя есть сбережения?

— Меня мама застраховала. Когда мне исполнится тридцать два, я получу много денег, может быть, даже несколько сотен йен.

Однажды под вечер мне вдруг вспомнился рассказ об одной слабовольной женщине, которая вот-вот должна была родить ребенка без мужа, и, забеспокоившись, — что если и с Мацуко случится нечто подобное? — я решил выведать, что она думает по этому поводу:

— Блюдешь ли ты свою чистоту, Мацуко?

Мацуко в соседней комнате помогала жене распарывать платье. Несколько минут оттуда не доносилось ни звука, потом я услышал:

— Да.

— Вот и хорошо. — Повернувшись на другой бок, я закрыл глаза. На душе сразу стало спокойнее.

На днях, при Мацуко, я запустил в жену кипящим чайником. Я вошел, когда она писала письмо, собираясь отправить немного денег одному моему нуждающемуся приятелю, и потребовал, чтобы она не делала этого — нам не по средствам помогать другим, — на что жена совершенно невозмутимо ответила, что деньги, которые она хочет послать, принадлежат лично ей, она сэкономила их из выделенных на мелкие расходы. Я страшно разгневался, закричал: «Вечно ты лезешь не в свои дела!» — и с силой подбросил чайник кверху, целясь в потолок. Потом, как-то сразу обмякнув, упал в кресло и взглянул на Мацуко. Она стояла, сжимая в руке ножницы, словно готовая ими проткнуть… Кого? Меня или жену? Мне это было безразлично, поэтому я притворился, будто ничего не замечаю, а жена, видимо, просто не обратила на девушку внимания.

Больше я не стану писать о Мацуко. Почему-то вдруг расхотелось. Я дорожу этой девушкой больше жизни.

Мацуко уже не сидит рядом. Я отправил ее домой. Поздно.

Спустилась ночь. Надо спать. Вот уже три дня и три ночи я не смыкаю глаз — не могу уснуть, несмотря на все ухищрения, поэтому целыми днями хожу сонный, а к вечеру начинаю сильно клевать носом.

В те ночи, когда меня мучит бессонница, в дверях нередко появляется жена, плача: иди же ко мне, иди, потом ты уснешь, вот увидишь… Я пробовал и этот способ, но тщетно.

Лежу без сна, а перед глазами — светящийся круг от фонаря— помните, там у рощи, рядом с соседней деревней… Похож на цветок репейника.

Уснуть, только бы уснуть! Но прежде — дописать до конца начатое. Ложусь в постель, приготовив у изголовья бумагу и самый мягкий карандаш.

Каждую ночь, каждую ночь: лавиной усыпанных цветами веток, безумным круженьем-порханьем вокруг головы — нескончаемый поток слов… Что принесет он сегодня? Прозрачен и пуст, словно небо — только что кончился снегопад, я ворочаюсь в темноте, а в голове — ни единой мысли, только стыд, страстное желание превратиться в камень…

Ловлю сачком голубых бабочек, порхающих в далеком — не дотянуться — небе. Одна, две, еще одна… Понимаю: слова пусты, но ловлю, ловлю голубых бабочек…

Слова, пришедшие ночью:

«Данте — Бодлер — я. Эта линия казалась мне прямой, как натянутая струна. И более — никого…»

«Смерть, на смену ей — новое движение».

«Живу ради долгой жизни».

«Красота невзгод».

«Ничего, кроме facts».

Знаю: бродить ночью по улицам — вредно для моего здоровья, но это лишь усиливает удовольствие, получаемое от таких прогулок! Бамбуковая трость. (Кое-кто из окрестных жителей называет ее хлыстом.) Без нее пропадает почти половина удовольствия… Постукиваю по фонарным столбам, по стволам деревьев, скашиваю траву под ногами… Вот квартал рыбаков. Все давно уже крепко спят. День здесь начинается рано. Разливанное море грязи. Вхожу в него, не снимая гэта. Скрежещу зубами от отвращения. Думаю только о смерти. Грубый мужской голос: «Эй, растяпа, смотри в оба, не зевай!» Бормочу вполголоса: «Сам растяпа, о себе беспокойся». В квартале Фунабаси— полным-полно собак. Залает одна— подхватывает другая, третья… В черной коляске рикши — гейша. Перегоняет меня. Оглядывается, смотрит сквозь прозрачный верх коляски…

«Если бы он хорошо видел…» — жена слышала в бане, как две гейши с нечистой кожей судачили обо мне. Бесспорно, во мне есть что-то привлекательное для женщин в возрасте двадцати семи-двадцати восьми лет… «Ах, вот если б он, — с разрешенья брата, конечно, — взял меня на содержание…» «Правда, правда…» — говорила жена, припудриваясь перед зеркалом. (Ах, было б это годом раньше, ну хотя бы всего полгода назад…)

Настенные часы в доме с низкой стрехой. Вдруг начинают бить: дон-дон… Бегу, волоча за собой искалеченную левую ногу. Поздно, сбежал, нет его… Торговец рисом трудится, не покладая рук. Белый от рисовой муки, зарабатывает на жизнь жене и трем сопливым ребятишкам… А я… (Впрочем, внешность обманчива — разве не работаю и я в поте лица своего? Так чего мне стыдиться?) Шум машин по очистке риса…

Сато Харуо говорит: «Предел дурного вкуса», имея в виду красоту напыщенную… Литератор Полегче, Литератор Потяжелее… Вверх — вниз, вверх — вниз… Точнейшие весы для сонного зелья. Безликая сестра милосердия грубо трогает чаши…

Уходит электричка.

Ночь светлеет, начинается день, а я не могу подняться с постели. Обычно в таких случаях зову жену, и она приносит мне немного сакэ в стакане. Нужно встать и идти чистить зубы — это слишком обыденно и потому обременительно. Дети в таких случаях требуют конфетку. А я, как человек взрослый, — сакэ. Прихлебывая, смотрю в сад и вдруг широко распахиваю глаза — посреди раскинулась небольшая клумба в форме веера. Мелькает смутно: как-то раз проворчал в присутствии жены (стояла поздняя осень, было невыносимо зябко): «Хоть бы в саду было повеселее, что ли…» И вот сегодня утром, пока я спал, она посадила около тридцати видов цветов, и веерообразная клумба украсилась аккуратными рядами ослепительно белых картонных табличек с названиями: «ландыш немецкий», «ирис Кэмпфера», «роза плетистая», «ликорис благородный», «амарилис белый», «молочай западноевропейский», «орхидея Метеор», «лилия Нага-таро», «гиацинт Гранд-Мэмэ», «лилия Олененок», «орхидея Долголетняя», «роза Светящаяся», «пион Четыре времени года», «тюльпан Миссис Ван», «подснежник западноевропейский», «пион Черный дракон»…

Записываю названия цветов на листке бумаги, лежащем у изголовья. Слезы навертываются на глаза. Бегут по щекам. Струятся по обнаженной груди. Вот он мой позор, смотрите! Веерообразная клумба. Гиацинт «Гранд-Мэмэ»… Так и надо! От судьбы не уйдешь — каждому, кто станет любоваться этой клумбой, непременно откроется беспредельная провинциальность, которую я так старательно скрывал в тайниках своей души. Веерообразная. Веерообразная. Глупый паяц, которого бьют по носу, — не правда ли, жестокий рисунок? — как похож он на меня, странно…

Соседка Мацуко, верно, перестанет ходить ко мне, когда прочтет эти записки. Обидится. Ах, наверное, еще и поэтому катятся по щекам — одна за другой — обжигающие слезы!

Но что дурного в форме веера? А Мацуко — она мне не нужна больше. Заплакал же я для того, чтобы вернуть лодку моего повествования в область разумного. Даже если я умру, не следует забывать о приличиях — внешность и речи должны быть всегда благородны. Незыблемое правило.

Теперь, прощаясь с читателями, имею право сказать не без гордости, что, вставив в свои записки названия всем известных цветов, сумел ни фразой, ни даже словом не выдать тайны истекающей кровью души — ах, эти цветы…

Довольно, хватит!

«Эта вода примет форму твоего сосуда…»

Блуждающие огоньки

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Рождение

На свою двадцать пятую весну он отдал ромбовидную студенческую фуражку одному из новичков, выбрав из толпы претендентов самого застенчивого, и уехал на родину. Легкая коляска, украшенная гербом с соколиными крыльями, приняла молодого хозяина и в мгновение ока перенесла его через три ри дороги, отделявшие имение от станции. Кри-кра, — поют колеса. Поскрипывает лошадиная сбруя, кричит кучер, глухо цокают копыта, неумолчно звенит жаворонок.

Была весна, но здесь, на севере, повсюду еще лежал снег. Лишь успевшая высохнуть дорога вилась черной нитью, да на полях кое-где темнели проталины. Плавно-покойные волны заснеженных гор начинали робко лиловеть. Вот завиделось впереди приземистое здание фабрики. Она стояла у подножия гор, рядом громоздились груды золотистых бревен. Сизый дым, вырываясь из толстой трубы, тонул в безоблачной синеве.

Здесь был его дом. Новоиспеченный выпускник университета потянулся взглядом к этим до боли знакомым, давно уже не виденным местам, но тут же нарочито лениво зевнул.

Он много ходил, почти весь день проводил на ногах. Кружил по комнатам старого дома — из одной в другую, с упоением впивая их особенные запахи. В европейской пахло лекарственными травами. В столовой — молоком. В гостиной витал какой-то странный аромат, от которого неизвестно почему становилось неловко… Он заходил в дом с улицы и с черного хода, поднимался на второй этаж, бродил по пристройкам. Каждый раз, когда он отодвигал скрипящие перегородки, неясная тоска внезапно пронзала его очерствевшую душу. Запахи напоминали столицу.

Он уходил из дому и бродил по окрестным полям и лугам. Брезгливо разглядывал багряные деревья, цветы, плавающие посреди рисовых полей. Но весенний ветер, что-то нежно нашептывающий на ухо, и уныло шелестящие осенние луга сладостным трепетом наполняли душу. Ложась спать, он больше не клал рядом с изголовьем ни столь любимых когда-то томиков стихов, ни книги в ярко-алой обложке с нарисованным на ней черным молотом. Придвинув к себе настольную лампу, он разглядывал свои ладони. Его вдруг увлекла хиромантия. Ладони были покрыты сетью мелких линий. Три длинные, четкие бежали поперек. В этих трех красноватых нитях заключалась его судьба. Они говорили о том, что у него очень развиты и чувственное и разумное начала, но что век его будет недолог. И умереть ему суждено на третьем десятке жизни.

Через год он женился. Быть может, слишком рано, но его это не волновало. «Была бы жена красива» — так думал он. Отпраздновали пышную свадьбу. Невеста — дочь винодела из соседнего городка — была смугловата, с нежным пушком на щеках. Она любила вязать и вязала искусно. Целый месяц он насмотреться не мог на жену.

В тот же год зимой умер его 59-летний отец. Хоронили его в прекрасный погожий день, вокруг золотистым блеском сверкал снег. Закатав штаны и надев соломенные сандалии, он вышел из дома и пошел, увязая в снегу, к храму, стоявшему на вершине горы. Сзади на паланкине несли гроб с телом отца. За гробом, пряча лица под белыми вуалями, шли его младшие сестры. Похоронная процессия вытянулась на дороге длинной и нестройной цепью.

После смерти отца его жизнь изменилась. Он должен был продолжать его дело, упрочивать славу своего имени.

Сначала это занимало его. Он задумал было реорганизовать фабрику, но отказался от этой мысли, поняв, что это будет ему стоить. Постепенно он примирился с тем, что все идет помимо его воли, и передал дела управляющему. Начало его эры в доме ознаменовалось небольшими переменами: он снял портрет деда в европейской гостиной и повесил вместо него написанные маслом маки, а над сохранившимися еще черными железными воротами зажег французский фонарь.

Все остальное осталось на своих местах. Перемены приходили извне. Шло второе лето после смерти отца, когда что-то непонятное произошло с городским банком. Угроза банкротства стала вполне ощутимой. С большим трудом ему удалось спастись. Но тут управляющий начал реорганизацию фабрики, вызвав этим недовольство служащих. Ему показалось, что наконец наступил тот миг, которого он давно боялся. «Выполните их требования», — приказал он управляющему, и в голосе его звучало скорее раздражение, чем тревога. «Да, я дам вам то, чего вы просите. Но не больше. Довольны?» — думал он про себя. Кое-какие реформы все-таки были проведены.

С некоторого времени он полюбил ходить в храм. Храм сверкал оцинкованной крышей совсем рядом, на северном склоне горы. Он сблизился с настоятелем. Это был маленький тщедушный старичок, совсем дряхлый и давно уже выживший из ума. Мочка его правого уха была когда-то разорвана, и на месте раны остался черный шрам, придававший лицу что-то зловещее.

Он ходил в храм даже в изнуряюще знойные летние дни. Медленно поднимался по длинной каменной лестнице, шаркая ногами. Вокруг кельи настоятеля буйствовали летние травы, цвели петушиные гребешки. Днем старик обычно дремал. Он окликал его, приблизившись к келье. Иногда с крыльца срывалась ящерица и, взмахнув зеленым хвостом, исчезала.

Он расспрашивал настоятеля о смысле священных сутр. Но тот ничего не мог объяснить. Бормоча что-то невнятное, заливался веселым смехом. Он тоже смеялся. Ему было хорошо. Однажды он попросил настоятеля рассказать о привидениях. И услышал около десяти страшных историй — настоятель поведал их одну за другой своим дрожащим голосом. А когда он поинтересовался, нет ли привидений в этом храме, настоятель замахал руками: «Куда там…»

Прошел еще один год — и умерла его мать. После смерти отца она робела перед сыном. Видно, постоянный страх и сократил срок ее жизни. Когда умерла мать, он перестал ходить в храм. Теперь, когда ее не стало, он осознал — посещение храма до некоторой степени заменяло ему служение матери.

После смерти матери он понял, как печальны малые семьи. Его старшая сестра унаследовала большой ресторан в соседнем городе. Младшая училась в столице в частной женской школе, где большое внимание уделялось физическому воспитанию, и приезжала домой только на каникулы. Она носила очки в черной целлулоидной оправе. Очки носили в их семье все — и он, и сестры. У него были очки в железной оправе, а у старшей сестры — в тоненькой золотой.

Раз он поехал развлечься в соседний город. Дома он пить не решался, робел. В соседнем городе ему даже удалось устроить несколько небольших скандалов. Но скоро он устал и от этого. Ему хотелось иметь ребенка. Ему казалось, что только ребенок может сблизить его с женой. У него все время было такое чувство, что тело жены невыносимо пахнет рыбой. Запах ударял ему в нос, и это было мучительно.

К тридцати годам он растолстел. Утром, умываясь, намыливал руки, взбивал мыльную пену, и тыльная сторона руки становилась гладкой и блестящей, как у женщины. Указательный палец пожелтел от никотина. Он все время пытался отмыть его, но тщетно. Курил он много. Несколько пачек сигарет в день.

Весной жена родила девочку. Два года назад она легла в больницу и пробыла там около месяца.

Девочку назвали Юри. В отличие от обоих родителей она появилась на свет белокожей. Тонкие волосы, безбровое личико. Изящные, тоненькие, длинные ручки и ножки. В два месяца она весила пять килограммов и была около шестидесяти сантиметров ростом. Она развивалась быстрее других детей.

На сто двадцатый день после ее рождения был устроен большой праздник.

Бумажный журавлик

Да, я простоват, полная противоположность тебе. Женившись на женщине, которая не была девственницей, я три года пребывал в неведении относительно этого факта. Может быть, не годится говорить об этом вслух… С одной стороны, это жестоко по отношению к жене, которая сейчас с блаженным упорством отдается вязанию. А с другой — получается, что я вроде бы осуждаю многие семейные пары. Но я все-таки скажу. Ах, какое самодовольное у тебя лицо! Так и хочется ударить!

Я не читал ни Валери, ни Пруста. Я вообще неважно разбираюсь в литературе. Меня волнует другое. Я стараюсь познать истинное. Познать человека. Этих, с позволения сказать, зеленых навозных мух, которые именуют себя людьми. Поэтому для меня писатель — это все. А написанное им — ничто, пустое место.

Ни одно произведение не может быть выше своего создателя. Так называемые шедевры, в которых автор якобы «превзошел самого себя», — пустая выдумка читателей. Что, морщишься? Ну, разумеется, тебе неприятны мои слова, они для тебя слишком грубы и вульгарны. Еще бы, ведь ты из кожи вон лезешь, пытаясь уверить читателей в существовании так называемого «инспирэйшн» — вдохновения. Поэтому постараюсь высказать свою мысль более ясно. Я пишу лишь тогда, когда знаю, что написанное принесет мне доход. И нечего презрительно фыркать! Тебе что, не по душе подобное отношение к сочинительству? Ах, ты не фыркаешь… Тогда оставь эту дурацкую привычку глубокомысленно кривить рот.

Я пишу все это, желая пристыдить тебя. Правда, не исключено, что позор может пасть на мою голову, а не на твою. Но знай — я ни в коем случае не ищу твоей жалости. Я хочу с высоты своего положения швырнуть тебе в лицо истинные человеческие страдания.

Жена моя так же лжива, как я сам. В начале нынешней осени я написал небольшой рассказ. О том, как я счастлив в семейной жизни, как горд этим счастьем… Написав, дал прочесть жене. Прочитав вполголоса, она сказала: «Ах, как хорошо!» — тем самым поощряя меня к дальнейшему лицемерию. При всей своей тупости я не мог не заметить, что слова ее не были продиктованы минутным настроением. Я не спал три ночи, стараясь понять, почему поведение жены так встревожило меня. Сомнения мои постепенно перерастали в досадную уверенность. Я ведь обладаю несноснейшим характером человека, всегда попадающего на тринадцатый стул.

Потом я принялся обвинять жену, на что потратил еще три ночи. Но она только смеялась. Тогда я решился на последнее. Я ввел в рассказ эпизод, в котором изобразил, как счастлив был некий похожий на меня мужчина, узнав, что ему досталась в жены девственница, и с тех пор, предъявляя обвинения жене, неизменно ссылался на него. «Я уже сейчас великий писатель, — говорил я ей, — значит, рассказу обеспечено, по крайней мере, сто лет жизни, так что слава отъявленной лгуньи за тобой закрепится надолго». И моя темная, невежественная жена испугалась. После некоторых колебаний она прошептала мне на ухо: «Это было всего один раз». Засмеявшись, я потрепал ее по плечу. «Ну, стоит ли принимать близко к сердцу ошибки молодости?» — подбадривал я ее, а сам вытягивал дальнейшие подробности. Ах, какая мука! Помолчав, жена поправилась: «Два раза». Потом прошептала: «Три». Я спросил ласково: «Кто он?» Имя было мне неизвестно. Пока она рассказывала мне о нем, я обнимал ее. О жалкое вожделение! Но не это ли истинная любовь? В конце концов жена выдавила из себя: «Шесть раз», — и зарыдала.

На следующее утро она была весела, как никогда. Когда мы сидели за завтраком, она, шутя, сложила ладони и поклонилась мне, словно божеству, а я, желая продемонстрировать хорошее расположение духа, с нарочитой свирепостью закусил нижнюю губу. От этого жена еще больше оживилась. «Страдаешь?» — посмотрела она на меня. «Немного», — ответил я.

И вот что я должен тебе сказать. В постоянстве, какое бы обличье оно ни принимало, всегда есть что-то грубое и примитивное.

Послушай же, как провел я этот день.

В такое время я не могу видеть ни лица жены, ни ее таби, валяющихся на полу, ничего, что имело бы к ней хотя бы отдаленное отношение. И не только из-за ее прошлого, а потому, что мне вспоминаются невольно те безоблачно счастливые дни, какими наслаждались мы до недавнего времени. В тот день я рано вышел из дома. Решил наведаться к одному молодому художнику. Он был холостяком. Женатый друг в таких случаях не годится.

По дороге я прибегал ко всевозможным уловкам, чтобы голова моя ни на миг не оставалась свободной. Я старался думать о чем угодно, только бы не было в мозгу ни одной не занятой клеточки, куда могли бы втиснуться мысли о том, что произошло вчера. О чем же думать? «Человек и искусство»? — опасно. К тому же любая мысль, связанная с литературным творчеством, будила в душе болезненные воспоминания. Я занимал себя нелепыми размышлениями о возникающих передо мной растениях. «Кара-тати» — трехлисточковый лимон, куст. В конце весны зацветает белыми цветами. Какие еще растения принадлежат к этому виду? Не знаю. Осенью, совсем скоро, появятся маленькие желтые плоды. Стоп. Думать в этом направлении дальше — опасно. Поспешно перевожу взгляд на другое растение. «Сусуки» — мискант, семейство злаковых. Да, так меня учили когда-то — мискант принадлежит к семейству злаковых. Есть у этих белых метелочек и иное название — «обана», китайский мискант. Одно из семи осенних растений. Семь осенних растений — «хаги», «кикё», «карукая», «надэсико», «обана». Еще два названия, но какие? «Шесть раз». Как она прошептала это мне на ухо! Я ускорил шаг, почти побежал. То и дело спотыкался. А эти опавшие листья, как они называются? Впрочем, нет, довольно растений! О чем-нибудь более нейтральном… Я пошатывался, но мне все-таки удалось взять себя в руки.

Нараспев прочел формулу квадратного уравнения А плюс В. После чего погрузился в размышления о формуле квадратного уравнения А плюс В плюс С.

Что ты так странно на меня смотришь? Думаешь, я не знаю? Ведь и ты, когда тебя настигает беда, да нет, даже не беда, а так, житейская неудача, — ведь и ты тоже не ждешь помощи от литературы с ее возвышенными идеалами! Нет, ты цепляешься за какого-нибудь несчастного жука, не говоря уже о математике.

Повторяя про себя названия всех внутренних органов человеческого тела, я вступил в дом, где жил мой приятель.

Постучав в дверь, я внезапно обратил внимание на подвешенный в юго-восточном углу галереи круглый аквариум и заинтересовался количеством плавников у плавающих в нем четырех золотых рыбок. Друг мой еще спал, я разбудил его, и он вышел ко мне, хмурясь и протирая глаза. Войдя в его комнату, я успокоился.

Самое страшное в таких случаях — одиночество. Помогает болтовня на любую тему. Правда, с женщиной чувствуешь себя в таких случаях не очень спокойно. Лучше, если твой собеседник — мужчина. А еще лучше — мужчина, к которому ты расположен.

Я завел разговор о его двенадцати последних пейзажах. Сам он был весьма высокого мнения о них. Там был и такой: на берегу прозрачного озера европейский домик под красной крышей. Приятель скромно поставил холст лицом к стене, но я довольно бесцеремонно повернул его и стал разглядывать. Ах, что же я ему тогда наговорил! Впрочем, ты наверняка был бы в восторге, ведь если считать удачной твою критику… Я говорил точно, как ты, — ни одной мелочи не оставил без осуждения. Я придирался ко всему — к содержанию, колориту, композиции. Причем выражался крайне мудрено и туманно.

Друг мой соглашался со мной во всем. Правда, я говорил так быстро, что ему не удавалось вставить ни слова.

Впрочем, подобная болтовня оказалась тоже не совсем безопасной. Поэтому, выбрав удобный момент, я остановился и предложил ему сыграть в шахматы. Усевшись на постель, мы расставили фигурки на картоне, расчерченном извилистыми линиями, и сыграли несколько партий. Когда приятель начинал размышлять над очередным ходом, я приходил в ярость, а он терялся. Мне не хотелось ни на минуту оставлять свою голову праздной.

Я был слишком напряжен, чтобы на чем-то сосредоточиться. Даже шахматы внушали мне страх. Постепенно я выдохся. «Довольно», — заявил я и, отбросив шахматные фигурки, упал ничком на одеяло. Приятель лег на спину рядом и закурил. Я очень рассеян. Бездействие — мой злейший враг. Горестные тени спускаются ко мне одна за другой, омрачая душу «Ну же, ну», — бессмысленно бормотал я, и наконец мне удалось их изгнать. Но нельзя же лежать так вечно! Надо двигаться.

Смеешься? Извиваясь, я подполз на животе к изголовью и, подобрав одну из валяющихся на полу бумажных салфеток, начал складывать ее.

Сначала я перегнул листок по диагонали, потом сложил его вдвое и вывернул, получив пакетик, затем подогнул концы — вот вам крылья, потом загнул другой конец — клюв. А теперь надо расправить его вот так и подуть вот в эту маленькую дырочку Вот и готово — бумажный журавлик.

Они приблизились к мосту. «Пора поворачивать назад», — подумал мужчина. Женщина медленно пошла вперед. Мужчина последовал за ней, пытаясь понять, что заставляет его идти. Малодушие? Вряд ли. Очевидно, все дело в том, что всякий раз, отрываясь от ее тела, он начинал испытывать страшную пустоту.

Еще там, в доме, пока женщина молча собиралась, мужчина закурил сигарету. «Вот, даже руки не дрожат», — думал он, чувствуя себя совершенно опустошенным. Не надо было обращать на это внимание. Вместе они вышли из дома.

Теперь мужчина и женщина шли по узкой дамбе. Был летний вечер. По обочинам белели цветы мокричника.

Бывают несчастные, которым свойственно испытывать влечение к людям, чуждым до отвращения. Мужчина был из их числа. К ним принадлежала и женщина. Вот и сегодня, когда они встретились в его загородном доме, каждое слово мужчины вызывало на устах женщины непонятную язвительную усмешку. Мужчина решил на этот раз не сдаваться и силой подавить упорное презрение, которым обливала его женщина. Но и она, разгадав его намерения, заняла оборонительную позицию. Трепещущая безысходность подогревала их извращенную страсть. Сила мужчины проявила себя в несколько неожиданной для него форме. Когда тела их отделились друг от друга, они твердо знали, что никакой взаимной приязни не испытывают.

Шагая теперь вот так плечом к плечу, они ощущали непреодолимое отвращение друг к другу. Отвращение, закрывающее все пути к сближению. Ненависть разгоралась в их сердцах.

Под плотиной неторопливо журчала речка. Взглянув на тускло светящуюся в сумерках воду, мужчина еще раз подумал, что пора возвращаться. Женщина, наклонив голову, шла впереди. Мужчина шел за ней следом.

Нет, это не малодушие. Он хотел, чтобы все наконец так или иначе разрешилось. Да, он хотел все поставить на свои места. Во г и нашел себе оправдание. Шагая рядом с ней, он вертел тростью, сбивая бурьян по обочинам. Ему вдруг показалось, что стоит прошептать тихонько женщине: «прости меня», как сразу же все уладится, причем самым достойным образом. И сомнения, долгие месяцы терзавшие его душу, останутся позади. Да, была и такая возможность. Но он не мог произнести этих слов вслух. Да и поздно уже. Надо было раньше… А теперь, когда они снова стоят друг против друга, по меньшей мере глупо… Он сбил тростью верхушку тростника.

За спиной загрохотал состав. Женщина резко повернула голову. Мужчина тоже обернулся. По железному мосту в нижнем течении реки шел поезд. Пассажирские вагоны со светящимися окнами мелькали перед глазами — один-другой, один-другой… Мужчина до боли явственно ощущал на своей спине ее пристальный взгляд. Поезд проехал по мосту и исчез — только из леса впереди доносился перестук колес. Внезапно мужчина резко обернулся. Если он выдержит ее взгляд, то, усмехнувшись, скажет… Ну, хотя бы так: «А железные дороги в Японии не столь уж и плохи…»

Но женщина торопливо шагала впереди. Новое желтое платье с узором из голубых пятен, пронзая темноту, резало ему глаза. Хочет, наверное, уйти… Может, лучше жениться? Ну, не жениться, конечно, а только обсудить такую возможность, чтобы возникла наконец хоть какая-то определенность. Зажав трость под мышкой, мужчина бросился ее догонять. Но, приблизившись, почувствовал, что решимость его иссякает. Женщина шла, аккуратно ставя ноги и чуть подрагивая худыми плечами. Когда между ними осталось шага два или три, он пошел совсем медленно. Ничего, кроме отвращения, он не ощущал. Ему казалось, что тело женщины источает раздражающе резкий запах.

Они шли молча. Вот на тропе перед ними возникла ива. Женщина обошла ее слева. Мужчина — справа.

Бежать! И не нужно никаких решений! Пусть я останусь в ее памяти похотливым негодяем, — не все ли равно? В конце концов, таковы все мужчины. Бежать!

Обойдя иву, они снова пошли рядом, не глядя друг на друга. Может, сказать ей так: «Никто не узнает, не бойся». Мужчина пошарил рукой в кармане, нащупывая пачку сигарет. А может, так: «Каждой девушке, женщине, матери приходится раз в жизни пройти через это, тут уж ничего не поделаешь.

Желаю тебе удачного замужества…» Интересно, что она ответит? Наверняка переспросит: «Это что, Стриндберг?» Мужчина чиркнул спичкой и совсем рядом с собой увидел ее мертвенно-бледную, искаженную усмешкой щеку.

Наконец мужчина остановился. Остановилась и женщина. Некоторое время они стояли, не глядя друг другу в глаза. Неприязненно отметив про себя, что она и не думает плакать, мужчина огляделся с деланой беспечностью. Слева, совсем рядом, виднелась маленькая ветряная мельница, к которой он так любил приходить, гуляя. Медленно-медленно кружились в темноте ее крылья. Женщина резко повернулась к нему спиной и пошла вперед. Мужчина продолжал стоять, попыхивая сигаретой. Он не окликнул ее.

Монахиня

Это случилось ночью 29 сентября. «Еще один день, — думал я, — настанет октябрь, и можно будет идти за месячными процентами в ломбард». Теша себя этой мыслью, я весь день провалялся в постели и даже не курил. Зато, когда настала ночь, сон не шел ко мне — слишком много я спал днем.

В одиннадцать часов послышался слабый шорох — шуршали перегородки в комнате. «Наверное, ветер», — подумал я, но спустя некоторое время шорох повторился. Мне показалось, что в комнате кто-то есть. Высвободив из-под одеяла верхнюю часть тела, я протянул руку и отодвинул перегородку — за ней стояла молодая монахиня.

Довольно полная, но изящная. Бледное яйцеобразное лицо, смугловатые щеки — словно посыпанные мукой. Молодым месяцем — совсем как у Дзидзо-сама[52]— выгнуты брови. Широко распахнутые глаза окаймлены длиннейшими ресницами. Нос небольшой и слегка вздернутый. Чуть великоватый рот — тонкие, как лист бумаги, алые губы приоткрыты, и сквозь них виднеется ряд белоснежных зубов. Немного выпяченная нижняя губка… Черное платье накрахмалено так, что складки стоят торчком. Оно коротковато, и из-под него виднеются ноги — розовые и пухлые, словно резиновые мячи, икры покрыты нежным пушком, щиколотки нещадно сдавлены — перехвачены слишком тесными белыми таби. В правой руке у монахини сапфировые четки, в левой — узкая тонкая книга в красном переплете…

«А, это моя старшая сестра», — подумал я и сказал: «Войди». Монахиня вошла в комнату, тихонько задвинув за собой перегородку, шелестя негнущимся одеянием, подошла к моему изголовью и села. Закутавшись в одеяло, я снизу вверх заглянул в ее лицо. Внезапно неизъяснимый страх овладел мною. Перехватило дыхание и потемнело в глазах.

— А ты ведь никакая не сестра, хоть и похожа… — тут я впервые сообразил, что у меня никогда не было старшей сестры. — Кто же ты?

Монахиня отвечала:

— Кажется, я ошиблась домом. Но делать нечего. Да и не все ли равно?

Я начал успокаиваться. Посмотрел на ее руки. Длинные ногти, темные сморщенные пальцы…

— Отчего у тебя такие грязные руки? Ведь шея чистая, да и все остальное тоже, насколько я вижу.

Монахиня отвечала:

— Оттого, что совершала дурное. Потому-то я и стараюсь прикрыться четками и книгой сутр. Два цвета — синий и красный — особенно красивы на фоне черного платья, они придают значительность моей фигуре, — и, раскрыв книгу, она стала листать страницы. — Почитать вам?

— Почитай, — я прикрыл глаза.

— Вот «Послание несравненной мудрости»… «Устреми свой пристальный взор на ускользающий зыбкий лик жизни человеческой, и узришь, сколь непрочен и краток наш век в мире тщеты, где все так призрачно…» Нет, не то, лучше что-нибудь другое… «Что жизнь женщины? — Стоят на пути ее пять преград, три хозяина требуют повиновения, тяжкими преступлениями, неведомыми мужчинам, обременена ее душа. А посему женщины…» Ах, что за вздор!

— Какой приятный у тебя голос, — сказал я, не открывая глаз. — Читай еще. Весь день я умирал от скуки. И как же радостно лежать теперь с закрытыми глазами и наслаждаться неторопливой беседой. И вот что странно — я не испытываю ни страха, ни удивления, хотя совсем не знаю тебя. Я и не подозревал, что способен на это. Понимаешь ли ты меня?

— Нет. Да и не все ли равно? Любишь ты сказки?

— Люблю.

— Вот тебе сказка о крабе. В лунные ночи краб теряет в весе, а происходит это потому, что, пугаясь своей безобразной тени в лунном свете, он всю ночь напролет, не смыкая глаз, мечется по песку. Ему бы спать безмятежно глубоко-глубоко на дне под сенью дремотно покачивающихся водорослей, куда не проникает лунный свет, где видится во сне Морской дворец… Так нет, завороженный лунным светом краб спешит на берег, на берег. Вот он на берегу, и, о ужас, — настигает его эта страшная, безобразная тень.

«Он здесь, он здесь», — бормочет краб, выплевывая морскую пену, и ползет все дальше и дальше. Хрупок панцирь у краба. Он словно создан для того, чтобы быть раздавленным. Говорят, что когда на краба наступают, раздается страшный хруст. В Англии жил когда-то большой краб с прекрасным, алым от рождения панцирем. И, как ни прискорбно, его раздавили. Повинна ли в этом толпа? Или судьба покарала его за какие-то преступления? Однажды этот большой краб, придавленный панцирем, из-под которого торчало белое мясо, вошел в кафе. А там было много маленьких крабиков, которые попыхивали сигаретами и болтали о женщинах. Один из них, крабик французского происхождения, уставился своими ясными глазками на большого краба. На панцире его перекрещивались грязновато-серые полосы. Большой краб, избегая устремленного на него взгляда, тихонько пробормотал: «Ведь ты не из тех, кто готов издеваться над раздавленным…» А совсем недавно один захудалый — куда ему до того, большого — краб, забывая всякий стыд, выполз из вод северных морей. И, разумеется, испугался, когда оказался на берегу, залитом лунным светом. «Эта тень, эта плоская, безобразная тень — неужели она моя? Ведь я современный мужчина. Но взгляните на мою тень! Я же раздавлен! Неужели так некрасив мой панцирь? Неужели он так непрочен?»

Маленький, маленький краб полз и полз вперед, тихо бормоча что-то себе под нос: «Были ли у меня способности? Ах, даже если и были, то какие-то странные. Скитаться по миру? Это единственное, что мне остается. А какие приманки ты бросал редактору, чтобы продать свою рукопись? Из кожи вон лез. Бил на жалость, делал вид, что плачешь, даже глазные капли в ход пускал. Запугивал… Первое дело одеться получше. Вот еще правило— никаких объяснений. Просто скучающим тоном: „Вот, если вам понравится…“ А, как ноет спина! Видно, тело обезвожено. Запах морской воды — единственная отрада для души. Если иссякнет и он, пусть исчезну и я, в нем растворившись. Снова войти в море… Нырнуть поглубже — на дно, на дно, на дно… Блаженство: тихие заросли водорослей, стайки рыбок». Задыхаясь, теряя дыхание, маленький краб кружил и кружил по песку. Передышка в тени тростниковой хижины на берегу залива. Еще одна — в тени подгнившей рыбачьей лодки. «О краб, откуда ты, краб? Куда ты, куда ты, краб?» — голос замолк.

— Что-нибудь случилось? — я открыл глаза.

— Нет, ничего, — [53]тихо ответила монахиня. — Просто ни к чему все это. Кажется, это из «Кодзики»* — «Возмездие не ошибается». А где у вас уборная?

— Выйдешь из комнаты, пойдешь по коридору направо и упрешься в дверь.

— В осенние дни женщины мерзнут, — сказала она и, словно шаловливый ребенок, повертела головой. Я улыбнулся.

Монахиня вышла из комнаты. Натянув одеяло на голову, я стал размышлять. О нет, ни о чем возвышенном я не думал, а просто злорадно посмеивался про себя: «Ну и находка…»

Монахиня вернулась, плотно задвинула за собой перегородку и, не садясь, сказала:

— Мне пора ложиться. Уже двенадцать. Вы не возражаете?

Я ответил:

— Нет, что ты.

Еще в раннем детстве я поклялся себе, что в какой бы нищете мне ни пришлось жить, у меня всегда будут хорошие одеяла. Поэтому появление нежданной гостьи не смутило меня. Я поднялся, вытащил из-под себя одно из трех одеял и расстелил его рядом.

— Какой странный узор! Бывают такие витражи.

Накрывался я обычно двумя одеялами и теперь протянул ей одно из них.

— Нет, не нужно, я не буду накрываться.

— Ну, как хочешь.

Спрятав под одеялом четки и книгу, монахиня легла на него, не раздеваясь.

— Смотрите внимательно на мое лицо. Засну я сразу. А заснув, начну скрипеть зубами. И тут-то возникнет Истинноявленный…

— Истинноявленный?

— Да, Великий Будда ежедневно выходит на ночную прогулку. Вы говорите, вам скучно, так смотрите же, смотрите внимательней. Вот почему я отказалась от одеяла.

В самом деле, как только умолк ее голос, послышалось спокойное сонное дыхание. И тут же — резкий зубовный скрежет. В соседней комнате что-то зашуршало. Я вылез из-под одеяла, протянув руку, раздвинул перегородки и увидел Истинноявленного.

Он восседал верхом на белом слоне в два сяку высотой. Под ним было золотое, потемневшее от времени седло. Будда казался немного… да нет, даже очень — исхудавшим. Его обтянутые кожей ребра напоминали оконные жалюзи. Совершенно обнаженный, если не считать рваного куска коричневой ткани на бедрах. Руки и ноги — худые и тонкие, словно лапки богомола, — в саже и паутине. Кожа темная, на голове редкие пучки коротких рыжих волос. Лицо не больше кулака и такое морщинистое, что не видно ни носа, ни глаз.

— Истинноявленный?

— Да, это я, — сипловатый низкий голос. — Неизбежно мое появление.

— А что это за запах? — я повел носом. Пахло очень сильно. Одновременно с появлением Будды комнату наполнил какой-то неведомый тошнотворный запах.

— Да, пахнет. Мой слон давно умер. Я набил его камфарой, но все равно пахнет, — он понизил голос. — А где сейчас достанешь белого слона?

— А обычный разве не подходит?

— Нет, конечно, это не положено. Я сам-то не такой уж педант, поверьте, но эти негодяи настаивают на том, чтобы я появлялся именно в таком виде. Уж очень распространилось буддийское учение.

— Ах, но неужели нет никакого средства?.. Правда, было время, когда я хотел покончить с собой, вдохнув какой-нибудь смертоносный запах…

— Мне очень жаль, — он осекся. — Послушайте, а вы не считаете мое появление простой шуткой? Не кажется ли вам, что я слишком ничтожен для Истинноявленного? Говорите откровенно.

— Да нет, все как надо. По-моему, вы выглядите великолепно.

— Правда? Хо-хо… — Будда немного наклонился вперед. — Тогда все в порядке. А то меня это давно уже волнует. Гордыня, видите ли. Но теперь я уйду успокоенный. Смотрите же, как положено исчезать буддам.

Договорив, Будда зачихал и пробормотал про себя: «Тьфу ты», но в следующее мгновенье и он сам, и белый слон сделались прозрачными, словно опущенный в воду листок бумаги, рассыпались на мельчайшие частицы, разошлись облаком, растаяли туманом.

Я снова залез под одеяло и взглянул на монахиню. Она по-прежнему спала и смеялась во сне. Смех ликующий, смех презрительный, смех злорадный, смех притворный, смех подобострастный, смех радостный, смех сквозь слезы… Монахиня смеялась беззаботно. Она смеялась и смеялась, одновременно становясь все меньше и меньше — слышался слабый шорох, словно журчанье ручья, — она делалась все меньше и меньше, пока не превратилась в куколку ростом в два суна. Я протянул руку и, взяв эту куколку, стал внимательно разглядывать ее.

Смуглые, застывшие в смехе щеки, размером с дождевую каплю красноватые губы, ровный ряд белых зубов, маленькие, как снежинки, темные ручки, тонкие, как хвоя, ножки, обутые в белые таби, каждая величиной с рисинку…

Я тихонько подул на подол черного платья…

Human lost

перевод Д. Рагозина

(Одна мысль — цветы за окном)

13 ноября 1936. Ничего.

14 ноября. Ничего.

15 ноября. Как глубоко…

16 ноября. Ничего.

18 ноября.

Исписав, разрываю веер…

Распавшись на две половинки…[54]

19 ноября.

С тринадцатого октября в больнице района Итабаси[55]. Первые три дня скрежетал зубами и плакал. Месть медной монеты. Я в сумасшедшем доме. Отодвигая перегородку, думал, что мои юные соседи — болезненные доходяги в обвисших халатах, а оказалось, все намного здоровей меня, имена под стать внушительные — Каваути Найскэ, Хоситакэ Таро, все с университетским образованием, да и держатся с таким гонором, точно коронованные особы. Признаюсь, меня особенно угнетает, что все они, как на подбор, чуть ли не на голову выше меня. Люди, бившие свою мать.

На четвертый день я приступил к агитации. Железные решетки, железные сетки и тяжелые двери, и, когда их отпирают, лязг ключа. Неусыпная дежурная медсестра беспокойно бродит взад-вперед. Швырнув свое тело на растерзание двадцати пациентам, запертым в человеческом стойле, я попытался с ними заговорить. Тряхнув за плечо дебелого красавца, я выругал его: «Лентяй!» Свихнувшемуся на подготовке к экзаменам абитуриенту, который спросонья хватался за учебник по коммерческому праву и начинал декламировать нараспев, как антологию «Сто стихов ста поэтов», рявкнул: «Кончай учиться! Экзамены отменяются!», и лицо его на мгновение просветлело. Подкравшись, ударил по голове двадцатипятилетнего юношу, одетого в саржу, по прозвищу «печеная спина», который все дни напролет, уныло ссутулившись, сидел в углу комнаты, лицом к стене, но он только тихо забормотал: «Оставьте, оставьте меня! Мне всего двадцать пять лет!», и даже не обернулся, поэтому я заорал на него: «Не разводи нюни!» и крепко обнял его, но вдруг сам зашелся кашлем, и когда он с надменной брезгливостью осадил меня: «Отстань. Еще заразишь чахоткой!», из глаз моих потекли благодарные слезы. Приободритесь!.. Всем бы нам, на зеленую травку. Вернувшись в палату, я написал стройные вирши на мотив императорского ворчания: «Верните цветы!», показал делавшему обход молодому врачу и душевно с ним поговорил. А когда дал ему прочесть стихотворение под названием «Полуденная дремота», на строке «Тот человек, кто живет по-людски» мы оба, покраснев, рассмеялись. Будем же верить утешению, заключенному в словах: «Счастье в наших руках!», которые пять миллионов человек нашептывали пять миллионов раз на протяжении шестидесяти лет. С сегодняшнего дня не пророню ни единой слезинки. Семи ночей, проведенных здесь, вполне достаточно, чтобы измениться. В карцере, который здесь называют «свинарником», тишина и покой. Какие пилюли ни возьми — все с такими звучными названиями: «Золотой эликсир», «Медвежий желудок», «Три луча», даже «Пять лучей», а раскусишь задними зубами— горечь, но ты ведь мужчина, улыбнись, спой песенку! Самый что ни на есть мой сладкий горошек.

Неужели

Я

Непутевая

Женщина?

Уж скорее назови меня Хвастливой!

Я краше,

Чем радуга,

Краше, чем марево.

Непутевая?

Целую неделю ни с кем не вижусь. Личные свидания запрещены, сплю как убитый, но виновата жара, никто надо мной не измывается. Напротив, все меня здесь любят и ублажают. Дорогой И., спасибо, что чуть ли не на коленях умолял меня лечь в больницу: «Впервые в жизни о чем-то тебя прошу…» Большое спасибо! С чего это я так расчувствовался? И. К., и Т., и X., и непоседливый Д., и придурок Ю., и болван Дзэндзиро, и эта Ю… Корчусь в муках от желания с ними со всеми повидаться. Но разве затащишь профессора с его супругой, чету К., чету Ф. в такую глушь, в Асамуси? Как полководец, высматриваю горы окрест. Но в сущности, никто мне не нужен.

«Если не я, что станется со всеми этими людишками?» Тридцать восемь градусов… Обмани, умоляю тебя, мой жар! Пушкин умер в тридцать шесть, но он оставил «Онегина». Ни одного праздного слова! — скрежетал зубами Наполеон.

Но твори за священным столом! Загородив путь, властно требуй цветов!

Встань! Изрекай слова как власть предержащий! Сейчас я до слепоты в глазах люблю тебя.

«Песнь заходящего солнца».

Смеркается день, цикада смекает — пора умирать. А мы так рады обретенному счастью! Мы порезвились вволю. Позволь еще хоть миг улыбаться среди цветов.

Ах, верните цветы! (Я любил тебя до слепоты.) Верните — молоко, траву, облака!.. (Совсем стемнело, но мне уже все равно. Я — умер.)

«Главное — начать».

Потом — спустя рукава.

«Цветок — один».

Сотри свою подпись —

Это наш общий труд.

Твое…

Мое…

Сколько было волнений, тревог!

И вот, наконец, распустился цветок — один.

Единоличная собственность

Ужасна.

«Ну же,

подайте хоть кто-нибудь!»

Старику

Самое место

На единоличном столе!

Смотрите — впереди шагает

Седобородый Старик-пастух.

Все это наше общее!

Сотрем свою подпись!

Все мы,

Все мы славно потрудились,

Как тягловый скот,

Надрываясь,

Чтоб распустился цветок — один…

Наконец-то

Ликующим хором

Мы возгласим:

«Спасибо, спасибо!»

(Но кто нас услышит?)

20 ноября.

Последние пять-шесть лет, вас — тьма, а я — один.

21 ноября.

Кара.

22 ноября.

Как забуду твои глаза, велевшие мне умереть?

23 ноября.

«Поношение жены».

Знаешь ли ты, как сильно я тебя любил? Как сильно любил, как прозорливо опекал?.. Кто из нас мечтал о деньгах? Если я мог припорошить икру снегом «адзиномото», заправить соевые бобы сушеными водорослями с перцем, я уже ни в чем не нуждался. Кто злобно поносил людей? Кто тот старательный труженик, сумевший мне вдолбить, что невозможно переборщить в ярости, отвергая суд супружеского ложа? Глупая иортомоя! Жена — это не ремесло. Жена — не должность. Ищи опоры, ищи зависимости, вот и все. Может оттого, что мои руки — не самое мягкое ложе: котенок, доверивший мне свою жизнь, никак не заснет… Знаешь, как выглядит истинная любовь? Это Миюки в «Дневнике Асагао»[56]: безумица, бредущая вслед, через непроглядный ливень, падая, валясь в грязь, но вновь поднимаясь и продолжая путь. У тебя один-единственный муж. Люби его, поборов сомнения.

Как отвратительна жена Кадзутоё! Гадкая история о том, как она молча достала припрятанные на мелкие расходы деньги… Ничего этого не нужно. Отвечай всегда коротко и ясно: «Да!» Проси прощения одним простым словом: «Прости!» Ведь ты — глупа. Истории не знаешь. Превратности речушки, на которой покачиваются цветы искусства, тебе не в толк. Ты — слепая мышь, привыкшая в жалкой, тесной кухоньке хавать на ужин печеные рыбные палочки. Ты даже не смогла полюбить какого-нибудь достойного человека. Никогда не умела написать любовного письма. Стыдись. Есть ли хоть какой-то смысл в пресловутом «не на словах, а на деле» женской плоти? О, знаешь ли ты о тех мучительных ночах, когда я хотел собственными руками вырвать себе глаза, только бы не видеть твои отрепья?

Каждому человеку дается призвание свыше. Ты называла меня лжецом. Давай без обиняков. Ты, именно ты меня обманываешь. Ну, скажи, в чем же я тебе солгал? И потом, главное, что мы имеем в результате? Жду документально заверенного ответа.

Человека, который отдал тебе всю жизнь, всю душу, ты подло обманула, засадила в дурдом, хуже того, вот уже десять дней от тебя нет ни весточки. Хоть бы прислала цветок, какую-нибудь грушу!.. В конце концов, чья же ты жена? Наперсница воина… Довольно! Тебя заботят только денежные переводы от Т., или что еще откуда-нибудь перепадет. В действительности, никакой власти. Ужель не веришь в данные жене привилегии?

Любому ведома робость. Но есть истинные поступки, когда закрываешь глаза и бросаешься очертя голову. Если ты на такое не способна, величайся «бессердечной», именно это по праву — твой венец.

У каждого свое призвание. Выращивать в садике помидоры, жевать рыбные палочки, усердно заниматься стиркой — во всем этом тоже нужно иметь призвание. Я истерзал себя, свою душу, рукава моей хламиды объяты пламенем, и все же я от рождения обречен, царь, идти вперед, высоко подняв голову, идти напролом, против бури. Бамбуковая вешалка для царских регалий уже прогнила насквозь, ткнешь, и безропотно упадет, рассыплется в прах. Цветы пустоты. Пустите меня, я должен продолжать идти вперед. Материнская грудь иссохла, некому меня обнять. Бежать вверх, вверх, вот моя судьба. Разрыв, не понять тебе, сколько в нем муки.

Отшвырни меня, удали с глаз долой! «Там есть теннисный корт, там ты сможешь отдохнуть в тишине и покое, забавляясь с медсестрами» — нашептывание злой бабы. Я с благодарностью принял и такое твое сочувствие. Взгляни, когда завтра мы выйдем на спортплощадку, синий демон, черный медведь, ну разве этот убогий дурдом не сущий ад? И я тоже узник. «Один!» — вытолкнутый в спину воняющим помадой надзирателем со связкой ключей, я приземлился на теннисном корте, который давеча так жаждал увидеть.

Месть медяка… Эдакие закулисные маневры. Ответственность, смахивающая на бюрократическую волокиту, только и всего, курносый Христос, принесенный в жертву экономии. «Посмотрите на график температуры. Начиная с двадцатого числа, я не потребовал ни одной инъекции. Возложите на меня хотя бы половину ответственности! Неужто нельзя обойтись без уколов?» — «Никак нельзя, поручитель настоятельно просил, чтобы продолжали до полного выздоровления…» Выпущенная на волю золотая рыбка не проживет и месяца. Пусть ценой лжи — гордости, свободы, зеленой травы!..

Что касается высокомерно хвастливой болтовни на супружеском ложе насчет того, что, мол, не стоит придавать значения имени, усмехнувшись, я готов удалиться и впервые в мировой истории передать напрямик тем, кто меня моложе, крепким в кости, всем этим благополучным господам, факел славы, да пламенеет и впредь высоко, чисто, честно. Только остерегайся — ты — зрачков Робеспьера.

24 ноября. Ничего.

25 ноября.

«Выпущенная на волю золотая рыбка не проживет и месяца» (часть первая).

Написанные наспех наброски с целью внушить тем, кто моложе меня, уверенность в себе. Отрывочные фразы, но я еще не сошел с ума.

Абсурд общественного наказания возник от избытка врачей и из слепой веры обывателя, этого мелкого буржуа, в их, врачей, добросовестность. Без сомнения, это главная причина. И я стыжусь себя, каким был пять лет назад, когда невольно улыбнулся, читая «Песню, проклинающую врачей» — последнее стихотворение, написанное Верленом в больнице. Выражаясь высокопарно, прощупывай вглубь зрачки врача!

Трюки частных психиатрических лечебниц.

— В моей палате из почти пятнадцати пациентов две трети — обычные люди. Ни одного, кто бы украл или замышлял украсть чужую собственность. Они были слишком доверчивы, вот их сюда и засадили.

— Врачи наотрез отказываются сообщить день выписки. Не говорят ничего определенного. Обходятся бездонными обиняками.

— Новоприбывшего непременно устраивают в светлой комнате на втором этаже, даже специально ввинчивают лампочку поярче, чтобы успокоить сопровождающих родственников, а на следующий день, под предлогом того, что главврач не дал разрешения, бросают в мрачную палату внизу, набитую пятнадцатью пациентами.

— Патефон-утешитель. В первый день я, благодарный от всего сердца, расплакался. Каждому новоприбывшему — патефон, песня Такады Кокити, мол, все только начинается.

— Администрация никогда по своей инициативе не звонит поручителю с приглашением проведать пациента. Пока тот сам не потребует свидания — вечное молчание. Содержат два-три года. Все только и думают о том, как отсюда выбраться.

— Никакой связи с внешним миром не допускается.

— Навещать абсолютно не дозволяется. В крайнем случае, в определенное время, под надзором дежурной медсестры.

— Есть еще много чего. Буду записывать по мере того, что вспомню. Вспоминаю, чтобы забыть, так что ли…

(В день выписки из больницы происходят душераздирающие сцены. Прислушиваешься к шуму проезжающих машин, тридцати, сорока, даже к гулу самолета, к скрипу повозки, запряженной волами, к стрекоту велосипеда, и сердце замирает — уж не за мной ли приехали?)

«Вытаскивай!», «Не шуметь!», звук глухого удара, осенний день скорбно пытается кончиться.

26 ноября.

«Выпущенная на волю золотая рыбка не проживет и месяца» (часть вторая).

Вчера, несмотря на обещания, никто за мной не приехал. Спасибо. Сегодня утром спокойно взял карандаш. Мол, люблю. Однако сорокалетний мелкий буржуа не приучен любить таких, как я. Любить не в состоянии. Золотой рыбке довольно и крошек. Что еще он может сказать? «Не люблю и все тут!»

Шепот женщины, потерявшей мужа: «Можно обмануть тоску ночи, но вот рассвет…» Нет ничего печальнее утренней зари, но дело не в досаде на раннее пробуждение. Когда просыпаешься в предрассветной темноте, всякий раз непременно происходит что-нибудь душераздирающее. Говорят, что великий Сайго, едва открыв глаза, сразу откидывал одеяло и вскакивал с постели. И Кикути Кан[57], будь то три часа, четыре часа, вскакивает и, несмотря на такую рань, обязательно завтракает. Все это, без преувеличения, следует понимать, как способы самообороны тонких, чувствительных натур, знающих лучше, чем кто-либо другой, пагубность погружения в предутреннюю тоску.

Поскольку цель клиники— извлечение прибыли, всевозможными способами препятствуют выписке пациентов, но директор, главврач, врачи, медсестры и до последней нянечки твердо, неколебимо убеждены, что исполняют данное им свыше предназначение. Неисчислимое зло, как ни прикрывай руками глаза, как ни затыкай уши, подспудно просачивается сквозь щели в стенах, через зарешеченные окна, со всех сторон, как дыхание весны, только еще приятнее. Речь директора больницы, по сравнению с каким-нибудь велеречивым разбойником с большой дороги, звучит так ласково, лицо такое добродушное. Внутри, изначально, бездонное болото уловок. Уловок, отнимающих у человека жизнь, только и всего. О подохшей дворняге думают и судачат больше, чем в клинике о трупах. Обсуждают левую руку штукатура, который, крася стену, упал с приставной лестницы, об обеде… Дежурные медсестры говорят не терпящим возражения тоном. Вновь подумал об этой порхающей золотой рыбке.

Вспомнил, что есть такое выражение — «права человека». Со всех здешних пациентов содрали человеческое достоинство.

Для того чтобы продолжать влачить жизнь, у нас только два пути. Бежать, босиком, под дождем, спасаясь от преследования, голодать, ночевать в лачуге, работать как вол, заклинать богов, погружаться на дно уличной грязи, либо же, довольствуясь короткой жизнью, точь-в-точь золотая рыбка, беспробудно спать, поедать жирный «корм» и затем, переливаясь чешуей, быть поднесенным ко рту, тонкому, как бритва, удостоиться щедрых похвал, чтобы после нескольких блюд быть напрочь забытым, осмеянным и, сохраняя хладнокровие, отойти в мир иной. Либо же еще, что тоже неплохо, повеситься, оборвав постылую жизнь, и в течение четырех-пяти дней обдавать холодом сердца людей. Все это в назидание другим. Я не провел и одной ночи ради своего удовольствия.

Не было ни одной ночи, чтобы я воспользовался услугами продажной женщины для своего удовольствия. Я искал в ней мать. Я искал в ней кормящих сосцов. Хоть я и шел с подарками, с ящиком винограда, книгой, картиной, как правило, меня ни во что не ставили. Если тебе любопытны мои ночные похождения, пойди сама и расспроси! Я никогда не скрывал ни имени своего, ни адреса. Потому что не считал постыдным то, что делаю.

Я не вколол ни единой дозы ради своего удовольствия. Изнуренный и душой и телом, я вдруг слышал за спиной свист семейного хлыста и, приободрившись, допустим, употреблял порой укрепляющие нервы лекарства… Глупая жена! Ты не понимала, какой тяжкий труд я совершил. Я не ел, только старательно делал вид, что ем, а теперь принимаю воздаяние за свое притворство.

Не говорить за глаза то, что не можешь сказать человеку в лицо. Именно за то, что я следовал этому правилу, меня бросили в дурдом. Без какой-либо просьбы с моей стороны мне беспрерывно исповедовались десятки людей, мужчин и женщин, но не проходило трех месяцев, и эти же самые люди злобно, исподволь, распускали обо мне всевозможные сплетни. Вот он, рассыпается в любезностях, а стоит встать к писсуару, из-за спины — хлясть! — издевательский смех. Я вышиб дух вон из этого бесовского отродья!

В моих словарях не было ни одного слова, которым бы я пренебрег.

Скрытые в моих книгах строгие моральные заповеди — знаешь ли ты?

Самое лучшее для меня, если б я воплотился в одного из персонажей моих книг. Ленивый искатель любовных приключений.

Я избегал косности старых писателей, именитых, как Сато-ми[58], Симадзаки[59], этих мастеров фехтования, в совершенстве овладевших лишь криком «бью по лицу!». Я воспитывал в себе раболепие Христа.

Библия резко разделила историю японской литературы на два периода, дав ей невиданную доселе ясность. Двадцать восемь глав от Матфея. Мне потребовалось три года, чтобы дочитать до конца. Марк, Лука, Иоанн, ах, наступит ли день, когда я обрету крылья Евангелия от Иоанна!

«Как бы ни было трудно, потерпи еще немного. Не вышло бы еще чего похуже» — ходячие присказки опыта. Мама! Брат! Знайте, что все мы, все наши отчаянные порывы исходят из безмолвной любви, из обрывков этого поистине непререкаемого: «Терпи! Как бы чего не вышло…» Затаите свой нынешний стыд! Затаите десятикратный стыд! Берегите то, что осталось от этих трех лет жизни. Именно мы можем стать детьми света, и все во имя любви к тебе.

Тогда-то ты узнаешь. Великолепие истинной любви. Ты узнаешь доподлинно, что возможно, преисполнившись великодушия, обняв, убаюкивать мать, старшего брата. Тогда-то шепни нам на ушко: «Мы не любили!»

«Ну ладно, хватит! Нечего беспокоить людей, залатай лучше прорехи на своих собственных рукавах!» — так и подмывает воскликнуть, не правда ли? «Пошатнись во мне хоть на йоту гордость первопроходца, все пойдет прахом, на что мне тогда — доброхоты, замыслы, созидание!..» — если и после этих слов будут насмехаться, бей в морду!

Знаешь ли ты? Как много надо учиться, изучать, чтобы стать преподавателем? Сорви халат с ученого! И быстрее, чем обритый наголо вероучитель, он уменьшится в мгновение ока.

Перестаньте превозносить ученость! Отмените экзамены! Развлекайтесь! Спите! Нам не нужно богатство и знатность толстосумов. Дайте нам клочок зеленого луга без рекламных щитов.

Не стыдитесь плотской любви! В конце концов, где грязь — в чистых, не стыдящихся чужих глаз объятиях на скамейке в парке возле фонтана или в запертой наглухо спальне старого профессора Р.?

Конечно, стыдно признаться во всеуслышанье: «Хочу мужчину!», «Хочу женщину!», и все же, пусть только это занимает ваши мысли, и да будет жизнь тучна и обильна! Протрите глаза, посмотрите внимательно: слова «любовь» и «совокупление» стоят бок о бок!

Требуйте! Требуйте! Требуйте настоятельно! Вопя во все горло, требуйте! Говорят: молчание — золото. Говорят: деревья персика и сливы безмолвны. Но не отсюда ли все беды нашего века? Горе тому, кто принужден молчать, он во всем подобен мертвецу, а ты, разбивая в кровь кулаки, стучи! Если и после полсотни ударов за вратами никто не отзовется, стучи тысячу раз, если и после тысячи ударов врата не откроют, попытайся перелезть через стену, если, сорвавшись, упадешь и погибнешь, мы с великим почтением, не жалея слов, возвестим народам твое имя. Проливая горючие слезы, твой прекрасный лик мы разнесем по улицам и площадям, по полям и весям. Умри! Тогда мы, негодуя на мировое зло, убившее тебя, будем неустанно рассказывать о тебе, вплоть до мельчайших деталей, сынам и внукам, мы повесим твой портрет на стену и заставим наших сыновей, наших внуков поклясться, что они будут передавать твое житие из рода в род. Наступают сумерки мира, и вместе с бессчетными мужчинами и женщинами, у которых украли цвет юности, я испытываю глубочайший стыд оттого, что, вопреки данной клятве, не могу организовать по всему миру пышное празднование твоего столетнего юбилея…

27 ноября.

«Выпущенная на волю золотая рыбка не проживет и месяца» (часть третья).

Люди передают из уст в уста — «реализм». Спрашивается — что же такое этот пресловутый реализм? Мучиться над великой загадкой, как звучит, раскрываясь, лотос, — это, по-вашему, реализм? — «Нет». — «Даже Наполеон страдал от насморка, даже генерал Ноги[60] был падок до женского пола, даже Клеопатра ходила по большой нужде. Все эти истины, по-вашему, — реализм?» Смеется, не отвечает. — «Позвольте тогда спросить еще. Дадзай Осаму, со слезами умоляющий, чтобы у него купили рукопись, Чехов, обивающий пороги редакций ради скудного заработка, Горький, покорно сносящий понукания Ленина, Пруст, посылающий смиренные письма в издательства, — это вы называете реализмом?» Продолжая на всякий случай улыбаться, кивает. «Глупец! Истощив все силы, данные человеку, мучительно надрываясь, позабыв о жене и детях, не выпуская из рук однажды поднятое знамя, „причесанный бурей, умытый ливнем“, карабкаешься все выше и выше, и вдруг, физически уже полумертвому знаменосцу на ухо: вспомни о женушке! — ты ли, я ли, какая в сущности разница, но подумай, чему учат легендарные слова Сасаки на реке Удзи: „Берегись, у тебя ослабла подпруга!“[61] Не возлюби свое имя, будь верен судьбе, вот непреложный долг. Выползешь на карачках со дна реки, с затуманенным взором, в отчаянии вцепишься зубами в ворота, вскарабкаешься — хоть одним глазком взглянуть на райский сад, и тут тебя обухом: „Хватит паясничать!“, фыркнут в лицо и, схватив за ноги, безжалостно свергнут обратно в грязную жижу, это — реализм?» Он, усевшись поудобнее: «Реализм — это не вопить про булавку так, как будто это дубина или верея, а ясно показывать, что булавка — это булавка». «Глупец! Ты наверняка изучал законы познания. И в диалектике как пить дать натаскан. Я не собираюсь читать тебе лекцию, но ты должен обратить внимание, сколь „недобросовестна“ позиция нынешней молодежи, которая по привычке талдычит „реализм, реализм“, припав, прилипнув, приклеившись к столу, обитому протертым до дыр зеленым сукном. На обратном пути было бы неплохо прихватить хотя бы отчеркнутые тезисы из „Введения в гносеологию“… Прежде всего, перечитай десятую страницу! Вот тогда и поговорим!» На сем в тот день и расстались.

Последняя соломинка реализма — регистрация и статистика, больше того — с эпитетами «научно-клиническая», «анатомическая» и т. п. Однако ныне и регистрация, и статистика превратились в один из бюрократических трюков, наука, медицина выродились в популярные знания на потребу дамским журнальчикам, наш мещанин-реалист наслышан о подвигах практикующих врачей, но ведать не ведает о самоотверженном труде Ногути Хидэё[62]. А уж ненадежность анатомии — это для него как гром среди ясного неба. Осознание торжественно-суровой природной реальности закончилось ночью накануне событий 26 февраля, наступило время слов. Утро взываний. Мгновение до того, как раскроется цветок.

Истина и слово. Эти двое готовы вцепиться друг другу в глотку, уж кому как не тебе знать их взаимоотношения. Прекратите бороться друг с другом! Именно сейчас встает заря гегелевского снятия. Верь! Когда раскрывается цветок, он и в самом деле издает мелодичный звук. Если надо дать какое-то имя, назовем это «победой романтизма». Гордись. Наш реалист это и есть выношенный тридцатью годами твоего долготерпения ребенок — драгоценное дитя, дитя света.

Не смейся над зеленью его очей! Стыдливый младенец с такой еще нежной кожей… Подражая львам, утром третьего дня сбрось его вниз со скалы. Только не забудь подстелить у подножья ватный тюфяк. Серебряная курительная трубка, выброшенная со словами: «Изгоняю из дома». «Ха-ха, а этот ребенок, однако, развязная девчонка!»

Пожалей гордых интеллектуалов! Живут, умирают, все ради гордости, можешь не сомневаться. Посмотри на ремесленника, взгляни, как ужинают крестьяне! Они умеют повеселиться. И только вы одни, в темноте, истратившие десять тысяч йен на университет, вы, худосочные интеллектуалы, вы одни…

Если изнемог, ложись и спи!

Взгрустнется — сыграй на миску лапши.

Я обманул тебя только однажды, ты обманывала меня тысячу раз. Меня назвали лжецом, тебя — страдалицей. «Чем больше лжешь и чем бессовестней, тем меньше шансов прослыть лжецом, так получается?»

Тот, кто умеет серьезно выслушать рассказ двенадцатилетней девочки, достоин называться зрелым мужчиной.

И еще — делай, что хочешь!

28 ноября.

«О современном герое».

Нечто верленообразное, нечто рембовидное.

Душистый горошек хочет походить на пальму Думаю о «железном» служащем. Нацепив очки с железной оправой, с одной стороны прикрученной ниткой, положив на колени кожаный портфель с тремя разболтанными застежками, в электричке, ссутулившись, пощипывая на подбородке двухдневную щетину, он рассеянно глядит на залитые дождем улицы. Битый, прожженный, глубоко внутри спрятавший жестокость железа… (оборвано)

29 ноября.

Распятый Христос — Он не возводил очес горе. Нет! Он смотрел вниз, с завистью, на детей человеческих, копошащихся на земле.

Карты на руках — брось прочь и беззаботно рассмейся.

30 ноября.

Весь день дождь — непогода.

31 ноября.

(На стене.) У Наполеона не было желания завоевать весь мир. Все, чего он хотел, это завоевать доверие хотя бы одного одуванчика.

(На стене.) Выпущенная на волю золотая рыбка не проживет и месяца.

(На стене.) Идущие мне вослед, по максимуму используйте мою смерть.

1 декабря.

Не могу забыть Санэтомо[63].

Вздымаются белой пеной волны в заливе Идзу.

Соленые брызги, как лепестки вишни.

Мискант колышется.

Мандариновая плантация.

2 декабря.

Никто не навещает. Пришлите хоть весточку.

У страха глаза велики. Кажется, что все тело, все кости ободраны и разорваны.

Листок периллы — маленький дар, все-таки милый.

3 декабря.

«Не на словах, а на деле» — это прямое насилие. Это узда. Это кнут.

Это меня вылечило.

4 декабря.

«Ветка цветущей груши».

Прочитав в ноябрьском номере «Кайдзо» статью Сато Харуо «Премия Акутагавы», подумал — как неряшливо написано! Но именно поэтому она произвела на меня такое сильное впечатление. Истинная любовь — слепа. Безумие, гнев. Более того… (оборвано).

Глядя на пожар Рима из окна своей спальни, Нерон молчал. Лицо его абсолютно ничего не выражало. К нему ластились прекрасные одалиски с льстивыми улыбками, но он молчал. Ему подносили изысканные вина, он пил рассеянно… Или молчание разгромленного военачальника в тени от дыма сожженных знамен, в верховьях Альп.

Зуб за зуб. Стакан молока за стакан молока. (Никто не виноват.)

«Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта» (Матфей, 5: 25–26).

Ночью под гомон цикад на исходе осени осознал свое полное поражение.

Посмеялся над грошом и на грош был бит, только и всего.

Мои глаза не были грязными.

Я не потребовал ни одного укола ради удовольствия. Я избегал косности писателей, эдаких мастеров фехтования, в совершенстве овладевших лишь возгласом «бью по лицу!». «Познай силу большую, чем огонь и вода, научись грациозному достоинству Христа».

Иного не дано.

Хранить в глубокой тайне!

(Сегодня годовщина смерти отца.)

5 декабря.

Ожидание — вот-вот, когда же, поскорее бы и т. д.

6 декабря.

«Жизнь человеческая».

Женский колледж? Теннисный корт. Тополя. Закат. Санта Мария (на губной гармошке).

— Устал?

— Угу.

Вот и вся человеческая жизнь. Никаких сомнений.

7 декабря.

Скажу ли? — «осквернить труп». Скажу ли? — «раздавить испуганную птицу».

8 декабря.

Жалость к бренным людям глаза туманит слезой, и это начало старости.

9 декабря.

За окном в саду по черной земле ползает кругами безобразная осенняя бабочка. Какую же надо иметь необыкновенную мощь, чтобы не умереть, влачить жизнь. Краткосрочным этого не дано.

10 декабря.

Я — дурной. Никогда не прошу прощения. Мои злые дела всего-навсего обращались против меня.

Добрые учителя!

Добрые братья!

Добрые друзья!

Добрые невестки!

Старшая сестра!

Жена!

Врачи!

И всевидящий покойный отец.

«Хочу домой».

Хурмы

Родимый край…

Садакуро[64]

Чем больше над тобой насмехаются, тем ты сильнее.

11 декабря.

Твердая убежденность в своей бездарности и безобразии делает человека озлобленным и наглым. Подарок. (Брат, один из всей семьи, пришел на свидание, говорили в течение часа.)

12 декабря.

Набросок планов на будущее:

— с 13 октября 1936 года в течение месяца пребывание в психиатрической больнице М. в Токио, район Итабаси. Полное выздоровление после отравления павиналом. Затем:

— с ноября 1936 года до конца июня 1937 (двадцать девять лет) — жизнь в санатории; (В выборе лечебницы полностью полагаюсь на уважаемых С. и К.) — с июля 1937 до конца октября 1938 (тридцать лет) снять дом примерно за двадцать йен в каком-нибудь курортном местечке, часах в пяти езды от Токио (чтобы поменьше было гостей), отдых и восстановление сил. (Поскольку К. сдает свою дачу в Тикура, я бы охотно пожил там, но и в этом полностью полагаюсь на выбор друзей.)

Вышеуказанным образом в течение всего года строго заботиться о своем здоровье, залечить левое легкое, и только доподлинно удостоверившись, что здоров, окончательно переселиться в окрестности Токио. (Наконец, заняться творчеством. Изощрять суровость.)

Во время отдыха и восстановления сил — читать и писать не больше двух страниц в день.

— «Утренние карты».

(Современные карты «ироха»[65], повесть на манер «Японских басен Эзопа».)

— «Царь иудейский»

(Жизнь Иисуса).

План этих двух произведений я уже составил, поэтому готов не спеша взяться за них. По возможности отказаться от всех прочих литературных замыслов.

Кроме того, будущей весной — роман в трех частях «Вымышленные скитания». Издание с предисловием С., в переплете работы И. (Разумеется, всякий план — роса на листьях бамбука.)

Сегодня. В половине второго выписался из больницы.

А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный[66].

Осенняя история

Если хорошенько подумать, из всего можно сделать рассказ.

Икута Тёко[54].

перевод Д. Рагозина

Ну, и какой же мне написать рассказ? Меня переполняют истории. Я мог бы выступать с ними со сцены. Даже описать свое спящее лицо для меня пара пустяков.

Когда умру, мое лицо подгримируют так, чтобы все видели, какой я был печальный человек. Надеюсь, К. об этом позаботится.

Ей сейчас тридцать два, на два года старше меня.

Рассказать, что ли, о К.?

Между нами нет кровного родства, но с детских лет она часто приходила в наш дом и стала восприниматься, как член семьи. Ныне К., так же как и я, убеждена, что «лучше было бы не рождаться». За первые десять лет жизни мы увидели все самое прекрасное, что есть в мире. Поэтому умирать, когда бы это ни случилось, не обидно. Но К. продолжает жить. Жить ради детей. Ради меня.

«Наверно, я тебе отвратителен».

«Да, — К. задумчиво кивает головой. — Иногда мне кажется, что я должна поспособствовать твоей смерти».

В моей родне умерли многие. Старшая сестра умерла в двадцать шесть. Отец в пятьдесят три. Самый младший брат умер в шестнадцать. Третий по счету брат в двадцать семь. Едва начался год, умерла следующая по старшинству сестра. Ей было тридцать четыре. Племянник двадцати пяти лет и младший двоюродный брат, оба очень привязанные ко мне, скончались один за другим в этом году.

Если тебе так необходимо умереть, скажи прямо, возможно, я уже бессильна чем-то помочь, но хотя бы поговорим. Хочешь, в день по слову. Пусть нам понадобится целый месяц, два месяца. Я попытаюсь тебя развлечь. Если все же настанет момент, когда жизнь для тебя потеряет всякий смысл, нет, даже тогда ты не должен умереть один. Мы умрем вместе. Ведь всего несчастнее будет тот, кто останется жить. Знаешь ли ты, как глубоко любит отчаявшийся?

Поэтому К. продолжает жить.

Поздней осенью, надвинув на глаза клетчатую охотничью шляпу, я наведался к ней. Трижды свистнул. К., тихо открыв заднюю дверь, вышла.

«Сколько?»

«Я не за деньгами».

Она посмотрела с удивлением.

«Захотелось умереть?»

«Вроде того».

Легонько прикусила нижнюю губу.

«По-моему, у тебя каждый год как раз в это время обостряется желание умереть. Холод, что ли, на тебя так действует? Наверно, нет теплой одежды. Э, да ты босой!»

«Для большего шика!»

«Кто это тебе внушил?»

Я вздохнул:

«Никто мне ничего не внушил!»

К. тоже тихо вздохнула:

«Завел очередную подружку?»

Я улыбнулся:

«Давай съездим куда-нибудь, вдвоем».

К. с серьезным видом кивнула.

Поняли? Вы всё поняли. К. едет со мной путешествовать. Она не может позволить дитятке умереть.

В тот же день, в полночь мы сели на поезд. Только когда поезд тронулся, мы оба, и я, и К., вздохнули с облегчением.

«Как твоя книга?»

«Не пишется».

В кромешной темноте стук колес — тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.

«Покурим?»

К. достает из сумочки одну за другой иностранные сигареты, три разные пачки.

Когда-то я написал такой рассказ. Главный герой, решив умереть, в последний момент закуривает пахучую сигарету и, под влиянием этого пустого удовольствия, раздумывает умирать. Вот такой рассказ я написал. К., разумеется, его знает.

Я покраснел. И однако, напустив на себя притворной важности, выкурил беспристрастно одну за другой три сигареты.

В Иокогаме она купила сандвичи.

«Поешь?»

И сама с наигранной вульгарностью стала жадно есть.

Я тоже, как ни в чем не бывало, стал уплетать за обе щеки. Пересоленный.

«Короче говоря, если бы у меня было желание мучить других, мучить без всякого повода, я мог бы просто молчать и улыбаться, но я — писатель, я должен все время что-то говорить, в этом моя жизнь, поэтому мне так тяжело. Я не способен надлежащим образом полюбить даже цветок. Стоит мне влюбиться в его слабое благоухание, как я не могу удержаться. Я налетаю на него, как ветер, срываю, кладу на ладонь, сощипываю лепестки, мну их и при этом не могу сдержать слез, запихиваю в рот, мелко разжевываю, выплевываю, растираю ногой, а после не нахожу себе места. Хочу себя убить. Может быть, я вообще не человек. Последнее время я и вправду так думаю. Может быть, я этот, как его — сатана? Камень-убийца[68]. Ядовитый гриб. Не скажешь же, что я — Ёсида Го-тэн. Все-таки я мужчина!»

«Неужели?»

На лице строгость.

«Ты меня ненавидишь. Ненавидишь во мне всеобщего угодника. А, все понятно! Ты веришь в то, что я сильный. Ты переоцениваешь мой талант. Ты не знаешь, каких усилий, неведомых людям, идиотских усилий мне это стоит. Кожуру с луковицы сдираешь, сдираешь до самой сердцевины, глядь, а внутри — ничего. Нет, должно же что-то быть, непременно должно! Хватаешь другую луковицу, сдираешь, сдираешь — опять ничего. Знаешь эту тоску, достойную обезьян? Любить всех, кого ни попадя, без разбору, значит не любить никого!»

К. дернула меня за рукав. Я почти кричал.

Я рассмеялся.

«В этом тоже мой рок».

Югавара. Сходим с поезда.

«Что внутри ничего нет, это — вранье, — сказала она, переодеваясь в гостиничное кимоно. — Посмотри, какой на этом кимоно синий узорчик, правда милый?»

«Угу, — я устал. — Ты это про луковую шелуху?»

«Да, — переодевшись, К. уютно присела ко мне. — Ты не веришь в настоящее. Вот в это, данное мгновение — можешь поверить?»

К. рассмеялась невинно, как маленькая девочка, заглядывая мне в глаза.

«В данное мгновение нет виноватых, никто ни за что не несет ответственности. Это я знаю. — Я уселся на подушку важно, как барин, скрестив руки. — Но по мне этого мало для счастья. Я могу верить лишь в святость мгновения смерти. А что касается мгновения, когда мы, как говорится, вкушаем земные радости…»

«Боишься отвечать за последствия?»

К. немного повеселела.

«В любом случае, потом никак не развяжешься. Фейерверк — всего одно мгновение, а плоть не умирает и вечно пребывает в своей мерзости. Было бы славно, если б в тот миг, когда мы видим дивный свет, плоть воспламенялась и сгорала без следа, но так, увы, не получается».

«Это от безволия».

«Слушай, меня уже воротит от слов. Сказать можно, что угодно. Спрашивай о мгновении у тех, кто живет сегодняшним днем. Тебе обстоятельно все объяснят. Каждый гордится своей стряпней. Приправа к существованию. Жить воспоминаниями, отдаться сиюминутному мгновению или жить надеждой на будущее, как ни странно, возможно, именно это делит людей на глупых и умных».

«Ты глуп?»

«Да ладно тебе! Ни глупый, ни умный. Мы много хуже».

«Кто это мы?»

«Буржуазия».

Пуще того, разорившаяся буржуазия. Живем только памятью о своей вине. Вконец испортив друг другу настроение, мы поспешно встали и, прихватив полотенца, спустились в баню.

Не будем говорить ни о прошлом, ни о будущем. Я и она, мы отправились в путь, молча поклявшись жить сейчас, жить нежнейшим сейчас. Не говорить о семейных делах. Не говорить о своих трудностях. Не говорить о страхах за будущее. Не говорить о толках других людей. Не говорить о прошлом стыде. И сейчас мы молча мылись, моля о том, чтобы именно сейчас, хотя бы только сейчас, настали тишина и покой.

«К., видишь, у меня вот тут на животе — шрам? Аппендикс вырезали».

К. по-матерински ласково рассмеялась.

«Ты, К., длинноногая, но мои ноги, смотри, гораздо длиннее. Готовые брюки мне все малы. С какой стороны ни посмотри, неудобный я мужик».

К. смотрела в темное окошко.

«Как думаешь, можно сказать — доброе злодеяние?»

«Доброе злодеяние…» — повторил я за ней шепотом.

«Дождь?» — она внезапно стала прислушиваться.

«Горная река. Там, внизу, совсем рядом. Вот увидишь, утром это окно забьют опавшие листья. Прямо у нас под носом — высоченная гора».

«Ты здесь часто останавливался?»

«Нет, всего раз».

«Чтобы умереть?»

«Да».

«В тот, прошлый раз ты кутил с гейшами?»

«Ничего подобного!»

«А сегодня ночью?..» — К. сохраняла на лице полное спокойствие.

Я рассмеялся:

«Чего это ты? Это и есть твое доброе злодеяние? Чего это ты вдруг? Я еще даже…»

«Ничего».

Я, наконец, решился:

«Я подумал, не согласишься ли ты умереть со мной на пару?»

«А… — на этот раз засмеялась К. — Можно сказать — „злая доброта“?»

Выбираясь по длинной лестнице из купальни, медленно, медленно преодолевая каждую ступень: доброе злодеяние, злая доброта, доброе злодеяние, злая доброта, доброе злодеяние, злая доброта…

Позвал гейшу.

«Когда мы вдвоем, — объяснила ей К. серьезным тоном, — нас гнетет опасное желание — совершить парное самоубийство, будьте добры, этой ночью не спать и подежурить возле нас. Если придет бог смерти, гоните его прочь».

«Слушаюсь, — ответила гейша. — В тяжелую минуту, случается, совершают и тройные самоубийства».

Начали играть. Подожгли крученый бумажный шпагат, пока огонь не потухнет, надо успеть назвать имя условленной вещи и передать соседу. Ни на что не годная вещь. Начали.

«Треснувшее гэта».

«Хромая лошадь».

«Сломанная лютня».

«Не снимающий фотоаппарат».

«Нелетающий самолет».

«Эта, как ее…»

«Быстрее, быстрее!»

«Истина».

«Чего-чего?»

«Истина».

«Глупо. Ну ладно — терпение».

«Сложновато. Мне кажется — страдания».

«Дерзание».

«Декаданс».

«Позавчерашняя погода».

«Я», — это К.

«Я».

«Ну что же, я тоже — „я“».

Огонь потух. Гейша проиграла.

«Для меня это слишком сложно», — гейша безо всякого притворства чувствовала себя с нами непринужденно.

«К., ведь это шутка? И истина, и дерзание, и то, что ты сама — ни на что не годная вещь, все это ведь шутка? Даже такой как я, пока живу, отчаянно пытаюсь жить достойно. К., ты — дура!»

«Катись-ка домой! — К. обиделась. — Обязательно нужно всем демонстрировать, какой ты несчастный?»

Красота гейши раздражала.

«И уеду! Сейчас же вернусь в Токио. Дай денег. Уезжаю».

Я вскочил, сбросил халат.

К., подняв на меня глаза, плакала. Сохраняя на лице слабую тень улыбки, плакала.

Я не хотел уезжать. Но никто меня не удерживал. Эй, давай умрем, умрем… Я переоделся в кимоно, надел носки.

Вышел из гостиницы. Побежал.

Остановившись на мосту, устремил взгляд вниз на пенящиеся струи горной реки. Я казался себе дураком. Дурак, дурак, обзывал я себя.

«Прости», — К. неслышно подошла сзади.

«Даже в любви, даже в любви надо соблюдать умеренность», — я расплакался.

Вернулись в гостиницу. Там уже были разложены две постели. Я принял веронал и сделал вид, что тотчас уснул. Через некоторое время К. приподнялась и приняла то же лекарство.

На следующий день мы далеко за полдень еще дремали в постелях. К. встала первой. Раздвинула в коридоре ставни. Шел дождь.

Я тоже поднялся и, ничего не сказав, один спустился в баню. «Утро вечера мудреней. Утро вечера мудреней». Повторяя про себя привязавшуюся фразу, я размашисто плавал по просторному бассейну.

Вылез из воды, открыл окно, посмотрел на бурный горный поток, несущийся крутым зигзагом.

Вдруг мне на спину легла рука. Я обернулся — К., голая.

«Трясогузка».

Она показала на вертлявую птичку, скакавшую по скале над бурным потоком.

«Трясогузка напоминает элегантную тросточку, а еще беспечного поэта. Но трясогузка строже, мужественнее, ей нет никакого дела до человеческих проблем».

Я тоже так думал.

К. скользнула в бассейн.

«Красные осенние листья — это ужасно пошло».

«Вчера вечером…» — я замялся.

«Хорошо выспался?» — спросила К. невинно, ее глаза были ясны, как вода горного озера.

Я плюхнулся в бассейн.

«Пока ты живешь, я не умру».

«Буржуа — это так плохо?»

«Плохо, на мой взгляд. И одиночество, и скорбь, и благодарность — все только прихоть. Порождения самодовольства. Мы живы одной только гордыней».

«Ты так заботишься о том, что о тебе болтают другие… — К. легко вылезла из бассейна и начала быстро обтираться полотенцем, — как будто сам всей своей плотью принадлежишь им».

«Богатый не войдет в царство небесное… — попытался пошутить я, но осекся, как будто меня обожгло плетью. — Простое человеческое счастье, наверное, это самое трудное».

К. пила чай в холле гостиницы.

Вероятно из-за дождя, в холле было людно.

«Если наше путешествие окончится благополучно, — я сел на стул возле К., устроившейся у окна с видом на горы, — обещаю сделать тебе какой-нибудь подарок».

«Крестик», — прошептала К. У нее была тонкая, слабая шея.

«Мне — молока, — сказал я служанке и, вновь повернувшись к К.: — Ты на меня сердишься. Мои вчерашние угрозы уехать, это все комедия. Наверно, я отравлен театром. Каждый день хоть раз, а должен что-нибудь такое выкинуть, устроить сцену. Без этого мне жизнь не в жизнь. Даже сейчас, сидя здесь, мне до смерти хочется что-нибудь из себя изобразить».

«А любовь?»

«Бывали вечера, когда, обнаружив в носке дырку, я по одной этой причине навек терял любовь».

«Как тебе мое лицо?» — К. пригнулась ко мне.

«В каком смысле?»

«Я — красивая? — точно совсем чужая. — Молодо выгляжу?»

Мне захотелось ее ударить.

«Бедная ты моя!.. Не забывай — ты примерная супруга и добросовестная мать, а я — хулиган-недоросль, дерьмо».

«Только ты… — начал я говорить, но в этот момент служанка принесла молоко. — А, спасибо».

«Каждый свободен страдать, — продолжал я, пригубив горячее молоко, — но и наслаждаться — каждый свободен».

«Между прочим, я не свободна. И в том и в другом».

Я тяжело вздохнул.

«Позади несколько мужчин. Кто из них тебе нравится?»

Четверо молодых людей, видимо, служащих, играли в маджан. Двое мужчин средних лет читали газеты, попивая виски с содовой.

«Может быть, тот, что посередке», — прошептала, глядя на горы, через которые переваливали потоки тумана.

Я оглянулся. В центре холла стоял невесть откуда взявшийся юноша и, руки в карманах, рассматривал установленную справа от входа композицию из хризантем.

«Хризантема — трудный цветок», — К. занимала высокий ранг в какой-то школе икебаны.

«Ты не меняешься. Разве он не вылитый мой старший брат — в профиль… Гамлет». Брат умер в двадцать семь. Был неплохой скульптор.

«Так ведь я не слишком искушена в мужчинах». К. была явно смущена.

Экстренный выпуск газеты.

Служанка обошла холл и раздала всем свежие листы. — Восемьдесят девятый день после начала войны. Осада Шанхая проходит успешно. Беспорядочное отступление разгромленного врага по всей линии фронта.

К., мельком заглянув в газету:

«Ты кто?»

«Огонь[69]».

«А я — дерево. — Она пугающе громко рассмеялась. — Я сейчас смотрела совсем не на горы. Я рассматривала вот эти капли дождя, падающие со стрехи. У каждой — своя индивидуальность. Есть бойкие, есть торопливые и есть точно изможденные, одни падают с кокетливым звоном, другие — со скучающей миной отдаются на волю ветру…»

И я, и К., мы оба ужасно устали. В тот же день мы уехали из Югавары, а когда добрались до Атами, город был уже окутан вечерним туманом, в домах горели огни, на сердце было тревожно.

Остановились в гостинице. Решив прогуляться до ужина, взяли зонтики. Пошли к морю. Море под нависшими тучами сонно колыхалось, волны рассыпались ледяными брызгами. Море казалось неприветливым и равнодушным.

Когда повернули назад, город мерцал россыпью огоньков.

«В детстве, — заговорила К., остановившись, — мы протыкали иглой дырочки в почтовых открытках, и когда подносили к лампе, изображенные на них дворцы, леса, военные корабли покрывались иллюминацией, помнишь?»

«Этот пейзаж, — сказал я с притворным безразличием, — я уже видел однажды в волшебном фонаре. Все было немного не в фокусе».

Мы медленно шли по дороге вдоль берега.

«Холодно. Сейчас бы хорошо окунуться в горячую ванну».

«У нас уже не осталось никаких желаний, да?»

«Это все отцовское наследство».

«Твоя тяга к смерти… — присев, К. счистила налипшую на босые ноги грязь, — мне понятна».

«Почему мы не можем жить собственными силами? — я расчувствовался как тринадцатилетний подросток. — Я был бы не прочь стать, да хоть торговцем рыбой!»

«Никто бы нам этого не позволил. Нас, как будто назло, опекают с раннего детства».

«Именно. Я бы рад заняться каким-нибудь грубым ремеслом, но ведь засмеют!..»

На глаза попалась фигура рыбака.

«Вот бы так всю жизнь удить рыбу, жить полным идиотом!»

«Не получится, ты слишком хорошо разбираешься в душах рыб[70]».

Оба засмеялись.

«В общем, ты поняла? Когда я назвал себя сатаной. Все, кого я люблю, все, катятся к гибели».

«Я так не думаю. У тебя нет врагов. Ты возводишь на себя напраслину».

«Я — слащав?»

«Как памятная стела О-Мия».

На обочине дороги стояла каменная стела, посвященная «Золотому демону»[71].

«Сказать тебе одну очень простую вещь? Только учти, это серьезный разговор. Согласна? Меня…»

«Хватит, я уже поняла».

«Правда?»

«Я все знаю. Знаю даже, что моя мать была любовницей твоего отца».

«Так получается, мы…»

«Осторожно!» — К. прикрыла меня своим телом.

С треском зонтик, бывший в руке К., зацепило колесом, и в следующую минуту она, точно сделав нырок, скользнула прямиком под автобус и кубарем завертелась: телега, груженная цветами.

«Стой! Стой!» — меня точно огрели дубиной по темени, я был в ярости. Изо всех сил пнул борт наконец-то остановившегося автобуса. К. лежала под автобусом красиво, как намокший на дожде цветок колокольчика. Несчастная женщина.

«Не прикасайтесь!»

Подняв на руки потерявшую сознание К., я разрыдался.

Я нес ее до ближайшей больницы. К. тихо похныкивала: «Больно! Больно!»

Она пробыла в больнице два дня и вместе с приехавшими за ней родичами вернулась домой. Я вернулся на поезде один.

Повреждение оказалось не опасным. С каждым днем ей становилось лучше.

Три дня назад я по делам оказался в районе Симбаси, на обратном пути прогулялся по Гиндзе. Вдруг в витрине одного из магазинов заметил серебряный крестик, зашел, но в результате купил не крестик, а бронзовое колечко. В тот вечер у меня в кармане было немного денег, только что полученных в журнале. Кольцо было украшено цветком нарцисса из какого-то желтого камня. Я послал его К.

В ответ она прислала фотокарточку своей старшей дочери, которой в этом году исполняется три. Я получил ее сегодня утром.

О самках

перевод Д. Рагозина

На Фиджи, как бы сильно муж ни любил свою жену, едва почувствует к ней малейшую неприязнь, не раздумывая, убивает ее и съедает. Житель Тасмании, в случае смерти жены, хладнокровно зарывает вместе с ней детей. Рассказывают про одного австралийского аборигена, который, когда у него умерла жена, отнес ее в горы, срезал жир и использовал в качестве наживки для рыбной ловли.

Публикуя этот старчески-усталый рассказ в журнале «Молодая поросль», делаю это отнюдь не из кокетливого желания показаться оригинальным, но и не в подтверждение моего безразличия к читателю. Напротив, думаю, именно такой рассказ придется по вкусу молодым. Я-то знаю, что в наше время молодые читатели, как ни странно, старики. Воспринять мой рассказ им не составит труда. Это рассказ для тех, кто потерял надежду.

Двадцать шестого февраля нынешнего года в Токио молодые офицеры подняли мятеж[72]. В тот день я беседовал с моим гостем, греясь у жаровни. Ничего не зная о случившемся, мы обсуждали женское нательное белье.

«Я в этом деле не великий знаток… Расскажи поподробней, в духе критического реализма. Только так и можно говорить о том, что касается женщин. Ночная рубашка — это что-то вроде длинного исподнего кимоно?»

Сообща мы искали таящийся в глубине наших душ прельстительный образ женщины, ради которой стоит жить. Гость хотел жену лет двадцати семи-двадцати восьми, покладистую. Он жил вдвоем с внебрачной дочерью пяти лет, снимая второй этаж жилого дома в углу Мукодзимы[73]. Во время фейерверка по случаю открытия реки он, отправившись на праздник, нарисовал для нее картину. Обвел круг, аккуратно закрасил его ярким желтым карандашом, объяснив, что это — полная луна. Женщина, с которой он провел ту ночь, была одета в бледно-голубую махровую ночную рубашку, подвязанную пояском с узором глициний. Рассказав об этом, гость стал расспрашивать меня о моей подруге. Я старался, как мог, удовлетворить его любопытство.

«Насчет крепдешина — уволь. Он слишком маркий, к тому же выглядит ужасно неопрятно. Это не в нашем вкусе».

«А пижама?»

«Вот еще! Что надела, что нет, никакой разницы. Женщина в одной пижаме выглядит карикатурно».

«А как насчет махровки?..»

«Нет, только свежевыстиранное летнее кимоно „юката“! Грубые синие полосы, узкий поясок той же расцветки. Подвязывается спереди, как в дзюдо. Такие кимоно обычно выдают в японских гостиницах. Вот это действительно хорошо. Женщина в нем просто прелесть, немного смахивает на отроковицу».

«С тобой все ясно! Хоть и твердишь о том, что тебе все надоело, ты неисправимый волокита. Недаром говорят, самый шумный праздник — похороны. Вот и ты падок на соблазнительные вещицы. Прическа?»

«Японскую не люблю. Слишком аляповатая, слишком пышная. И форма укладки ужасно гротескная».

«Ну ты даешь! Значит, берем простую европейскую прическу? Тогда — актриса. Актриса из труппы старого Императорского театра».

«Вовсе нет. Актрисы брезгуют захудалыми именами, с ними лучше не связываться».

«Хватит ерничать! У нас серьезный разговор».

«Разумеется, я и не думал развлекаться. Любовь — это смертельный риск. Легкомыслие в этом деле недопустимо».

«Ну, тебе видней… Давай все-таки ближе к „критическому реализму“. Не отправиться ли в путешествие? Если заставить женщину двигаться, может, паче чаяния, удастся лучше ее понять?»

«Но ее так трудно сдвинуть с места! Она все время какая-то сонная».

«Все твои беды от нерешительности. Ты должен серьезно с ней поговорить. В конце концов, мы ведь уже обрядили ее в твое любимое гостиничное юката?»

«Тогда, может, начнем с Токийского вокзала?»

«Отлично, отлично. Первым делом назначаем свидание на Токийском вокзале».

«Накануне вечером говоришь: „Завтра отправляемся в путешествие“, она молча кивает. Свидание назначено».

«Постой, постой! Кто же она у нас такая? Писательница?»

«Ни в коем случае. Я писательниц на дух не переношу, уж не обессудь. Художница, подуставшая от жизни художница. Ведь есть же богатые женщины, балующиеся рисованием?»

«Один черт».

«Твоя правда. Тогда, как ни крути, остается— гейша. В любом случае, лучше всего женщина, переставшая бояться мужчин».

«До этого путешествия были в связи?»

«Вроде были, а вроде и нет. Даже если были, память о прошлых встречах, как сон, смутна. Встречались в год раза три, не больше».

«Куда едем?»

«Недалеко, два-три часа езды от Токио. Какой-нибудь горный источник».

«Только не торопись. Она еще даже не пришла на Токийский вокзал».

«Условившись накануне о невероятном свидании, еще не веря, что она придет, и все же надеясь: „А вдруг?“, исполненный сомнений, прихожу на вокзал. Она не пришла. Ну что ж, думаю, поеду один, и все же продолжаю ждать до самого отправления поезда».

«Багаж?»

«Небольшой чемодан. До двух часов остается пять минут, надо срочно садиться, и тут оборачиваюсь…»

«Она стоит, улыбаясь».

«Нет, она не улыбается. Лицо— серьезное. Чуть слышно шепчет: „Прости, я опоздала“».

«Молча хочет взять от тебя чемодан».

«Нет, недвусмысленно отказывается от вещей: „Мне это не нужно“».

«Зеленый билет?»

«Первый класс, третий класс… Пожалуй, третий».

«Садишься в поезд».

«Идем вместе с ней в вагон-ресторан. Белоснежная скатерть, букетик цветов на столике, проплывающий за окном пейзаж, все очень мило. Я рассеянно пью пиво».

«И ей предлагаешь тоже пива».

«Нет, не предлагаю. С нее довольно сидра».

«Лето?»

«Осень».

«Рассеянно пьешь, только и всего?»

«Говорю ей: „Спасибо“. Даже для моего слуха это звучит очень искренно. Я сам тронут до слез».

«Прибываете в гостиницу. Уже вечер».

«Начиная с приема ванны, ситуация осложняется».

«Разумеется, вы моетесь отдельно? Как все происходит?»

«Вместе ни за что! Я иду первым. Вымывшись, возвращаюсь в номер. Она переоделась в халат».

«Дай теперь я расскажу. Если ошибусь — поправь. Попытаюсь угадать, хотя бы в общих чертах. Ты садишься на веранде в плетеное кресло и закуриваешь. Сигареты, бьюсь об заклад— „Camel“. Лучи заходящего солнца освещают лесистые горы, окрашенные осенью. Через какое-то время возвращается она. Расправив, вешает полотенце на перила веранды, потом, тихо встав у тебя за спиной, смотрит туда же, куда смотришь ты. Самозабвенно погружается в твое восхищение тем, что ты называешь „красотой“. Минут на пять».

«Нет, на одну минуту — самое большее. Погружение на пять минут — смертельно».

«Приносят ужин. В том числе — сакэ. Ты пьешь?»

«Подожди! С тех пор, как она сказала на вокзале: „Прости, я опоздала“, она еще не произнесла ни слова. Было бы не плохо, если б она хоть в этом месте что-нибудь из себя выдавила».

«Нет, если она сейчас ляпнет какую-нибудь пошлость, все испортит».

«Возможно. Ну тогда молча возвращаемся в комнату, присаживаемся к столику… Как-то все это странно».

«Ничего странного. Разве недостаточно поболтать со служанкой?»

«Нет, все не так. Она отослала служанку. „Я сама за тобой поухаживаю“, — говорит тихо, но твердо. И неожиданно».

«Да уж. Она такая».

«Затем неловким мальчишеским жестом наливает мне сакэ. Вид у нее совершенно невозмутимый. Продолжая держать бутылочку в левой руке, разворачивает сбоку от себя, прямо на циновке, вечерний выпуск газеты. Читает, опираясь правой рукой».

«В газете сообщают о разливе реки Камогава».

«Нет. Здесь надо подбавить современный колорит. Пусть будет пожар в зоопарке. До ста обезьян сгорели заживо в клетках».

«Слишком жестоко. Не будет ли натуральнее, если она прочтет колонку с гороскопом на предстоящий день?»

«Выпив сакэ, предлагаю поесть. Едим. Нам подали яичницу. Невыносимо тоскливо. Как будто что-то внезапно вспомнив, отшвыриваю палочки и бросаюсь к столу. Выхватываю из чемодана чистые листы, начинаю торопливо писать».

«Что это значит?»

«Моя слабость. Я должен непременно что-то из себя изображать, притворяться. Мое единственное спасение. Что-то вроде буддийской кармы — воздаяние за прошлые грехи. Иначе я падаю духом».

«Какой ты, однако, изворотливый!»

«Писать мне не о чем. Пишу знаки азбуки. Опять и опять. Не отрываясь, говорю ей: „Вспомнил о срочной работе. Пока не забыл, хочу все доделать, а ты пойди прогуляйся по городу. Славный, тихий городишко“».

«Приближаемся к катастрофе. А что делать? Женщина вяло соглашается. Переодевшись, уходит».

«Как подкошенный валюсь на циновки. Беспокойно смотрю по сторонам».

«Читаешь в газете гороскоп. Там значится: „Меркурий в Белом созвездии, отложить путешествие“».

«Закуриваю „Camel“ —дорогие, черти! Находит приятное, немного роскошное настроение. Начинаю себя любить».

«Неслышно входит служанка. Спрашивает, не застилать ли постель?»

«Приподнявшись, весело говорю: „Две“. Неожиданно хочется выпить, но сдерживаюсь».

«Пора бы уже женщине вернуться».

«Еще рано. Убедившись, что служанка ушла, выкидываю странную штуку».

«Надеюсь, это не бегство?»

«Пересчитываю деньги. Три купюры по десять йен. И около трех йен мелочью».

«Вполне достаточно. Когда женщина возвращается, ты вновь принимаешься за свою фальшивую работу. „Я, наверно, слишком рано“, — бормочет женщина. Она сильно робеет».

«Не отвечаю. Продолжая работать, говорю: „Не обращай на меня внимания, ложись, спокойной ночи“. Это звучит почти как приказ. Сам же продолжаю писать: а, б, в, г, д, е…»

«„Ну, я ложусь“, — женщина кланяется у тебя за спиной».

«Ж, з, и, к, л, м, н, — пишу. — О, п, р, с, т, у, ф… Затем рву бумагу в клочья».

«Ну вот, ты уже начал сходить с ума!»

«Ничего не поделаешь».

«Все еще не ложишься?»

«Спускаюсь в баню».

«Потому что продрог».

«Совсем не из-за этого. Просто охватил легкий мандраж. Почти час, как идиот, парюсь в горячей воде. Выползаю из купальни совершенно опустошенный, как призрак. Когда возвращаюсь в номер, она уже лежит в постели. У изголовья горит лампа».

«Она спит?»

«Нет. Глаза открыты. Лицо бледное. Плотно сжав губы, уставилась в потолок. Приняв снотворное, влезаю в постель».

«К ней?»

«Нет. Проспав минут пять, неожиданно просыпаюсь. Нет, вскакиваю на ноги!»

«Обливаясь слезами».

«Нет, в ярости. Стоя, рассматриваю женщину. Женщина под одеялом напряглась всем телом. Я уже не испытываю к ней раздражения. Достаю из чемодана роман Кафу[74] „Холодный смех“ и вновь влезаю в постель. Повернувшись спиной к женщине, сосредоточенно, невозмутимо читаю».

«Кафу — не слишком ли манерно?»

«Ну, тогда Библию».

«Это слишком».

«Тогда какое-нибудь популярное чтиво?»

«Слушай, это крайне важно — какая книга. Надо хорошенько обдумать. Может, сборник историй о привидениях? Что бы это могло быть? „Мысли“ Паскаля — слишком заумно, стихи Харуо — банально. Неужто нет ничего более подходящего!»

«Есть! Мой единственный литературный сборник!»

«Как-то все у нас уныло получается…»

«Начинаю читать с предисловия. Постепенно увлекаясь, погружаюсь в чтение. Но при этом неотступно сверлит: „Спаси меня, Господи!“».

«Женщина — замужем?»

«За спиной послышалось, точно журчит вода. Я прислушался. Звук тихий, но от него мурашки по коже. Женщина тихо заворочалась».

«И что ты сделал?»

«Сказал: „Давай умрем!“ И женщина…»

«Хватит. Это уже не вымысел».

Гость угадал. На следующий день, ближе к вечеру, мы совершили то, что называется «смертью по любви». Она не была гейшей. Она не была художницей. Девушка-простолюдинка, служившая на подхвате в нашем доме.

Она погибла только потому, что заворочалась в постели. Мне умереть не удалось. Прошло уже семь лет, а я все еще жив.

Завершение срока обета

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Это произошло четыре года тому назад. Летом я жил в Идзу, в доме одного своего приятеля, на втором этаже и писал повесть «В романском стиле». Как-то раз ночью, пьяный, я мчался по городу на велосипеде и, упав, повредил правую ногу чуть выше щиколотки. Рана была неглубокая, но началось сильное кровотечение, которое испугало меня и заставило обратиться к врачу. Местный врач — дородный тридцатидвухлетний мужчина — чем-то напоминал Сайго Такамори. Он был пьян в стельку. Я остолбенел, когда увидел, как, пошатываясь, он вышел в приемную — ничуть не трезвее меня. Глядя, как он мудрит над моей раной, я ухмылялся себе под нос. Скоро начал улыбаться и он, и, в конце концов не выдержав, мы оба расхохотались.

С той ночи и началась наша дружба. Скоро выяснилось, что доктор предпочитает философию литературе, а поскольку я и сам больше любил разговаривать на философские темы, беседовали мы оживленно. Его отношение к миру покоилось на примитивной дуалистической теории — все происходящее вокруг он сводил к борьбе двух начал — добра и зла, причем доказательства, к которым он прибегал, защищая свою теорию, звучали довольно убедительно. Я же в то время поклонялся одному богу — Любви, в этом, только в этом видя смысл своего существования. Однако, когда доктор принимался рассуждать о пресловутой борьбе двух начал, его слова казались мне целительной прохладой, овевающей мою истерзанную душу, и я с готовностью соглашался с его рассуждениями, следуя которым, он, приказывающий жене перед моим приходом подать пива, являл собой доброе начало, а жена его, смеясь предлагавшая заменить пиво бриджем, — злое. Докторша была маленькой круглолицей женщиной, белокожей, изящной. Детей у супругов не было, но на втором этаже жил тихий, застенчивый мальчик — младший брат докторши. Он учился в коммерческом училище в Нумадзу.

Доктор выписывал пять разных газет, и, получив разрешение читать их, я, прогуливаясь по утрам, заходил к нему и просиживал за чтением от тридцати минут до часа. Обычно я входил через задний вход и устраивался на веранде, где, прихлебывая поданный докторшей холодный ячменный кофе, читал, придерживая рукой, трепещущие на ветру шуршащие листы. Неподалеку за зеленеющим лужком текла небольшая, но полноводная речка, по узкой тропинке вдоль берега каждый день проезжал разносчик молока, неизменно желая мне доброго утра. Примерно в то же время приходила за лекарствами молодая женщина. Она была в простом платье, в гэта, и от фигуры ее веяло каким-то особым целомудрием. Часто я слышал, как она смеется, разговаривая с доктором в приемной, иногда он провожал ее до порога.

— Ну потерпите же еще, — громко говорил он.

Однажды докторша поведала мне историю этой женщины.

Она была замужем за учителем местной начальной школы. Три года назад у ее мужа что-то неладное приключилось с легкими, и лишь совсем недавно дело пошло на поправку «Сейчас самый ответственный момент», — говорил доктор, настаивая на строгом воздержании. Женщина выполняла все его указания, но иногда выдержка изменяла ей, и она жалобно спрашивала: «Когда же?», а доктор, с трудом скрывая раздражение, отвечал: «Ну потерпите же еще немного…»

В конце августа мне удалось подглядеть нечто прекрасное. Утром на веранде у доктора я, как всегда, читал газеты, когда жена его, сидевшая рядом, тихонько прошептала:

— Взгляните, рада-то как…

Я поднял глаза — легкой поступью, словно паря над землей, по дорожке шла женщина в простом платье, что-то особенно целомудренное сквозило в ее облике… Над головой порхал белый зонтик.

— Сегодня он снял с нее запрет, — опять прошептала докторша.

Три года — сказать просто, но подумаешь, и сердце замирает. Чем дальше уносят меня годы, тем прекраснее кажется мне та женская фигура. Но, быть может, всему виною докторша?..

Листья вишни и флейта

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

«Я вспоминаю об этом каждый раз, когда опадают цветы вишни, и на деревьях появляются листья…» — рассказывает старуха.

«Тридцать пять лет назад отец был еще жив, и мы жили втроем: он, я и младшая сестра. Мать умерла семью годами раньше, мне едва исполнилось тринадцать. Когда мне было восемнадцать, а сестре шестнадцать лет, отца назначили директором средней школы в город Сиросита на берегу Японского моря, и мы переехали туда. Подходящего дома для нас не нашлось, и мы сняли две комнаты в задних помещениях храма, одиноко стоявшего на окраине, у подножия гор. Там мы прожили шесть лет, пока отца не перевели в Мацуэ. В Мацуэ на двадцать пятом году своей жизни я и вышла замуж. По тем временам это был довольно поздний брак. Я рано осталась без матери. Отец, целиком поглощенный работой, был далек от житейских забот, и без меня хозяйство развалилось бы. Хорошо это понимая, я не решалась оставить семью и отклоняла все предложения. Если хотя бы сестра была здорова… Но, увы, эта совсем не похожая на меня, красивая, умная и славная девочка с длинными волосами постоянно болела, она умерла через два года после того, как мы переехали в Сиросита. Да, мне было тогда двадцать, а ей восемнадцать лет. Как раз об этом времени я и хочу рассказать.

Сестра была больна уже давно. У нее обнаружили очень скверную болезнь — туберкулез почек, но обнаружили слишком поздно, когда обе почки были поражены, и врач сказал отцу, что она не проживет и ста дней. Помочь ей уже ничто не могло. Прошел месяц, потом второй, приближался конец отпущенного ей срока, а нам оставалось только молча ждать. Сестра ничего не знала, была весела и, хотя в последние дни совсем не вставала с постели, беззаботно распевала какие-то песенки, шутила, ластилась ко мне. А у меня при одной мысли, что через каких-нибудь сорок дней все будет кончено, комок подступал к горлу, мучительная боль пронзала тело, казалось, что я не вынесу этого и сойду с ума. Прошли март, апрель, наступил май, все было по-прежнему. И вот — этот день в середине мая, мне никогда его не забыть.

Поля и горы сверкали молодой листвой, тепло было так, что хотелось скинуть с себя одежды. Яркая зелень ослепляла, глаза болели от ее блеска. Заложив руки за пояс, склонив голову, я брела по полям, погруженная в свои мысли. А мысли эти были столь безотрадны, что порой перехватывало дыхание и тоскливо сжималось сердце. Дон-дон, дон-дон — из глубины весенней земли, словно из преисподней, беспрестанно доносился какой-то грохот, далекий, но звучный, словно где-то в аду били в большой барабан. Не понимая, в чем дело, и испугавшись, что и в самом деле схожу с ума, я застыла на месте, оцепенев от ужаса, потом с громким криком упала в траву и разрыдалась. Позже я узнала, что этот странный грохот, так напугавший меня, объяснялся довольно просто: то взрывались снаряды, пущенные с военных кораблей японского флота. В то время в разгаре были военные действия, направленные на то, чтобы по приказу главнокомандующего Того одним ударом уничтожить русский тихоокеанский флот. Да, это было именно тогда. День победы японского флота будет отмечаться и в этом году.

Грохот орудий давно доносился до прибрежного городка Сиросита, вселяя тревогу в сердца его жителей, и только я ничего не замечала, всецело поглощенная болезнью сестры и совершенно обезумевшая от горя. Мне звуки взрывов казались предвестниками несчастья, грохотом адского барабана. Я долго рыдала, уткнувшись лицом в землю. А когда зашло солнце, бездумно, ощущая в груди странную пустоту, побрела к храму…

— Сестрица! — позвала меня больная. Она совсем исхудала, ослабла и, очевидно, начинала догадываться, что дни ее сочтены. Во всяком случае, она уже не шутила со мной, как прежде, и не требовала постоянного внимания. И от этого мне было еще тяжелее.

— Когда пришло это письмо?

Меня словно ударили в грудь, я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Когда оно пришло? — переспросила она, не обращая внимания на мою внезапную бледность.

С трудом овладев собой, я ответила:

— Недавно, пока ты спала. Ты улыбалась во сне, и я тихонько положила его около подушки. Разве ты ничего не заметила?

— Нет! — сестра рассмеялась, ее красивые белые зубы блеснули в сумеречном полумраке комнаты. — Я его прочла. Странно! Какой-то человек, которого я совсем не знаю.

Как же она могла не знать его?

Я знала того, кто написал письмо, его звали М. Т. Я знала его очень хорошо. Нет, я никогда не видела его, но несколько дней назад в шкафу сестры, в самой глубине ящика, обнаружила пачку писем, туго перевязанную зеленой лентой. Конечно, не очень-то красиво — читать чужие письма, но я не могла удержаться и развязала пачку.

Писем было около тридцати, и все они были подписаны инициалами М. Т. А на конвертах, там, где полагается указывать имя отправителя, стояли разные женские имена. Это были имена подруг сестры, поэтому ни отец, ни я и представить себе не могли, что она так долго переписывалась с мужчиной.

Очень предусмотрительным человеком был этот М. Т.: он, очевидно, выведал у сестры имена ее подруг и, отправляя ей письма, по очереди писал их на конвертах. Смелость молодого человека поразила меня, и я содрогнулась от ужаса: а что, если об этом узнает наш строгий отец? Потом, разложив письма по датам, погрузилась в чтение. И какое-то сладостно-томительное чувство охватило меня. Я тихонько смеялась над детской наивностью этой любви, мне казалось, что передо мной внезапно открылся новый мир.

Не забывайте, ведь мне тогда едва исполнилось двадцать, и у меня уже были свои сердечные тайны, которые я никому не смела доверить. Я читала письмо за письмом, и они казались мне быстрым и прозрачным горным потоком. Но вот я дошла до последнего, написанного осенью прошлого года. И у меня перехватило дыхание, и подкосились ноги, так я была потрясена.

Оказывается, любовь молодых людей не была такой уж наивной, она зашла дальше и стала земной. Письма я сожгла. Этот М. Т., по-видимому, бедный поэт из Сиросита, малодушно покинул мою сестру, как только узнал о ее болезни. Как жестоки бывают люди! „Забудем друг друга“, — совершенно спокойно писал он в этом письме. Очевидно, так он и поступил, поскольку оно было последним. И теперь, если я буду молчать, моя красивая сестренка так и умрет с этой болью в сердце. Никто не узнает, подумала я, решив сохранить эту тайну в своей душе. Теперь, когда я знала все, жалость к сестре стала еще сильнее, у меня постоянно возникали странные фантазии, тяжелые, мрачные мысли одолевали меня, жизнь превратилась в сущий ад, только женщина способна понять, какие муки я испытывала тогда. Я горевала так, словно сама была обманута. Впрочем, я была немного странной в те годы.

— Прочти, пожалуйста, а то я ничего не понимаю. В чем тут дело?

Мне стало неловко от такой неискренности.

— Можно? — тихо спросила я и взяла письмо. Пальцы дрожали, и это приводило меня в смущение. Я прекрасно знала содержание письма, но делать было нечего, пришлось прочесть его с самым невинным видом. И я прочла вслух:

„Я должен просить у тебя прощения. До сегодняшнего дня я подавлял в себе желание писать, причина — неуверенность в самом себе. Ты знаешь, что я беден и не отличаюсь особыми талантами. Поэтому я никак не могу связать твою жизнь с моей. Не думай, что это просто красивые слова, это правда, поверь мне. Мне постыло собственное бессилие, ведь я ничем не могу доказать свою любовь и ограничиваюсь словами. Все эти дни — нет, даже ночами во сне — я ни на миг не забывал о тебе. Но я не должен связывать твою жизнь с моей. Именно эта нестерпимая мысль и заставила меня расстаться с тобой. Чем больше твое несчастье и чем сильнее моя любовь, тем более недосягаемой становишься ты для меня. Понимаешь? Я не обманываю тебя, нет. Я решился на это из чувства ответственности и долга. Но теперь я вижу, что это было ошибкой. Да, ошибкой.

Прости меня! Я вел себя как последний эгоист, решив стать чужим тебе. Понимаешь, до сегодняшнего дня я думал, что, раз мы слабы и одиноки, и ничего другого нам просто не остается, единственно достойный для меня способ существования — дарить тебе свою верность. Я говорю это искренне, поверь мне. Но теперь я понял, что человек должен стараться делать все, что в его силах. Пусть даже это будет что-то совсем незначительное. Ничуть не стыдясь, преподнести букет из одуванчиков — вот истинное мужество, вот поведение, достойное мужчины. Я больше не буду избегать тебя. Каждый день я буду сочинять стихи и посылать тебе. Каждый день за стеной твоего дома я буду играть на флейте. Для тебя. Завтра в шесть часов вечера моя флейта исполнит для тебя военно-морской марш. Я довольно хорошо играю на флейте. Сейчас это единственное, что я могу для тебя сделать. Не нужно смеяться. Впрочем, нет, смейся. И выздоравливай. Боги смотрят на нас. Я верю в это. Мы их любимые дети — ты и я. Мы будем прекрасной супружеской парой.

Долго я ждал,

И вот, наконец, на персике

Раскрылись цветы.

„Персик белым цветет“, — говорили,

Мой же расцвел ярко-алым.

Я работаю. Все у меня идет хорошо. До завтра.

М. Т.“

— Спасибо! — тихо сказала сестра. — Ведь я знаю, что это ты написала.

От стыда мне захотелось разорвать письмо на клочки. Наверное, в таких случаях и говорят о человеке — не знает, куда деваться от стыда. Да, это письмо написала я. Я не могла смотреть спокойно на страдания сестры и решила каждый день до самого конца писать ей письма, воспроизводя почерк М. Т., сочинять стихи, а в шесть часов вечера тихонько выходить за ограду и играть на флейте.

Как мне было стыдно! Ведь я даже ухитрилась написать какое-то жалкое стихотворение! От волнения я лишилась дара речи.

— Не беспокойся… — девочка улыбалась удивительно спокойно, даже как-то возвышенно. — Ты, наверное, прочитала письма, перевязанные зеленой лентой. Все это неправда. Я была слишком одинока и с позапрошлой осени писала их, надписывала на конвертах свои адрес и опускала в почтовый ящик. Не нужно меня обманывать. Юность — прекрасна, я очень хорошо поняла это с тех пор, как заболела. Самой себе писать письма— в этом есть что-то вульгарное, бесстыдное! К тому же это просто глупо. Вот если бы я в самом деле обладала достаточной смелостью, чтобы встречаться с мужчиной… Как хорошо, наверное, когда тебя обнимают сильные мужские руки! До сих пор я ни разу даже не разговаривала с чужим мужчиной, так что уж там говорить о возлюбленном! Ведь и ты тоже? В этом наша ошибка. Мы были слишком благоразумны. Ах, как это отвратительно — умирать! Мне жалко моих рук, пальцев, волос! Это отвратительно!..

Печаль, страх, радость, смешавшись, наполнили мое сердце. Ничего уже не понимая, я прижалась щекой к исхудавшей щеке сестры и, разрыдавшись, крепко обняла ее. В это время, да, именно в это время послышались какие-то звуки. Они были неясными и слабыми, но это, несомненно, были звуки флейты. Мы прислушались. Я посмотрела на часы — шесть. Объятые неизъяснимым страхом, мы тесно прижались друг к другу и, не двигаясь, вслушивались в странный марш, наплывавший на нас откуда-то из листьев вишни, росшей в глубине сада.

Боги есть! Они существуют. Именно тогда я поверила в это.

Через два дня моя сестра умерла. Врач стоял над ней, недоуменно подняв брови. Наверное, потому, что дыхание ее оборвалось так тихо, так быстро. Но я не удивлялась. Я верила, что такова воля богов. Сейчас я уже стара, отягощена мирской суетностью и стыжусь этого. Может быть, не так уж сильна теперь моя вера, но случается, ко мне приходят сомнения, и я начинаю думать: а уж не отец ли играл тогда на флейте? Ведь вполне могло быть, что, вернувшись с работы, он подслушал наш разговор из соседней комнаты и, пожалев нас, решился на эту единственную в его жизни шутку.

Впрочем, едва ли… Пока отец был жив, я могла спросить у него, но вот уже пятнадцать лет, как его не стало. Нет, наверное, все-таки боги сжалились над нами.

Мне очень хочется поверить в это и обрести душевный покой, но я стара, под бременем суетности вера ослабевает, приходят сомнения».

Красавица

перевод Д. Рагозина

В начале года я снял маленький домик в Яманаси на окраине Кофу. Шесть месяцев прошли в медленных, скудных трудах. В июне началась характерная для этой котловины палящая жара. Уроженец севера, я был оглушен беспощадным пеклом, вскипающим из земных недр. Бывало, сижу молча за столом, и вдруг темнеет в глазах, подступает головокружение. Впервые в жизни я испытал, что значит обморок от теплового удара. Жена из-за обильного потения вся покрылась прыщами. Нам сказали, что в одной из деревень вблизи Кофу есть горячий источник, вода которого выводит кожные болезни. Я уговорил жену ходить туда ежедневно. Наш домишко находился на северо-западной окраине Кофу, посреди тутовых садов, до деревни с горячим источником ходьбы — минут двадцать (если идти прямиком через учебный полигон сорок девятого полка, можно дойти быстрее, минут за пятнадцать). И вот жена, после завтрака, каждое утро, взяв свои купальные принадлежности, отправлялась в общественную купальню. По ее словам, там было вполне просторно, посетители — в основном деревенские старики и старухи. Несмотря на целительную славу источника, жена не заметила никого с признаками кожных заболеваний — со своими прыщами она оказалась там самой недужной. Бассейн — чистый, облицован кафелем. К сожалению, источник чуть теплый, но благодаря этому посетители могут часами сидеть, не вылезая из воды, и вести неторопливые беседы — попадаешь точно в другой мир. «Тебе тоже надо хоть раз туда сходить, — убеждала она. — Когда ранним утром шагаешь по заросшему учебному полигону, травы благоухают свежестью, роса обжигает ноги, душа широко раскрывается, хочется смеяться от счастья!» Я тогда отлынивал от писания, оправдывая свою лень жарой, и маялся от скуки, поэтому, не долго думая, решил внять ее совету. Мы вышли вместе из дома в восемь утра. Ничего особенного. Вопреки обещаниям жены, вышагивая по заросшему травой полигону, я не испытал приступа веселья. В садике перед общественной купальней росло высокое дерево граната, сплошь покрытое ярко-красными цветами. В Кофу удивительно много гранатов.

Здание купальни было построено, видимо, совсем недавно и еще не успело запачкаться. Все было выложено сияющим на солнце белоснежным кафелем, и это производило впечатление чистоты и опрятности. Сам бассейн оказался не таким уж просторным. Посетителей было пять человек. Скользнув в воду, я был неприятно удивлен, обнаружив, что вода — чуть теплая. Почти как обычная проточная вода. Сидя на корточках, опустившись в воду по самый подбородок, я не мог пошевелиться — холодно. Немного высунешь из воды плечо, и сразу начинаешь мерзнуть. Остается молча, скрючившись, сидеть на корточках. Что за дурацкое положение! Я не испытывал ничего, кроме досады. Жена сидела спокойно, неподвижно, прикрыв глаза. Лицо ее просветлело…

«Ужас! Нельзя пошевельнуться!» — пробормотал я.

«За полчаса отлично пропотеешь, — сказала жена спокойно, — это полезно».

«Ну ладно, раз так…» — покорился я.

Но я не мог сидеть, как жена, с закрытыми глазами и вкушать покой. Обхватив руками колени, я рыскал глазами по сторонам. Кроме нас, в бассейне были еще две семьи. Во-первых, седовласый старик лет шестидесяти и холеная пятидесятилетняя дама. Почтенная пожилая пара. Наверное, местные богатеи. У седого старика был большой нос, на правой руке — золотое кольцо, в прошлом, видать, был гуляка. Тело — розовое, пухлое. Женщина, похоже, из тех, что курят сигареты. Но не они привлекли мое внимание. Все мое внимание было обращено в другую сторону Напротив меня в углу купальни, тесно прижавшись, сидели на корточках трое. Старик лет семидесяти, с иссохшим до черноты телом, с лицом сморщенным, съежившимся так, что страшно смотреть. Такого же возраста и вида старуха, тощая, скукожившаяся, с выпирающими, как палки, ребрами. Желтая кожа, увядшие груди, напоминающие бумажные пакеты для чая, грустное зрелище. Тоже ведь пожилая пара, а ничего человеческого в них не осталось. Таращат глаза, как барсуки, забившиеся в нору. А между ними притулилась девушка, вероятно, внучка, отданная на попечение бабке с дедом. Красавица. Жемчужина, прилипшая к створкам грязной раковины, защищенная этими черными створками. Не в моем характере подсматривать исподтишка, я глядел на нее прямо. Лет шестнадцать-семнадцать. Может быть, и все восемнадцать. Немного бледна, но вовсе не худосочная. Крупное, крепкое тело напоминало зеленый персик. В своих записках Сига Наоя[75] пишет, что девушка краше всего в том возрасте, когда ее плоть созрела настолько, что выдает готовность к замужеству. В свое время, наткнувшись на эту фразу, я похолодел, как смело выразился писатель. Но сейчас, вглядываясь в прекрасную наготу девушки, я понял, что в словах Сиги не было ничего пошлого, ничего соблазнительного, нагота — самый возвышенный, самый прекрасный объект для чистого созерцания. Лицо девушки было напряженно-строгим. Большие белки глаз, уголки век прелестно приподняты. Нос правильный, губы немного припухлые, когда смеется, верхняя губа резко вздергивается. Во всем облике что-то дикарское. Волосы забраны назад в пучок, пах едва оттенен тонким пушком. Зажатая меж двух стариков, сидит на корточках с видом совершенной невинности. Сколько я ни пялился на ее тело, никакого возбуждения. Старики стерегли ее как сокровище, гладили по спине, похлопывали по плечу. Возможно, девушка оправлялась после какой-то болезни. Но она не выглядела истощенной. Свежее, упругое тело, настоящая королева! Доверив себя старикам, она время от времени слегка улыбалась своим мыслям. Мне даже почудилось в ее улыбке что-то идиотическое. Когда она легко приподнялась, я невольно впился в нее глазами. У меня перехватило дыхание. Высокая, стройная… Просто чудо. Полные груди, объемом с кофейную чашку, гладкий живот, крепкие, сильные ноги, без всякого стыда, не прикрываясь руками, она прошествовала прямо у меня под носом. У нее были дивные кисти рук, такие тонкие и бледные, что, казалось. просвечивают. Не вылезая из бассейна, она протянула руку, отвернула кран и принялась пить, вновь и вновь наполняя висевшую на цепи алюминиевую кружку.

«Пей, пей, не жалей! — засмеялась старуха, растягивая сморщенный рот, точно желая подбодрить девушку. — Чем больше пьешь, тем дольше живешь!» Другая пожилая женщина одобрительно закивала, и все дружно засмеялись.

Неожиданно старик с золотым кольцом на пальце повернулся в мою сторону и сказал:

«Вам тоже обязательно надо много пить. Для ослабленного организма это самое лучшее!»

Его слова прозвучали как приказ. Видно, из-за моей впалой груди и торчащих ребер он принял меня за поправляющегося после тяжелой болезни. Приказной тон старика раздражал, но никак не отреагировать было бы с моей стороны невежливо. Изобразив любезную улыбку, я поднялся. От резкого холода меня сразу охватила дрожь. Девушка молча протянула мне алюминиевую кружку.

«Спасибо», — сказал я еле слышно, взял кружку и, подражая ей, не стал вылезать из бассейна, протянул руку, отвернул кран и машинально начал пить. Вода была солоноватой. Вероятно, минеральный источник. Много не выпьешь, но я все же одолел три кружки, потом сердито поставил кружку на место и поскорее сел, погрузившись по шею в воду.

«Ну что, полегчало?» — самодовольно спросил старик с золотым кольцом.

Я не сразу ответил. Наконец, хмурясь, слегка кивнул и выдавил:

«Да».

Жена, наклонив голову, хихикала. Какое там облегчение! Я дрожал от страха. Увы, по своей натуре я не умею поддерживать непринужденную светскую беседу, и теперь более всего страшился того, что старик вздумает завязать со мной разговор. Не желая опростоволоситься, я хотел лишь поскорее убраться отсюда восвояси. Я посмотрел в сторону девушки. Она, как и прежде, запрокинув голову, смирно сидела на корточках, зажатая стариками. Лицо оставалось безучастным. Мое присутствие ее нисколько не смущало. Я не выдержал. Пока старик с кольцом не успел вновь со мной заговорить, я поднялся, шепнув жене:

«Пошли! Я так и не смог согреться».

Быстро вылез из купальни и начал вытираться.

«Я еще побуду здесь», — жена решила не отступать.

«Что ж, тогда пойду домой один».

Пока я в раздевалке второпях натягивал на себя одежду, в купальне начался оживленный разговор. Видимо, мое надменное молчание и рыщущий взгляд своей неуместностью стесняли стариков, поэтому, стоило мне уйти, все вздохнули с облегчением, сбросили натянутость, и сразу же потекла непринужденная беседа. Даже моя жена заговорила так, будто имела дело со своими старыми друзьями, пустившись в подробнейший рассказ о своих прыщах. Пропащий я все-таки человек! Ни с кем не могу быть на дружеской ноге! Кляня себя за нелюдимый характер, я уже собрался уходить, но не удержался и еще раз взглянул на девушку. Она все так же неподвижно сидела под защитой двух безобразных, дряхлых тел, сияя красотой, как самоцвет.

Чудесная девушка! Радость от встречи с ней я спрятал поглубже в потайной ларец сердца.

В июле жара достигла своего пика. Циновки так раскалялись, что невозможно было ни прилечь, ни присесть. Я подумывал, не сбежать ли в горы на горячие источники, но в августе мы собирались переехать в пригород Токио, и в преддверии неминуемых расходов наскрести лишних денег на поездку в горы не представлялось возможным. Я сходил с ума. Решив, что если подкорнать волосы, голове будет немного прохладнее и может быть, наступит хоть какое-то прояснение, я направился в парикмахерскую. Пошел наудачу, все равно куда — пусть грязно, лишь бы нашлось свободное место. Но куда ни заходил, везде было полно народа. Хотел заглянуть в маленькую мастерскую, приютившуюся в проулке напротив бани, но и там, судя по всему, все было занято. Я уже собирался пройти мимо, когда хозяин, выставив голову из окна, крикнул, опытным глазом угадав мое намерение:

«Желаете подстричься? Мигом устроим!»

Натужно улыбнувшись, я толкнул дверь и вошел в парикмахерскую. Сам я не обращал внимания, но со стороны мои волосы, отросшие длинными патлами, выглядели совершенно неприлично, поэтому, подумал я пристыжено, хозяину парикмахерской и не составило особого труда угадать мое желание. Парикмахер был лет сорока, совершенно лысый. Круглые очки в толстой оправе и узкие губы делали его лицо комичным. У него был ученик-подмастерье. Иссиня-бледный и тощий. Тонкий занавес отделял парикмахерскую от гостиной, откуда доносились голоса нескольких человек, которых я в начале но ошибке принял за клиентов.

Я опустился в кресло. Снизу вентилятор гнал на меня прохладный воздух, я почувствовал себя спасенным. Это была опрятная мастерская, украшенная цветами в горшках и аквариумом. В жару стричься — самое милое дело, подумал я.

«Пожалуйста, сзади подровняйте покороче!» — мне, с моим неповоротливым языком, потребовались все силы, чтобы выдавить из себя даже эти несколько слов. Произнеся их, я посмотрел в зеркало — лицо было претенциозным, страшно напряженным, рот стянут, выражение — спесивое. Несчастный я человек! Даже до парикмахерской не могу дойти, не напустив на себя важности. Мне стало себя жалко. Вновь посмотрел в зеркало— в глубине отражался цветок. Девушка в простом зеленом платьице, сидевшая у окна. Я только сейчас ее заметил. Впрочем, особо не заинтересовался. Ученица? Дочь? — мельком пронеслось у меня в голове, и больше я уже не обращал на нее внимания. Но через какое-то время я обратил внимание, что девушка, вытянув шею, то и дело поглядывает на меня из-за спины в зеркало. Несколько раз наши взгляды встретились в зеркале. С трудом сдерживаясь, чтобы не обернуться, я вдруг подумал, что где-то уже ее видел. Стоило мне заинтересоваться ее лицом, как теперь уже она, словно добившись желаемого, перестала смотреть в мою сторону. Довольная собой, она прижалась лбом к стеклу и глазела на прохожих. Кошки и женщины: молчишь — зовут, подойдешь — убегают, так, кажется. И эта девушка, скорее всего бессознательно, усвоила подобную повадку. Пока я досадовал на нее, девушка, скучая, взяла с соседнего стола бутылку молока и начала пить прямо из горлышка. Тут только я догадался. Больная. Та самая — оправляющаяся после болезни девушка с прекрасным телом. Так и есть. Молоко помогло вспомнить. Мысленно я попросил у девушки прощения, что запомнил ее груди лучше, чем лицо. Сейчас ее дивное тело было скрыто под простеньким зеленым платьицем, но я знал его до самого дальнего закоулка. И это знание наполняло меня счастьем. Даже почудилось, что мы с ней в каком-то близком родстве.

Я невольно улыбнулся девушке в зеркале. Заметив это, она без тени улыбки резко поднялась и медленно прошла в сторону гостиной за занавеской. Ее лицо ничего не выражало. Я вновь заподозрил ее в слабоумии. И однако, я был полностью удовлетворен. Мне казалось, что я свел прелестное знакомство. Пока парикмахер, скорее всего отец девушки, щелкая ножницами, состригал мои волосы, я нежился в прохладе и испытывал бесконечное блаженство.

Вот, собственно, и вся безнравственная история.

Кузнечик

перевод А. Фесюна

Я ухожу от Вас. Вы — обманщик. Возможно, я и сама в чем-то не права. Вот только не знаю, в чем. Мне уже двадцать четыре. В этом возрасте себя не переделаешь, даже если очень захочешь. Вот если бы умереть, как Иисус Христос, а потом снова воскреснуть… Я знаю, что самоубийство — великий грех, поэтому хочу расстаться с Вами и хоть немного пожить так, как считаю правильным. Я боюсь Вас. Может быть, в этом мире только так, как Вы, и нужно жить, но я больше не в силах терпеть.

Пять лет прошло с тех пор, как я пришла в Ваш дом. Мне было тогда девятнадцать. Я переехала к Вам весной, почти сразу же после смотрин. Отец и мать были против нашего брака, теперь-то я могу в этом признаться. Даже младший браг — он только-только поступил тогда в университет — и тот беспокоился и спрашивал, как взрослый: «Ты уверена, что не пожалеешь?»

Я боялась рассердить Вас и потому не рассказывала, что у меня были два других предложения. Подробностей я не помню. Один из этих людей окончил юридический факультет университета Тэйкоку и готовился стать дипломатом. Мне показывали его фотографию. У него спокойное, жизнерадостное лицо. Его рекомендовал господин Оанэ из Иэбукуро.

Вторым был тридцатилетний инженер, служивший в компании отца. Многое забылось за эти пять лет, но, кажется, он был старшим сыном в большой семье, занимал приличное положение в обществе и был хорошо обеспечен. Он очень нравился моему отцу, они с матерью советовали остановить свой выбор на нем. Его фотографии я, кажется, не видела.

Конечно, теперь это не имеет никакого значения, но я решила рассказать все, что помню. Пожалуйста, не смейтесь, мне это неприятно. Я вовсе не хочу уязвить Ваше самолюбие. Мне самой очень тяжело. Поверьте, у меня и мысли не было, что с другим мне жилось бы лучше. Так думать было бы нечестно и глупо. Да мне и не нужен никто другой. Не смейтесь. Когда Вы смеетесь, я теряюсь. Я ведь говорю совершенно серьезно. Выслушайте же меня до конца.

Ни тогда, ни сейчас я и не помышляла о другом. В этом Вы можете быть уверены. Я с детства ненавидела всякие недомолвки. И отец, и мать, не говоря уже о господине Оанэ из Икэбуку-ро, старались перетянуть меня на свою сторону, уговаривали пойти хотя бы на смотрины, но я не видела особой разницы между смотринами и свадебной церемонией, а потому не поддавалась на уговоры. У меня не было ни малейшего желания выходить за того человека. «Если он так хорош, как говорят, — думала я, — за него пойдет любая. А мне, что мне в нем?» Я ведь хотела связать свою жизнь с человеком — о, Вы, конечно, уже смеетесь, — за которого Не пошла бы ни одна женщина, кроме меня.

Тут как раз поступило предложение от Вас. Но оно было сделано в такой форме, что отец с матерью сразу Вас невзлюбили. Все началось с того, что господин Тадзима из антикварной лавки пришел к отцу якобы затем, чтобы продать ему картину. Сначала они болтали о том о сем, потом господин Тадзима заявил, что у автора картины большое будущее, и довольно бесцеремонно пошутил: мол, вот бы вам породниться. Шутку эту отец предпочел пропустить мимо ушей, а картину купил и повесил в гостиной компании.

Через два или три дня господин Тадзима появился снова и на этот раз сразу заговорил обо мне. Это было просто неприлично. И отец, и мать были возмущены. Тадзима есть Тадзима, чего от него ждать, но поручать ему столь щекотливое дело… Потом-то я узнала, что Вы ничего об этом не знали, что все это с начала до конца было затеей Тадзимы, желавшего доказать Вам свою преданность. Да, Вы должны быть ему благодарны.

Ведь и Ваше нынешнее положение в обществе — заслуга господина Тадзимы. Он полностью избавил Вас от финансовых забот. Разумеется, он делал ставку на Ваше будущее. О, Вы всегда должны помнить о господине Тадзима.

Тогда, узнав о его предложении, сделанном в столь странной форме, я была удивлена, однако мне захотелось встретиться с Вами. Не знаю почему, но я очень обрадовалась. Однажды я тайком пришла в контору отца — посмотреть на Вашу картину. Впрочем, я, кажется, уже рассказывала Вам об этом. Притворившись, что у меня есть к отцу дело, я прошла в гостиную и, оставшись одна, долго рассматривала Вашу картину. В тот день было очень холодно. Вся дрожа, я стояла в просторной нетопленой комнате и изучала Вашу работу. На ней был сад и залитая солнцем веранда. Веранда пуста, на ней лежит только белая подушка для сидения — дзабутон. Три цвета: зеленый, желтый, белый. Разглядывая картину, я никак не могла унять дрожь. Мне вдруг подумалось, что только я могу ее понять. Я говорю серьезно, не смейтесь.

После всего этого меня несколько дней трясло, как в лихорадке. Я решила, что должна стать Вашей женой. Сгорая от стыда, понимая, что веду себя непристойно, я осмелилась все же открыться матери. Как же она рассердилась! Однако я была к этому готова и сумела устоять, а вскоре сама дала ответ господину Тадзима. Он воскликнул: «Молодец!», вскочил, но зацепился за стул и упал, однако ни я, ни сам господин Тадзима даже не улыбнулись. Что было потом, Вы хорошо знаете.

Мои родители старательно собирали все скандальные подробности Вашей биографии. Тайком от семьи Вы уехали из дома и поселились в Токио, от Вас отвернулись все Ваши родственники. Вы пьете. Ваши картины ни разу не выставлялись. Вас подозревают в связях с ультралевыми. Неизвестно, закончили ли Вы вообще художественную школу. Мать и отец обрушивали на меня всю эту информацию, сопровождая ее соответствующими комментариями.

Тем не менее, благодаря настойчивости господина Тадзима, дело дошло до смотрин. Мы с матерью пришли на второй этаж отеля Сэнбикия. Вы оказались точно таким, каким я Вас себе представляла. Меня почему-то умилило, что манжеты Вашей рубашки были безукоризненно белыми. Когда я передавала Вам чашку, руки у меня сильно дрожали от волнения и ложечка так звенела, что я не знала, куда деваться от стыда. Потом, когда мы вернулись домой, матушка ругала Вас с еще большим, чем обычно, ожесточением. Прежде всего ее возмутило то, что Вы все время курили и явно не желали с ней разговаривать. К тому же ей решительно не понравилось Ваше лицо. «От человека с таким лицом ждать нечего», — твердила она. Однако я уже решила, что буду жить с Вами.

Наконец месяц спустя я победила. Обсудив все подробности с господином Тадзимой, я пришла в Ваш дом почти с пустыми руками. Те два года, что я прожила в квартире на Ёдобаси, были самыми счастливыми в моей жизни. Все новые и новые замыслы рождались в Вашей голове. Не думая ни о выставках, ни о славе, Вы писали только то, что хотели. Мы жили все беднее, но я, как ни странно, чувствовала себя счастливой. Ломбард и букинистический магазин были милы мне так же, как те далекие края, где прошло мое детство. Когда кончались все деньга, я ощущала настоящий душевный подъем: вот случай, когда я могу показать, на что способна. Когда нет денег, еда доставляет особое удовольствие. Помните, какие вкусные блюда я изобретала? А сейчас ничего не получается. Когда можешь купить все, что хочешь, не о чем мечтать. Прихожу на рынок, а в душе — никаких желаний. Покупаю то же, что другие женщины, и ухожу.

С тех пор как Вы вдруг сделались знамениты и переехали из Ёдобаси в Митака, меня уже ничто не радует. Я разучилась делать даже то, что умела. Вы вдруг сделались разговорчивы, стали больше заботиться обо мне, а я казалась себе кошкой, которую сытно кормят, и очень страдала.

Никогда не думала, что Вы сумеете так преуспеть. Я была уверена, что до самой смерти Вы будете жить в бедности, писать только то, что хотите, что никаким насмешкам не удастся смутить Ваш покой и ни перед кем не склоните Вы головы, а будете все так же пить свое любимое сакэ, и грязь этого мира никогда не пристанет к Вам. Наверное, глупо было так думать.

И все же я верила тогда — и продолжаю верить сейчас, — что в мире существуют такие прекрасные люди. Хотя бы один человек. Поскольку его лавровый венок никому не виден, все считают его дураком, и ни одна женщина не согласится связать с ним свою судьбу. А я мечтала посвятить жизнь именно такому человеку. Мне показалось, что я нашла его в Вас. Вы явились предо мною, словно посланец Небес. Я думала, что, кроме меня, Вас никто не поймет. И что же? Внезапно Вы стали знаменитостью. А я? Почему-то мне ужасно стыдно.

Меня вовсе не страшит Ваша растущая популярность. Напротив, узнав о том, что Ваши странно печальные картины с каждым днем обретают новых поклонников, я неустанно благодарила богов. Я едва не плакала от радости. Когда мы жили на Ёдобаси, вы делали все, что Вам вздумается, и рисовали то, что хотели: то почему-то Вам приглянувшийся задний дворик, то ночные улицы Синдзюку. Когда же кончались деньги, приходил господин Тадзима, забирал две-три картины, а взамен оставлял изрядную сумму. Тогда Вы жалели только о том, что приходится расставаться с картинами, а о деньгах и думать не думали. Заходя к нам, господин Тадзима каждый раз тайком вызывал меня в коридор и, пробормотав ничего не значащие слова, засовывал мне за пояс белый квадратный конверт. Вы делали вид, будто ничего не замечаете, а я никогда не опускалась до того, чтобы сразу же проверить содержимое конверта. «Да пусть там хоть ничего не будет!»— думала я. Мне и в голову не приходило отчитываться перед Вами. Мне казалось, что Вы выше этого. Я никогда не просила у Вас денег, никогда не требовала, чтобы Вы стремились к славе. Я считала, что такой человек, как Вы, косноязычный и — прошу прощения — грубый, не может стать богачом, а уж тем более знаменитым. Однако на самом деле все вышло иначе. Почему, ну почему?

После того как господин Тадзима завел разговор о персональной выставке, Вы стали следить за своей внешностью. И прежде всего пошли к зубному врачу. У Вас были очень плохие зубы, и когда Вы улыбались, то выглядели стариком. Раньше Вы не придавали этому значения, а когда я предлагала пойти к дантисту, говорили, шутя, что, мол, ничего, вот когда не останется ни одного, пойдете и вставите все сразу, будете сверкать зубами и нравиться женщинам. И вдруг такая перемена!

Как только у Вас выдавалась свободная минута, Вы уходили к врачу и каждый раз возвращались, сверкая новым зубом. Когда я говорила: «А ну-ка, улыбнитесь!» — Ваше заросшее густой бородой лицо вдруг краснело, и Вы извиняющимся голосом начинали оправдываться: мол, этот Тадзима надоел своими насмешками.

Персональная выставка состоялась осенью, через два года после того, как я переехала к Вам. Я была очень рада. Да и как было не радоваться тому, что теперь Ваши картины станут любимы многими. И я оказалась прозорливой! Однако потом мне стало страшно: газеты наперебой расхваливали Вас, все выставленные картины были раскуплены, от многих известных мастеров пришли письма. Все это было слишком хорошо.

Хотя и Вы, и господин Тадзима настоятельно приглашали меня на выставку, я целыми днями сидели в своей комнате и вязала. Меня трясло, как в лихорадке. Я едва не плакала, представляя себе людей, толпящихся у Ваших картин. Мне казалось, что этот неожиданный успех не принесет нам добра. Каждую ночь я молила богов о снисхождении. «Счастья нам больше не надо, его и так довольно, — говорила я им, — лучше защитите его от болезней и от всякого зла».

Каждый вечер за Вами заходил господин Тадзима, и вы отправлялись с благодарственными визитами к разным знаменитостям. Возвращаясь на следующее утро, Вы, хотя я и не думала упрекать Вас, принимались подробно рассказывать, как провели ночь — что за тип такой-то, да как он глуп. Мне было странно слышать, что Вы, человек обычно молчаливый, говорите о таких пустяках. За те два года, что мы прожили вместе, я не помню ни единого случая, чтобы Вы отзывались о ком-то плохо. Теперь же Вы с удовольствием перемывали косточки другим, да еще с таким самоуверенным видом! А ведь именно тогда Вы и утратили свою независимость. К тому же Вы старались убедить меня в том, что не делали ничего предосудительного и совершенно чисты предо мной, малодушно изворачивались и оправдывались, как будто я так наивна, что ничего не понимаю. Лучше бы Вы не лгали, а сказали прямо все, как есть! Я бы помучилась денек-другой, а потом утешилась, и все пошло бы своим чередом. Ведь я Ваша жена, и Ваша жизнь — моя жизнь. Не в моем характере ревновать по пустякам, хотя я и знаю, что доверять мужчинам нельзя. Ваши измены ничуть не волнуют меня, и рассказы о них я способна слушать с улыбкой. В жизни бывают горести и пострашнее.

Очень быстро мы разбогатели. У Вас сразу же появилась масса забот. Вам предложили вступить в два творческих объединения, и Вы согласились. Скоро Вы стали стыдиться нашей тесной квартиры. Господин Тадзима тоже настаивал на переезде, говорил, что никто не станет доверять человеку, живущему в такой квартире, что Ваши картины никогда не поднимутся в цене, что надо употребить все усилия и снять большой хороший дом, давал всякие сомнительные советы. Вы тоже загорелись этой идеей, твердили, что в таких местах живут одни неудачники, что люди будут смеяться над нами… О, если б Вы знали, как горько мне было слушать эти речи, как тоскливо!

Господин Тадзима объездил на своем велосипеде весь город и нашел для нас жилье в районе Митака. Мы переехали в этот отвратительно просторный дом со всем своим скудным скарбом, которым до того прекрасно обходились. Ничего не сказав мне, Вы пошли в магазин и накупили кучу разных вещей; контейнеры все прибывали и прибывали — сначала у меня просто было тяжело на душе, а потом стало невыносимо грустно. Вы вели себя, словно самый заурядный нувориш. Но я по-прежнему молчала, заставляя себя казаться всем веселой и радостной. Прошло совсем немного времени, и я как-то незаметно превратилась в «Вашу почтенную супругу», что всегда мне претило. Вы даже предложили мне взять служанку, но я категорически отказалась. Я не могу пользоваться чужим трудом.

Как только мы поменяли квартиру, Вы тут же заказали триста карточек с уведомлением о переезде. Триста! Когда Вам удалось завести стольких знакомых? У меня было такое чувство, будто Вы идете по канату, и мучительный страх сжимал мое сердце. Я все время ждала какой-то беды. Вы не тот человек, который может безнаказанно заводить столь вульгарные знакомства. Я изнемогала от беспокойства, но Вы не только не оступались, но, наоборот, все увереннее продвигались вперед. Впрочем, может быть, я была не права…

В наш дом стала приходить моя мать, и каждый раз приносила то новое кимоно, то сберегательную книжку. Судя по всему, она была очень довольна. Отец, поначалу бывший весьма невысокого мнения о Вашей картине и собиравшийся оставить ее в гостиной компании, теперь перенес ее домой, вставил в хорошую раму и, говорят, повесил в своем кабинете. Господин Оанэ из Икэбукуро тоже прислал письмо, где поздравлял Вас с успехом.

К нам стало ходить много гостей. Иногда их набивалась полная гостиная. В такие вечера Ваш веселый смех доносился до кухни. Вы стали разговорчивы. Раньше из Вас, бывало, слова не вытянешь, я думала: вот человек, который все понимает, но не любит болтать попусту. Похоже, что я ошиблась. Какой только вздор Вы не несли, беседуя с гостями. Услыхав чье-то мнение о Вашей новой картине, Вы назавтра чопорно излагали его в качестве собственного; иногда, поделившись с Вами впечатлениями о прочитанной книге, я на следующий день слышала, как Вы с важным видом говорили гостям: «Что ж, Мопассан, несмотря ни на что, был послушен догматам церкви». То есть слово в слово повторяли мои мысли, и, когда я вносила в гостиную чай, мне становилось так стыдно, что я готова была провалиться сквозь землю.

Простите, но Вас ведь не назовешь образованным человеком. Я не хочу сказать, что знаю больше, нет, но я всегда старалась излагать свои мысли собственными словами. Вы же либо молчали, либо повторяли то, что говорили другие. И несмотря на это, Вы добились успеха.

В тот год две Ваши картины получили премию одного издательства, в газете появились восторженные статьи, авторы которых расхваливали Вас так неумеренно, что стыдно было читать. «Одинокий гений», «бессребреник», «мыслитель», «певец светлой печали», «молитвенный экстаз», «японский Шаванн» — чего только там не писалось. Обсуждая потом эти статьи с гостями, Вы говорили с деланно безразличным видом: «Что ж, в общем правильно». Ну разве так можно? Какой же Вы бессребреник? Может, показать Вам сберегательную книжку?

Переехав в новый дом, Вы сделались совсем другим человеком, стали все время говорить о деньгах. Если гости просили показать им картины, Вы, ничуть не стесняясь, сразу же называли цену. Вы говорили им, что с самого начала должна быть ясность, чтобы потом ни у кого не возникало никаких претензий. Когда я слышала такие разговоры, у меня сразу портилось настроение. Откуда в Вас эта страсть к деньгам? Важно, чтобы Вы писали хорошие картины, а остальное как-нибудь образуется. Конечно, мало приятного, если ты создал что-то хорошее, а об этом никто не знает, и ты продолжаешь жить в нищете и безвестности. Мне не нужны деньги, ничего не нужно. Я предпочла бы, чтобы Вы не поступались своей гордостью и жили тихо и уединенно.

Вы дошли до того, что стали проверять мой кошелек. Обычно полученные деньги Вы делили на части — одну клали в свой большой кошелек, вторую — в мой, маленький. В свой клали пять крупных купюр, а в мой — одну, сложенную вчетверо. Остальные деньги Вы относили на почту или в банк. Я всегда наблюдала за этим молча. Однажды я забыла закрыть на ключ ящик, в котором хранились сберегательные книжки, а Вы обнаружили это и так долго ругали меня, что я совсем пала духом. Когда Вы ходили в картинную галерею получать деньги, то возвращались лишь на третьи сутки, да и то поздно ночью, пьяный. Громко стучали дверью, а войдя в комнату, сразу же говорили: «Эй, а у меня еще целых триста йен осталось, можешь проверить!» Мне было очень горько. Это Ваши деньги, вот и тратили бы их, как хотели. Может же случиться, что Вам просто так для собственного удовольствия захочется истратить кучу денег? Да пусть бы Вы прокутили все до последнего сэна, неужели я огорчилась бы? Я знаю цену деньгам, но нельзя же вечно думать только о них.

Мне было так грустно, когда Вы с гордым видом приносили мне эти триста йен. Я никогда не просила у Вас денег. Не требовала ни какой-то особенной еды, ни дорогих вещей, ни развлечений. В доме можно было бы обойтись подержанной мебелью, одежду я тоже могла бы не покупать, стирая и перешивая одно-единственное кимоно. Большего мне не нужно. Если в доме есть одна вешалка для полотенец, незачем покупать новую. Кому нужны эти лишние вещи?

Иногда Вы брали меня с собой в город и водили по дорогим китайским ресторанам, но блюда, которые там подавали, казались мне невкусными. Я нервничала, робела, да и к чему было тратить столько денег? Меня куда больше порадовали бы не триста йен и не китайские рестораны, а если бы Вы смастерили в саду у дома решетку для люффы. Вечером на веранду бьет солнце, и заслон из люффы был бы очень кстати. А Вы ответили, что если уж мне так нужна эта решетка, то можно вызвать садовника, и не стали ничего делать. Что за барские замашки — «вызвать садовника»! Мне так хотелось, чтобы Вы сделали для меня эту решетку, а Вы все говорили: «Ладно, ладно, может, в будущем году…» — и так до сих пор.

Для себя Вы готовы на любые, самые бессмысленные траты, а до других Вам просто нет дела. Помните, у одного вашего знакомого, господина Амамия, заболела жена, он был в стесненных обстоятельствах и пришел к Вам за советом? Вы нарочно позвали меня в гостиную и с озабоченным видом спросили: «Что, в доме есть деньги?» Это было так глупо, так нелепо, что я совершенно растерялась. Я покраснела, сконфузилась, а тут Вы говорите эдак насмешливо: «Не скупись, если хорошенько поискать, йен двадцать, наверное, удастся наскрести». Я была поражена. Всего двадцать йен! Я посмотрела Вам прямо в глаза. Вы спокойно встретили мой взгляд да еще сказали: «Ладно, не будь такой прижимистой, дай их мне в долг». А потом, обернувшись к господину Амамия, засмеялись: «От друзей-бедняков толку мало, верно ведь?» От удивления я лишилась дара речи. Вы вовсе не были бессребреником, куда там! А «светлая печаль»? От нее и следа не осталось. Теперь Вы — жизнерадостный себялюбец. Не Вы ли каждое утро, умываясь, громким голосом распеваете: «Работу — на потом, оставим на потом»? Мне стыдно оставаться рядом с Вами.

«Молитвенный экстаз», «японский Шаванн» — ах, какой вздор! «Одинокий гений»! Неужели Вы не видите, что Вас окружают одни льстецы и прихлебатели? Гости, приходящие к Вам в дом, почтительно называют Вас учителем, а Вы, придирчиво разбирая работы других художников, сетуете, что никто из них не пошел по Вашему пути. Однако, если Вы действительно так думаете, стоят ли они того, чтобы о них злословить, настоятельно требовать от присутствующих признания своей правоты? О, Вы не любите, чтобы Вам противоречили! «Одинокий гений»! Неужели Вам так важно, чтобы все до одного восхищались Вами? Вы обманщик!

В прошлом году Вы вышли из обоих объединений, задумав возглавить новое направление, которое назвали «неоромантическим». Как я горевала тогда, хотя и не говорила Вам ничего!

А Вы собрали вокруг себя всех, над кем за глаза смеялись, кого считали дураками! Вы совершенно беспринципны! Неужели правда на стороне таких, как Вы?

Когда приходил господин Касаи, вы вдвоем ругали господина Амамия, возмущались, высмеивали его. Когда приходил Амамия, Вы, обласкав его, говорили: «Ты— мой единственный друг!» — причем все — с самым искренним видом, а потом начинали критиковать Касаи. Неужели так живут все, кому удалось преуспеть? Неужели они тоже идут по канату уверенно, никогда не оступаясь? Я думала об этом со страхом, смешанным с изумлением. Я все время ждала несчастья. Я даже тайком молилась, чтобы оно поскорее произошло, — и ради Вас, и ради того, чтобы ощутить участие богов. Но ничего плохого не происходило. Вам неизменно сопутствовал успех.

Первая выставка Вашей группы привлекла всеобщее внимание. Я слышала, как посетители шептались, что Ваша картина — та, с хризантемами, — очищает душу, что от нее исходит аромат возвышенной любви. Откуда они это взяли? Я не знала, что и думать.

На Новый год Вы впервые повели меня в гости к господину Окуй, знаменитому художнику и одному из самых пылких Ваших поклонников. Несмотря на свою известность, господин Окуй жил в доме гораздо более скромном, чем наш. «Вот оно, настоящее», — подумалось мне.

Он был очень тучен, казалось, его и рычагом не поднимешь. Сидя напротив, он внимательно разглядывал меня сквозь очки. У него были большие глаза. Наверное, именно такие и должны быть у «одинокого гения». От его пристального взгляда меня стала бить мелкая нервная дрожь, совсем как когда-то в холодной гостиной, куда я пришла посмотреть на Вашу картину.

Учитель держался просто и непринужденно, в его тоне не было ничего менторского. Посмотрев на меня, он пошутил: «Хорошая у Вас жена, похоже, из самурайской семьи», а Вы совершенно серьезно и с гордостью подтвердили: «Да, ее мать из военного сословия». Я покрылась холодным потом. Разве моя мать из военного сословия? И она, и отец — из простолюдинов.

После этого Вы стали всем рассказывать, что моя мать — из аристократического семейства. Ужасно! Не понимаю, почему такой человек, как учитель Окуй, так легко дал себя обмануть? Неужели в этом мире все такие? Учитель сказал, что Вам, наверное, в последнее время приходится много работать, и старался Вас подбодрить, а я вспоминала, как Вы каждое утро весело распеваете в ванной: «Оставим на потом, оставим на потом», и еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

Выйдя от учителя, мы не прошли и одного квартала, как Вы пнули ногой какой-то камешек и сказали: «Вот черт, не знал, что он такой бабник!» Поразительно! Вы просто жалкий, ничтожный человек! Да в своем ли Вы уме? Только что не знали, чем угодить этому прекрасному мастеру, и вот уже ругаете его последними словами! Тогда-то я и решила расстаться с Вами. Я больше не могла терпеть. Так жить нельзя. «Хоть бы с ним что-нибудь случилось!» — снова подумала я. Однако все шло по-прежнему. Вы даже забыли о том, чем обязаны господину Тадзиме, и стали говорить знакомым: «Опять этот дурак Тадзима пришел!» Он откуда-то узнал об этом и, проходя в комнату, уже сам говорил, смеясь: «Опять этот дурак Тадзима пришел». Не понимаю ни его, ни Вас. Где Ваша гордость?

Я ухожу от Вас. Мне начинает казаться, что все вы сговорились и просто издеваетесь надо мной. Вчера Вы выступали по радио, рассказывали о свое*м обществе неоромантиков. Я читала в столовой вечернюю газету и вдруг услышала, как диктор назвал Ваше имя, а затем послышался Ваш голос. Мне он показался совершенно чужим. Что-то в нем было нечистое, фальшивое. «Какой неприятный человек!»— подумала я. Я смотрела на Вас, вернее, на этого незнакомого мужчину, который был Вами, издалека и видела его четко и беспристрастно. Вы самый заурядный человек. Вам и дальше будет сопутствовать успех. Ничтожество! Услыхав, как Вы говорите: «Это — мое сегодняшнее „я“», — я выключила радио. Что Вы хотели этим сказать? Как Вам не стыдно! Ужасные, дикие слова! «Мое сегодняшнее „я“»! Постарайтесь их больше не повторять.

В тот вечер я рано лепта спать. Выключила свет и долго лежала на спине. Где-то трещал сверчок. Он жил, вероятно, под нижней сваей дома, как раз подо мной, а мне вдруг показалось, что у меня в позвоночнике стрекочет маленький кузнечик. Я тогда подумала, что так и буду жить всю жизнь с этим маленьким кузнечиком, тоненько звенящим у меня в позвоночнике. Быть может, не права я, а Вы живете совершенно правильно, однако я никак не могу понять — в чем именно я ошибаюсь…

Кожа и сердце

перевод Д. Рагозина

Вдруг нашла под левой грудью прыщик, похожий на маленькую красную горошину, а вглядевшись повнимательнее, обнаружила, что вокруг все усеяно, точно брызгами, маленькими красными точками, и это притом, что никакого зуда я не чувствовала. Мне стало жутко, я пошла в баню и принялась сильно тереть под грудью полотенцем, чуть не сдирая кожу. Но все тщетно. Вернувшись домой, села перед зеркалом и, подавшись вперед, стала рассматривать грудь. Мне стало дурно. От бани до дома всего каких-то пять минут ходьбы, но за это время от груди вниз по всему животу расползлись ярко-красные, как земляника, язвочки. Мне казалось, что я вижу лубочную картинку с изображением грешницы в аду. В глазах потемнело. С этой минуты я перестала быть той, что была прежде. Я уже не воспринимала себя как человеческое существо. Наверное, именно такое состояние называют «помешательством». Долгое время я неподвижно сидела, как оглушенная. Пепельно-серая пелена накрыла все вокруг меня, я удалилась от прежнего мира, звуки едва достигали моего слуха, каждая минута моей жизни отныне была исполнена тоски. Пока я, раздевшись, рассматривала себя в зеркале, то там то здесь, точно первые капли дождя, вспухали красные пупырышки, вокруг шеи, по всей груди, по всему животу, распространяясь в сторону спины. Подставив второе зеркало, я осмотрела себя сзади. Прыщи высыпали по всему скату спины, точно выпал град. Я закрыла лицо руками.

«Ты только посмотри, что со мной произошло…» — я показала мужу.

Было начало июня. Муж в белой рубашке с коротким рукавом, в шортах, уже закончил работать и курил, рассеянно сидя перед своим рабочим столом. Поднявшись, он оглядел меня, поворачивая во все стороны. Дотронувшись пальцем, спросил:

«Чешется?»

Я ответила, что нет. Совершенно не чешется. Муж покачал головой, потом повел меня на веранду, поставил на место, ярко освещенное лучами заходящего солнца, и, поворачивая, подверг меня, голую, еще более тщательному осмотру. Мой муж всегда относился к моему телу даже со слишком заботливым вниманием. Вообще-то он человек не слишком разговорчивый, замкнутый, но меня холит и лелеет. Поэтому то, что он вот так выставил меня на освещенной солнцем веранде, осматривал со всех сторон мою постыдную наготу, притрагивался рукой, против ожидания, привело меня в тихое, умиротворенное состояние, точно я погрузилась в молитву. Я чувствовала себя в полной безопасности. Так бы и стояла всю жизнь, закрыв глаза.

«Ничего не понимаю. Если крапивница, был бы зуд. Неужто корь?»

Я грустно улыбнулась и начала одеваться:

«Может, это из-за рисовых отрубей? В бане я всегда очень тщательно тру ими и грудь, и шею».

Возможно, что и так, кто знает. Муж сходил в аптеку, принес тюбик с белой мазью и, без лишних слов, размазал, втирая, по моему телу. Мазь приятно холодила кожу, и настроение немного улучшилось.

«А вдруг это заразно?»

«Не выдумывай!»

Несмотря на его слова, выглядел он расстроенным и, хотя причиной было сострадание ко мне, его грусть с кончиков его пальцев отдавалась в моей изъязвленной груди. А я только и твердила про себя — скорей бы, скорей бы поправиться!

Мой муж и прежде старался при любой возможности и с большим тактом извинить мой безобразный внешний вид, никогда, даже в шутку, не поминал смешные недостатки моего лица, нет, никогда не позволял себе подтрунивать над моим откровенно некрасивым лицом, напротив, с совершенной серьезностью, с кроткой безмятежностью говорил:

«Милое у тебя личико. Мне нравится».

Когда он так говорит, я от смущения совершенно теряюсь. Мы поженились в марте нынешнего года. Замужество… Я была такой трусливой, такой робкой, что от одного этого слова у меня слабели колени, я с трудом могла спокойно выговорить его вслух. Начать с того, что мне уже двадцать восемь лет. Из-за уродливой внешности у меня было мало шансов выйти замуж, и все же, до того как мне исполнилось двадцать пять, случалось, заходили об этом разговоры, но всякий раз, когда надо было принять решение, я пасовала, сами посудите — семью нашу благополучной никак не назовешь: мать-одиночка, я да младшая сестренка, живем втроем, без мужчины в доме, живем бедно, в общем, рассчитывать на хорошую партию никак не приходится. Пусть же заветная мечта остается мечтой. В двадцать пять я приняла решение. Раз уж мне не суждено выйти замуж, буду помогать матери, воспитывать сестру, это станет смыслом моей жизни. С сестрой у нас разница в семь лет, в этом году ей исполнится двадцать один, она хороша собой, уже не такая капризная, какой была раньше, милая девушка, и отныне вся моя жизнь будет посвящена тому, чтобы пестовать сестру так, как если бы она была моей приемной дочерью. А я тем временем возьму на себя все денежные расчеты, буду поддерживать родственные связи и по мере сил защищать нашу семью. Как только я приняла такое решение, все, что до сих пор меня мучило, исчезло без следа, страдания, тоска одиночества отступили. Занимаясь домашним хозяйством, я одновременно принялась ревностно изучать кройку и шитье, вскоре ко мне стали поступать от соседей заказы на одежду для детей, и вот когда я, наконец, определилась со своим будущим, он сделал мне предложение. Передавший его предложение господин был человек весьма почтенный, в свое время много сделавший для нашего покойного отца, поэтому я не могла с ходу ему отказать, к тому же из его рассказа следовало, что жених еще в детстве потерял родителей, у него не было ни сестер, ни братьев, и этот благодетель нашего отца взял его к себе и позаботился о его воспитании, поэтому, разумеется, жених не богач, ему тридцать пять лет, он довольно искусный коммерческий художник, в месяц зарабатывает двести йен, а то, бывает, и больше, но, случается, выпадают периоды, когда он не получает ничего, в среднем выходит семьдесят-восемьдесят йен в месяц. В то же время, он уже был в браке, шесть лет прожил с любимой женщиной и лишь в позапрошлом году по какой-то причине с ней расстался, сама же я окончила только женское училище, младшие классы, в сущности, никакого образования и денежных сбережений никаких у меня нет, возраст тоже уже приличный, так что о выгодной партии мечтать не приходится, поэтому не лучше ли отбросить всякую мечту о замужестве и жить в свое удовольствие, как вдовица, но благодетель отца возражал, говоря, что люди сочтут меня за ненормальную, это не хорошо, надо немедля выходить замуж, раз уж подвернулся такой случай. Обсуждая между собой предложение, мы с мамой не знали, на что решиться. Прежде всего, в этом предложении не было ни одного положительного момента. Каким бы залежавшимся товаром я ни была, какой бы ни была уродиной, я за всю жизнь не совершила ни одного порочащего меня поступка. Мысль о том, что этот человек — мой единственный шанс, и если я его упущу, мне уже вовек не выйти замуж, поначалу меня сердила, потом привела в крайнее уныние. Мне не оставалось ничего другого, как отказать, но передавший предложение господин был такой почтенный человек, к тому же— благодетель покойного отца… Пока мы с мамой малодушно колебались, склоняясь к тому, чтобы не усугублять ситуацию и отказать, я вдруг его пожалела. Какой он, должно быть, добрый человек! А я кто такая? Окончила всего-то женское училище, образование самое примитивное. Значительного приданого ждать не приходится. Отец умер, семья бедная. К тому же, как сами видите, уродина, какая-то старообразная бабка, так что и у меня никаких достоинств нет и в помине.

Может, мы как раз составляем подходящую пару? В любом случае, в нынешнем своем положении я так несчастлива!.. И постепенно мое настроение менялось, я уже была не столь уверена в том, что самое разумное отказать и поссориться с благодетелем покойного отца, к стыду своему, мне все труднее было гнать от себя фривольные, бросавшие меня в краску мысли. «С тобой правда все в порядке?» — спрашивала мама встревоженно, но я не стала с ней больше ничего обсуждать, а напрямик передала благодетелю отца свое согласие.

Выйдя замуж, я обрела счастье. Нет… Да-да, счастье, иначе не скажешь. Только бы не сглазить! С самого начала я была окружена заботой и вниманием. Муж мой — человек слабохарактерный, а оттого, что прежняя женщина его, судя по всему, бросила, он стал еще более робким, уверенности в себе ни на грош, порой даже зло берет— худой, маленького роста, лицо невзрачное. К своей работе он относится с большим рвением. Как-то раз взглянув на его рисунок, я с удивлением обнаружила, что где-то уже его видела. Как такое возможно? Я спросила у мужа, а когда узнала, в чем дело, кажется, впервые у меня сердце забилось так, как будто я влюбилась. Подумать только, вывеску с узором из вьющейся лозы, украшающую знаменитый магазин парфюмерии на Гиндзе, нарисовал мой муж! Более того, товарный знак на продающихся в этом магазине духах, мыле, пудре, оформление газетной рекламы, все это исполнено по эскизам моего мужа. Он сказал, что уже лет десять выполняет заказы этой фирмы: необычный шрифт с орнаментом из лозы, рекламные плакаты, газетные объявления — все это сделано почти исключительно им одним, а сейчас даже иностранцы узнают этот орнамент, благодаря оригинальной вывеске магазин знают даже те, кто не помнит его названия. Мне самой кажется, что я помню этот орнамент еще с тех пор, как училась в женской школе. Удивительно, но он уже тогда меня притягивал, закончив школу, я стала пользоваться почти исключительно парфюмерией этого магазина, можно сказать, стала его преданной поклонницей. Но, разумеется, тогда я и не задумывалась, кто автор орнамента. Я вообще не слишком внимательна, но, наверно, не я одна такая, разве кто-нибудь, глядя на красивое объявление в газете, задается вопросом, кто его нарисовал? Быть коммерческим художником — неблагодарный труд. Даже я долго не догадывалась, кто мой муж. Но когда узнала, не могла сдержать радости:

«Еще учась в школе, я влюбилась в этот орнамент! А теперь я знаю, что его нарисовал ты! Я так рада! Я просто счастлива! Вот уже десять лет мы тайно с тобой связаны. Наверно, наш брак был предопределен!»

Моя радость заставила его покраснеть.

«Не дури! Обычная ремесленная работа…»

Видно было, что он искренно смущен. Он быстро заморгал, затем, бессильно рассмеявшись, вдруг сразу погрустнел.

Мой муж постоянно себя принижает, конечно, я могу только догадываться, но мне кажется, его угнетает то, что у него нет образования, что он женат второй раз, что внешность у него такая невзрачная. Не знаю, как в такой ситуации должна себя вести уродина вроде меня. Парочка, как на подбор! Что у одного, что у другого никакой уверенности в себе, оба в постоянном нервном напряжении, лица, если можно так выразиться, изборождены застенчивостью, муж ждет от меня ласки, но я-то — двадцативосьмилетняя старушка, да еще уродина, вдобавок, при виде того, как мало у моего мужа уверенности, как он себя принижает, я сама заражаюсь от него, излишне напрягаюсь, и как ни стараюсь, ну не получается у меня быть наивно нежной и ласковой, сердце хочет любить, а я, напротив, отвечаю холодно и сухо, в результате муж совсем теряет присутствие духа и — как хорошо я его понимаю! — еще больше тушуется, робеет, обращается со мной как с чужим человеком… Наверное, и он хорошо знает, насколько я не уверена в себе, иногда вдруг с бухты-барахты начинает неловко расхваливать мое лицо, мой наряд, и я понимаю, что он старается изо всех сил, поэтому не испытываю никакой радости, грудь стесняется, я задыхаюсь, едва сдерживая слезы. Мой муж — хороший человек. Ни малейшего намека, что до меня у него была другая женщина. Я даже и не вспоминаю об этом. Дом мы сняли наново, когда поженились, а прежде муж жил один в квартире на Акасаке, он, наверно, хотел избавиться от дурных воспоминаний, а также, со свойственной ему чуткостью опасаясь как-то меня обидеть, продал всю мебель, всю утварь и переехал в новое жилье, взяв с собой лишь свои рабочие инструменты, после уже, поскольку у меня были небольшие деньги, подаренные мамой, мы вместе постепенно стали прикупать предметы домашнего обихода, одеяла и шкаф я привезла из своего дома, так что в нашей жизни не осталось от прежней женщины и следа, сейчас невозможно даже поверить, что до меня он целых шесть лет жил с другой. Мне порой кажется, если бы муж не принижал себя по любому поводу, если бы он обращался со мной грубо, ругал, бил, я бы жила беззаботно и припеваючи — как бы я к нему ласкалась, как бы повеселело в нашем доме! — но мы оба живем с неотступной мыслью о своем уродстве, в постоянном страхе и напряжении… И все-таки я не могу понять, почему он так себя презирает! Ну, ладно, окончил только младшую школу, но по своей образованности он не уступит и выпускнику университета! У него большая коллекция пластинок с хорошей музыкой, как только выпадает свободное время, он усердно читает книги современных иностранных писателей, имен которых я даже никогда не слыхала, да еще этот прославленный на весь мир орнамент… Часто он сетует на свою бедность, но в последнее время он завален работой, то сто йен, то двести, в общем, набираются неплохие деньги, мы даже смогли съездить на горячие источники в Идзу, и несмотря на это муж до сих переживает, что моя мама заплатила за постель, за шкаф, за прочую домашнюю утварь, так что и мне становится стыдно, как будто я сделала что-то плохое, вещи-то самые дешевые, а обидно бывает до слез, случаются ночи, когда мне в голову лезут ужасные мысли, что выходить замуж из сострадания и жалости было ошибкой и не лучше ли было, в конце концов, остаться одной… Иногда меня осаждают такие дерзкие, такие отвратительные фантазии, что я чувствую себя изменницей. Какая же я все-таки испорченная! Выйдя замуж, я впервые с великой горечью осознала, как бездарно прошли золотые дни моей юности, захотелось хоть в какой-то мере возместить упущенное, и, бывало, за молчаливым ужином меня охватывала нестерпимая тоска, сжимая в руках палочки, чашку, я едва сдерживала слезы. А виной всему моя похоть… Что значит юность для такой уродины, как я? Посмеяться и забыть. Мое нынешнее положение и то слишком большое для меня благодеяние. Вот как я должна думать. А все же нет-нет, да и взыграет ретивое, наверное, потому я и покрылась этими мерзкими прыщами… Может, все же, благодаря мази, прыщи сойдут, и завтра утром я встану здоровой? Моля об этом богов, я пораньше легла спать.

Пытаясь уснуть, я мучительно думала, и вот какие странные мысли меня посетили. Никакая хворь, никакая напасть не пугает меня так, как кожные болезни. Пусть любые беды, пусть нищета, но только б не подцепить какую-нибудь гадость! Потерять ногу, стать однорукой — все лучше, чем кожная болезнь. Когда в женском училище на уроке гигиены нам рассказывали о бактериях, вызывающих кожные заболевания, все мое тело охватил зуд, мне хотелось разорвать в клочья страницу учебника с фотографиями паразитов и бактерий. Спокойствие учительницы меня возмущало, но нет, я уверена, она прикидывалась! Ее невозмутимость была притворной, по долгу службы она употребляла все свои душевные силы, чтобы проводить урок с напускным спокойствием, слушая ее, я содрогалась всем телом, я не могла вынести ее наглости и бесстыдства. После урока я поспорила с подругами. Боль, щекотка и зуд — из этих трех, что самое мучительное? Я настаивала, что самое страшное — это зуд. Разве не так? При боли и щекотке есть предел восприятия. Когда бьют, режут, щекочут, дойдя до предела мучения, человек теряет сознание. Потеряв сознание, попадаешь в царство грез. Возносишься на небеса. Получается, от этих мук возможно полностью избавиться, убежать. А если умрешь, не все ли уже равно? Другое дело зуд. Как волны, он подступает и отступает, подступает и отступает, неизбывно змеится, копошится, роится, но как бы ни изводила эта мука, она никогда не достигает своей высшей точки, невозможно потерять сознание от зуда и умереть от зуда, конечно, невозможно, остается изнывать в вечной неопределенности. Вот почему на свете нет ничего мучительнее зуда. Если бы, как в давние времена, меня пытали перед судом, пусть бы меня резали, били, щекотали, я бы ни в чем не призналась. Пусть буду терять сознание дважды, трижды, пока не умру. И даже ценой своей жизни не выдам, где прячутся доблестные воины! Но если только мне пригрозят, что принесут бамбуковую трубку, набитую блохами, вшами, паразитами, вызывающими чесотку, и высыплют на спину, у меня от ужаса волосы встанут дыбом, охваченная дрожью, я перестану строить из себя героиню и, сложив в мольбе руки, закричу: «Пощадите! Я все расскажу!» Мне становится жутко от одной мысли… Вот что я сказала своим подругам на перемене, и все мои подруги в один голос меня поддержали. Как-то раз в сопровождении учительницы мы всем классом пошли на экскурсию в научный музей в Уэно, но едва поднялись в зал на третьем этаже, я вскрикнула и, к стыду своему, разрыдалась. На стендах были выставлены модели живущих на коже паразитов, большие, величиной с крабов. Я едва не закричала во весь голос: «Идиоты!» Мне хотелось схватить палку и разбить все эти экспонаты на мелкие кусочки. Три дня еще после этого я с трудом могла заснуть, у меня все что-то чесалось, пропал аппетит. Я даже цветы хризантемы ненавижу. Мелкие лепестки роятся, как какие-то твари. Увидев борозды на коре дерева, я содрогаюсь, чувствуя, как по всему телу ползет зуд. Не понимаю людей, которые могут спокойно есть красную икру! Раковины устриц. Корка тыквы. Гравий. Изъеденные гусеницами листья. Гребень петуха. Кунжутные семечки. Ткань в белую крапинку. Щупальца осьминога. Спитой чай. Креветки. Осиное гнездо. Земляника. Муравьи. Семена лотоса. Мухи. Чешуя. Всех, всех ненавижу. И знаки азбуки ненавижу. Маленькие буковки, как блохи. Морские огурцы, ягоды тута, равно ненавижу. Меня тошнит, когда вижу увеличенные фотографии луны. В вышивке попадаются такие узоры, от которых дурно. Поскольку я до такой степени ненавижу кожные заболевания, я, естественно, чрезвычайно чистоплотна, и до сих пор у меня почти никогда не было прыщей. Выйдя замуж, я взяла за правило каждый день посещать баню, тщательно тру тело отрубями, но, может быть, как раз в этом я и переусердствовала. Покрывшись прыщами, я испытала обиду и злость. Я не могла взять в толк, что плохого я сделала, чтобы заслужить такое. Как бы там Бог ни рассудил, это уже чересчур! Наслать на меня именно то, что я больше всего, больше всего ненавижу, как будто нет других болезней! — стрела попала точно в цель, меня бросили в яму, которой я более всего боялась. Разве не странно?

На следующее утро я встала при первых лучах зари, бросилась к зеркалу и застонала. Я — чудовище, оборотень! Узнать меня невозможно. Все тело точно вымазали раздавленными помидорами, на шее, на груди, на животе высыпали прыщи, как крупный горох, вид отвратительный, как будто я вся, сплошь, поросла маленькими рожками, я чуть не зашлась хохотом в истерике. Уже и на ноги перешло. Я больше не человек. Дьявол. Злой дух. Мне остается умереть. Но только не плакать! До такой степени обезображенная, если еще начну хныкать, я не только не стану краше, а стану точь-в-точь как раздавленная перезрелая хурма, посмешище, гнусная образина, вызывающая страх и отвращение. Плакать — нельзя. Спрятаться. Муж еще не знает. Не надо показываться ему на глаза. И без того уродина, с нарывающей кожей я совсем ничего не стою. Я — отброс. Помойная яма. Для такой, какой я стала, муж не найдет слов утешения. Нет, я не хочу, чтоб меня утешали! Я же первая буду его презирать, если он, как прежде, будет жаловать мою нынешнюю плоть. Не хочу. Лучше сразу расстаться. Не надо мне жалости. Не надо на меня смотреть. Не надо ко мне приближаться. Ах, если бы у нас дом был попросторней! Я бы забилась в самый дальний угол. Лучше бы я вообще не выходила замуж! В девятнадцать лет, зимой, у меня было воспаление легких, ах, если б я тогда умерла! Если б я тогда умерла, сейчас бы меня не постигла такая мучительная, непристойная, безобразная беда… Я сидела, крепко зажмурив глаза, совершенно неподвижно, только дышала тяжело, мне казалось, я уже до глубины души превратилась в дьявола, а вокруг — тишина, как будто и впрямь той, которой я была до вчерашнего дня, не стало. Всхлипывая, трепеща, как затравленный зверь, я поднялась, оделась. Пронзительно ощутила, какая славная вещь — одежда. Каким бы страшным ни было тело, его можно спрятать под одеждой. Немного ожив, я поднялась на террасу, посмотрела прямо на солнце, и у меня из груди вырвался вздох. Откуда-то по радио раздавались команды утренней гимнастики. Одиноко, уныло я стала делать упражнения: «Раз-два, раз-два…», повторяя шепотом за диктором, я пыталась приободрить себя, но вдруг стало так невыносимо, стало так себя жалко, что я уже не могла продолжать зарядку, наворачивались слезы, к тому же из-за резких движений появилась резь в лимфатических железах на шее и под мышками, пощупав, я обнаружила, что они вспухли и отвердели, ноги у меня подкосились, я рухнула на пол. Меня сотрясала жгучая, бесцельная, беспредельная ярость: из-за своей уродливой внешности я всегда жила смирно, держалась в тени, хоронилась, за что же теперь мне такое издевательство?

В это время за спиной послышалось ласковое бормотание:

«А, вот ты где! Не надо унывать… Что, стало получше?»

«Получше!» — хотела я съязвить, но только отвела его руку, прикоснувшуюся к моему плечу, и поднялась:

«Я иду в дом».

Говоря эти слова, я уже перестала понимать себя, я уже не отдавала себе отчет, что говорю, что делаю, я окончательно разуверилась и в себе и во всем мироздании.

«Покажи, что там у тебя…»

Смущенный голос прозвучал как будто издалека.

«Не надо! — я отшатнулась. — Вот здесь появились твердые опухоли».

Я сунула руки под мышки и тут же, не удержавшись, разрыдалась во весь голос, как будто двадцативосьмилетняя уродина может кого-нибудь разжалобить своими слезами! Уморительное зрелище! Я понимала, что дошла до предела безобразия, но слезы неудержимо катились градом, слюни потекли, сопли, та еще рожа!

«Хватит. Не плачь! Надо сходить к врачу», — голос мужа прозвучал неожиданно твердо, таким я его никогда раньше не слышала.

В тот день муж, закончив свою работу, просмотрел газетные объявления и нашел знаменитого врача, специалиста по кожным болезням, имя которого я до того слышала пару раз. Переодеваясь, чтобы выйти на улицу, я сказала:

«Наверно, придется всю себя показывать…»

«Да, — сказал он со сдержанной улыбкой. — Но не стоит воспринимать врача как мужчину».

Я покраснела. Немного отлегло.

Вышли на улицу. Солнце слепило, я чувствовала себя безобразной мохнатой гусеницей. Мне хотелось, чтобы до тех пор, пока я не поправлюсь, весь мир погрузился в непроглядный мрак.

«На трамвае не хочу».

Впервые после замужества я закапризничала, требуя лишних трат. Прыщи уже высыпали на руках. Как-то раз я видела в вагоне женщину с такими страшными руками, и с тех пор мне было неприятно хвататься за кожаную лямку из страха подцепить какую-нибудь гадость, а сейчас мои руки были точно такие, как у той женщины, и вульгарное словцо «вляпалась» преследовало меня.

«Понимаю».

Он ответил без малейшего неудовольствия, и мы сели в машину. От нашего дома до больницы в Нихонбаси, позади магазина Такасимая, совсем близко, но все это время мне казалось, что меня везут в катафалке. Только глаза еще оставались живыми и рассеянно глядели на похорошевшие с наступлением лета улицы, мне казалось ужасно странным, что у проходящих мимо мужчин и женщин, ни у кого нет таких же болячек, как у меня.

Приехали в больницу. В приемной, куда мы вошли, картина разительно отличалась от той, что осталась за дверью, напомнив мне декорации спектакля «На дне», который мы видели совсем недавно в маленьком театрике неподалеку от нашего дома. На улице — яркая зелень листвы, ослепительный свет, здесь же солнечные лучи, едва проникнув, почему-то сразу становились тусклыми, было холодно и сыро, кислый запах шибал в нос, понуро топтались слепые. Я удивилась, как много здесь стариков и старух, зрячих, но все с каким-нибудь увечьем. Я присела на край скамейки у входа и, безжизненно поникнув, закрыла глаза. Вдруг мне пришла мысль, что во всей этой толпе больных я, может быть, страдаю самым тяжелым кожным недугом, от ужаса я открыла глаза, подняла голову и стала украдкой рассматривать одного за другим пациентов, и действительно, среди них я не заметила никого, кто был бы, как я, покрыт нарывами. Из вывески у входа в больницу я узнала, что здесь принимал не только врач-специалист по обычным кожным заболеваниям, но и специалист по болезни с таким отвратительным названием, что я даже не могу его спокойно произнести, поэтому я заподозрила, что сидевший неподалеку юноша, похожий на красавца-киноактера, у которого не было видно ни язв, ни прыщей, был поражен той другой болезнью. И вот мне уже казалось, что все в этой комнате, сидящие понуро, как покойники, — жертвы этой болезни.

«Пойди прогуляйся, — сказала я, — здесь слишком тоскливо».

«Наверно, еще не скоро…»

Муж смущенно мялся рядом со мной.

«Да, моя очередь дойдет, наверно, только к обеду. Тут такая грязь! Тебе не надо здесь находиться», — я сама удивилась, как строго прозвучали мои слова, и муж отнесся к ним со всей серьезностью, медленно кивнул:

«Может, тоже выйдешь?»

«Нет, со мной все в порядке, — я улыбнулась. — Мне здесь легче, чем там».

Выпроводив мужа из приемной, я немного успокоилась, вновь села на скамью и, сразу скиснув, закрыла глаза. Если смотреть со стороны, я, наверно, похожа на спесиво напыжившуюся бабку, погруженную в свои глупые мечтания, но так мне было, пожалуй, вольнее. Как будто я умерла. Вспомню, так самой странно, что мне тогда лезло в голову. Мало-помалу мной начало овладевать беспокойство. У каждого есть свои тайны… Как будто кто-то нашептывал мне на ухо эти гадкие слова, подначивал, стращал. А что если… От одной этой мысли у меня волосы встали дыбом. Что если эти нарывы… Не оттого ли мой муженек такой добренький и такой в себе неуверенный? Я-то впервые тогда с ним потешилась, а вот у него я не первая. Как только мне это втемяшилось, я уже не могла найти себе места. Обманута! Брачная афера… Вдруг вспомнилось это жуткое словосочетание, и мне захотелось догнать его и ударить. Какая я дура! Вышла замуж, прекрасно обо всем осведомлена, а сейчас кляла его за то, что не была у него первой, злилась, зная, что былого не вернуть, мысли о нем и о той, другой женщине душили меня, я впервые думала о моей предтече со страхом и ненавистью и с трудом сдерживала слезы, сокрушаясь, какой же я была легкомысленной, что ни разу о ней даже не потревожилась. Наверно, эти мучения и называют ревностью? Если так, то какое это беспощадное безумие — ревность, вдобавок, безумие исключительно плотское! Предел уродства, в котором нет и намека на красоту! Был, был в этом мире омерзительный ад, которого я еще не знала! Жизнь мне опротивела. Стыдясь, я судорожно развязала лежавший на коленях сверток, достала книгу, наобум раскрыла и машинально начала читать. «Мадам Бовари». Печальная жизнь Эммы всегда действует на меня утешающе. Путь ее падения кажется мне очень женским, совершенно естественным. Как вода всегда течет в низкое место, подлинность тела в его податливом бессилии. Женщины, они такие. Хранят тайну, которую нельзя произнести вслух. Это «врожденное» в женщине. У каждой из нас своя топь, своя трясина. Никаких сомнений. Для женщины каждый день — это всё. У мужчин по-другому. О том, что будет после смерти, мы и не думаем. Мы вообще не размышляем. Каждую минуту, каждое мгновение мы взыскуем лишь одного — совершенства красоты. Жизнь, осязание жизни — вот то, что мы боготворим. Именно поэтому для женщины какая-нибудь чашка или красивый узорчик на платье, и только это — истинный смысл жизни. Смысл ее жизни сосредоточен на том, чем она занята в данную минуту. Ничего другого ей не нужно. Классический реализм досконально отобразил и безжалостно разоблачил безнравственность и распутство женщины, но мы ведь и сами знаем, насколько наша плоть слаба и сластолюбива, и все только делают вид, что не замечают, не осязают бездонного «демонизма», присущего женщине, и здесь причина всевозможных трагедий. Только высочайший, глубочайший реализм действительно сможет нас спасти. Если говорить без обиняков, женщина в своем сердце уже на следующий день после свадьбы способна преспокойно мечтать о других мужчинах. Наше сердце требует крайней бдительности. Я содрогнулась, внезапно осознав, сколько жуткой правды в старинном правиле: «С семи лет мужчина и женщина да живут раздельно». Меня потрясло, на какой грубой действительности основана пресловутая японская этика. Все давно всё знают! Мысли о том, что наша женская топкая плоть изобличена с незапамятных времен, меня немного приободрила, от сердца отлегло, я успокоилась настолько, что готова была невозмутимо иронизировать над собой: тело сплошь в язвах, а похотливой бабенке все неймется! Я вновь принялась за книгу. Это было место, где Рудольф, все теснее прижимаясь к Эмме, нашептывает ей ласковые слова, но пока я читала, мне в голову лезли такие странные мысли, что я невольно рассмеялась. А что если бы в то время у Эммы вскочили прыщи? Такая вот фантазия меня обуяла, нет, серьезнейшая идея! Я глубоко задумалась. Эмма бы наверняка отвергла ухаживания Рудольфа. В результате, судьба Эммы была бы совсем другой. Я уверена — она бы ни за что не подпустила его к себе. У нее просто не было бы другого выхода. С таким испоганенным телом… И здесь нет ничего смешного, судьба женщины полностью зависит от того, какая у нее в данную минуту прическа, какая расцветка платья, насколько она бодра или сонлива, от малейших перепадов самочувствия, вспомните няньку, которая, из-за того что ей хотелось спать, задушила капризного младенца, вот и прыщи, трудно даже вообразить, как они могут перевернуть судьбу женщины, извратить самую романтическую любовную историю. Например, если накануне свадьбы вдруг неожиданно высыплют прыщи и вмиг распространятся по груди, по рукам, по ногам, что тогда? А ведь это вполне вероятно. Прыщи — такая вещь, от которой обычной осторожностью не спасешься, они, можно сказать, являются по воле небес. По злой воле. Вот прелестная женщина с замиранием сердца ждет на пристани в Иокогаме мужа после пятилетней разлуки, как вдруг ни с того ни с сего на лице, на самых видных местах вспухают лиловые нарывы, и, нащупывая их, доселе жизнерадостная женщина цепенеет, превращаясь в отвратительную глыбу. Это ли не трагедия? Мужчина, мне кажется, относится к прыщам вполне равнодушно, а женщина, она только и живет на поверхности своего тела. Лжет та, которая станет это отрицать. Я не сильна во Флобере, но кажется, он очень въедливый реалист, достаточно вспомнить эпизод, когда Шарль пытается поцеловать Эмму в плечо, а она отвергает его со словами: «Пусти, платье помнешь!..», но почему же, обладая таким внимательным, зорким взглядом, почему не написал он о страданиях женщины с болезнью кожи? Может быть потому, что мужчине невозможно понять этих страданий? Или, может быть, такой выдающийся писатель, как Флобер, все прекрасно углядел, но счел это слишком грязным, не подходящим для любовной истории, поэтому притворился незнающим, держась на почтительном расстоянии. Какое жульничество в этом «почтительном расстоянии»! Если бы накануне свадьбы или перед встречей с любимым человеком после пяти лет разлуки у меня на лице вдруг выскочили безобразные прыщи, я бы предпочла умереть. Уйти из дома, пасть. Покончить с собой. Женщина живет только сиюминутным, сиюминутным наслаждением красотой. Что бы ни случилось завтра…

Приоткрылась дверь, и муж, просунув свое мышиное личико, спросил глазами: «Еще нет?» Я кокетливо поманила его рукой: «Послушай… — мой голос прозвучал пронзительно, с вульгарным оживлением, так что я сразу сжалась и продолжила насколько возможно тише, — тебе не кажется, когда женщина думает: „Завтра — будь что будет“, проявляется ее самая женская суть?»

«К чему это ты?»

Он так оторопел, что я рассмеялась.

«Наверно, я плохо выразилась. Забудь. Пока я здесь сидела, возможно, я несколько изменилась. Эго неизбежно здесь, на дне. Я — слабая, поэтому на меня так быстро влияет окружающая среда, я обвыкаю. Я стала вульгарной. Душа неуклонно мельчает, разлагается, опускается, я уже почти как…» Я не договорила, резко оборвав. «Проститутка» — слово, которое вертелось у меня на языке. Слово, которое женщина не смеет произнести. Слово, мучительная мысль о котором хоть однажды да посещает любую женщину. Женщина вспоминает о нем при всяком унижении. Как только до меня начало смутно доходить мое нынешнее положение, как только я поняла, что, покрывшись язвами, превратилась душой и телом в страшного демона, я избрала позу самоуничижения, без конца талдыча про себя: «уродина, уродина», но лишь сейчас я осознала, что всегда любила одну только свою кожу, ее одну, это была моя единственная гордость, и вдруг выяснилось, что все то, чем я прежде так кичилась — скромность, смирение, покорность, все это лишь лживое притворство, а в сущности я была жалкой женщиной, живущей, как слепая, от случая к случаю, переменами настроения, и еще я поняла, что как бы ни было изощрено чувственное восприятие, это всего лишь животная природа человека, чуждая мудрости. Теперь я точно знала, кто я такая — взбалмошная дура.

Моя жизнь была сплошным заблуждением. Я кичилась тонкостью своих чувств, ошибочно принимая их за свидетельство моей разумности, а втайне любовалась собой, разве не так? В действительности же, я всего лишь глупая, недалекая баба.

«Я о многом успела подумать. Я — идиотка. Душевнобольная».

«Твоя правда. Я тебя понимаю, — ответил он с проникновенной улыбкой, как будто и вправду понимал. — Ой, наша очередь!»

По знаку медсестры я вошла в приемную, развязала пояс, одним махом разделась догола, взглянула вниз и вместо своих грудей увидела плоды граната. Больше чем сидящий передо мной врач, меня угнетал взгляд медсестры, стоявшей за спиной. Я и вправду не воспринимала врача как мужчину. Даже не запомнила отчетливо его лица. И врач обращался со мной не как с человеком, вертя и рассматривая со всех сторон.

«Отравление. Вы что-то не то съели», — спокойно сказал он.

«Я поправлюсь?»

«Поправитесь».

Странное чувство, как будто слышу его, находясь в другой комнате.

«Сейчас я расплачусь, пожалуйста, не смотрите».

«Скоро поправитесь. Вот только сделаем вам укольчик…»

Врач поднялся.

«Ничего опасного?» — спросил муж.

«Так точно».

Мне сделали укол, и мы вышли из больницы. «Руки уже лучше».

Я рассмотрела руки, подставив их солнцу. «Рада?» — спросил он.

И мне стало стыдно.

Припадаю к Вашим стопам…

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Выслушайте, выслушайте меня, повелитель! Я расскажу все.

Этот человек ужасен. Да, да, отвратителен и жесток. А-а-а, Он просто невыносим. Он должен умереть…

Хорошо, хорошо, я буду говорить спокойно.

Он должен умереть. Он враг всем людям.

Да, я расскажу все, что знаю, ничего не утаю. Я знаю, где Он скрывается. Я скажу Вам. Замучьте, уничтожьте Его.

Он — мой учитель, мой господин. А лет Ему столько же, сколько и мне. Тридцать четыре. Чем же Он лучше? Он такой же человек, как и я. Но знаете ли Вы, как жестоко Он обращался со мной? Как издевался? Все, хватит, надоело. Я терпел, пока мог. Но стоит ли смиряться, когда душит гнев? А ведь до сих пор я пытался еще тайком уберечь Его! Никто не знает об этом. А сам Он не замечает. О нет! Он знает, отлично знает. И именно поэтому еще больше презирает меня. Гордец! Он вынужден прибегать к моим услугам, и это вызывает Его досаду Самонадеянность, доходящая до глупости! Он, видите ли, изволит полагать, что, принимая чьи-то услуги, проявляет слабость. Ну конечно, ведь больше всего на свете Он хочет прослыть всесильным! Это просто смешно! Мир не таков. Но именно в этом мире мы живем и должны поэтому, пробивая себе дорогу вперед, подобострастно склоняться перед одними и оттеснять других. Ничего другого нам просто не остается.

А вообще говоря, что Он может? Да ничего! У Него на губах молоко не обсохло! Ведь не будь рядом меня, Он давным-давно умер бы где-нибудь в ноле вместе со своими болванами-учениками. «Лисицы имеют норы, и птицы небесные — гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где преклонить голову».

Да, да, это верно! Откровенно говоря, Его поведение не вызывает у меня ни чет, кроме отвращения. На что способны эти Его Петр, Иаков, Иоанн, Андрей, Фома — сборище идиотов, они толпой ходят за Ним по пятам, осыпают Его слащавой лестью, от которой мороз продирает по коже, без конца приходят в экстаз, фанатически веруют во все эти небылицы о Царствии Божьем. Глупцы! Надеются, что, если оно наконец наступит, это Царствие Божье, сядут они по Его правую и левую руки.

Вот и в тот вечер они проявили полную беспомощность, и, если бы я не оказался достаточно расторопным и не ухитрился раздобыть еды, мы бы все умерли с голоду. Ведь это правда! Я давал Ему возможность проповедовать, а сам тайком выманивал пожертвования у толпы, выпрашивал деньги у деревенских богатеев, не гнушался никакой работой: обеспечивал им ночлег, покупал одежду и пищу, но куда там, несмотря на все мои заботы, ни Он сам, ни эти идиоты-ученики не сказали мне ни слова благодарности. Да что там говорить о благодарности! Он делает вид, будто и знать ничего не знает о моих каждодневных хлопотах, и продолжает требовать все большего. Вот есть у нас всего пять хлебов да две рыбы, так нет же. Он обязательно скажет: «Дай пищу всем, кто стоит перед нами». Ну вот я и изворачиваюсь, и ухитряюсь в конце концов достать все, что Он хочет. А что остается делать? Так что я не раз помогал Ему в чудесах и опасных фокусах.

Вы можете подумать, что я просто скуп, но это не так. Больше того, я умею ценить прекрасное. А Он действительно прекрасен. Он бескорыстен, как ребенок, и я не упрекал Его, когда деньги, которые я копил, чтобы каждый день иметь хлеб, Он раздавал направо и налево безо всякой нужды, не оставляя себе ни гроша. Он действительно прекрасен. Пусть я и торговец по природе своей, но высокие побуждения мне не чужды. Поэтому я молчу даже тогда, когда Он бессмысленно растрачивает жалкие гроши, с трудом накопленные мной. Да, я молчу. Но ведь Он-то, Он мог бы сказать мне хоть одно ласковое слово?! Но нет, кроме грубости и жестокости, от Него ничего не дождешься.

Однажды, это было весной, Он беспечно прогуливался по берегу моря и вдруг подозвал меня к себе и сказал:

«Окажу и тебе услугу. Я понимаю, что мучит тебя. Но нельзя же всегда ходить с таким удрученным видом! Показывать на лице своем печаль, грызущую сердце, достойно лицемера. Ибо это они принимают на себя мрачные лица, чтобы люди узнали об их печали. Если искрения вера твоя, то, даже когда тебе грустно, будь беззаботен, помажь голову твою, умой лицо твое и улыбайся. Ты не понимаешь Меня? Не перед людьми раскрой печаль свою, но пред Отцом твоим, который втайне. Ведь печаль — она в сердце каждого».

Я слушал Его, и рыдания подступали к горлу:

«Нет, даже если не поймет меня мой Небесный Отец, даже если люди не узнают о моей печали, мне будет довольно того, что Ты, только Ты один, понимаешь меня.

Я люблю Тебя.

Как бы сильно ни любили Тебя другие, их любовь ничтожна рядом с моей. Никто не может любить Тебя так, как я. Петр и Иаков, да и все остальные идут за Тобой потому лишь только, что надеются на будущие блага.

И только я знаю.

Я знаю, что, даже если не отставать от Тебя ни на шаг, ровно ничего не получишь. Но расстаться с Тобой я не в силах. Я не понимаю, что со мной происходит. Но если Ты покинешь этот мир, сразу же умру и я.

Жить я больше не смогу.

Знаешь, меня неотступно преследует одна мысль. Одну мечту я тайком вынашиваю в сердце своем. Я мечтаю о том времени, когда, расставшись со своими недостойными учениками и бросив проповедовать учение Отца Небесного, Ты смиренно, как простой смертный, будешь жить долго и спокойно вместе с матерью своей Марией и со мной, только с нами двумя. У меня на родине сохранился маленький дом. Еще живы мои старики. Около дома — сад. Весной, как раз сейчас, цветут персики, и это прекрасно. Там можно спокойно и радостно прожить всю жизнь. Мне хотелось бы всегда быть рядом и прислуживать Тебе. Ты найдешь себе хорошую жену…»

Так сказал я Ему, а Он только усмехнулся и вымолвил тихо, словно говорил сам с собой:

«Петр и Симон — рыбаки. У них нет персиковых садов. Иаков и Иоанн тоже нищие рыбаки. У них нет земли, где они могли бы спокойно и радостно прожить всю жизнь».

И тихо пошел по берегу моря.

Это был единственный раз, когда я мог поговорить с Ним по душам, ни до этого, ни после Он ни разу не удостоил меня откровенной беседы.

Я люблю Его.

Если Он умрет, умру и я. Он никому не принадлежит. Он принадлежит мне. И если вдруг придется передать Его в чьи-то чужие руки, я убью Его, прежде чем передам.

Бросив отца, мать и родную землю, я последовал за Ним. Я не верю в Царствие Небесное. И в Бога не верю. Не верю я в Его Воскресение. Почему именно Он должен быть Царем Иудейским? Разве это возможно? Глупые, презренные ученики верят, что Он — посланец Божий, и прыгают от восторга, внимая Его речам о благах Царствия Небесного. Но их ждет разочарование, я уверен. Он обещает, что возвышающий себя унижен будет, а унижающий себя возвысится. Разве может мир так измениться? Это ложь! Все, что Он говорит, — вздор, от начала до конца. Ни одному Его слову я не верю. Я верю только в Его красоту. В мире больше нет таких прекрасных людей. И любовь моя чиста.

Вот и все. Я не думаю ни о каком вознаграждении. Не так я низок, чтобы следовать за Ним в надежде на Царствие Божие и будущие блага. Нет, я просто не хочу разлучаться с Ним. Мне достаточно быть рядом, внимать словам Его, любоваться Его лицом. Как бы я хотел, чтобы Он бросил свои проповеди и жил долго вдвоем со мной, только со мной. Ах, если бы это было возможно! Как бы счастлив я был! Я верю только в радости земной жизни. И не пугает меня Страшный суд. Почему, почему не принимает Он мою чистую, бескорыстную любовь? А-а-а…

Убей Его, повелитель!

Мне известно, где Он скрывается. Я провожу.

Он презирает меня, ненавидит. Я вызываю у Него отвращение. Я достаю Ему и Его ученикам хлеб, спасаю их от голода и жажды. Почему же, почему они презирают меня?

Слушайте! Эго было шесть дней тому назад.

Когда Он вкушал пищу в доме Симона из Вифании, младшая сестра Марфы, Мария, украдкой вошла в комнату с алебастровым сосудом нардового миро, и возливала Ему на голову, и замочила одежды Его. Но она не только не попросила прощения, а преспокойно склонилась перед Ним и отерла волосами своими ноги Его, и дом наполнился благоуханием от миро.

Что-то тревожное почудилось мне в том, и, охваченный внезапным гневом, я крикнул женщине:

«Как смеешь ты вести себя так, недостойная! Посмотри, ты замочила всю Его одежду! К чему такая трата? Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сколько бы это им доставило радости! Зачем делать то, что никому не нужно?»

А Он — Он бросил суровый взгляд в мою сторону и сказал:

«Что смущаете женщину? Она доброе дело сделала для меня. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня — не всегда. Мне скоро уже никто не сможет подать милостыни. Я не скажу вам почему. Только эта женщина знает причину. Возливши миро сие на тело Мое, она приготовила Меня к погребению. Истинно говорю вам: где в. целом мире не будет проповедано о Моей короткой жизни, сказано будет в память ее и о том, что она сделала».

Кровь прилила к Его бледным щекам, и они потемнели.

Я не поверил было Его словам, решил, что это очередное представление, и спокойно пропустил мимо ушей Его высокопарные речи, но тут в голосе Его и в глазах мне почудилось что-то необычное, невиданное раньше, и, на минуту растерявшись, я снова внимательно посмотрел на Его порозовевшие щеки, вгляделся в увлажнившиеся глаза. И мне стало страшно.

A-а, как это гнусно, противно даже говорить об этом! Но ведь это правда — в Его душе зародилась тогда любовь к этой нищей крестьянке. Впрочем, нет, едва ли можно назвать это любовью, но что-то было все же, какое-то опасное, сомнительное чувство, похожее на любовь. Конечно, ошибкой, непростительной ошибкой было бы считать, что какая-то темная крестьянка могла пробудить в Его душе любовь, но все же…

Нет, нет, я не хочу распространять дурные слухи. Но я от рождения отличался удивительным чутьем, помогавшим мне угадывать чувства, которых должно стыдиться. Считайте, что это просто нюх, как у собаки. Мне и самому отвратительно это свойство, но что делать, я действительно обладаю способностью с одного лишь мельком брошенного взгляда безошибочно распознавать людские слабости. И я видел, что Его тронул тогда поступок этой женщины. Да, да! Я не мог ошибиться. Это было очевидно. A-а, но как это ужасно, невыносимо! Я подумал тогда: нельзя допустить такого унижения. Ведь это же безумие! Ни одной женщине еще не удавалось возмутить Его душу, чистую, словно тихая вода в пруду. Ничто не могло поколебать Его спокойствие. А теперь… Это же никуда не годится — Он потерял всякую власть над собой. Все это, конечно, можно объяснить молодостью, но, если на то пошло, я тоже молод, даже моложе Его на два месяца. Но я-то терплю. Ему одному посвятил свою душу, и никакая женщина до сих пор не волновала меня.

А эта Мария, хоть и сестра Марфе, но совсем не похожа не нее. Марфа крепкого сложения, толстая и неповоротливая, как корова, обычная крестьянка с грубым лицом, привыкшая к тяжелой работе. А Мария? Мария не такая. Ее утонченности удивляются все в деревне. Хрупкий стан, белая, словно просвечивающая кожа, изящные руки и ноги, а глаза — глаза светлые и глубокие, и взгляд мечтательно устремлен куда-то вдаль.

А я-то, я-то… Собирался украдкой привезти ей белого шелка из города…

Ах, я совсем запутался, говорю что-то не то.

Да, мне досадно. Досадно! Почему? Не знаю. Но так обидно, что готов ногами затопать от ярости.

Пусть Он молод, но ведь и я молод, я не урод и вовсе не глуп. У меня есть дом и клочок земли. И ради Него я пожертвовал всем. Он обманул меня! Лжец!

Повелитель, Он отнял у меня женщину!

Ах, нет, неправда. Это женщина отняла Его у меня!

Нет, опять не то.

Какой вздор! Ни слову не верьте. Я сам не понимаю, что говорю.

Простите. Я все выдумал. На самом деле все было не так. Глупо даже вспоминать об этом.

Но ведь мне досадно! И тогда было досадно, так досадно, что хотелось вырвать у себя сердце. Я не понимаю, что со мной происходит.

Ах, ревность — это невыносимый порок! Меня влекло к Нему с такой силой, что я готов был жизнь за Него отдать, до сегодняшнего дня с рабской покорностью я следовал за Ним, и все же меня Он не удостоил ни одним ласковым словом, а за эту презренную крестьянку изволил заступиться, да с такой горячностью, что кровь прилила к Его бледным щекам.

A-а, Он сам не знает, что делает.

Это — безумие! У Него нет будущего. Заурядный человек. Чем Он лучше других?

«Я не пожалею, даже если Он умрет».

После того как мне впервые пришла в голову эта мысль, я задумал ужасное, я даже сам не ожидал, что способен на такое. Это было какое-то дьявольское наваждение. Но именно с того момента я стал думать, что лучше уж убить Его своими руками. Его все равно убьют, это ясно. Он же ведет себя так, будто напрашивается на смерть, это всякому видно.

Так пусть Его убьет моя рука. Я не вынесу, если это сделает кто-нибудь другой. Убив Его, умру и я.

Мне стыдно своих слез, повелитель. Я не буду плакать.

На следующий день мы отправились, наконец, в желанный Иерусалим. И стар и млад толпами тянулись за Ним по пятам. Вскоре показался впереди храм иерусалимский. И тут Он заметил на обочине старого, облезлого осла. Улыбаясь, сел на него верхом и с просветленным лицом объяснил, что это и есть то, о чем гласит пророчество: «Не бойся, дщерь Симонова! Се Царь твой грядет, сидя на молодом осле». И только у меня одного отчего-то тревожно сжалось сердце.

Воистину, жалкое зрелище! Да неужели же эта процессия во главе с Ним, сидящим верхом на старом, облезлом, еле волочащем ноги осле, и есть тот самый долгожданный въезд в Иерусалим — страстное желание всей Его жизни?

Ничего, кроме жалости и презрения, не было в моем сердце. Какой глупый и грустный фарс!

«Да, ему явно не повезло в жизни. Продлить ее хотя бы на день — значит выставить Его на посмешище глупой толпы. Цветы прекрасны, пока не увядают. Вот и надо срезать их, пока они прекрасны. Никто Его не любит так, как я. И пусть меня возненавидят люди. Он должен был умереть на целый день раньше».

Поймав себя на таких мыслях, я окончательно убедился в правильности своего ужасного решения.

Толпы людей росли с каждым мгновением. Многие постилали одежды свои по дороге, красные, синие, желтые, а другие резали пальмовые ветви и постилали по дороге, встречали Его громкими, радостными возгласами. Эти безумцы забегали вперед, шли сзади, слева, справа, стремились не отставать от Него ни на шаг, наконец, подобно гигантской волне, подхватили и понесли Его вместе с ослом, несли и в неистовстве своем распевали:

«Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!»

Петр, Иоанн, Варфоломей, все эти глупцы, придя в экстаз от умиления, бросались друг к другу в объятия и обменивались поцелуями, смешанными со слезами. Можно было подумать, будто они уже узрели перед собой Царствие Божие, будто следовали за победоносным полководцем. Упрямец Петр сжимал в объятиях Иоанна, и слезы радости неудержимым потоком струились по его щекам. Глядя на них, я вспомнил тяжелые дни нужды, когда, забывая о лишениях, я шел вместе со всеми, проповедуя учение Отца Небесного, и веки мои потеплели.

И вот Он подъехал к храму и слез с осла. Очевидно, какая-то мысль пришла Ему в голову в это мгновение, потому что, подобрав с земли веревку и размахивая ею, как бичом, опрокинул Он столы меновщиков и скамьи продающих голубей, вывел из храма волов и овец, приведенных на продажу, и, обернувшись к собравшимся, крикнул голосом, высоким от гнева:

«Уходите отсюда все!»

И учил их, говоря:

«Не написано ли: „Дом Мой домом молитвы наречется“, а вы сделали его вертепом разбойников».

Я не мог объяснить Его действия ничем, кроме внезапного помешательства. Иначе невозможно было понять, почему такой мягкий обычно человек ведет себя грубо, как пьяный. Остальные были поражены не меньше, все стали расспрашивать Его, пытаясь выяснить, что же случилось. А Он, все еще задыхаясь от гнева, ответил: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его». Тут даже олухи-ученики и те усомнились, понимая безрассудство Его слов, и онемели от растерянности.

И только я понял, почему Он это сказал. Очередное бахвальство! Он ведь хвастлив, как дитя. Опять захотелось показать людям, что непоколебимая вера поможет свершить все, что угодно.

Продолжая помахивать бичом, Он выгнал из храма растерявшихся торговцев.

Какая жалкая хвастливость! Меня так и подмывало спросить Его с сочувственной улыбкой: «И это все, что Ты можешь? Да стоит ли тратить силы на разбрасывание лавок торговцев голубями?»

Но Он уже обречен. Он в отчаянии. Забыл о всякой осмотрительности и готов на все. Я заметил, что Он уже и сам начал сознавать свое бессилие. И именно поэтому у меня возникло желание отдать Его в руки первосвященников, чтобы Он распростился с миром, пока это не стало очевидно всем. Убедившись еще раз в правильности своего решения, я немного успокоился и даже нашел в себе силы посмотреть на Него другими глазами. И посмеялся над собственной глупостью — ведь до сих пор я безмерно любил этого жеманного ребенка.

Потом перед собравшимися в храме Он произнес необдуманно дерзкую и высокомерную речь. Ничего более ужасного мне не приходилось еще слышать. Да, Он был в отчаянии и сам не знал, что делает. Мне уже не казалось, что Его окружает сияние, было просто немного противно и хотелось только одного: чтобы меня убили.

«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь повапленным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты. Так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония. Змеи, порождения ехидны, как убежите вы от осуждения в геену? Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!»

Какая глупость! Глупее и не придумаешь. Даже повторять противно. Ужасно! Он просто безумен. Из Его уст извергались и другие слова, не менее нелепые: настанет голод, будет землетрясение, звезды упадут с неба, потеряет свой блеск луна, соберутся орлы к трупам людей, наполняющим землю, и будут клевать их, и люди тогда будут предаваться скорби и скрежетать зубами.

Как можно болтать такое! Ведь даже подумать об этом страшно. Какая глупость! Каждый должен знать свое место. Это просто дерзко в конце концов! Он должен искупить свою вину. Распять, непременно распять. Это решено.

Первосвященники и старейшины собирались вчера у Кайа-фы и вынесли решение убить Его. Я слышал об этом от торговцев на рынке. Дошло до меня и то, что Вы дадите тридцать сребреников тому, кто выследит Его и укажет место, где Он будет с одними учениками. Понятно: ведь если схватить Его на глазах у толпы, поднимется ропот.

Сейчас не время откладывать. Он должен умереть. И я сам передам Его в Ваши руки — не хочу ждать, пока это сделает кто-то другой. Таков будет прощальный дар моей любви, которая все это время безраздельно принадлежала Ему.

Это мой долг. Я продам Его. Вы видите, что я в трудном положении. Поймет ли кто-нибудь, что мой поступок был продиктован любовью — любовью, которой я посвятил всю свою жизнь?

А, все равно! Пусть никто не поймет. Моя любовь слишком чиста, я не нуждаюсь в том, чтобы ее понимали. Да, да, моя любовь не настолько низменна. Отныне моим уделом будет всеобщая ненависть. Но перед беспредельностью моей любви не имеют ровно никакого значения наказания, даже адский огонь не страшит меня. Я пройду по уготованному мне пути. Непреклонность моего решения приводит меня в ужас, но я не отступлю.

Итак, стараясь ничем не выдать себя, я ждал удобного случая. Наконец настал день праздника Пасхи. Мы, двенадцать учеников, решили снять темную комнату на втором этаже старого дома на вершине холма и устроить там праздничную вечерю. И вот все уже сели за стол и собирались приступить к трапезе, как вдруг Он встал и начал молча снимать верхнюю одежду. Все смотрели на Него в недоумении, а Он взял со стола кувшин, влил воды в умывальницу и, препоясавшись полотенцем, начал умывать ноги ученикам своим. Не понимая, в чем дело, они не знали, куда деваться от смущения, но я догадался, какие мысли мучили Его в ту минуту: Он страдал от собственного одиночества. Он настолько пал духом, что готов был цепляться даже за своих невежественных и глупых учеников. Какая жалость! Он знал, что готовит Ему судьба, и понимал, что конец неотвратим.

Я смотрел на Него и вдруг почувствовал, что рыдания подступают к горлу. Мне захотелось обнять Его и заплакать вместе с Ним:

«Мне жаль Тебя! Разве заслуживаешь Ты этой кары? Ты всегда был так добр, так справедлив. Всегда был на стороне бедняков. Ты и вправду Сын Божий. Я знаю это. Прости меня. Ведь я хочу продать Тебя и эти два дня только жду удобного случая. Но теперь, теперь я ненавижу себя за это. Продать Тебя — и как мне только в голову могла прийти такая ужасная мысль! Успокойся. Пусть даже придут сюда пятьсот служителей и тысяча воинов, им не позволят коснуться Тебя пальцем. Тебя сейчас выслеживают. Будь осторожен. Надо немедленно бежать отсюда. Подойди, Петр, подойди, Иаков, и ты, Иоанн, тоже, все подойдите. Защитим нашего доброго Господина, пусть живет Он до глубокой старости».

Я так и не смог произнести вслух эти слова любви, рвавшиеся из моего сердца и обжигавшие губы. Возвышенное чувство, что-то вроде вдохновения, охватило меня в тот миг, ничего подобного мне еще не приходилось испытывать. Светлые слезы мольбы о прощении заструились по моим щекам. А Он уже омывал и мои ноги, старательно, неторопливо и ласково отирал их полотенцем, которым был препоясан. О, какое чувство охватило меня тогда! Да, именно в ту минуту мне, может быть, и довелось увидеть Царствие Божие.

Вслед за моими омыл Он ноги Филиппа, Андрея, потом подошел к Петру Да, именно в таком порядке. А Петр, этот дурак, у которого что на уме, то и на языке, не смог сдержать своего недоумения и спросил, недовольно повысив голос: «Господи, Тебе ли умывать мои ноги?» А Он тихо сказал ему в ответ: «Что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после», — и опустился на корточки у ног Петра. Но этот болван еще больше заупрямился: «Не умоешь ног моих вовек. Я недостоин того, чтобы умывал Ты ноги мои», — и спрятал ноги под себя. Тогда Он, немного повысив голос, сказал решительно и довольно настойчиво: «Если не умою тебя, не имеешь части со Мною».

Испугавшись, Петр склонился перед Ним и взмолился: «Господи! Не только ноги мои, но и руки, и голову».

Услышав эти слова, я прыснул со смеху, другие ученики тоже заулыбались, и показалось, что в комнате на минуту стало светлее. Он тоже улыбнулся и сказал: «О Петр, омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь. И ты, и Иаков, и Иоанн уже чисты, но…» — тут Он выпрямился, и лицо Его страдальчески исказилось, словно мучительная боль пронзила внезапно сердце. Он закрыл глаза: «Надо, чтобы все были чистыми».

Ужас охватил меня. Попался! Это обо мне Он говорит! Он видит меня насквозь, и от Него не укрылись темные мысли, обуревавшие меня еще за минуту до этого. Он разгадал меня и знает, что я замыслил продать Его. Впрочем, может быть, я и ошибался. Конечно же, ошибался. Ведь я уже стал чистым, и душа моя изменилась.

A-а, но Он-то не знает об этом, не знает.

«Нет, нет, ты ошибаешься!» Мое слабое раболепное сердце проглотило этот вопль, подступавший к самому горлу, так же легко и естественно, как проглатывают слюну. Я не смог сказать этого. Ничего не смог сказать. Во мне зашевелилось слабодушное сомнение: может быть, я все-таки так и не стал чистым? И эта низкая мысль в одно мгновение разрослась, уродливая и темная, и наперекор ей взорвалась, извергая пламя, неистовая ярость.

«Нет, так нельзя. Это никуда не годится, — подумал я. — Он же ненавидит меня всей душой. Я должен продать Его, должен! Он умрет. И вместе с Ним умру я». Прежнее решение опять вернулось ко мне, и теперь уже безвозвратно — я стал злым духом мести.

А Он надел одежду свою и спокойно возлег опять, будто и не заметив смятения, за какую-то минуту перевернувшего мою душу, потом, побледнев, тоскливо сказал:

«Знаете ли, что Я сделал вам? Вы называете Меня учителем и Господом — и правильно говорите, ибо Я точно то. Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтоб и вы делали то же, что Я сделал вам. Истинно, истинно говорю вам: раб не больше господина своего, и посланник не больше пославшего его. Если это знаете, блаженны вы, когда исполняете».

И Он смиренно начал вкушать выставленное угощение, и вдруг опустил голову, и сказал голосом, больше похожим на стон или рыдание:

«Один из вас предаст Меня».

Тут все ученики зашумели, повскакали с мест и бросились к Нему, восклицая: «Не я ли, Господи? Не я ли, Господи?», а Он покачал головой тихо, словно умирающий, и сказал неожиданно отчетливо:

«Тот, кому Я, обмакнув, кусок хлеба подам. Горе тому человеку. Лучше было бы ему не родиться».

И, обмакнув кусок, Он, безошибочно протянув руку, прижал его к моему рту.

И тут ко мне вернулась былая решимость. Мне даже не было стыдно, нет, скорее, я испытывал ненависть к Нему, ненависть к Его запоздалому гневу. Да, вот так выставить меня на посмешище перед учениками — на Него это похоже.

Огонь и вода! Судьбы, которым не суждено слиться воедино, — вот что было между нами. Кинуть мне кусок хлеба, словно собаке, — вот она, единственная месть, на которую Он способен.

Ха-ха-ха. Глупец!

Он сказал мне: «Что делаешь, делай скорее!» Я сразу же выскочил из трактира, долго бежал по темной дороге, и вот я здесь, перед Вами.

Не останьтесь равнодушными к моей просьбе! Накажите Его! Как хотите, но только накажите! Можете, поймав, бить Его палкой, раздеть догола, убить. Я больше не могу терпеть, не могу! Я ненавижу Его! Он ужасный человек. Он так мучил меня. Негодяй!

Он сейчас в Гефсиманском саду за речкой Кедрон. Вечеря закончена, и Он вышел вместе с учениками, чтобы помолиться.

Рядом с Ним больше никого нет. Сейчас Его можно схватить очень легко.

А, какая-то пташка расшумелась, до чего же назойливая!

Почему это сегодня ночью мне все время лезут в уши птичьи голоса?

Когда я бежал сюда лесом, там тоже все кричала какая-то птаха: питику, питику…

А ведь говорят, что птицы редко поют ночью.

Мне даже стало интересно, как она выглядит, какое-то детское любопытство одолело, я остановился, вытянул шею и стал всматриваться в ветки…

Впрочем, все это никому не интересно. Простите…

У Вас все готово?

О, как это приятно слышать, как хорошо!

Сегодняшняя ночь — последняя в моей жизни.

Только смотрите внимательно, прошу вас. Я буду стоять рядом с Ним, плечом к плечу. Я специально так стану, чтобы показать Его вам.

Что Вы сказали?

Нет, я не боюсь. Да и не слуга я Ему вовсе! Мы с Ним одного возраста. Приятные молодые люди, да…

A-а, как тягостен голос этой птицы… Надоедливо лезет в уши. И чего это птицы так расшумелись сегодня? Питику, питику… О чем это они?

Что это?.. Деньги? Вы мне их даете?

Ну да, мне. Надо же… Ха-ха-ха!..

Нет, не нужно. Уберите их, ведь Его же еще не поймали. Я ведь совсем не из-за денег пришел. Уберите их.

Ах нет, простите меня, я беру эти деньги. Да! Я же был торговцем. Именно из-за денег Он постоянно презирал меня. Удивительная щепетильность!

Я возьму их. Все-таки я — торговец. Эти презренные деньги — вот моя месть. Что ж, этого и следовало ожидать. Он продается за тридцать сребреников!

Да нет же, я вовсе не собираюсь плакать.

Я не люблю Его. И никогда не любил. Да, я все время лгал Вам. Я следовал за Ним только потому, что хотел денег. Это правда. Сегодня я окончательно убедился в том, что Он не даст мне разбогатеть, и во мне снова проснулся торговец.

Деньги!

Все в мире только деньги.

Тридцать сребреников — как это прекрасно! Я беру их. Я скуп, как любой торговец. Я очень жадный человек.

Да, да, большое спасибо!..

Да, забыл Вам сказать. Мое имя — торговец Иуда.

Хэ-хэ.

Иуда Искариот.

«О» — осень

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Профессиональному поэту нужно всегда иметь под рукой заготовки для стихов на разные темы — трудно знать заранее, какие и когда получишь заказы.

Допустим, пришел заказ — «Осень», что ж, прекрасно — выдвинув ящичек с начертанной на нем буквой «О», где хранятся записи к темам «обещание», «облако», «одиночество», «осень», выбираешь нужные и, не торопясь, читаешь.

Вот записано: «стрекоза», «прозрачный»…

Осенью стрекозы становятся необыкновенно хрупкими, плоть их умирает, и чудится — не стрекоза, бесплотный дух ее трепещет в воздухе. Тельце стрекозы в лучах осеннего солнца кажется совсем прозрачным…

Вот еще запись: «Осень — пепел с летнего пожарища», «Выжженная земля»…

И еще: «Лето — яркий светильник, осень — сиротливый фонарь».

А вот записано: «Космея, жестокость».

Как-то раз в загородном ресторанчике, ожидая, пока мне принесут лапшу, я раскрыл лежащий на столике журнал и увидел фотографию, сделанную после сильного землетрясения. Выжженное поле и устало опустившаяся на землю женщина — одинокая фигура в клетчатом платье. Неожиданно в сердце — пронзительная жалость — любовь ли? — смутное желание.

Горе и желание — совместимы ли? Щемящая боль в сердце. Так же перехватывает дыхание, когда бредешь по засохшему полю, и вдруг — одинокий венчик космеи… Не менее мучительно видеть, как расцветают осенью цветы «вечерний лик»…

Вот еще запись: «Осень приходит вместе с летом».

Летняя пора таит в себе осень, она уже здесь, просто люди, обманутые летним зноем, не замечают ее. Но прислушайся — летом начинают стрекотать цикады; вглядись пристальнее — именно летом зацветают в саду колокольчики. Даже стрекозы появляются летом, летом завязываются плоды хурмы…

Осень — коварная обманщица. Она прячется в летних днях и, шумливо усмехаясь, готовится к своему появлению. Лишь мне, проницательному поэту, дано разглядеть ее. Мои домашние, упоенные летом, суетятся и спорят — к морю ли ехать, в горы? — а я смотрю на них с жалостью. Ведь осень — она уже здесь: не замеченная никем, прокралась тихонько вслед за летом…

«Хороши рассказы о привидениях». «Слепой массажист». «Алло, алло…»

«Манить — метелки мисканта». «С той стороны — непременно — кладбище…»

«Но как отыскать дорогу?», «Женщина — зло», «Выжженная равнина»…

Записей много, но смысл иных уже ускользает от меня. Записывал, чтобы не забыть, а теперь и сам не помню, что имел в виду.

Вот еще запись: «Смотрю в окно, а там, в саду, по черной земле, сухо шурша, ползет омерзительная осенняя бабочка. Видно, оказалась крепче других, потому и выжила. Хрупкость? Едва ли…»

Это было записано в очень тяжелое для меня время. И не забыть его никогда. Но не стоит об этом…

Вот записано: «Мертвый сезон на море».

Бывали вы когда-нибудь на пляже осенью?

У берега покачиваются в волнах сломанные зонты, валяются на песке фонарики с нарисованным на них красным кругом — следы былого веселья, тут же шпильки, клочки бумаги, осколки пластинок, пустые бутылки из-под молока… В море тяжело перекатываются грязновато-красные волны…

«Ведь правда, у Огата-сан есть дети?»

«Осенью кожа становится прохладной, эго так приятно».

«Лучше всего летать самолетом осенью».

Смысл этих фраз не совсем ясен мне. Скорее всего — записанные осенью отрывки из подслушанных случайно разговоров.

Есть и такая запись: «Человек, посвятивший себя искусству, должен защищать слабых».

Как видите, некоторые фразы не имеют к осени решительно никакого отношения. Впрочем, может, это нечто вроде «осенних дум»? Ведь каждому времени года — свои мысли…

Много и других записей, совсем уж случайных: «Крестьянская семья. Книжка с картинками. Осень и солдаты. Осенние шелкопряды. Пожар. Дымка. Храмы…»

Предостережение женщинам

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

В книге профессора Тацуно Такаси «Беседы о французской литературе» есть одно примечательное, на мой взгляд, место: «Это случилось в 1884 году, не так уж и давно. В городке Клер-мон-Феран в Оверне жил известный врач-окулист, звали его доктор Жибрэ. В результате весьма оригинальных исследований он установил, что человеку можно пересаживать, причем достаточно просто, глаза животных. Экспериментальным путем ему удалось прийти к выводу, что больше всего для этой цели подходят глаза свиньи или кролика. Ученый провел поистине беспрецедентную операцию одной слепой женщине. В качестве материала для пересадки решено было воспользоваться глазами кролика, так как свиные внесли бы некоторую дисгармонию в ее облик. Чудо свершилось, и женщине больше не нужно было ощупывать окружающий мир палкой. Кроличьими глазами она увидела свет, навеки утраченный когда-то царем Эдипом. Этот эксперимент взволновал умы человечества, о нем писали все тогдашние газеты. К сожалению, спустя несколько дней пересаженные глаза начали гноиться, что объяснялось скорее всего несовершенством использовавшихся во время операции антисептических средств, и женщина ослепла снова, на этот раз уже окончательно. Впоследствии люди, хорошо знавшие слепую, рассказывали следующее: „Мы были очевидцами двух удивительных явлений. Во-первых, на наших глазах произошло чудо, сопоставимое с теми, которые описаны в древних легендах, причем произошло оно не в результате религиозного экстаза, а в результате научного эксперимента. Во-вторых — и это, пожалуй, еще удивительнее, — на протяжении тех нескольких дней, когда у женщины были глаза кролика, она неизменно обращалась в бегство при виде охотника“».

Вот что прочел я в книге нашего уважаемого автора. Правда теперь, когда я переписал этот отрывок, у меня возникли некоторые сомнения в достоверности изложенных событий, я стал подозревать, что на самом деле это было всего лишь ловкой мистификацией профессора. А уж утверждение, что, мол, к человеческим глазам ближе всего таза свиньи, — просто как маслом по сердцу. Впрочем, книга написана чрезвычайно серьезно, так что всякое сомнение в правдивости автора может расцениваться как неуважение к нему. И я, пожалуй, предпочту верить всему, что он говорит. В этой статье, которая и сама по себе поразительна, наиболее примечательна, по-моему, самая последняя фраза. Действительно, почему, завидя охотника, женщина каждый раз обращалась в бегство? Над этим стоит поразмыслить. Напомним, что во время операции ей пересадили глаза кролика. Именно кролика, выкормленного тут же при больнице, а не какого-нибудь там дикого зайца. Кролик не может бояться охотников. Он их вообще никогда не видел. Вот если бы речь шла о зайце, тогда другое дело — зайцы знают, что охотников нужно опасаться, и держатся от них в почтительном отдалении. Но вряд ли профессор специально отправился в горы и в поте лица гонялся там за зайцами для своих опытов. Наверняка это был кролик, выращенный в больничной лаборатории. Почему же тогда его глаза, ни разу не видевшие охотника, тут же распознавали его в толпе и посылали в мозг сигнал тревоги? Вот в чем вопрос.

Впрочем, ответить на него проще простого. Кроличьи глаза тут совершенно не при чем, боялись охотника не они, а сама женщина. Она прекрасно знала, чем занимаются охотники. Еще до того, как ей пересадили глаза кролика, она была наслышана о жестокости этой профессии. Может, она даже жила по соседству с каким-нибудь бравым охотником, который специализировался именно на зайцах, и ей нередко приходилось слышать от него самого или от его жены что-нибудь вроде: «Сегодня повезло, убил четырнадцать зайцев» или «Вчера ходил в горы, удалось подстрелить пятнадцать штук». А если так, то ее поведение вполне естественно.

После того как женщине пересадили кроличьи глаза и она увидела мир во всем его сияющем многообразии, эти кроличьи глаза сделались для нее самым главным в жизни, основным предметом ее беспокойства, поэтому естественно, что она стала ненавидеть и бояться охотников, о которых и раньше слышала как о главных врагах заячьего племени и старалась их избегать. Дело вовсе не в том, что кроличьи глаза превратили ее в крольчиху, нет — она превратилась в нее сама, по собственной воле, из безмерной любви к своим кроличьим глазам. Мне кажется, что женщины вообще склонны к подобным физиологическим извращениям. Иначе они не относились бы так спокойно к вопросу о скотоложстве.

Вот вам еще пример. Одна ученица школы английского языка, только потому, что хотела научиться правильно выговаривать звук «л», два раза в неделю обязательно ела жареный говяжий язык. Дело в том, что европейцы произносят этот звук так легко и точно скорее всего потому, что издавна питаются мясом. Ели они говядину, ели, и вот, в конце концов, говяжьи клетки незаметно срослись с человечьими, и в результате языки у них стали такими же длинными, как коровьи. Вот наша девушка и рассудила, что если она хотя бы дважды в неделю будет есть жаркое из языка, то научится правильно выговаривать звук «л». Очевидно, ей показалось, что есть говяжий язык гораздо эффективнее, чем есть просто говядину. Но что самое удивительное — за сравнительно короткое время ее язык действительно удлинился, и она стала произносить звук «л» точно так же, как его произносят европейцы. Мне самому не посчастливилось быть знакомым с этой героической женщиной, поэтому, сообщая вам об этом явлении, я испытываю некоторое смущение, но я глубоко убежден, что такое вполне возможно. Способность женских клеток к уподоблению воистину поразительна. Я знал одну мадам, которая моментально начинала врать, как только надевала лисий воротник. В обычное время это была очень скромная, тихая женщина, но стоило ей надеть лисий воротник и выйти в нем из дому, как она превращалась в коварную обманщицу. Причем сами лисицы, во всяком случае те, которых я видел в зоопарке, вовсе не выглядят столь уж порочными и коварными. Наоборот, это очень робкие и скромные животные. Так что нечего возводить на них поклеп, приписывая им умение морочить людей и в кого-то там превращаться. Если бы они действительно это умели, им не пришлось бы влачить жалкое, унылое существование в тесных клетках. Что бы им стоило тогда превратиться, к примеру, в ящериц и благополучно выскользнуть на волю? Но они этого не могут, а значит никакие они не оборотни, и считаются таковыми только в результате какого-то страшного недоразумения. Вот и наша мадам, вероятно, слепо верила, что лисы для того и созданы, чтобы водить людей за нос, поэтому, укутав шею лисьим воротником, каждый раз начинала вдохновенно врать, причем, никакого особого удовольствия, судя по всему, не получала. Ее это скорее утомляло. Позволю себе заметить, что и здесь не лиса заставляет женщину врать, а сама женщина, исходя из своего предвзятого представления о лисицах, невольно старается ему соответствовать. То есть происходит примерно то же, что и в предыдущем случае. Кроличьи глаза не только не боятся охотников, они вообще не подозревают об их существовании, страх же культивируется самой женщиной. То же самое мы имеем и во втором случае — надевая лисий мех, женщина становится коварной обманщицей, несмотря на то, что это вовсе не в характере лисицы. Словом, одна и та же психология. В первом случае бывшая слепая превращается в кролика, причем кролика, созданного исключительно ее собственным воображением. Во-втором — мадам, надевая лисий мех, становится куда большей лисицей, чем настоящая. Причем обеих это ничуть не волнует. Между тем это выходит за рамки всякого здравого смысла. Примеры эти свидетельствуют о необыкновенной чувствительности женской кожи, чувствительности, способной в любой момент привести к необратимым последствиям. Говорят, одна киноактриса, желая, чтобы у нее была более белая кожа, с превеликим усердием поглощает сасими из кальмара. Эта глупая женщина слепо верит в то, что, если будет питаться одними кальмарами, клетки кальмара ассимилируют клетки ее кожи, обеспечив ей нежность и прозрачную белизну. Однако, что самое неприятное, она, как мне говорили, вполне преуспела в этом своем начинании. От такого просто ум за разум заходит. Остается только пожалеть несчастных женщин.

Женщины могут становиться кем угодно. В какой-то стране, не помню, в какой именно, есть такая легенда. Жена смотрителя маяка где-то на севере, связав себе из пуха разбившейся о маяк чайки маленький белый жилетик, стала надевать его под платье, и что бы вы думали — эта славная, тихая женщина вдруг потеряла покой, в ее характере появилась неприятная взбалмошность, неуравновешенность, она вступила в постыдную связь с помощником мужа, а кончилось все это тем, что однажды зимней ночью она взобралась на самый верх маяка, раскинула руки, словно чайка крылья, и бросилась в страшную, дробящую камни пучину. Эта женщина тоже превратилась в скорбную чайку только потому, что сама этого хотела. Трагическая история. В Японии издавна рассказывают легенды о кошках, которые вдруг превращаются в старух и переворачивают в доме все вверх ногами. Боюсь, что и здесь мы имеем дело с тем же самым явлением: вовсе не кошки оборачиваются в старух, а сами старухи, лишившись рассудка, становятся кошками! Жуткое зрелище! Говорят, стоит дотронуться до такой старухи, и она начинает прядать ушами, совсем как кошка. Что же до их якобы особой любви к молоку и мышам, скорее всего это преувеличение.

Женские клетки действительно могут очень легко превращаться в клетки разных животных. Боюсь, что я уже навел на вас тоску своими историями, но все-таки расскажу еще одну. В последнее время я часто размышляю о сиренах. Они традиционно бывают только женского пола. Я во всяком случае никогда не слышал о сиренах-мужчинах. Все сирены — обязательно женщины. И именно в этом я вижу ключ к разгадке. Мне кажется, дело обстояло так: однажды вечером некая женщина, пожадничав и забыв о воздержанности, съела целиком огромную мерзкую рыбину, и потом образ этой рыбы почему-то не выходил у нее из головы. А когда женщина что-то заберет себе в голову — это первый признак того, что начался процесс изменения ее клеток. Скорость этого процесса все нарастала, вот уже женщина страстно полюбила морской берег, и однажды босая выбежала из дома и бросилась в море. На ногах у нее высыпали чешуйки, извиваясь, она плыла вперед все дальше, дальше, и готово — перед нами диковинное существо — сирена. Почему-то мне кажется, что все происходило именно в таком порядке. Ведь благодаря солидному слою подкожного жира все женщины легко держатся на воде и, как правило, хорошо плавают…

Мораль: женщинам не следует забывать о воздержанности.

Не ради развлечения

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Под вечер, истерзанный мыслями о будущем, содрогаясь от ужаса и отчаяния, я выхожу из своей квартиры и, волоча за собой трость, бреду по направлению к парку Уэно. Стоит сентябрь, конец сентября. Мое белое домашнее кимоно не соответствует сезону, и я остро ощущаю себя нелепым белым пятном, разрывающим ночной мрак. От этого становится еще тоскливее, еще более постылой представляется жизнь.

Бесстыдный ветер, сминающий и разглаживающий воду в пруду, обдает теплом и приносит запах грязи; отцветшие лотосы, сгнивая, превращаются в ужасающие, уродливые трупы; люди в поисках вечерней прохлады движутся сплошным потоком — тупые и темные изнуренные лица. Кажется, что наступил конец света.

Вот и вокзал Уэно, его принято считать лучшим на Востоке. Здесь снуют бесконечные черные толпы. Толпы неудачников. Да, неудачников, в этом я уверен. Недаром вокзал называют дьявольскими воротами. Через них жители деревень вступают в город, он поглощает их, рвет на части, а потом, кутая в лохмотья искалеченную плоть, они снова проходят через эти ворота и возвращаются в деревню. Все это известно заранее. Сидя на скамье в зале ожидания, смотрю на них, усмехаясь. Всякие предостережения тщетны. Да разве не предупреждали их о том, что бессмысленно рассчитывать на успех в Токио? И вот совершенно потерявшие рассудок парни и девушки, почтенные отцы семейств бездумно сидят на скамьях и, тупо тараща мутные глаза, вглядываются — но во что? Быть может, пытаются уловить прекрасные цветы, возникающие из воздуха? Предо мной — словно в калейдоскопе — лица, лица, незамысловатые картины чужих судеб и поражений.

Поднимаюсь и спешу прочь из зала ожидания. Иду к входу на перрон. К платформе только что подошел семичасовой скорый, и черные муравьи, суетясь и толкая друг друга, стремглав несутся вперед, схватываясь в смертельной схватке. В руках у них — чемоданы. Кое у кого — корзины. О, а вот и мешки «син-гэн бакуро» — не думал, что они еще существуют. Сразу пахнуло родиной.

Молодые люди держатся франтами, все до одного взвинчены и крайне нервозны. Жаль мне их, глупцов! Небось повздорили с домашними и сбежали в город. Болваны!

Мое внимание привлекает один юноша. Он жеманно курит — наверное, так курил какой-то актер в модном фильме. Да и всей манерой поведения он явно подражает какому-то актеру. В руке у него — чемоданчик, выйдя на перрон, он самодовольно оглядывается, приподняв одну бровь. Опять же — подражая кому-то. На нем немыслимо яркий клетчатый европейский костюм с широкими отворотами. Брюки невероятной длины, кажется, что они начинаются прямо от шеи. Белая охотничья шапка из парусины, алые полуботинки. Идет вперед, гордо выпятив грудь и презрительно скривив губы. Видали ль вы такого самодовольного болвана? Захотелось подшутить над ним. Но тут же сделалось невыносимо скучно.

— Эй, Тацуя-кун! — на ярлыке его чемодана написано «Та-цуя», поэтому я и позвал его так. — Можно тебя на минутку?

И, не оглядываясь, быстро иду вперед. Юноша послушно следует за мной, словно влекомый неотвратимым роком. Смею вас уверить, я неплохо разбираюсь в людях. Поэтому знаю: когда человек погружен в собственные мысли, достаточно приказать — и он подчинится тебе полностью. Ни в коем случае нельзя взывать к его чувствам, изобретать всевозможные предлоги, добиваться, чтобы он тебя понял, заговаривать ему зубы и так далее.

Мы поднялись на гору Уэно. Неторопливо шагая вверх по каменным ступеням, я сказал:

— По-моему, не следовало так пренебрегать чувствами родителей.

— Гм-м, — пробурчал юноша, весь сжавшись. Под статуей Сайго никого не было. Я остановился, вынул из рукава сигареты. Огонь спички на миг осветил его лицо — простодушное, как у ребенка. Он стоял, недовольно надув щеки. Видно, ему было немного не по себе. Шутить мне уже расхотелось.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три, — выговор совсем деревенский.

— Молодо-зелено, — невольно вздохнул я. «Что ж, довольно, можешь идти, я просто хотел тебя попугать», — готов был сказать я ему, но тут во мне снова проснулось желание покуражиться.

— Деньги есть?

— Есть, — помявшись, ответил он.

— Выкладывай 20 йен и убирайся. — Я с трудом удерживался от смеха.

Он вытащил деньги.

— Я могу идти?

«Вот дуралей, неужели не понимаешь, что это просто шутка, розыгрыш? Но теперь ты видишь, какой страшный город Токио, так что езжай-ка лучше обратно в деревню и утешь своих престарелых родителей». — Разумеется, я должен был сказать нечто подобное, но… я ведь делал это отнюдь не ради развлечения. Мне надо было платить за квартиру.

— Спасибо. Я тебя никогда не забуду.

Итак, мое самоубийство откладывалось еще на месяц.

Антидекадентское

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Вряд ли этот рассказ можно причислить к декадентским, хотя героиня его — женщина легкого поведения. Самому-то мне всегда казалось, что я написал нечто романтическое.

Я не шучу. Может быть, я и в самом деле идеалист, не знаю. В наши дни, как это ни прискорбно, к идеалистам относятся с иронией, их слова и поступки вызывают у окружающих удивление, даже смех. По мнению большинства, они сродни Дон-Кихоту. Да и само это имя стало теперь нарицательным для обозначения неприспособленных к жизни глупцов. Впрочем, глуп Дон-Кихот или нет, — позвольте судить об этом нам, идеалистам. Люди, которым никогда в жизни не приходилось во имя возвышенных идей пускать пылью по ветру свое состояние и положение в обществе, вряд ли вообще способны понять душераздирающую трагичность этого образа. Возможно, в какой-то очень малой степени это доступно человеку, у которого болят уши, да и то…

Я не хочу сказать, что мои идеалы столь же возвышенны, сколь донкихотовские, отнюдь. Мне больше нравится коротать ночи, соблазняя краснощеких деревенских красоток, нежели сражаться с силами зла, размахивая мечом справедливости. Но ведь и идеалы бывают разные. Мой идеал — наслаждение, и во имя его я пустил по ветру состояние, сделался гол и бос — настоящий нищий. Этот-то идеал я и отношу к романтическим.

Романтические наклонности проявились у меня в самом нежном возрасте. Я родился в горах, в центральной части страны. Если в доме у нас что-нибудь праздновалось, отец всегда приглашал нескольких гейш из городка А., находившегося неподалеку от нашей деревни. Они приезжали верхом — других транспортных средств тогда не было. Иногда кто-нибудь из них падал с лошади, случалось и такое. А то, о чем я сейчас расскажу, произошло зимой, мне было тогда двенадцать лет. В тот раз отец торжественно отмечал получение ордена. Приехало пять гейш. Пожилая опытная гейша, две молодые и две девочки-ученицы. Одна из учениц исполняла танец «Дева-глициния». Должно быть, ей дали немного вина — щеки ее пылали. Мне она показалась несравненной красавицей. Каждый раз, когда, грациозно переступая, она меняла позу, зрители восхищенно вскрикивали, некоторые даже громко вздыхали от восторга. Так что пленила она не только меня.

Мне захотелось узнать, как зовут девочку. Но мог ли я спросить об этом? Мне было всего двенадцать, а в этом возрасте полагается делать вид, что никакие гейши тебя не интересуют. Я пошел за конторку и нашел записи, касавшиеся расходов на сегодняшнее торжество. В графу «на танцы и пение» солидным почерком дяди, который вел конторские дела, были вписаны подряд имена пяти гейш, рядом указывалось, какое вознаграждение должна получить каждая. Из этих пяти имен я отсчитал второе с конца — Нами — и решил, что это была она. «Наверняка это ее зовут Нами», — подумал я. С удивительной интуицией, свойственной подросткам, я выбрал имя Нами и на этом успокоился.

И твердо решил купить эту женщину, когда стану взрослым. С того дня прошло два, потом три года, а я все не мог забыть Нами. И вот через пять или шесть лет я стал учеником высшей школы. Чем не взрослый? Ученикам школы не возбранялось покупать гейш, и я подумал — вот наконец и настало время. Из городка Сиросита, где я учился, до городка А., где, по моим расчетам, проживала Нами, поездом можно было добраться примерно за час. Почему бы не съездить туда?

Я поехал, когда выпало два выходных подряд. Поехал как был — в школьной форме и фуражке, и это ничуть меня не смущало. Напротив, втайне я надеялся, что похож на бывалого повесу. Мне казалось, что это самое подходящее обличье для того, чтобы встретиться, наконец, с прелестной девочкой, чей образ я хранил в душе многие годы. Я даже нарочно оторвал пуговицу от куртки, стараясь придать себе вид человека немного опустившегося, иссушенного любовной тоской.

Приехал я в А., городок на морском побережье, незадолго до полудня. Слоняясь по улицам, забрел случайно в привокзальный ресторан. В то время я еще не обладал досадным свойством мучительно долго обдумывать каждое свое движение, взвешивая все за и против, — я был замечательно решителен и немедленно осуществлял все, что приходило мне на ум. Позже я узнал, что тот ресторан был первоклассным заведением, обслуживающим исключительно местную знать, и прежде всего семейство самого губернатора. Там была роскошная передняя, в саду — небольшой водопад. От входа внутрь вел прямой длинный коридор, темный деревянный пол поблескивал, словно в храме. В конце коридора виднелся сад с водопадом — он внезапно вспыхивал перед глазами, словно огни встречных машин в неосвещенном туннеле. Вишни в то время уже отцвели и покрывались нежной листвой, а под сенью ее сверкал величественный поток воды… Мне, восемнадцатилетнему, все это показалось чудесным сном. С трудом справившись с волнением, я сказал:

— Мне бы поесть.

Служанка — она, очевидно, занималась уборкой — вышла навстречу с метлой, голова повязана полотенцем. «Прошу вас», — почему-то улыбаясь, произнесла она и подала мне шлепанцы.

Меня проводили в комнату на втором этаже, где стояли золоченые ширмы. Было тихо, словно в храме. Тишину нарушал лишь шум падающей воды, который показался мне слишком грубым.

— Мне бы поесть, — повторил я сердито, после того как уселся поудобнее. Напрягая все силы, я старался не попасть впросак. — Принесите мне сасими, омлет, говядину в горшочке и мотии, — перечислил я все известные мне блюда.

Смуглая и худощавая служанка — на вид ей было около сорока — оказалась ласковой и милой женщиной. Поглощая в одиночестве принесенную мне пищу, я довольно развязно спросил:

«Нет ли тут у вас гейши по имени Нами?» Да, в те годы я был замечательно самоуверен. Кажется, я даже немного любовался собой. «Это моя знакомая».

— Нет, — ответила служанка, и, оторопев, я чуть не выронил палочки. «Не может быть», — мне вдруг стало ужасно неловко.

Служанка отвела руки за спину и поправила пояс, затем рассказала следующее: когда-то в городе действительно была гейша по имени Нами, но слишком уж она доверяла мужчинам, все вокруг, начиная с хозяина гостиницы, ее обманывали, поэтому так получилось, что оставаться здесь она не могла и уехала на горячие источники в A., где, должно быть, и служит теперь.

— Вот оно что… Да, это похоже на Нами, — зачем-то продолжая притворяться, что знаком с ней, сказал я, а на душе у меня было черным-черно. Так я и вернулся ни с чем, как будто ездил в А. лишь затем, чтобы полюбоваться водопадом.

Но и тогда я не смог забыть Нами. Куда там, моя страсть возросла стократно. «Ах, как романтично: всеми обманутая… В этом есть что-то необычное. Я непременно, непременно должен отправиться на эти самые источники и сказать Нами все, что о ней думаю».

Прошло еще три года, я поступил в Токийский университет, стал встречаться с женщинами из дешевых ресторанчиков и баров, но Нами не забывал. Однажды во время летних каникул я возвращался на родину и, когда поезд остановился в A., вдруг решился и, встряхнувшись, как взлетающая птица, выпрыгнул из вагона.

К вечеру того дня я нашел Нами. Она оказалась толстой низкорослой бабищей, очень некрасивой. Насильно я вливал в себя сакэ, а когда наконец сильно захмелел, ко мне вернулись мои романтические настроения:

— Не приходилось ли тебе лет так около десяти назад приезжать верхом на лошади в деревеньку К.?

— Как же, приходилось, — равнодушно отозвалась она.

Я придвинулся ближе:

— Я видел, как ты танцевала «Деву-глицинию». Мне было тогда двенадцать. С тех пор я не могу забыть тебя. Разыскивал повсюду и вот через десять лет наконец нашел, — сказав это, я так растрогался, что едва не заплакал.

— Вот оно что… — все это, казалось, мало ее волновало. — Вы, значит, сынок Ц.-сана? — спросила она.

— Да, — чуть было не ответил я, но быть сыном богача не соответствовало моим романтическим настроениям, поэтому, отрекомендовавшись бедным студентом, далеким родственником Ц., я заявил, что все это пустяки, главное — что мне через десять лег удалось наконец осуществить свою мечту и найти ее. «Оставайся ночевать здесь, поговорим», — предложил я, но, увы, она не разделяла моих романтических желаний.

— Я грязная, — сказала она, отклоняя мое предложение. Я ее неправильно понял и очень расчувствовался. Затем придвинулся еще ближе и проговорил:

— Ах, о чем ты говоришь! Ведь и я уже не тот, что прежде. Душа моя изранена. Да и тебе, видно, пришлось перенести немало. Что говорить, мы оба изменились. Я тоже грязен. Но у меня нет ощущения, что мое темное прошлое окончательно сломило меня, — мой голос звенел от слез.

Но женщина так и не осталась тогда со мной. Скучной она в общем была особой. Я так и не понял, что заставило ее уйти. Иногда мне кажется, что она устыдилась своего падения.

С годами я стал осмотрительней, и теперь юношеская скоропалительность вызывает во мне досаду. Но я никогда не стыжусь этих воспоминаний. Мне даже симпатичен тот юноша, который — единственный раз в жизни, — не задумываясь, крикнул тогда во всеуслышание: «Я тоже грязен!» Да, я, конечно, идеалист. Смейтесь же, если можете еще смеяться.

Мой скромный фонарь

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Люди искусства — народ чрезвычайно неприспособленный к жизни. Мечется такой совершенно бессмысленно, отчаянно прижимая к груди птичью клетку. А отберешь у него клетку — умрет, стиснув зубы. Так что лучше не отнимать у них этих клеток без особой на то нужды.

Все думают только о том, как бы сделать свою жизнь лучше, светлее. Спокон веков шедевром принято считать произведение, которое окрыляет людей надеждой на лучшее будущее, дает им силу жить. И наши усилия всегда были направлены на то, чтобы создать такое произведение. А это ох как нелегко! И все же мы, доходя до крайнего предела, не оставляющего места для метаний из стороны в сторону, старались как только могли. И нам ничего не остается, как продолжать начатое. Все, что у нас есть, — ниспосланная Богом птичья клетка. И более ничего.

«Поближе к Государю» — вот тайное желание каждого японца. Стоит Государю молвить: «На гору Касаги», и мы, даже не будучи Фудзифуса или Суэфуса[76], рыдая, падаем ниц. Немеем, робея от безмерной радости и восторга. Все ясно и никаких сомнений. Но ведь и безгласный светлячок иногда может что-то сказать, разве не так?** Сказав же, наверняка жестоко о том пожалеет.

Однако в наши дни опасно и робкое молчание. Тому, кто молчит в замешательстве, придется потом жалеть более, чем кому-либо другому, ведь его тут же станут упрекать в отсутствии патриотизма. Все это просто ужасно. И я в свойственной мне манере возжигаю свой скромный фонарь — вношу свою малую лепту.

Эта история произошла восемь лет назад. Мы сидели с братом в его мрачной каморке на Канде, и он жестоко бранил меня. Это было вечером 23 декабря 1933 года. Весной мне полагалось закончить университет, но поскольку я ни разу не соизволил явиться на экзамены и не представил дипломной работы, никакой надежды на получение диплома у меня не было. Узнав об этом, брат призвал меня к себе на Канду, где снимал комнату, и устроил мне хорошую взбучку. Он был очень вспыльчив. И сразу же раздражался, если сидящий перед ним тупица — то есть я — позволял себе хоть малейшее движение. Поэтому я сидел, чинно сдвинув колени, а поскольку очаг был довольно от меня далеко, дрожал от холода. Это брату тоже не понравилось:

— Ты что, явился с докладом к министру, что ли? — недовольно проворчал он.

Так, излишнее смирение тоже не годится. Я постарался принять независимый вид, раздвинул колени, поднял голову и натянул на лицо подобие улыбки. Но это вызвало новый взрыв возмущения — да как ты смеешь так нагло себя вести! Поспешно сдвинув колени, я опустил глаза, и был тут же обруган за то, что не умею держаться с достоинством. Угодить ему было невозможно. Я совсем растерялся и сидел, боясь пошевелиться. А он все больше расходился.

Тут с улицы донесся смутный гул приближающейся толпы. Потом кто-то, громко стуча ногами, пробежал по коридору, послышались перешептывания и смешки служанок. Я перестал слушать нотации брата и навострил слух. Наконец мне удалось разобрать, о чем они шушукаются. И быстро подняв голову, я сказал брату:

— Шествие с фонарями.

Выражение его лица мигом изменилось. Тут толпа закричала «Ура!» да так громко, что в комнате чуть не рухнули перегородки.

23 декабря 1933 года родился Его Высочество Наследный принц. Вся страна ликовала по этому поводу, один только я не разделял всеобщей радости, а после полученной головомойки был печален вдвойне. Брат совершенно спокойно снял телефонную трубку и заказал машину. «Пронесло!» — вздохнул я.

Не глядя на меня, брат снял ватное кимоно и стал собираться. На лице его застыло серьезное, даже немного торжественное выражение.

— Поедем, посмотрим.

— Ну, если ты хочешь… — этот хитрец, младший брат, был рад-радехонек.

Смеркалось. Брат жадно, не отрываясь, разглядывал сквозь окно машины празднично украшенный город. Море государственных флагов. Что ж, мне хорошо понятна эта народная радость, долго сдерживаемая и внезапно прорвавшаяся. И в чем другом она может выразиться, если не в оглушительных криках «ура»?

— Замечательно! — пробормотал брат и глубоко вздохнул. Потом вдруг снял очки.

Тут я почувствовал, что меня мутит. В 1925 году, когда я учился в третьем классе средней школы, родился принц Тэра-мия. Учился я тогда неплохо, и брат был мною вполне доволен. По существу он был мне скорее отцом, чем братом, ведь отца мы лишились очень рано. Помню, что вскоре я вернулся домой на зимние каникулы, и мы обменивались с невесткой впечатлениями об этом столь знаменательном событии. Оказалось, что оба при известии о рождении принца испытали прежде всего безграничное — до слез — умиление. Когда раздались первые залпы праздничного салюта, я сидел в парикмахерской, и меня стригли. Я не сумел сдержать слез, отчего ужасно смутился. Она же была занята в тот момент шитьем, но, услышав залпы, отложила работу — ее душили слезы. Брат, сидя рядом, прислушивался к нашему разговору.

— А я вот не плакал, — гордо сказал он.

— Правда?

— Неужели?

Ни она, ни я просто не могли этому поверить.

— Да, не плакал, — повторил брат и засмеялся.

А сейчас он снял очки, чтобы вытереть глаза… Пересиливая подступающую тошноту, я отвернулся, сделав вид, будто ничего не замечаю.

Не доехав до Кёбаси, мы вышли из машины.

Гиндза была забита людьми. Все улыбались всем.

— Замечательно! Ничего большего Японии и не нужно! Замечательно! — не переставая повторял брат и сопровождал каждое свое слово энергичным кивком головы. Он совершенно забыл о том, что еще совсем недавно буквально кипел от гнева. А хитрый братец, у которого словно камень с души свалился, вприпрыжку поспешал за ним, не чуя под собою ног от радости.

Перед зданием, где помещалось издательство газеты А., тоже толпились люди. Все вполголоса читали вспыхивающие на стене неоновые буквы. Мы тоже долго стояли, читая и перечитывая одни и те же бегущие строки.

Наконец брат сдвинулся с места, и мы пошли в маленькую закусочную на задворках Гиндзы. Он заказал сакэ и для меня.

— Прекрасно! Большего и желать нечего! — сказал он и, достав носовой платок, старательно вытер потное лицо.

В закусочной тоже было шумно. Подошел какой-то господин в визитке, настроение у него было весьма приподнятое.

— Господа, поздравляю, поздравляю всех! — сказал он.

Брат, улыбнувшись, поднялся ему навстречу. Господин сообщил, что, услышав весть о рождении Его Высочества, тут же надел визитку и отправился с благодарственными визитами.

— Не очень-то уместно с его стороны говорить о благодарственных визитах, — шепнул я брату, и он поперхнулся.

Подумать только, по всей стране, в самых глухих деревнях развеваются сегодня флаги, люди улыбаются друг другу, идут по улицам с фонарями, кричат «ура!»… Представив себе эту картину, я пришел в восторг от ее такой далекой и такой скромной красоты.

— Как говорится в Высочайшем указе… — громко начал все тот же господин в визитке.

— А ведь Высочайший указ-то еще не оглашен, — зашептал мне брат и захлебнулся счастливым смехом.

Выйдя из закусочной, мы отправились в другую и до поздней ночи шатались по улицам, забитым ликующими толпами. Процессии с фонарями катились по городу огненными волнами. Брат, не выдержав, стал вместе со всеми кричать «ура!». Никогда еще я не видел его таким возбужденным.

Боюсь, что в будущем мне вряд ли придется когда-нибудь услышать такие же Искренние, рвущиеся к синему небу крики радости и благодарности. Надеюсь, что все же, еще хоть раз… А пока надо терпеть, даже если никто вам этого и не скажет.

Сад неудач

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

(Перед моим домом — небольшой садик. Жена без всякого порядка засадила его всякой всячиной, с первого же взгляда ясно, что ее затея обречена на неудачу. Жалкие уродцы-растения тихонько перешептываются, а я быстро записываю их разговоры. Я действительно слышу их, не подумайте, что я подражаю этому французу Ренару, ничего подобного. Итак…)

Кукуруза и Помидор

— Ах, какой позор, все только расту да расту, никак не могу остановиться! Пора завязывать початки, а у меня нет сил, тужусь-тужусь, да ничего не выходит. Небось, все принимают меня за тростник… Я просто в отчаянии! Господин Помидор, позвольте слегка опереться на вас.

— Что-о? Что вы такое говорите? Разве вы не бамбук!

— Вы это серьезно?

— Ну, полно, полно, не надо так расстраиваться. Ну похудели немного, с кем не бывает, в такую жару это так естественно. Зато в вас столько изящества! Я слышал, как наш хозяин говорил, что вы напоминаете ему банановое дерево. Думаю, он к вам неравнодушен.

— Да он просто насмехается надо мной, а все потому, что у меня только листья с каждым днем становятся все длиннее и ничего более. Наш хозяин человек совершенно безответственный. Мне так жалко его жену! Она все хлопочет вокруг меня, бедняжка, а у меня все в рост уходит, я ничуть не толстею. А вы, господин Помидор, вроде все-таки готовитесь порадовать нас плодами.

— Хм, да, похоже на то… Я ведь из простых и готов приносить плоды, даже если за мной не ухаживают вовсе. Не презирайте меня за это, ладно? Хозяйка-то наша ко мне расположена. А плоды — это у меня вроде бицепсов. Посмотрите-ка, вот я поднатужусь, видите, как они вздуваются? Еще немного поднатужусь, и они покраснеют. Вот только что-то я совсем растрепался, хорошо бы подстричься.

Росток грецкого ореха

— Я так одинок! Конечно, большой талант созревает поздно, и в своем будущем я уверен. Но как хочется поскорее вырасти, ну, хотя бы настолько, чтобы по моему стволу могли взбираться гусеницы! Что ж, проведу и этот день в думах о возвышенном. Никто ведь и не подозревает о том, к какому благородному роду я принадлежу!

Росток шелковой акации

— Что он там бормочет, этот малютка-орех? Вот нытик! Не исключено, что у него еще и дурные наклонности. Представляю себе, какие гадости он станет говорить, когда я расцвету.

Надо с ним поосторожнее. Ой, кто это меня щиплет за зад? Наверняка малютка-сосед! От горшка два вершка, а корень отрастил как у взрослого. «Думы о возвышенном» — ну и мерзавец! Лучше сделаю вид, будто ничего не замечаю. Сложу листья, будто сплю. Вот так… Конечно, пока у меня всего два листа, но увидите, какие красивые цветы у меня будут лет через пять!

Морковь

— Будут или нет, пока об этом рано говорить. Нет, извините, я никакой не сорняк, я морковь. Правда, я что-то совсем не расту, какой была месяц назад, такой и осталась. Наверное, вообще никогда не вырасту. Уродина уродиной. Эй, кто-нибудь выдерните меня, сделайте милость. Просто кошмар! Ха-ха-ха! И смех какой-то дурацкий!

Редька

— Эта почва никуда не годится. Камень на камне, я не могу вытянуть свою белую ногу. К тому же она стала какая-то волосатая. Сделаю-ка вид, что я простой лопух. Откровенно говоря, мне все равно, что со мной будет.

Росток хлопчатника

— Я такой маленький, но, говорят, из меня может выйти целое одеяло. Интересно, правда ли это? Ужасно люблю подтрунивать над самим собой. Не презирайте меня, ладно?

Луффа

— Да, вот так, значит, теперь сюда, потом сюда, вот за это уцепиться. Ничего себе стенка! Шею можно свернуть, обвиваясь вокруг нее. А все дело в том, что когда наш хозяин сооружал ее, он вдрызг разругался с женой. Жена его все пилила да пилила, и наконец этот дурак взялся за ум и принялся с серьезной миной на лице мастерить стенку. Только ничего хорошего у неумехи не вышло, и жена стала над ним смеяться, тогда он совсем рассвирепел, так что даже вспотел, и начал брюзжать, как всегда, делай, мол, сама, стенка для луффы — предмет роскоши, при нашем образе жизни мы не можем себе это позволить… Жена попробовала подойти с другой стороны и разжалобить его: «Ты, конечно, прав, но хотя бы стенку для луффы мы можем иметь. Так прекрасно, когда в бедном доме есть стенка для луффы, это просто как чудо. Ну, пожалуйста, я так давно о ней мечтаю, ты даже не представляешь, какая это для меня радость…» — нудила она, и хозяину пришлось снова взяться за дело. Он ведь немного подкаблучник, наш хозяин. К тому же он терпеть не может ссор. Да-а, теперь значит сюда, потом сюда и вот за это зацепиться… Дрянная стенка, ничего не скажешь. Как будто нарочно постарался сделать так, чтобы не за что было цепляться! Зачем тогда вообще она нужна? А может, просто я луффа-неудачница?

Роза и Лук

— В этом саду я, разумеется, королева. Ну, пусть я сейчас грязновата, да и листья какие-то тусклые, но ведь совсем недавно я была вся в цветах, их было больше десятка. Помню, как восхищались соседки: «Красота-то какая», а хозяин, услыхав, непременно сразу же выходил из дома и так неловко им кивал, что я просто не знала куда деваться от стыда. Не пойму, может, у него с головой не все в порядке? Вообще-то хозяин обо мне очень заботится, но все делает неправильно. Когда меня начинает мучить жажда и я опускаю листья, он, всполошившись, набрасывается с попреками на жену, а сам и пальцем не пошевелит. В довершение всего, он вдруг взял и ни с того ни с сего оборвал все самые лучшие мои бутоны, будто вдруг взбесился. Да еще и приговаривал при этом с совершенно серьезным видом: «Вот, теперь, может, как-нибудь…» Я только горько улыбалась. Что поделаешь, если у него с головой не все в порядке? Если бы он с такой жестокостью не оборвал мои бутоны, у меня было бы целых двадцать цветков! Но что теперь говорить? Я и так цвела из последних сил, потому так быстро и состарилась. Побыстрее бы умереть. Ой, а ты кто такой?

— Покорнейше прошу называть меня «драконий ус».

— А разве ты не Лук?

— Значит, я разоблачен? Позор на мою голову!

— Ну, зачем же ты так? Но какой ты тонкий!

— Да, позор на мою голову. Не пользоваться преимуществами своего местоположения… Ах, в другие времена… Впрочем, потерпевшему поражение полководцу не пристало болтать вздор. Прилягу вот здесь…

Стрелолист, на котором нет цветов

— Все живое умирает, таков закон. Расцветшее увядает. Интересно, я еще буду меняться?

Лиза

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Господин Сугано — художник, работающий в европейском стиле. Но, назвав его художником, я считаю своим долгом тут же оговориться, что живопись вовсе не является для него средством существования. Перед вами просто молодой человек, целые дни напролет размышляющий о том, как бы ему создать прекрасную картину. Пока, если я не ошибаюсь, ему не удалось продать ни одной своей работы, на выставки их тоже не берут. Но все это не трогает Сугано. Неудачи его не страшат. В его душе лишь ярче разгорается желание написать прекрасную картину, дни и ночи он грезит о ней. Живет он вдвоем с матерью. Нынешний их дом в Мусасино построен года три назад по проекту самого Сугано. При доме — роскошная мастерская. Пять лет назад умер его отец, и с тех пор мать во всем послушна сыну. Родина Сугано — Хоккайдо, город Саппоро; говорят, что ему принадлежит там приличный участок земли. Однако три года назад по его требованию госпожа Сугано, передав дела управляющим, продала фамильный дом и, переехав в Токио, стала вести хозяйство сына, сделавшись настоящей матерью художника. Сугано уже двадцать восемь лет, но мать балует его, как ребенка, даже смотреть неловко. Он по-детски капризен и эгоистичен. Дома — ужасный тиран, а стоит выйти за дверь — тут же сникает, становится безвольным и жалким.

Я познакомился с Сугано лет пять назад. Он жил тогда в районе Накано в многоквартирном доме и посещал художественную школу в Уэно. Поскольку я жил в том же доме, мы часто сталкивались с ним в коридоре, причем Сугано почему-то всегда страшно краснел, и на лице его появлялось нелепое выражение — то ли вот-вот заплачет, то ли вот-вот засмеется. При этом он обычно слегка покашливал. Он, верно, считал, что таким образом приветствует меня. Мне он всегда казался слишком нервным. Постепенно мы сдружились, а вскоре пришло известие, что отец его при смерти, и он с телеграммой в руке явился ко мне в поисках сочувствия. Он говорил плаксивым голосом избалованного ребенка, которого выбранили за то, чего он не делал, а я утешал его как мог, убеждая немедленно выехать на родину. Тот случай особенно сблизил нас, и мы не перестали видеться даже после того, как был построен этот прекрасный дом в Мусасино, и он переехал туда с матерью. А через некоторое время я тоже съехал с квартиры в Накано и снял маленький домик в пригороде Митака, неподалеку от Мусасино.

Недавно выдался на редкость погожий день, и я решил пойти в парк Иногасира полюбоваться осенней листвой, но по дороге передумал и зашел к Сугано. Он встретил меня, взволнованный до крайности:

— Как хорошо, что ты пришел. У меня новость — с сегодняшнего дня я работаю с натурщицей.

Я удивился. Будучи человеком патологически стыдливым, Сугано никогда не пользовался услугами натурщиц. Портреты он писал либо с матери, либо с самого себя. Чаще же всего работал над пейзажами и натюрмортами. В Уэно была специальная контора, которая поставляла натурщиц художникам, и Сугано несколько раз порывался обратиться туда, но неизменно возвращался ни с чем, не решаясь даже переступить порог этого заведения. Почему-то ему было ужасно неловко. Не проходя в комнату, я спросил:

— Ты что же, решился наконец?

— Да нет, понимаешь… — Сугано покраснел до слез и стал почему-то заикаться. — Я отправил туда мать. Просил, чтобы она выбрала натурщицу поздоровее, но боюсь, что эта слишком уж полнотела. Вполне вероятно, что с ней у меня ничего не выйдет. И это меня тревожит. Я придумал поставить ее в белом платье под вишней в саду. Понимаешь, мне удалось достать хорошее платье — и я хочу написать ее в позе ренуаровской Лизы. Может, что и получится.

— Что это за «Лиза»?

— Ну, знаешь, — там девушка в белоснежном длинном платье с белым зонтиком в руке стоит, прислонившись к дереву. То ли барышня, то ли дама… Этот шедевр Ренуар создал в двадцативосьмилетнем возрасте — как раз в том году в его творчестве наметился перелом. Мне тоже двадцать восемь. Вот и захотелось помериться силами с Ренуаром. Сейчас натурщица приготовится… А, вот и она. Но как же так? Нет, это невозможно!

Натурщица, тихонько открыв дверь, вышла из мастерской в прихожую. Одного взгляда было довольно, чтобы понять — из замысла Сугано ничего не выйдет. Здоровья у нее действительно было в избытке. Я всегда считал неприличным судачить о женщинах, поэтому скажу лишь о самом общем впечатлении, как ни трудно выразить его словами. Перед нами было нечто вроде рисового колобка, завернутого в белый платок. На щеках женщины играл багровый румянец, дородность превышала все пределы возможного. В таком виде рисовать ее было нельзя.

— Да, немножко толстовата, — шепнул я Сугано, а он, простонав, сказал:

— В кимоно она не казалась такой толстой. Ничего не выйдет — это ясно. Ну просто хоть плачь. Что же, попробуем все-таки выйти в сад…

Мы подошли к вишне. Листьев на ней почти не было, осыпались.

— Стань-ка сюда, пожалуйста. — Видно было, что Сугано совсем пал духом.

— Слушаюсь, — нежнейшим голоском ответила женщина. Вид у нее был на редкость простодушный. Опустив глаза и подобрав подол платья, она стала в указанном месте. Сугано поглядел на нее, и глаза его едва не вылезли из орбит:

— Да ты что — босиком? Ведь я же дал тебе туфли вместе с платьем.

— Они мне немного жмут, и я…

— Не может быть! Просто у тебя слишком большие ноги. Нет, это невозможно! — он почти плакал.

— Я что-нибудь не так сделала? — женщина засмеялась, что было, пожалуй, жестоко по отношению к Сугано.

— Вздор! Вздор! Какая же ты Лиза? Да ты просто таитянка Гогена!

Отчаяние сделало Сугано грубым.

— Главное — освещение. Да подними же голову, черт тебя побери! И прекрати смеяться! Вздор, ах какой вздор! Из всего этого выйдет разве что карикатура!

Мне было жаль обоих — и Сугано, и модель, и, не в силах больше наблюдать эту сцену, я тихонько ушел домой.

Прошло около десяти дней, и вчера, возвращаясь с почты, что возле храма Китидзёдзи, я снова заглянул к Сугано. Помимо всего прочего, мне хотелось узнать, что сталось с натурщицей. Я позвонил у дверей — и вышла… она. Та самая натурщица. На ней был белый фартук.

— Вы? — на минуту я лишился дара речи.

— Да… — только и ответила она и, захихикав, исчезла в комнатах. Вместо нее появилась мать Сугано:

— Ой, а он отправился путешествовать. Настроение у него было в последние дни совсем никуда. Лучше, говорит, буду писать пейзажи. Почему-то такой нервный, такой раздражительный, ну просто ужас.

— Вот оно что… Да, не повезло ему… А она? Почему она здесь? Что, она так и осталась с того самого дня?

— Я решила взять ее к нам в служанки. Такая милая девушка. И мне полегче будет. В наше время такие нечасто попадаются.

— Вот оно что… Значит, вы, матушка, специально ходили в Уэно, чтобы подобрать себе служанку?

— Да нет, нет, что вы… — смеясь, отнекивалась она. — Я очень хотела, чтобы он нарисовал хорошую картину, и решила выбрать самую лучшую натурщицу. Но она так выделялась среди всех, кого мне показали. Так ее стало жалко! И вот слово за слово, расспросила ее о том, кто она и откуда, оказалось — совсем недавно приехала в Токио, кто-то сказал, что быть натурщицей — дело денежное, вот и попала сюда. И что ее ждет? А ведь она дочь рыбака из Босю. «Пусть лучше мой сын потерпит неудачу с картиной, — подумала я, — чем эта девушка потерпит неудачу со своей жизнью». Уж я-то знаю! Писать с нее картину, конечно, нельзя. Но у сына еще все впереди!

Да, художник ты или нет, жизнь — это работа, требующая терпения.

Беги, Мелос!

перевод С. Смолякова

Мелос был в ярости. Его переполняла решимость во что бы то ни стало низвергнуть жестокого тирана. Мелос ничего не понимал в государственных делах. Простой деревенский пастух, он играл на свирели и пас овец — так и проводил свои дни. Но вот к несправедливости Мелос был необычайно чувствителен. Сегодня еще до рассвета он покинул свою деревню, пересек долину, перевалил через горы и пришел в город Сиракузы, лежащий от его деревни на расстоянии 10 ри. У Мелоса не было ни отца, ни матери. И жены у него не было. Жил он вдвоем с младшей сестренкой — застенчивой шестнадцатилетней девушкой, недавно помолвленной с одним добропорядочным пастухом из их деревни. Вот Мелос и пришел в далекий город, чтобы купить сестре свадебный наряд и все необходимое для праздничной пирушки. Сначала он купил все, что нужно, а потом решил прогуляться по главной улице. В Сиракузах работал каменщиком друг детства Селинунт. Мелос собрался навестить его и радовался будущей встрече — они уже давненько не виделись. Неторопливо прогуливаясь, Мелос вдруг поймал себя на мысли: что-то странное случилось с этим городом. Слишком уж было тихо. Солнце уже зашло, и то, что в городе стало темно, было вполне естественно, однако — в чем же дело? — Мелос кожей чувствовал нависшую над городом тоску, и тоска эта никак не связана была с вечерними сумерками. При всей своей беспечности, Мелос все больше и больше тревожился. Встретив по пути группу молодых парней, он спросил их: «Что-нибудь случилось? Я был здесь два года назад, тогда даже ночью распевали песни — так было весело!» Парни отвернулись и прошли мимо, не сказав ни слова. Через некоторое время он встретил старика и на этот раз с нажимом, подчеркивая каждое слово, задал тот же вопрос. Старик не ответил. Тогда Мелос схватил его за грудки, хорошенько встряхнул и спросил еще раз. Старик, оглянувшись по сторонам, прошептал:

— Царь убивает людей.

— Зачем?!

— Верно, в сердце у него злоба — ни у кого нет такой черной души, как у нашего царя.

— И много он людей погубил?

— Много. Сначала зятя, мужа младшей сестры. Потом своего собственного наследника. Затем младшую сестру. Потом — ее сына. После этого — свою жену-царицу. И Алекса, придворного философа.

— Не может быть! Повелитель страны — сумасшедший?!

— Нет, он не изволит быть сумасшедшим. Дело в том, что он никому не верит. В последнее время он подозревает даже своих подданных — стоит зажить кому-то на широкую ногу, как царь приказывает взять в заложники кого-нибудь из его родни. Если тот человек не образумится, заложника распинают на кресте. Сегодня уже шесть человек казнили.

Выслушав старика, Мелос пришел в бешенство.

— Это чудовище, а не правитель! Такой, как он, недостоин жизни!

Мелос был бесхитростным человеком. Как есть, с котомкой за плечами, в которой лежали его покупки, пошел он прямо к царскому дворцу и вошел в ворота. Стражники тут же схватили его, а когда обыскали и нашли за пазухой нож, поднялся страшный шум. Мелоса привели прямо к царю.

— Что ты собирался сделать этим кинжалом? Отвечай! — тихо, но грозно спросил его тиран Дионисий. Лицо его было бледным, лоб рассекала морщина, глубокая, будто прорезанная ножом.

— Я собирался спасти город от рук тирана! — бесстрашно ответил Мелос.

— Что-что ты собирался сделать? — Лицо Дионисия выразило сострадание. — Эти людишки просто безнадежны… Ты и подобные тебе — разве можете вы понять мою одинокую душу?

— Замолчи! — оборвал его разгневанный Мелос. — Сомневаться в людях — это самый низкий порок. Что это за правитель, который не верит в верность своего народа?

— Да ведь это такие, как ты, научили меня тому, что самое правильное — это подозревать всех. На людей нельзя полагаться. Человек по природе своей — воплощенная жадность. Людям верить нельзя, — ворчливо ответил Дионисий и вздохнул. — А ведь я тоже хочу покоя и мира.

— А для чего тебе покой? Для того, чтобы легче было защищать свою власть? — насмешливо спросил Мелос. — Убивать невинных людей — таков твой мир?

— Замолчи, раб! — оборвал его царь, мгновенно вскинув голову. — Языком-то нетрудно молоть всякую наивную чушь! Я вижу людей насквозь, до самых потрохов, всю их подноготную. И когда тебя сейчас распнут, и ты будешь плакать и молить о пощаде — я тебя и слушать не стану!

— Ах, какой умный царь! Можешь гордиться собой! Я готов умереть. И я не буду просить тебя о пощаде. Только вот… — Мелос на мгновение запнулся и опустил голову. — Вот если бы ты согласился оказать мне последнюю услугу и отложить казнь на три дня… Я хочу выдать замуж свою единственную сестру. За эти три дня я сыграю свадьбу в своей деревне, а потом вернусь сюда.

— Глупец! — Дионисий хрипло рассмеялся. — Что за нелепое вранье! Ты говоришь, маленькая птичка вернется назад в клетку?

— Да, я вернусь, — твердо ответил Мелос. — Я умею держать слово. Отпусти меня только на три дня. Меня ждет сестра. Если ты мне не веришь, ладно — в городе живет один каменщик по имени Селинунт. Это мой самый близкий друг. Иди и возьми его в заложники. Я уйду, и если не вернусь сюда на третий день до захода солнца, казни его вместо меня. Прошу тебя, выполни мою просьбу.

Услышав эти слова, царь ухмыльнулся про себя и с жестокой радостью подумал: «Как нагло солгал! Разумеется, он не вернется. Что ж, может быть, сделать вид, что я обманут этим лжецом, и отпустить его на все четыре стороны? Это может оказаться забавным. Очень приятно будет казнить того, кого он оставит вместо себя. Вот почему я не верю людям, скажу я с грустным видом и прикажу распять заложника. Как мне хочется выставить этого лжеца напоказ всем бездельникам, которые называют себя честными людьми!»

— Твое желание услышано. Пусть приведут сюда твою замену. Возвращайся на третий день до захода солнца. Если опоздаешь — обещаю — я казню твоего друга. А тебе советую чуть-чуть опоздать. Тогда я прощу тебе твое преступление!

— Что ты! Что ты говоришь!

— Ха-ха-ха! Если тебе дорога жизнь, постарайся опоздать. Я ведь прекрасно понимаю, что ты задумал!

Мелос топнул ногой от досады. Ему даже отвечать не хотелось.

Друг детства Селинунт ночью был доставлен в царский дворец. Пред лицом тирана Дионисия старые друзья встретились впервые за два года. Мелос подробно рассказал другу обо всех обстоятельствах дела. Селинунт молча кивнул и обнял Мелоса. Старые друзья поняли друг друга без лишних слов. Селинунта связали. Мелос немедленно отправился в путь. Стояло самое начало лета, и все небо было усыпано звездами.

Мелос, не сомкнув глаз, спешил изо всех сил, чтобы как можно быстрее пройти все 10 ри до дома. Когда он, наконец, добрался до деревни, наступило уже утро следующего дня, солнце стояло высоко, и все крестьяне ушли работать в поле. Шестнадцатилетняя сестра Мелоса сегодня пасла овец вместо него. Увидев покачивающегося на ходу, изнемогающего от усталости старшего брата, она удивилась. Потом засыпала его вопросами.

— Ничего особенного, все в порядке, — Мелос постарался изобразить безмятежную улыбку. — У меня в городе остались кое-какие дела, поэтому чуть позже мне нужно будет вернуться обратно. А завтра мы сыграем твою свадьбу. И чем раньше, тем лучше.

У сестры порозовели щеки.

— Ты рада? Я купил тебе красивое платье. А сейчас иди и сообщи соседям — свадьба будет завтра утром.

Мелос, шатаясь, добрел до дома, украсил домашний алтарь, осмотрел место для свадебной трапезы, а потом рухнул на ложе и провалился в такой глубокий сон, что, казалось, и дышать перестал.

Когда он проснулся, был уже вечер. Встав, Мелос сразу же направился в дом жениха. «У меня появились кое-какие дела в городе, поэтому прошу тебя сыграть свадьбу завтра утром», — сказал он жениху. Тот удивился и ответил, что это невозможно — у него еще ничего не готово. Вот наступит сезон сбора винограда… Мелос повысил голос и сказал, что ждать не может— как угодно, но свадьба должна быть завтра утром. Но жених тоже заупрямился — нет и все. Спорили они до самого рассвета, и наконец Мелос кое-как уломал парня.

Свадьбу сыграли в полдень. Когда молодые принесли клятву богам-покровителям, небо вдруг затянула черная туча, стал накрапывать дождь, и наконец хлынуло как из ведра. Гости сперва смутились, посчитав это дурной приметой, но потом оживились вновь и, сидя в жаре и духоте тесной хижины, весело пели, хлопая в ладоши. Было так весело, что счастливый Мелос даже забыл на короткое время о своем договоре с царем. Свадебный пир продолжился за полночь и становился все веселее и веселее, гости и думать забыли о ненастье. «Я бы хотел всю свою жизнь вот так вот сидеть здесь, — думал Мелос. — Да, я бы всю свою жизнь хотел прожить с этими добрыми людьми — но сейчас нет ни меня, ни моих желаний. Есть только дело, которое мне не хочется делать». Усилием воли взяв себя в руки, Мелос решил, наконец, что пора отправляться в путь. До завтрашнего захода солнца оставалось еще достаточно времени. «Сейчас вздремну немного, а потом сразу же в дорогу, — подумал Мелос. — За это время и дождь поутихнет». Ему так хотелось еще хоть немного побыть здесь, в своем доме. Что ж, случается, что даже герои, подобные Мелосу, проявляют малодушие.

Он подошел к захмелевшей от счастья невесте.

— Поздравляю тебя, сестренка. Я очень устал и хочу немного вздремнуть. Как только проснусь, сразу же отправлюсь в город — там у меня очень важное дело. Даже если я не вернусь, не грусти обо мне — ведь у тебя теперь есть любящий муж. Знай, сестра, — для твоего брата самое отвратительное — это ложь и недоверие. Ничего не скрывай от своего мужа. Это самое главное, что я хочу сказать тебе. И… может быть, твой брат — великий человек, гордись этим!

Сестра кивнула — вид у нее был такой, будто мысли ее витали далеко отсюда.

Потом Мелос положил руку на плечо жениху.

— Ни ты, ни я не нажили много добра. Если и есть в моем доме что-нибудь ценное, так это моя сестра и стадо овец. Кроме этого, нет ничего. Теперь все принадлежит тебе. И еще — гордись, что ты стал младшим братом Мелоса.

Молодой муж смутился и почесал в затылке. Мелос улыбнулся, поклонился гостям, а потом залез в тесный овечий хлев и провалился в сон, глубокий как смерть.

Когда Мелос проснулся, на дворе уже рассвело. Он вскочил на ноги. «О боги, я проспал! А, нет, все в порядке — если я отправлюсь прямо сейчас, у меня будет достаточно времени, чтобы поспеть в срок. Сегодня я во что бы то ни стало должен доказать царю, что людям присуща верность! А потом с улыбкой взойду на крест». Он не торопясь оделся. На улице моросил дождь. Ну, вот сборы закончены. Мелос несколько раз сильно взмахнул руками, выбежал из дома и помчался вперед, как стрела.

«Сегодня я умру. Я бегу, чтобы умереть. Бегу, чтобы спасти друга, оставленного мной в заложниках. Бегу, чтобы разрушить коварные замыслы тирана. Я должен бежать. И я буду убит. Прощай, родимый край!» Несчастный молодой Мелос! Несколько раз он чуть было не остановился, но каждый раз, подгоняя себя громким «А ну, давай, давай!», ругаясь, на чем свет стоит, заставлял себя бежать дальше. Когда Мелос, обогнув поле и проломившись сквозь густые заросли, добежал до соседней деревни, дождь кончился, солнце поднялось высоко, и стало жарко. Он отер пот со лба и подумал: «Ну и ладно, я уже далеко от деревни, поэтому не так тяжело расставаться с родными местами. Сестренка с мужем — хорошая пара, можно не беспокоиться за их будущее. Просто надо идти во дворец к царю — и все! И не обязательно так торопиться. Можно идти и помедленнее». К Мелосу вернулась былая беспечность, и он приятным голосом запел свою любимую песенку. Так, не спеша, прошел он два, потом три ри, и одолев, наконец, половину пути, вдруг остановился как вкопанный. Перед ним бурлила стихия.

Что случилось с этой рекой?! Разлившиеся из-за вчерашнего ливня горные ручьи соединились внизу в стремительный мутный поток и с неистовой силой одним ударом снесли мост — гpoxoчущая бешеная стремнина легко, как травинки, раскачивала сваи. Мелос остолбенел. Потом, придя в себя, осмотрелся и изо всех сил стал кричать, призывая на помощь, но лодки все были сорваны с якорей и унесены волнами, так что помощи он не дождался. Поток вздувался все сильнее и сильнее и стал уже похож на море. Мелос, встав на колени и воздев руки к небу, с плачем вознес молитву Зевсу: «О, Громовержец! Прошу тебя, успокой поскорей этот бешеный поток! Времени остается все меньше и меньше. Солнце уже в самом зените. Если я не приду в город до того, как оно зайдет, из-за меня умрет мой лучший друг!»

Бурный поток, словно глумясь над ним, бесновался все сильнее и сильнее. Волны пожирали друг друга, свивались жгутами, вздувались — а время таяло с каждой минутой. И тогда Мелос решился. Ничего не оставалось, как только переплыть эту реку. «Эй, боги! Сейчас я вам покажу, какова сила любви и верности, которую не сможет одолеть даже этот поток!» Он прыгнул в стремнину и начал отчаянную борьбу с бешеными волнами, бьющимися, словно сотня гигантских змей. Собрав в руках все свои силы, Мелос легко рассекал водовороты, которые норовили засосать его в пучину, преодолевал течение, которое пыталось оттащить его от берега? — и боги, глядя на это дитя человеческое, с безрассудной отвагой прорывающееся сквозь бурный поток, наконец, сжалились над ним. О счастье! — Несмотря на то, что его сносило течение, Мелос ухитрился ухватиться за дерево, подмытое волнами. «Слава богам!» Выбравшись на сушу, Мелос встряхнулся, как лошадь, и тут же снова помчался вперед — нельзя было терять ни минуты. Солнце уже начало клониться к западу. Теперь Мелос, тяжело дыша, карабкался в гору, взобрался на перевал и только успел немного отдышаться, как вдруг, будто из-под земли выросли перед ним разбойники.

— А ну, стой!

— Что вам надо? Я должен быть в царском дворце до захода солнца. Пустите!

— Э, нет. Так дело не пойдет. Сначала отдавай все, что у тебя есть, а уж потом можешь идти!

— А у меня ничего нет, кроме моей жизни. Да и ее я сегодня отдам царю!

— Она-то нам и нужна!

— А, так вы устроили мне засаду но приказу тирана!

Не говоря ни слова, разбойники разом взмахнули дубинками. Мелос, легко увернувшись, как птица подлетел к ближайшему разбойнику, выхватил у него дубину и с криком «Жаль вас, но сами напросились!»— мощным ударом уложил сразу троих из нападавших. Воспользовавшись тем, что остальные в страхе отступили, Мелос бросился бежать вниз по склону. Он, ни разу не остановившись, скатился к подножью горы, и тут на него навалилась усталость. Над головой вовсю палило горячее полуденное солнце, и Мелос, у которого уже не раз темнело в глазах, хоть и уговаривал себя двигаться дальше, но, сделав еще два-три шага, упал на колени и подняться уже не мог. Он поглядел на небо и горько заплакал. «Эй, Мелос, переплывший бурный поток, побивший трех разбойников, быстрый, как птица, Мелос, преодолевший столько препятствий на своем пути! Настоящий герой Мелос! Стыдись — тебя одолела усталость! Любимый друг должен будет умереть только потому, что поверил тебе. Поистине, ты играешь на руку вероломному тирану!» — ругал себя Мелос, но силы его были исчерпаны — сейчас он не смог бы обогнать и гусеницу. Он упал в траву у обочины дороги. Когда силы человека истощены, дух его тоже ослабевает. Бессилие, когда все уже безразлично, овладело Мелосом, недостойная героя жалость к себе уже свила гнездо в глубине его души. «Я не хотел нарушить клятву. Боги свидетели — я изо всех сил старался успеть. Я бежал, пока мог. Я не обманщик! О, если б я только мог разорвать свою грудь, чтобы все вы увидели мое алое сердце. Сердце, которое бьется только силой любви и верности! Сейчас, в самый важный момент мое тело и душа обессилены. Я самый несчастный человек на свете! Надо мной будут смеяться, меня будут презирать. И весь мой род будет покрыт позором. Я обманул своего друга. Не довести до конца начатое — все равно, что и не начинать. Эх, уже все равно. Такова, видно, моя судьба. Селинунт! Прости! Ты всегда мне верил. И я никогда тебя не обманывал. Поистине, мы были добрыми друзьями. Ни разу темная туча недоверия не поселялась в наших душах. Наверное, и сейчас ты спокойно ждешь меня. Да, ждешь! Спасибо, Селинунт! Да, ты всегда верил мне. Невыносимо думать об этом, потому что доверие между друзьями — истинная драгоценность, которой нужно гордиться! Селинунт, я бежал! Я не хотел обманывать тебя! Верь мне! Я спешил, очень спешил — и вот добрался сюда. Я пересек бурный поток. Я одолел разбойников. Ускользнув от них, я одним духом преодолел горный перевал. Я сделал это! A-а, нет, не надейся на меня больше! Забудь обо мне! Будь что будет, мне уже все равно. Я побежден. Я тряпка. Смейтесь надо мной! Царь шепнул мне на ухо: „Опоздай немного“. Если я опоздаю, он казнит заложника, а меня помилует — так он обещал. Я ненавижу царскую подлость. Но сейчас я делаю именно то, что хотелось бы царю. Я наверняка опоздаю. Тиран решит, что был прав, и, посмеявшись, отпустит меня на свободу. Если такое случится, для меня это будет горше смерти. Я на веки вечные останусь предателем в сердцах людей. На земле нет ничего позорнее предательства. Селинунт! Я тоже умру! Позволь мне умереть вместе с тобой! Ты ведь веришь мне! Впрочем, нет, а может быть, это лишь моя гордыня? Может быть, лучше стать бесчестным человеком, зато жить долго? У меня в деревне дом. И овцы есть. Сестра с зятем уж наверно не прогонят меня. А справедливость, верность, любовь, если подумать — такая чепуха! Убив человека, самому остаться в живых — разве не таковы людские законы? A-а, так или иначе — все это чушь! Я мерзкий предатель, да. А раз так, лучше соблюдать собственную выгоду. Пропади все пропадом!»— и Мелос, раскинув руки и ноги, впал в дрему.

И тут вдруг слух его уловил нежное журчание. Приподняв голову, Мелос затаил дыхание и прислушался. Вода струилась прямо у его ног. Мелос, шатаясь, встал и увидел, что из расщелины в скале непрерывной струей, что-то тихонько нашептывая, пробивается чистый родник. Словно притянутый им, Мелос встал на колени и, зачерпнув воду ладонями, сделал глоток, выдохнул воздух, и вдруг почувствовал, что очнулся ото сна. «Я могу идти, я должен идти!» Вместе с силами, вливающимися в его тело, родилась и надежда. Надежда выполнить свой долг Надежда спасти свою честь ценой собственной смерти. Заходящее солнце бросало красные лучи на листья деревьев, и они сверкали, будто охваченные пламенем. До захода еще оставалось время. «Есть на свете человек, который ждет меня. Есть человек, который спокойно ждет меня, не сомневаясь, что я приду. Он верит мне. Теперь мне все равно, что станет со мной. После смерти поздно уже извиняться и болтать о всяких там добрых делах. Я должен отплатить за доверие. И это теперь моя единственная цель. Беги, Мелос!»

«Мне верят. Мне верят! То, что со мной недавно случилось, то дьявольское нашептывание — все сон. Дурной сон! Забудь! Всегда, когда тело устает, начинают вдруг сниться кошмары. Тебе нечего стыдиться, Мелос! Несмотря ни на что, ты настоящий герой. Разве ты не заставил себя встать и бежать снова? Как здорово! Я смогу умереть, как честный воин! Солнце, солнце садится! Все ниже и ниже! О, Зевс, подожди! Я всю жизнь был честным человеком. Позволь же мне и умереть честно!»

Сметая с пути встречных, как камень, выпущенный из пращи, мчался по дороге Мелос, подобный черному вихрю. Он изумлял крестьян, собравшихся в поре перекусить, проносясь прямо сквозь их застолье, расшвыривал пинками собак, перепрыгивал через ручьи и мчался в десять раз быстрее клонящегося к западу солнца. Пробегая мимо группы путников, он краем уха уловил обрывок зловещего разговора: «Сейчас как раз распинают того беднягу…» — «Нет! Я ведь бегу ради него! Его нельзя казнить! Спеши, Мелос! Ты не должен опоздать. Эх, хорошо бы сейчас призвать на помощь какие-нибудь добрые силы. Например, бога ветра— сгодился бы кто угодно!» Мелос уже скинул почти всю свою одежду. Дыхание его пресекалось, из рта брызгала кровь. А, вот они! Там, вдалеке, показались, наконец, крепостные башни Сиракуз. Они ярко сверкали в лучах заходящего солнца.

«Эй, господин Мелос!» — послышался долетевший с ветром чей-то голос, похожий на стон.

«Кто это?» — на бегу откликнулся Мелос.

«Это я, Филострат, ученик вашего друга Селинунта», — послышалось позади. Молодой каменщик нагонял его.

«Уже поздно. Все напрасно. Остановитесь. Вы уже не сможете помочь вашему другу».

«Нет, солнце еще не зашло!»

«Сейчас мой учитель умирает. Вы опоздали. Эх, если бы хоть чуть-чуть, хоть немножко пораньше!»

«Нет, солнце еще не зашло!» Душа Мелоса разрывалась. Он неотрывно следил за большим багровым диском вечернего солнца. Только бежать — ничего, кроме бега!

«Остановитесь. Стойте! Сохраните хоть вашу жизнь. Учитель верил вам. Когда его привели на площадь, он был спокоен. Царь жестоко насмехался над ним, но учитель отвечал ему только одно: „Мелос придет“ — вот как сильно он верил вам».

«Потому-то я должен бежать! Если в меня так верят— я должен бежать! Успею я, или не успею — уже не важно. Умру я или останусь жить — теперь и это уже не важно. Я бегу потому, что есть что-то гораздо более важное и грозное, чем все эти мелочи. Беги за мной, Филострат!»

«Вы, наверно, сошли с ума? Ну, что ж, тоща бегите, бегите изо всех сил! Чудеса случаются — может, вы и успеете! Бегите!»

И в самом деле — солнце еще не зашло. Мелос бежал, тратя последние силы — силы смерти. Голова его была пуста — он ни о чем не думал. Что-то неизвестное и могучее несло его вперед. И вот, когда солнце, дрожа, опускалось за горизонт, когда последние лучи тонкой его кромки почти уже исчезли, Мелос, подобно урагану, ворвался на площадь. Он успел.

«Стойте! Этого человека нельзя казнить! Мелос вернулся! Как договаривались — я вернулся!» Ему казалось, что он кричит во весь голос, но горло так пересохло, что изо рта вырывался лишь хриплый шепот. Собравшаяся на месте казни толпа не заметила его появления. Уже был воздвигнут столб с перекладиной, и на нем, скрученный веревками, тихо висел Селинунт. Узрев эту картину, Мелос, собрав воедино остаток мужества, принялся проталкиваться сквозь толпу, как недавно еще рассекал мутный поток, изо всех сил крича хриплым сорванным голосом: «Палач! Вот я! Тот, кто должен быть казнен, — я, Мелос! Это я оставил его в заложниках — я, Мелос, я здесь!» Он вскарабкался к основанию креста и обхватил руками ноги друга. Люди зашумели, а потом толпа завопила, как один человек: «Ура, Мелос! Помиловать его!» Тут же развязали веревки.

«Селинунт! — плача сказал Мелос. — Ударь меня. Ударь меня изо всех сил! Пока я шел сюда, мне один только раз приснился страшный сон. Если не ударишь, у меня даже не будет права обнять тебя». Селинунт кивнул, будто заранее знал, что Мелос попросит об этом, и ударил его по правой щеке — да так, что звук пощечины разнесся по всей площади. Ударив, он улыбнулся и сказал: «Мелос, ударь и ты меня. Ударь меня так же звонко, как и я тебя. За эти три дня я только один раз на мгновение усомнился в тебе. Усомнился первый раз в жизни. Если ты не ударишь меня, я не смогу обнять тебя». Мелос размахнулся и с силой ударил Селинунта. «Спасибо, друг», — сказали они одновременно, обнялись и заплакали от счастья.

И тут послышался скрипучий голос. Из-за толпы пристально наблюдал за друзьями тиран Дионисий. Он тихо подошел к ним и, порозовев лицом, сказал так:

— Что ж, вы добились своего. Вы победили. Оказывается, честность — не простая химера. Нельзя ли и мне войти в вашу компанию? Выслушайте мою просьбу — я хочу стать вашим другом.

Толпа разразилась радостными криками: «Слава, слава царю!»

Какая-то маленькая девочка подала Мелосу красный плащ. Селинунт объяснил, в чем дело:

— Мелос, ты же совсем голый. Поскорее накинь на себя этот плащ. Эта милая девочка пожалела тебя, она не смогла вынести, что все на тебя глазеют!

Великий герой залился краской до самых ушей.

Восемь видов Токио

(Тому, кто попал в беду)

перевод А. Вериной

Богом забытая горная деревушка на юге полуострова Идзу, в которой ничего примечательного и нет, кроме горячих источников. Домов на тридцать, кажется. Мне показалось, что здесь можно недорого прожить — только потому я и выбрал это заброшенное место. Дело было 3 июля 1930 года. Тогда и у меня водились кое-какие деньжата, хоть и небольшие. Но вот будущее было покрыто мраком. Не исключено даже, что я совсем не смогу писать. А если так, то через два месяца я стану таким же нищим, каким был. Конечно, денег у меня было — раз, два и обчелся, но за последние десять лет я ни разу не чувствовал себя таким богатым.

Я поселился в Токио весной 1930 года. В то время я уже жил вместе с женщиной по имени X. Мы ежемесячно получали достаточно денег из дома от моею старшего брата, но вели себя глупо и, постоянно упрекая друг друга в роскошестве, к концу месяца вынуждены были одну-две вещи нести в ломбард. В конце концов, на шестом году совместной жизни мы с X. расстались. У меня остались матрас, стол, электрическая лампа и дорожный сундук. И что самое неприятное — большая сумма долгов. Спустя два года я женился самым тривиальным образом, сосватанный одним старшим товарищем. Еще через два года я впервые вздохнул свободно. Худо-бедно, но моих литературных сборников уже было напечатано около десятка. Мне стало казаться, что надо просто побольше писать, даже если нет заказов от издателей, две вещи из трех всегда удастся пристроить. Отныне мне предстояло выполнять настоящую взрослую работу без всяких там поблажек. И я буду писать только то, что хочу.

Каким бы ничтожным и непостоянным ни был мой достаток, я все равно был рад. По крайней мере, еще месяц могу не беспокоиться о деньгах, писать то, что мне нравится. Трудно было в это поверить. В смятении чувств, не находя себе места, охваченный то восторгом, то беспокойством, я был не в состоянии даже взяться за работу.

Восемь видов Токио… Я хотел когда-нибудь попытаться не торопясь, тщательно написать этот рассказ. Написать так, чтобы десять лет, прожитые мною в Токио, отразились бы в пейзажах, соответствующих определенным моментам жизни. Сейчас мне тридцать два. По японским понятиям это значит, что ты уже достиг средних лет. Да и я сам, как это ни грустно, вполне с этим согласен, учитывая, как я изменился физически и по темпераменту. Лучше этого не забывать. Все, весна твоей жизни кончилась, теперь ты уже степенный тридцатилетний мужчина. Восемь видов Токио… Я хотел написать это произведение беспристрастно, никому не пытаясь угодить, хотел, чтобы оно стало прощанием с моей молодостью.

«Вот и он постепенно стал обывателем» — такие глупые пересуды витают в воздухе и потихоньку достигают моих ушей. И каждый раз я им твердо отвечаю про себя: «Я всегда был обывателем. Вы, видимо, этого не заметили. Все наоборот». Когда я решил посвятить жизнь литературе, глупые люди посчитали, что со мной будет легко иметь дело. А я только посмеиваюсь. Вечная молодость — это удел актеров. В литературе этого нет.

Восемь видов Токио. Я решил, что именно сейчас, в нынешний период времени, необходимо это написать. Сейчас я не связан никакими обязательствами по работе. Есть запас денег больше ста йен. Не время сейчас растерянно слоняться по комнате, попусту вздыхая то от восторга, то от беспокойства. Я должен карабкаться наверх. Купив большую карту Токио, я сел на поезд, идущий в Маибара.

Я постоянно твердил самому себе: «Я еду не развлекаться. Я еду, чтобы с полной самоотдачей создавать величественный памятник своей жизни». В Атами я пересел на поезд, идущий в Ито, в Ито сел на автобус до Симоды. Затем три часа трясся в автобусе, двигаясь на юг вдоль восточного побережья острова Идзу, и, наконец, вышел в этой жалкой горной деревушке, всего в тридцать дворов. Я думал, здесь вряд ли берут за постой больше трех йен в день. В деревне было четыре маленьких гостиницы, убогость которых едва не повергала в тоску. Я выбрал гостиницу Ф. Мне показалось, что, несмотря на все ее убожество, она все-таки несколько получше остальных. Вульгарная, невоспитанная горничная провела меня на второй этаж и показала комнату, увидев которую я, в мои-то годы, чуть не расплакался. Мне припомнилась комнатушка, которую я три года назад снимал в одном пансионе в Огикубо. Пансион располагался в Огикубо, но был самого низкого пошиба. Однако нынешняя каморка рядом с кладовкой для белья казалась еще дешевле и безрадостней.

— А нет ли другой комнаты?

— Нет. Зато здесь ведь прохладно.

— Да?

Мне показалось, что меня обманывают. Может, я плохо одет.

— Есть комнаты по 3 йены 50 сэнов и по 4 йены. Обед оплачивается отдельно. Так какую вам?

— Пусть будет 3 йены 50 сэнов. Когда захочу есть, скажу. Я сюда приехал только на 10 дней, позаниматься.

— Подождите, пожалуйста.

Горничная ушла и через некоторое время вернулась обратно.

— У нас так заведено, что если кто останавливается надолго, то он должен заплатить вперед.

— Ах, вот как!? И сколько же я должен заплатить?

— Да хоть сколько… — запнулась она.

— Вот Вам 50 йен.

— Хорошо.

Я выложил на стол денежные купюры. Терпение мое лопнуло.

— Вот. Держите все. Здесь 90 йен.

В кошельке остались только деньги на сигареты. И как это меня сюда занесло?

— Благодарю Вас, — женщина ушла.

Я не имею права злиться — внушал я себе, — мне нужно выполнить важную работу. В моем нынешнем положении вряд ли можно рассчитывать на что-то лучшее. Я достал из чемодана ручку, чернила, бумагу.

Впервые за десять лет немного разбогател, и вот вам, пожалуйста. Впрочем, все эти трудности — неотъемлемая часть моей жизни — сказал я себе, и, сделав над собой усилие, не медля приступил к работе.

Я приехал не развлекаться. Я приехал работать. В этот вечер при тусклом свете лампы я развернул на весь стол большую карту Токио.

Да… Столько лет уже я не держал в руках такой вот полной карты Токио… Десять лет назад, впервые поселившись в столице, я стеснялся купить эту карту, боялся, не засмеют ли меня, мол, вот, деревенщина, и, наконец-то решившись, с вызовом, паясничая, купил ее и, засунув за пазуху, развязной походкой возвратился в пансион. Вечером, запершись, тайком развернул эту карту. Она была очень красивая — красная, зеленая, желтая… Затаив дыхание, я погрузился в нее. Сумидагава… Асакуса… Усигомэ… Акасака… Ну, все есть. Захотел где-нибудь побывать — пожалуйста, когда угодно. Мне даже показалось, что я созерцаю чудо.

Когда я смотрю на это изображение всего Токио, похожее на тутовый лист, изъеденный шелкопрядом, то всегда представляю людей, живущих в этом городе, разные сцены из их жизни. Со всей Японии люди потоком устремляются сюда, на эту ничем не примечательную равнину, обливаясь потом и отталкивая друг друга, борются за каждую пядь земли, радуются, горюют, завидуют друг другу, враждуют, женщины зовут мужчин, а мужчины просто бродят, ошалевшие. Вдруг, безо всякой связи, мне вспомнилась горестная строка из повести «Мореное дерево»[77]: «Что такое любовь? Любовь — это когда мечтают о прекрасном, а делают грязное дело». Впрочем, эти слова прямого отношения к Токио не имеют.

Тоцука. Здесь я жил в самом начале. Мой старший брат один снимал здесь целый дом и учился скульптуре. В 1930 году я окончил лицей в городе Хиросаки и поступил в Токийский Университет на отделение французской филологии. Намеревался слушать лекции по французской литературе, хотя ни бельмеса не понимал. Я был такой ленивый почитатель преподавателя Тацу-но Ютака[78]. Я снимал заднюю комнату в пансионе в трех кварталах от дома брата. Хотя мы и родные братья, но, живя под одной крышей, наверняка стесняли бы друг друга. Вслух мы об этом не говорили, но пришли к молчаливому соглашению, что жить вместе будет неудобно обоим, и решили поселиться в трех кварталах друг от друга, хотя и на одной улице. Через три месяца брат заболел и умер. Ему было 27 лет. После его смерти я так и остался жить в Тоцука. Со второго семестра я почти не ходил в университет. Я спокойно помогал подпольщикам, которых все так боя гея. Сблизился, не без брезгливости, с литераторами, писавшими весьма напыщенные произведения, которые они хвастливо именовали частью общего дела. В то время я был самым настоящим политиком. Осенью того года из деревни ко мне приехала женщина. Я вызвал ее. Это — X. Я познакомился с ней ранней осенью того года, когда поступил в лицей, мы с ней весело проводили время в течение трех лет. Она — грубая гейша. Я снял ей комнату на улице Хигаси Комагата в районе Хондзё. На втором этаже над лавкой плотника. Физической близости у нас до этого времени никогда не было. Из-за этой женщины из деревни приехал мой старший брат.

Потерявшие семь лет назад отца братья встретились в темной плохонькой комнатушке в Тоцука. Старший проливал слезы, пораженный тем, как резко изменился, как ожесточился младший. Я решил отпустить X. с братом при непременном условии, что мне позволят на ней жениться. При этом старший брат, несомненно, страдал куда больше меня, самонадеянного глупца. Накануне ее отъезда я впервые ее обнял.

Брат сразу же увез ее в деревню. Она все время была рассеянна. От нее пришло письмо, выдержанное в сухом, деловом тоне, что она, мол, благополучно добралась, и больше не было никаких вестей. Видимо, она была совершенно спокойна. Мне показалось это обидным. «Я тут борюсь изо всех сил, — думал я, — взбудоражил всех родственников, причиняю матери адские мучения. А ты, проявляя какое-то тупое самодовольство, умыла руки — это безобразие. Ты должна мне каждый день письма писать! Вот так-то ты ко мне относишься!» Но X. — не из тех, кто любит писать письма. Я был в отчаянии. Погрузился в деятельность, о которой уже говорил, и с раннего утра до позднего вечера был по горло ею занят. Если люди меня просили, я никогда не отказывался. Понемногу стало понятно, что мои возможности далеко не безграничны. Я пришел в еще большее отчаяние.

Я понравился женщине из бара на задворках Гиндзы. У каждого человека хоть раз в жизни бывает период, когда он всем нравится. Такой вот период полной распущенности. Я пригласил эту женщину, и мы вместе поехали на море в Камакуру. Я считал, что когда ты потерпел крах, самое время умереть. На своей безбожной работе я тоже терпел неудачу за неудачей. Я взвалил на себя эту работу, которая даже физически была мне не по силам только потому, что не хотел прослыть трусом. X., она всегда думает только о собственном благополучии. Ты — не женщина. Ты не хотела знать о моих страданиях, вот и получай! Так тебе и надо! Самые тяжелые мучения мне причинил разрыв с родственниками. Сознание того, что из-за истории с X. от меня отвернулись и мать, и младший брат, и тетя, послужило главной и непосредственной причиной моей попытки утопиться. Женщина погибла, а я выжил. Я уже много раз писал о погибшей. Это — черное пятно на всей моей жизни. Меня посадили в тюрьму. Провели расследование, но до суда не дошло. Дело было в конце 1930 года. Старшие братья были добры к младшему, так и не сумевшему умереть.

Старший брат добился освобождения X. от ремесла гейши и в феврале следующего года отправил ее ко мне. Он у меня всегда педантично исполняет обещания. X. заявилась с самым беззаботным видом. Мы сняли 30-йеновую квартиру в Готанда, рядом с бывшей резиденцией князей Симадзу. X. усердно трудилась. Мне было 23 года, ей — 20.

Готанда — это время моих глупостей. Я был совершенно безволен. Мне совсем не хотелось начинать все с начала. Я жил, постоянно подлаживаясь под друзей, от случая к случаю посещавших меня. Своего позорного прошлого я не то что не стыдился, а даже тайно гордился им. В то время я был наглым молодым идиотом. В университет я по-прежнему почти не ходил. Я не любил утруждать себя и жил, равнодушно взирая на X. Дурак дураком! Не делал ничегошеньки. Кое-как снова стал заниматься той самой деятельностью, о которой уже говорил. Но без прежнего энтузиазма. Праздный нигилизм. Вот таким я был, когда впервые поселился на одной из токийских улочек.

Летом того года я переехал. Канда — Добогё. Затем, поздней осенью — Канда — Идзумитё. Ранней весной следующего года — Ёдобаси — Касиваги. Тут не о чем рассказывать.

Взяв псевдоним «Сюриндо», увлекся хайку. Старею. Из-за своего участия в подпольной деятельности дважды попадал в тюрьму. Когда выходил из тюрьмы, по приказу товарищей переезжал в другое место. Никакого восторга, никакого отвращения. Полное безволие — если для общего блага, что ж, пожалуйста.

Вдвоем с X. мы рассеянно и праздно проводили день за днем, как первобытные мужчина и женщина. X. была весьма жизнерадостна. Два-три раза в день осыпала меня грязной бранью, а потом, как ни в чем не бывало, бралась за английский. Я составил для нее расписание и заставлял ее заниматься. Но, вообще-то, запоминала она плохо. Кое-как научившись читать латинские буквы, в какой-то момент это дело забросила.

Писать письма она не умела. Да и не любила. Черновики для нее писал я. Ей нравилось изображать из себя старшую сестру. Даже когда меня забирали в полицию, это ее не слишком расстраивало. Иногда она даже радовалась, считая, что я терплю за правое дело. Доботё, Идзумитё, Касиваги — тогда мне было 24.

Поздней весной того же года мне опять пришлось менять место жительства. Почувствовав, что вскоре меня вновь вызовут в полицию, я сбежал. На этот раз мое положение было достаточно серьезным. Наврав что-то несусветное старшему брату, я получил от него разом двухмесячное денежное содержание и удрал из Касиваги. Домашний скарб, разделив понемногу, оставил у разных друзей и, взяв с собой лишь самое необходимое, переехал в район Нихонбаси, сняв довольно большую комнату на втором этаже у лесоторговца на улице Хатёбори.

Я стал уроженцем Хоккайдо по имени Отиаи Кадзуо. Разумеется, тосковал. Я берег деньги, которые у меня были. «Как-нибудь образуется» — такими беспомощными мыслями я отмахивался от своей тревоги. Я не думал о будущем. Я ничего не мог. Изредка шел в университет и долго молча валялся на лужайке перед аудиторией. В один прекрасный день я услышал очень неприятную новость от одного студента экономического факультета — моего однокашника по лицею. Было такое чувство, будто я ошпарился. Не может быть! Студента, который мне об этом рассказал, я возненавидел. Надо спросить у X., и все разъяснится, решил я. Поспешно вернулся к себе на второй этаж в Хатёбори, но никак не мог заговорить о том, что меня волновало. Был вечер, начало лета. Западное солнце светило в комнату, и было жарко. Я попросил X. купить мне бутылку пива «Орага». Бутылка пива «Орага» тогда стоила 25 сэнов. Выпив ее, я попросил еще одну, но X. накричала на меня. Это помогло мне решиться. И нарочито безразличным тоном я рассказал X. о том, что сегодня услышал от студента. «Вот дурья башка!»— сказала X., как говорят у нас в деревне, и сердито нахмурилась. Потом тихо продолжила свое шитье. Тяжелый осадок, оставшийся в душе после того разговора, развеялся. Я верил X.

В тот вечер я прочитал одну дурную книгу. «Исповедь» Руссо. Когда я дошел до описания того, сколько горя хлебнул Руссо из-за прошлого своей жены, мне стало невыносимо. Я перестал верить X. Тем вечером я вынудил ее все рассказать. Студент сказал мне правду. На деле оказалось еще ужаснее. У меня возникло ощущение, что если докапываться до истины, конца и края этому не будет. И я остановился.

Я не имею права кого-либо осуждать в подобной ситуации. Сам хорош. Достаточно вспомнить хотя бы о той истории в Камакура. Но в тот вечер я был вне себя. Спохватился, что до того дня берег X., если можно так выразиться, как зеницу ока, и гордился ею. Жил для нее. Я все время думал, что спас ее, помог ей сохранить чистоту. Я простодушно соглашался со всем, что она мне говорила, отважно верил ей на слово. Я и друзьям с гордостью об этом рассказывал. Мол, X. такая стойкая, ей удалось сохранить себя до того, как она попала ко мне. Меня просто распирало от радости. Глупый мальчишка! Я не знал, что такое женщины. Я и не подумал возненавидеть ее за обман. Признавшись, она показалась мне еще более привлекательной. Хотелось погладить ее по спине. Мне было просто досадно. Потом стало противно. Взял бы дубину и обрушил ее на свою жизнь. Короче говоря, мне стало невыносимо. И я явился с повинной.

Прокурорская проверка уже почти закончилась, и я, оставшись живым, снова шагал по улицам Токио. Возвращаться мне было некуда, кроме комнаты X. И я поспешил к ней. Грустное воссоединение. Криво улыбаясь, мы пожали друг другу руки. Уехав из Хатёбори, перебрались в район Сиба, на улицу Сиро-ганэ. Мы снимали комнату во флигеле пустующего дома. Старшие братья хоть и возмущались, но потихоньку присылали мне из дома деньги. X. была бодра, как ни в чем не бывало. Но я стал понемногу прозревать и осознал, каким был дураком. Я написал предсмертное произведение. «Воспоминания» — на сто страниц. Оно стало моей первой пробой пера. Я хотел записать, ничего не приукрашивая, все дурное, что сделал, начиная с детских лет. Была осень двадцать четвертого года моей жизни. Сидя в своей комнате и разглядывая густо заросший травой большой заброшенный сад, я заметно утрачивал веселье. Я опять хотел умереть. Вы скажете, это все аффектация. Пусть аффектация. Я был тщеславен. Я все-таки считал человеческую жизнь драмой. Или нет, драму — человеческой жизнью. А сейчас я уже никому не нужен. И моя единственная X. тоже запачкана чужими руками. Нет ничего, что бы вдохновляло жить дальше. И я, последний из вымирающею племени глупцов, решил умереть. Я твердо намеревался добросовестно сыграть роль, которую уготовило мне время. Такую тягостную, низкую роль — всегда оказываться неудачником.

Но человеческая жизнь — не драма. Никто не знает, что будет во втором акте. Есть, правда, люди, которые выходят на сцену в роли «умирающего», но так до конца и не сходят со сцены. Я полагал написать совсем короткое предсмертное послание и чистосердечно рассказал о своем детстве — мол, жил на свете такой вот испорченный ребенок, — о своем отрочестве, но написанное мною неожиданно сильне1шшм образом захватило меня, и во тьме, меня окружавшей, забрезжил слабый свет. Я не смог умереть. Одних «Воспоминаний» мне показалось недостаточно. В самом деле, я ведь описал только часть. А я хочу описать все. Хочу выложить всю правду о своей жизни до сегодняшнего дня. Рассказать и о том, и об этом. Оказалось, существует очень много такого, о чем хочется написать. Начал с тот, что случилось в Камакура. Никуда не годится. Что-то где-то не так. Написав одно произведение, не почувствовал себя удовлетворенным. Перевел дух и взялся за другое. Никак не мог поставить точку, все писал и писал, соединяя написанное запятыми. Этот демон, манящий в бессмертие, мало-помалу начинал мною овладевать. Вот я и размахивал своим комариным топориком.

Мне исполнилось 25. 1933 год. В марте мне предстояло закончить университет. Куда там закончить, я и на экзаменах даже ни разу не был. Дома этого не знают. Они, видимо, считают, что я, по крайней мере, отучусь в университете и тем самым искуплю свои прежние выходки. Надеялись, что у меня хватит совести хотя бы на это.

А я их надежд совсем не оправдывал. У меня нет никакого желания заканчивать университет. Обманывать тех, кто тебе верит, это — ад, с ума можно сойти. Я жил в этом аду в течение двух лет. «В следующем году обязательно закончу, пожалуйста, прости меня, ну, еще один год…» — умолял я со слезами старшего брата, а потом предавал его. И в тот год было то же самое. И на следующий. Одолеваемый мыслями о собственной неполноценности, терзаемый чувством самоуничижения, страхом, желая, но не умея умереть, я увлеченно, повинуясь лишь собственному настроению, писал произведения, которые считал своим предсмертным посланием. Если бы только они получились… Возможно, они отдают напыщенной юношеской сентиментальностью. Но мне было не жалко отдать жизнь ради этой сентиментальности. Когда были готовы три-четыре рассказа, я стал складывать их в большой бумажный пакет. Постепенно количество вещей увеличивалось. На пакете я вывел кистью: «На закате дней». Так я решил назвать эту серию. В смысле, все, конец.

На пустующий дом в Сиба нашелся покупатель, и ранней весной того года мы вынуждены были оттуда съехать. Поскольку я не окончил университет, сумма денег, присылаемых из дома, соответственно уменьшилась. Придется еще больше экономить. Район Сугинами, третий квартал улицы Аманума. Мы сняли комнату в доме у своего знакомого и жили там. Хозяин дома работал в газете и был достойным гражданином. Мы жили у него два года и, по правде говоря, причинили ему много беспокойства. У меня по-прежнему не было желания заканчивать университет. Как дурак, я был полностью поглощен работой над завершением своего сборника произведений. Опасаясь попреков, я, ради хотя бы временного спокойствия, наврал и этому своему приятелю, и даже X., что в будущем году закончу университет. Примерно раз в неделю я надевал студенческую форму и выходил из дома. В университетской библиотеке наобум брал книги, разом их проглатывал, йотом то дремал, то набрасывал черновики для своих рассказов, а вечером, выйдя из библиотеки, возвращался в Аманума. Ни X., ни мой приятель никогда ни в чем меня не заподозрили. С виду я выглядел как обычно, но втайне нервничал. С каждым часом я все больше торопился. Хотелось закончить работу над рукописью, пока не прекратились денежные посылки из лома. Но я совсем выдохся. Мон демон был беспощаден, он готов был высосать из меня все соки.

Прошел год. Университет я так и не закончил. Братья были в ярости. Я опять унижался и плакал. Снова врал, уверяя их, что уж в следующем-то году закончу наверняка. Ничего другого я просто не мог придумать, чтобы получить от них деньги. О реальном положении дел я не решался никому сказать. Не хотелось никого впутывать. Пусть уж меня одного считают отбившимся от рук, блудным сыном. Я верил, что в этом случае сумею не навредить своим близким, они не окажутся замешанными в мои дела. Я был не настолько сумасброден, чтобы прямо сказать: «Мне нужен еще год, чтобы закончить свое предсмертное послание». Больше всего мне не хотелось, чтобы меня сочли эгоцентричным, так сказать, романтическим мечтателем. Даже братьям ничего не останется делать, как прекратить выплату денежных пособий, если я скажу, что деньги мне нужны для такой фантастической цели. Ведь если они станут присылать мне деньги, зная реальное положение дел, люди сочтут их моими соучастниками. Для меня это было невыносимо. Я совершенно серьезно — хотя в этом и было что-то от двойной морали жулика — думал, что должен, лукавя и раболепствуя, обманывать своих братьев. По-прежнему раз в неделю я, надев студенческую форму, отправлялся якобы на занятия. И X., и этот мой приятель из газеты искренне верили, что на следующий год я закончу университет. Я оказался в безвыходном положении. День за днем проходил, и — никакого просвета. А ведь я — не негодяй! Обманывать людей — это ад.

И вот, вскоре — первый квартал улицы Аманума. Приятель, которому от третьего квартала Аманума было неудобно добираться на работу, летом этого года переехал в другое место, находящееся за рынком в первом квартале. Это недалеко от станции Огикубо. Мы переехали вместе с ним и сияли комнату на втором этаже того же дома. Меня мучила бессонница. Я пил дешевое сакэ. На меня напал кашель с мокротой. Наверное, я был болен, но мне было не до этого.

Я хотел скорее закончить свою серию рассказов, которую складывал в тот бумажный пакет. Возможно, я был слишком эгоистичен и самонадеян, но я хотел оставить ее всем в качестве извинения. Это — самое большее, на что я способен. Поздней осенью того года я с трудом закончил писать. Из двадцати рассказов я выбрал только четырнадцать, а остальные сжег вместе с черновиками. Набрался полный дорожный сундук. Я вынес его в сад и красиво зажег. Вечером X. вдруг спросила меня: «Послушай, зачем ты сжег?» «Потому, что это уже не нужно», — ответил я с улыбкой. «Зачем ты сжег?» — повторила она тот же вопрос. Она плакала.

Я стал приводить все вокруг в порядок. Вернул книги, которые брал у друзей, письма и тетради продал старьевщику. В пакет с надписью «На закате дней» украдкой вложил два отдельных письма. Ну, вот, готово.

Каждый вечер я уходил куда-нибудь выпить. Я боялся оставаться наедине с X. В то время один однокашник предложил мне и еще нескольким приятелям издавать журнал, и я согласился. Возможно, это было и необдуманно с моей стороны. Сказал: «Если назовете „Синий цветок“, то я — не против». Неожиданно наш несерьезный замысел стал воплощаться в жизнь. Многие вызвались участвовать в нашем журнале. С двумя энтузиастами я быстро сблизился. Я, если можно так выразиться, пылал последней страстью молодости. Пляска накануне смерти. Мы вместе напивались и били тупых студентов. Любили скверных женщин, как родных, Шкафчик X. совсем опустел, а она и не заметила. Журнал «Синий цветок», посвященный чистой литературе, был готов в декабре. Но вышел только один номер, после чего наша компания распалась. Всех отпугивал этот бесцельный, граничащий с помешательством энтузиазм. Остались только мы втроем. Нас называли «тремя дураками». Но эти трое стали друзьями на всю жизнь. Меня эти два друга очень многому научили.

Приблизился март, а с ним и пора выпускных экзаменов. Я старался поступить на работу в одну газету. Приятелю, у которого мы жили, а также X. я всячески демонстрировал, что поглощен приближающимся окончанием университета. Я очень веселил домашних, говоря, что стану репортером и заживу самой заурядной жизнью, как простой смертный. Конечно, лучше было бы признаться во всем, но мне хотелось хоть на день, хоть на час продлить мир в нашем доме, я так боялся испугать своих близких, вот и врал, пока мок Я всегда был таким. К тому же, оказываясь в безвыходном положении, неизменно думаю о смерти. Я никому не мог открыть страшной правды своего истинного положения, понимая, что она всех только невероятно поразит и возмутит, поэтому я тянул, думая: «еще немного, вот, еще немного, и…» — а сам все больше погружался в преисподнюю лжи. У меня не было серьезного желания устраиваться на работу в газету и не было никакой надежды сдать экзамены. Мои укрепления, построенные на столь совершенном обмане, готовы были пасть. Я понял, что пришло время умереть. В середине марта я один поехал в Камакуру. Эго был 1935 год. В горах Камакура я попытался повеситься.

Да… Вот уже пять лет прошло с тех пор, как мы устроили весь этот переполох в Камакура, бросившись в море. Я хорошо плаваю, и умереть в море для меня оказалось непросто. Теперь я решил повеситься, потому что как-то слышал, что это наверняка. Но я снова опозорился, так и не сумев умереть — дыхание восстановилось.

Может быть, у меня шея толще, чем у других. Так или иначе, я вернулся домой в Аманума совершенно потерянный с красной, распухшей шеей.

Я потерпел неудачу, потому что хотел сам определять свою судьбу. Когда, не помня себя, я вернулся домой, то попал в доселе незнакомый, странный мир. На пороге X. украдкой погладила меня по спине. Все остальные тоже были добры ко мне. Все жалели меня, говоря: ну, вот и ладно, хорошо, что так закончилось. Я был поражен тем, что жизнь может быть так благосклонна. Старший брат примчался из деревни. Он меня отругал, но я соскучился но нему и был счастлив его видеть. Ничего подобного мне не приходилось испытывать никогда.

Моя жизнь сразу стала развиваться непредсказуемо. Через несколько дней у меня ужасно заболел живот. Я не спал сутки, положил на живот грелку. Потерял сознание, вызвали врача. Меня прямо в одеяле положили на носилки и отвезли в хирургическую больницу Асагая. Сразу сделали операцию. Это был аппендицит. Из-за того, что поздно обратился к врачу, да к тому же лечился теплом, состояние было тяжелым. Гной разлился в брюшную полость, и операция была очень сложной. На второй день после операции я стал харкать кровью. Вдруг дала о себе знать застарелая грудная болезнь. Я едва дышал. Врачи уже махнули на меня рукой, но я, несмотря на всю свою греховность, выздоровел. Прошел месяц, и у меня остался только рубец на животе.

Но меня как инфекционного больного перевели в терапевтическую больницу около станции Кёдо в Сэтагая. X. все время была со мной. Она мне рассказывала со смехом, что врач запретил ей целовать меня. Главный врач этой больницы был другом моего старшего брата. Мне уделялось особое внимание. Были сняты две большие больничные палаты, туда перевезли весь наш домашний скарб, и мы там поселились. Май, июнь, июль… Когда стали появляться москиты и в палатах повесили противомоскитные сетки, я по рекомендации главного врача переселился в город Фунабаси в префектуре Тиба, чтобы поменять климат. Это — на побережье. Мы сняли квартиру в новом доме на окраине. Мне была предписана перемена климата, но ничего хорошего из этого не вышло, опять же по моей собственной вине. Со мной произошло нечто ужасное, превратившее мою жизнь в ад. Там, в хирургической больнице Асагая, я приобрел отвратительную привычку. Мне давали обезболивающее. Вначале — утром и вечером во время перевязок, чтобы облегчить боль, но спустя некоторое время я уже не мог уснуть без него. А я очень плохо переношу бессонницу. Я каждую ночь выпрашивал лекарство у врача. Тамошним врачам не было дела до моего здоровья, и они всегда с готовностью выполняли мои просьбы. Когда меня перевели в терапевтическую больницу, я продолжал приставать к главному врачу, выпрашивая лекарство. И врач из трех раз на третий неохотно выполнял мою просьбу. Я постепенно стал требовать это снадобье не для того, чтобы облегчить физические страдания, а для того, чтобы заглушить чувство стыда и тревоги. Никак не мог выйти из состояния постоянной угнетенности. Когда я переехал в Фунабаси, я пошел к местному врачу и, пожаловавшись на бессонницу и зависимость от препарата, настойчиво потребовал лекарство. Затем я вынудил этого малодушного врача выписать мне рецепт и стал сам покупать препарат в местной аптеке. Опомнился я, уже превратившись в законченного наркомана. У меня сразу же возникли денежные трудности. В то время старший брат каждый месяц присылал мне по 90 йен на жизнь. Оплачивать еще и мои непредвиденные расходы он отказался. И это естественно. Я ведь не делал ровным счетом ничего, чтобы отблагодарить брата за любовь. Делаю, что хочу, и прожигаю жизнь. С осени того года но улицам Токио бродил уже не я, а какой-то неопрятный, запущенный полубезумен. Он принимал разные обличья, но был во всех неизменно жалок. Я хорошо помню все эти обличья. Это невозможно забыть.

Во всей Японии не нашлось бы человека отвратительнее меня. Ездил в Токио, чтобы одолжить 10–20 йен. Бывали случаи, когда я, придя в редакцию журнала, плакал перед всеми сотрудниками. Случалось даже, что на меня кричали, потому что я был слишком назойлив. В тот период мне удавалось немного заработать, продавая рукописи.

Пока я валялся по больницам, стараниями друзей два-три предсмертных послания из того самого бумажного пакета были опубликованы в хороших журналах. Появились и отклики — одни ругали меня, другие хвалили, все это вместе взятое совсем меня подкосило. Я плохо соображал, все время был возбужден и еще сильнее пристрастился к лекарству. Терпя неимоверные мучения, я, тем не менее, без зазрения совести обивал пороги редакции, требовал, чтобы меня принял кто-нибудь из сотрудников или главный редактор, и выпрашивал гонорар.

Поглощенный только собственными страданиями и из-за этого помутившись рассудком, я не замечал очевидного, того, что другие тоже из кожи вон лезут, чтобы выжить. Из того бумажного пакета я продал все вещи до единой. Больше у меня ничего не осталось. Написать же быстро что-нибудь еще — я просто не мог. Мне не о чем было больше писать. В то время в литературных кругах про меня говорили так: «Талантлив, но совершенно аморален». Я же был уверен, что какие-то ростки добродетели у меня все-таки есть, а вот таланта — нет. Я не находил у себя так называемого литературного таланта. У меня был а лишь способность всецело отдаваться работе. Я — не утонченный человек, деревенщина. Живу, слепо следуя жесткому правилу не одалживаться и никого не обременять, но когда становится невмоготу, начинаю вести себя с отчаянной наглостью.

Я вырос в очень консервативной семье. Брать деньги в долг — считалось самым тяжким грехом. Стремясь избавиться от долгов, я влезал в еще большие. Я сознательно увеличивал дозу, желая заглушить стыд. Сумма, выплачиваемая аптеке, неуклонно росла. Бывали моменты, когда я брел среди бела дня по Гиндзе и плакал горючими слезами. Хотел денег. Я одолжился примерно у двадцати человек, можно сказать, отобрал деньги силой. И умереть не мог. Прежде чем умереть, я должен был расплатиться с долгами.

Меня стали избегать. Осенью 1936 года, через год после того, как я переехал в Фунабаси, меня посадили в машину и привезли в Токио в какую-то больницу в районе Итабаси. Проспав ночь, я обнаружил себя в палате психиатрической клиники. Я пробыл там месяц, и, наконец, погожим осенним днем меня отпустили. Я сел в машину вместе с X., которая приехала за мной.

Мы месяц не виделись, но оба молчали. Автомобиль тронулся с места, и через некоторое время X. нарушила тишину.

— Надеюсь, ты больше не будешь принимать лекарства? — сердито сказала она.

— Теперь я никому не стану верить, — сказал я единственную вещь, которую усвоил в больнице.

— Да? — прагматичная X., судя по всему, решила, что я говорю о долгах. Кивнув головой, сказала:

— На людей полагаться нельзя.

— И тебе больше не верю.

X. надулась.

Пока я был в больнице, X. выселили из дома в Фунабаси, и теперь она жила в Аманума. Там я и осел. От двух журналов я получил заказы. Я начал писать в тот же вечер, как вернулся домой из больницы. Закончив две повести и получив гонорар, отправился в Атами и там безудержно пьянствовал целый месяц. Я не знал, что мне теперь делать. Брат должен был ежемесячно высылать мне деньги еще три года, но огромные долги, в которые я влез, я так и не вернул. У меня был план написать в Атами что-нибудь хорошее и из полученных за это денег отдать хотя бы самые неотложные долги, которые больше всего меня тяготили. Но я даже не удосужился взяться за перо, а только и делал, что пил, будучи не в силах переносить суровость окружающего меня мира. Очень остро ощущал себя никчемным человеком. В Атами я только влез в новые долги. Ничего не получается, за что ни возьмусь. Я чувствовал себя совершенно разбитым.

Грязный, разочарованный я вернулся в Аманума и развалился на постели. Мне уже стукнуло 29. У меня не было ничего. Одно теплое кимоно. У X. тоже было только то, что на ней. Вот, думал я, это, наверное, и есть самое дно. Цепляясь за деньги, которые ежемесячно присылал мне брат, жил молча, как червь.

Но оказалось, что это еще не самое дно. Весной того года я имел совершенно неожиданный для меня разговор с одним художником. Это был мой очень близкий друг. Когда я услышал его слова, у меня перехватило дыхание. Как это ни печально, но X. изменяла мне. Вдруг вспомнилось, как ужасно она смутилась от моих ничего не значащих, вполне абстрактных и случайных слов, сказанных, когда мы ехали в машине в день выписки из злополучной больницы. Я причинил X. много беспокойства, но я хотел всегда, пока жив, быть рядом с ней. Я неумело выражаю свою любовь, поэтому ни X., ни художник моей любви не заметили. Хотя теперь мне стало все известно, предпринять что-либо оказалось свыше моих сил. Я не хотел никому причинять боль. Из нас троих я был самый старший. Я решил хранить спокойствие и найти достойный выход из этой ситуации, но все-таки удар был слишком неожиданным, я был выбит из колеи, смалодушничал и добился только того, что X. и ее друг стали меня презирать. Ничего не смог. Тем временем художник постепенно ретировался. И хотя для меня это было большим испытанием, я очень сочувствовал X. Она, похоже, собиралась умереть. Когда нет никаких сил терпеть, я тоже думаю о смерти. Давай умрем вместе! Даже Бог простит нас. Мы, как добрые брат и сестра, отправились в путь. Горячие источники Минаками. В тот вечер мы ушли в горы и попытались покончить с собой. Нельзя допустить, чтобы X. погибла, думал я. И постарался, чтобы этого не произошло. X. выжила. Как это ни ужасно, я тоже. Мы выпили снотворное.

В конце концов, мы расстались. У меня не хватило духа более удерживать X. Пусть говорят, что я ее бросил. Хотя я и пытался демонстрировать свою выдержку, прикрываясь показным воодушевлением и всякими там разговорами о гуманизме, думаю, окружающие хорошо понимали, в каком аду я жил последующие дни.

X. в одиночестве вернулась в деревню к матери. Что стало с художником, мне неизвестно. Я остался один в квартире и начал самостоятельную жизнь. Научился пить сивуху. У меня стали выпадать зубы. Выглядел я ужасно. Я переехал в пансион неподалеку от прежней квартиры. Худший трудно себе представить. Я считал, что это как раз для меня. «На мир прощальный взгляд бросаю…», «Встанешь у ворот— там светлая луна…», «Бегут засохшие луга — застыли сосны…». Такой вот бессвязный вздор я тихо напевал, когда, напившись один в своей каморке, выходил из пансиона и стоял, прислонившись к воротам. Кроме двух-трех друзей, которым было трудно меня бросить, никто не хотел иметь со мной дела. Постепенно мне и самому стало понятно, каким я выглядел в глазах окружающих.

Глупый, высокомерный хулиган, идиот, к тому же еще грубый и хитрый развратник, дутый гений, мошенник, который живет, ни в чем себе не отказывая, а попав в нужду, разыгрывает самоубийства и пугает деревенских родственников. Жестоко — как с собакой или кошкой — обходился со своей добродетельной женой и, в конце концов, выгнал ее. Обо мне ходили легенды, люди передавали их друг другу, кто с насмешкой, кто с отвращением, меня уже окончательно вычеркнули из списка живых, во всяком случае, обращались со мной как с человеком абсолютно недееспособным.

Когда я это понял, мне стало страшно сделать хоть шаг из пансиона. Вечерами, когда не было, чего выпить, чтобы хоть как-то развлечься, я читал детективы, грыз сухое печенье. Ни из журналов, ни из газет заказов на литературную работу не приходило. К тому же мне и не хотелось ничего писать. Я не мог писать. Хотя ни один человек не напоминал мне о долгах, которые я сделал во время болезни, я мучился этим даже ночью во сне. Мне уже было 30.

А потом произошло что-то, что перевернуло мою жизнь. Я решил, что должен жить. Может быть, на меня так повлияли несчастья, обрушившиеся на нашу семью. Старший брат был избран депутатом, а потом сразу же привлечен к суду за нарушение закона о выборах. Мой брат был человеком по натуре исключительно честным, за что я всегда ею очень уважал. Не иначе как в его окружении оказались нечистоплотные люди.

Умерла старшая сестра. Умер племянник. Умер двоюродный брат. Обо всем этом я узнал с чужих слов. Так получилось, что я уже давно не переписывался со своими. Вся эта череда несчастий заставила меня оторвать голову от подушки. Я всегда стыдился того, что моя семья так влиятельна. Положение сына богатых родителей казалось мне уязвимым, и я приходил в отчаяние. Мучительный страх, который я ощущал, сознавая, что не имею никакого морального права пользоваться данными мне привилегиями, превращал меня в подхалима и мизантропа. У меня сложилось убеждение, что сыну богатых родителей — одна дорога — в ад. Сбежать — это трусость. Я старался умереть достойно, как полагается исчадию ада. Но в один прекрасный вечер я обнаружил, что никакой я не сын богатых родителей, а обычный бедняк, у которого нет даже приличного кимоно. Деньги из дома переводить мне будут только до конца этого года. Из фамильной книги меня уже выписали. При этом семья, в которой я вырос, тоже сейчас находится в самом плачевном состоянии. У меня больше нет полагавшихся мне но происхождению привилегий, которых я стыдился пред всеми. Наоборот, я нахожусь в очень стесненных обстоятельствах. Кроме этого, я осознал еще вот что. Пока я, забыв о своем желании умереть, валялся в комнате в пансионе, я удивительным образом заметно окреп физически, и об этом тоже нельзя не упомянуть, как об одной из важнейших причин. Можно, конечно, еще сказать и о том, что я повзрослел, о войне, об изменившемся взгляде на историю, о том, что мне опротивело бездельничать, о моем увлечении литературой, о проснувшейся вере в Бога… Но слишком уж бессмысленно объяснять, почему в сознании человека вдруг происходит переворот. Даже если эти объяснения претендуют на предельную точность, всегда где-нибудь остается лазейка для лжи. Может быть, это еще и потому, что человек не всегда выбирает себе дорогу, хорошенько все обдумав. Часто люди незаметно для самих себя оказываются там, куда они вовсе не рассчитывали попасть.

Ранней весной на тридцать первом году жизни мне впервые серьезно захотелось стать писателем. Запоздалое желание, если подумать. И я писал изо всех сил в совершенно пустой, неуютной комнатенке пансиона. Если что-нибудь оставалось от ужина, я тайком запасался едой, чтобы заморить червячка, когда засиживался за работой до глубокой ночи. На этот раз я писал уже не предсмертное послание. Я писал, чтобы жить. Один старший товарищ-литератор меня подбадривал. Другие меня единодушно ненавидели и потешались надо мной, и только этот писатель всегда тайно помогал мне сохранить себя как человека.

Я должен оправдать его доверие. Вскоре мой рассказ «На горе Обасутэ» был закончен. Я откровенно написал о том, как мы с X. поехали на источники Минаками, чтобы умереть. Он был сразу же распродан. Был один редактор, который не забыл про меня и ждал чего-нибудь новенького. Гонорар за эту рукопись я не стал пускать на ветер, а первым делом выкупил свое единственное приличное кимоно из ломбарда и, приодевшись, отправился путешествовать. В город Каи, в горы. У меня возник новый замысел, и я намеревался взяться за длинный роман. В Каи я провел целый год. Длинный роман я не закончил, но рассказов опубликовал больше десятка. Откликов было много, и все одобрительные. Я решил, что литературный мир — это прекрасно. Человек, которому удастся в нем прожить всю жизнь, должен быть очень счастлив.

В следующем году, на Новый 1939 год, опять же стараниями этого своего приятеля я был самым банальным образом сосватан и женился. Впрочем, это было не так уж и банально. Я устроил свадьбу, не имея ни гроша за душой. Мы сняли маленький двухкомнатный домик на окраине города Каи и поселились там. Арендная плата за этот дом составляла 6 йен 50 сэнов в месяц. Я подряд издал два своих сборника. У меня появились кое-какие лишние деньги. Понемногу разобрался с долгами, которые так тяготили меня, это оказалось довольно сложным делом. Весной того года мы переехали в пригород Токио, в Митаку. Это вам не Токио. Я распрощался со своей токийской жизнью еще тогда, когда с одним чемоданчиком отправился из пансиона в Огикубо в Каи.

Сейчас я живу только литературным трудом. Даже путешествуя, безо всякого стеснения пишу в гостиничной книге: «Профессия — писатель». Конечно, не все так гладко, но я стараюсь не жаловаться. Даже когда мне приходится куда тяжелее, чем раньше, я старательно улыбаюсь. Дураки говорят, что я стал обывателем. Каждый день вижу огромное заходящее солнце на равнине Мусасино. Оно трепещет, пылая, и опускается за горизонт. Как-то, сидя за незатейливым ужином в крошечной комнатушке, из которой видно заходящее солнце, я сказал жене: «Я не могу ни сделать карьеру, ни разбогатеть. Уж такой я человек. Но о своей семье я, так или иначе, позабочусь». Тогда мне вдруг и пришла в голову идея написать о восьми видах Токио. Прошлое, как в калейдоскопе, прокрутилось у меня в голове.

Здесь хоть и не совсем Токио, но парк Инокасира, который тут же рядом, тоже входит в число достопримечательностей Токио, поэтому и это заходящее солнце Мусасино можно включить в число восьми видов Токио. Чтобы определить остальные семь, я принялся листать альбом своей души. Вот только в этом случае предметом искусства будут не виды Токио, а я на фоне этих видов. То ли искусство меня обмануло, то ли — я его. Вывод: искусство — это я.

Период дождей в Тоцука. Сумерки в районе Хонго. Праздник на Канда. Первый снег в Касиваги. Фейерверк над Хагёбо-ри. Полнолуние в Сиба. Вечерние цикады в Аманума. Молния на Гиндзе. Цветы космеи у клиники в Итабаси. Утренняя роса в Огикубо. Заходящее солнце в Мусасино. Темные цветы воспоминаний кружились в воздухе и никак не складывались в правильный узор. Я подумал, что это получится грубо, если из них насильственным образом составить восемь пейзажей. За весну и лето я обнаружил еще два.

Четвертого апреля этого года я нанес визит своему старшему однокашнику из Коисикава г-ну С. Пять лет назад во время своей болезни я доставил ему много хлопот. В конце концов, он со мной разругался и отказал мне от дома, но в этом году я лично поздравил его с Новым годом, попросил у него прощения и поблагодарил его за все. Затем я опять долго не напоминал о себе, а в этот день зашел, чтобы попросить его стать одним из устроителей юбилейного вечера по случаю выхода в свет произведения моего лучшего друга. С. оказался дома. Выслушав мою просьбу, он стал расспрашивать меня о живописи, произведениях Акутагава Рюноскэ и других вещах. Он даже сказал мне как всегда назидательным тоном: «Иногда мне кажется, что я плохо с тобой обошелся, но, похоже, это пошло тебе на пользу, и я этому искренне рад». Мы вместе поехали на машине в Уэно. Посмотрели выставку современной живописи. Там было много ничего не стоящих работ. Я остановился перед одной из них. Вскоре С. тоже подошел и встал рядом. Долго рассматривал картину, потом вдруг сказал:

— Слабовато.

— Просто никуда не годится! — отрезал я.

Это была картина художника X., того самого.

После музея он повел меня на улицу Каябатё, на предварительный просмотр фильма «Прекрасная ссора», потом мы отправились на Гиндзу, пили там чай — так и развлекались целый день. Вечером С. сказал, что поедет домой автобусом от станции Симбаси, и мы вместе пошли туда пешком. По дороге я рассказал ему про свою идею написать о восьми видах Токио.

— Действительно, заходящее солнце над Мусасино всегда огромное, — сказал С., остановившись на мосту перед станцией Симбаси.

— Картину можно писать, — тихо добавил он, указывая в сторону моста на Гиндзе.

— Да уж…

Я тоже остановился и посмотрел.

— Картину писать можно, — повторил он, словно размышляя вслух.

Я подумал, что к моим восьми пейзажам неплохо бы добавить еще один, причем даже не сам пейзаж, а скорее любующиеся им фигуры: С. рядом с некогда отвергнутым учеником.

Прошло два месяца, и я нашел еще один куда более светлый пейзаж.

В один прекрасный день от младшей сестры моей жены пришло срочное послание: «Т. отправляется завтра. Вы сможете с ним встретиться в парке Сиба. Будьте там завтра утром в девять часов. Постарайтесь, пожалуйста, как-нибудь получше объяснить Т. мои чувства. Я, глупая, ничего ему не сказала». Свояченице 22 года, но она кажется ребенком из-за своего миниатюрного телосложения. В прошлом году она была сосватана и помолвлена с Т., но сразу после обмена подарками по случаю помолвки он был призван в армию и оправлен в какой-то полк, расположенный в Токио. Я один раз встречался с одетым в военную форму Т. и минут тридцать разговаривал с ним. Энергичный молодой человек с благородными манерами. Похоже, что его уже отправляют на фронт. Не прошло и двух часов, как вслед за этим срочным письмом пришло еще одно, опять от свояченицы. Оно гласило: «Я хорошенько подумала и поняла, что моя просьба— слишком нескромна, так что можно Т. ничего не говорить. Просто проводите его». Мы с женой расхохотались. Легко можно было представить, в каком смятении чувств она там одна находится. Дня два-три назад свояченица ездила к родителям Т. помогать.

На следующее утро мы встали пораньше и отправились в парк Сиба. Внутри ограды храма Дзодзёдзи собралось много провожающих. Мы рстановили старика в форменной одежде цвета хаки, спешно проталкивавшегося сквозь толпу, и выяснили, что подразделение Т. привезут к воротам храма, откуда оно и отправится после пятиминутного отдыха. Мы вышли с территории храма и, остановившись у ворот, стали ждать. Немного спустя вместе с родителями Т. пришла и свояченица, державшая в руке маленький флажок. Это была наша первая встреча с родителями Т. Мы ведь еще не породнились, а я не силен в этикете, поэтому толком даже не поздоровался с ними. Слегка поклонившись, я тут же заговорил со свояченицей.

— Ну, как? Успокоилась наконец?

— Да, пустяки! — заявила она, нарочито весело рассмеявшись.

— Что с тобой? — нахмурилась жена. — Ты чего так хохочешь?

Т. провожало очень много народа. Перед воротами стояло целых шесть больших флагов с его именем. Пришли даже рабочие и работницы с завода семьи Т., получившие по этому случаю выходной. Я встал в стороне от всех, сбоку от ворот. У меня было к семейству Т. предвзятое отношение. Они ведь богаты. А у меня — и зубов не хватает, и одет я кое-как. Ведь я не потрудился надеть ни парадных хакама, ни шляпы. Сочинитель, у которого ни гроша за душой. Наверняка родители Т. думают: «Вот явился этот грубый, неотесанный родственник невесты сына». Свояченица подошла ко мне, чтобы что-то сказать, и тут же прогнала меня с моего места. «У тебя сегодня важная роль, — заявила она, — поэтому держись, пожалуйста, рядом с отцом».

Подразделения Т. все не было. Оно не появилось ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать часов. Мимо проезжали автобусы со школьницами, которых везли на экскурсию. На дверях автобусов красовались листки бумаги с названиями гимназий. Мне бросилось в глаза одно — это была гимназия из наших мест. Там наверняка учится старшая дочь моего брата. Может быть, она тоже едет сейчас в автобусе. Едет мимо и видит нескладную фигуру своего дяди, застывшую перед воротами храма Дзодзёдзи, этой достопримечательности Токио, видит и даже не подозревает, что это — ее дядя. Около двадцати автобусов один за другим проехали мимо ворот, и каждый раз экскурсовод, указывая прямо на меня, начинал что-то рассказывать. Сначала я притворялся равнодушным, а потом стал принимать разные позы. К примеру, непринужденно скрестил руки, как статуя Бальзака. Когда я так сделал, мне даже показалось, что я сам стал одной из достопримечательностей Токио.

Уже был почти час дня, когда послышались возгласы: «Приехали, приехали!», и через мгновение к воротам подъехал грузовик с солдатами. Т. учился на водителя «датсан», поэтому сидел в кабине грузовика на месте водителя. Я рассеянно наблюдал за всем, оставаясь позади толпы.

— Братец! — тихонько сказала неизвестно откуда взявшаяся свояченица и сильно толкнула меня в спину. Очнувшись, я увидел, что Т. вылез из кабины и, очевидно, сразу же заметив меня, хоть я и стоял позади толпы, приветствует, взяв под козырек. Я, правда, все-таки еще несколько мгновений сомневался и оглядывался вокруг в нерешительности, но, нет, точно, он именно мне отдавал честь. Решительно проталкиваясь сквозь толпу, я вместе со свояченицей двинулся к Т.

— Ни о чем не беспокойся! — сказал я против обыкновения серьезно, — наша сестренка, конечно, совсем еще глупышка, но, похоже, понимает, что самое важное для женщины. Тебе не о чем беспокоиться. Мы все о ней позаботимся.

Взглянув на свояченицу, я увидел, что она тоже смотрит на него снизу вверх и очень волнуется. Т. слегка покраснел и опять молча взял под козырек.

— Ты больше ничего не хочешь сказать? — спросил я у девушки, на этот раз с улыбкой.

— Да нет, все, что уж тут, — сказала она, опустив голову.

Вскоре отдали приказ к отправлению. Я опять потихоньку растворился в толпе, но свояченица снова настигла меня, на этот раз я вынужден был подойти к самой кабине водителя грузовика. Возле нее стояли родители Т.

— До свидания, ни о чем не беспокойся, мы будем ждать тебя, — громко сказал я.

Отец Т. внезапно обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде мелькнула тень неудовольствия: «А это еще что за идиот, сует нос не в свое дело?!» Но я и не подумал отступить. Разве человеческая гордость не зиждется, в конечном счете, на сознании того, что тебе в свое время пришлось перенести смертельные муки? Меня сочли негодным для военной службы, к тому же я беден, но сейчас мне нечего стыдиться. И «достопримечательность Токио» крикнула еще громче:

— Эй! Все будет в порядке!

Пусть даже в будущем, чего доброго, у меня и возникнут сложности из-за брака Т. и свояченицы, я, нахал, не заботящийся о благопристойности, все равно буду им помогать до последнего!

Заполучив этот пейзаж перед воротами храма Дзодзёдзи, я ощутил, что замысел моего произведения обрел силу натянутого до предела лука и яркость полной луны. Спустя несколько дней, взяв с собой большую карту Токио, ручку, чернила и бумагу, я, сгорая от возбуждения, отправился на Идзу. Что же случилось, когда я прибыл в гостиницу при горячих источниках… С начала путешествия прошло уже целых десять дней, а я вроде все еще в этой гостинице. Что же я делаю?

Жду!

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Каждый день я прихожу на эту маленькую железнодорожную станцию и жду. Кого — не знаю.

Возвращаясь домой с базара, я непременно захожу сюда, сажусь на холодную скамью и, положив на колени сумку с покупками, бездумно смотрю в сторону перрона. Вот у платформы останавливается поезд, извергает толпы людей. Они теснятся у выхода, недовольно вынимают пропуска, протягивают билеты, а потом торопливо и сосредоточенно идут дальше, проходят мимо моей скамьи, выходят на площадь и там расходятся — каждый в свою сторону. А я все сижу и бездумно смотрю на них. Вдруг кто-то единственный улыбнется мне и окликнет… Ах нет, страшно. Нет, лучше не надо. При одной мысли об этом бросает в дрожь — словно струйка ледяной воды стекает за воротник: становится трудно дышать, и больно сжимается сердце.

Но я все жду. Каждый день неизменно сижу здесь и жду. Кого? Кто он, этот человек? А впрочем, человек ли? Людей я не люблю. Скорее боюсь. Люди встречаются, говорят друг другу вымученные любезности: «Как поживаете? Что-то похолодало нынче». Повторяешь без конца эти пустые фразы, и вдруг начинает казаться — нет в мире большего обманщика, чем ты. Становится тоскливо и хочется умереть. Еще хуже, если твой собеседник окажется человеком вежливым и начнет не к месту осыпать тебя дешевыми комплиментами или самодовольно излагать свои взгляды на жизнь… Досадуешь на его ненужную предупредительность, и мир представляется тебе постылым до отвращения.

Неужели все люди одинаковы? Неужели жизнь лишь в том и заключается, чтобы говорить друг другу утратившие смысл слова, бояться и раздражать друг друга?

Я не люблю людей. Поэтому если я и ходила к кому-то в гости, то лишь в исключительных случаях. Чаще всего я целыми днями сидела дома вдвоем с матерью и молча шила. Да, это были самые прекрасные дни в моей жизни.

Но вот началась война, город встревожился, и затворничество стало тяготить меня. Душой овладело смятение — и покоя как не бывало. Мне стало казаться, что я должна работать, не жалея сил, приносить пользу людям… Возникло сомнение: а правильно ли я жила до сих пор?

Молча сидеть дома невыносимо, и я выхожу на улицу, бреду куда-то, сама не знаю куда. Заглядываю на базар, потом иду на станцию и долго сижу на холодной скамье. С надеждой: вдруг появится кто-нибудь? Со страхом: нет, лучше не надо. С отчаянной готовностью: если он все-таки появится, отдам ему свою жизнь, моя судьба в его руках.

Эти вздорные мысли, причудливо переплетаясь, теснят мне грудь, мешают дышать. Буду ли я жить? Умру ли? Не знаю. Я словно грежу наяву, страдая от собственной беспомощности. Фигуры людей, торопливо пересекающих площадь, начинают казаться далекими и такими маленькими, будто я смотрю на них в перевернутую подзорную трубу. Мир словно вымирает.

Чего же я жду? И не в том ли дело, что я разучилась владеть своими чувствами? «Война, душевное смятение, желание работать, приносить пользу людям», — да ведь я же лгу самой себе! Я просто ищу удобного случая для осуществления своих дерзких замыслов.

Вот я сижу здесь с отсутствующим видом, и никто не знает, какие отчаянные мысли теснятся в моей голове.

Но кого же я все-таки жду? Никакого отчетливого представления об этом у меня нет. Лишь мелькает что-то очень неясное. И все же я жду. С тех пор как началась война, каждый день прихожу на станцию, сажусь на эту холодную скамью и жду. Вдруг кто-то единственный улыбнется и окликнет меня? Ах нет, страшно. Нет, лучше не надо. Я жду не тебя… Но кого же? Мужа? Нет. Возлюбленного? Тоже нет. Друга? Нет, нет. Денег? Тем более нет. Душу умершего? Нет, нет.

Жду чего-то более спокойного, более яркого, светлого и прекрасного. Сама толком не знаю чего. Такого, как весна… Впрочем, нет. Скорее такого, как молодая листва, журчащий по лугам прозрачный ручей… Нет, и это не то. Ах…

И все же я жду. Жду, и сердце трепещет. Мимо торопливо идут люди. Нет, не он, и не он… Прижимая к груди сумку, я жду, и все во мне замирает в ожидании.

Не забывай обо мне. Каждый день я иду встречать тебя на станцию, иду и возвращаюсь ни с чем. Не смейся над глупой двадцатилетней девушкой. Лучше постарайся запомнить. Я нарочно не скажу, как называется эта маленькая станция. Ведь все равно когда-нибудь ты заметишь меня.

Жена Вийона

перевод Кима Минэ

Меня разбудил громкий звук быстро раздвинутой двери в передней. Но я не встала — я знала, это пришел муж. Он всегда возвращался домой поздно, и пьяным. Тяжело дыша, он зажег в соседней комнате свет и вдруг начал лихорадочно рыться в письменном столе и книжном шкафу, будто что-то искал там. Затем он тяжело опустился на татами, до меня донеслось его прерывистое дыхание. «Что он там делает?» — недоумевала я.

— Это ты? — окликнула я мужа. — Ты голоден? Если хочешь поесть, ужин в буфете.

— Да-а? Спасибо, — неожиданно ласково проговорил он. — Как себя чувствует наш малыш? Температура еще держится?

Этот вопрос удивил меня. Нашему мальчику в будущем году должно было исполниться четыре года, но то ли от недоедания, то ли по причине наследственности — муж мой очень пил, — то ли потому, что мальчик вечно болел, ростом он был меньше двухлетнего ребенка. Он едва умел ходить и почти ничего не говорил, из его ротика вырывались лишь отдельные звуки: ума, ума, ия, ия! Мне казалось, что он слабоумный. Когда я ходила с ним в баню, раздевала и брала его на руки, каким худеньким и некрасивым он выглядел! Жгучие слезы наполняли мои глаза, и я плакала, не стесняясь людей. Кроме того, у него часто повышалась температура или болел желудок. А мужу до этого, казалось, не было никакого дела, он почти не бывал дома, и я совсем теряла голову. Если я говорила ему, что мальчику снова плохо, он равнодушно отвечал: «Да? Надо бы показать его врачу», потом надевал свою крылатку и уходил. Но денег на врача не было, и мне ничего не оставалось, как только лечь рядом с малышом и молча гладить ею по головке.

И вдруг мой муж спросил о здоровье сына? Это было настолько необычным, что вместо радости мною овладело тревожное чувство, словно мороз пробежал у меня по спине. Я настолько растерялась, что не знала даже, что ответить.

— Можно войти? — раздался в этот момент за дверью высокий женский голос.

Я вздрогнула, словно меня окатили холодной водой.

— Добрый вечер, Отани-сан! — проговорил тот же голос более решительным тоном, и я услышала, как заскрипела в передней дверь.

— Отани-сан, вы дома? — в голосе незнакомки послышались сердитые нотки.

Только после этого муж вышел в переднюю.

— В чем дело? — спросил он.

— Как «в чем дело»? — повторила женщина. — Такой приличный дом, а вы занимаетесь воровством! Прекратите эту неуместную шутку и верните, пожалуйста, то, что вы взяли. Иначе я заявлю в полицию!

— Что?! Да как ты смеешь?! Вон отсюда, а то я сам обращусь в полицию!

В это время послышался мужской голос:

— Ну, знаете, это уже наглость! Что это за «вон отсюда»! Здорово, ничего не скажешь! Так это, оказывается, не шутка! Как же можно так нахально хапать чужие деньги, это уж слишком! Мы и так натерпелись из-за вас, и вот вы нас отблагодарили. Не думал я, что вы окажетесь таким.

— Это шантаж! — срывающимся голосом крикнул муж. — Убирайтесь вон! Если вам что-нибудь нужно, приходите завтра!

— Ах, вот как! Выходит, вы действительно жулик! Что ж, придется идти в полицию.

Мне стало страшно — в голосе мужчины уже слышалась злость.

— Можете идти! — крикнул муж, но в его тоне не было прежней уверенности.

Я встала, накинула на халат короткое кимоно, открыла дверь в переднюю и поздоровалась.

— Добрый вечер!

— О, это вы, хозяйка.

В передней стояли мужчина и женщина. Мужчине было лет пятьдесят, он был одет в короткое пальто. Он поклонился в ответ на мое приветствие, но его лицо хранило сердитое выражение. Его спутнице было лет сорок, это была худощавая, невысокая женщина.

— Извините, что мы так поздно, — сухо сказала она и сняла с головы платок.

В этот момент муж, быстро надев гэта, попытался выскользнуть на улицу.

— Нет, постойте, вы куда?!

Мужчина крепко схватил мужа за плечо.

— Пусти, а то…

В правой руке у мужа блеснул нож. Этот нож у него всегда лежал в письменном столе. Видимо, его-то он и искал, когда вернулся домой; он, вероятно, предвидел, что дело может обернуться плохо.

Мужчина отступил. Воспользовавшись этим, муж, размахивая руками, словно ворона крыльями, выбежал на улицу.

— Держи вора! — громко закричал мужчина, бросаясь вслед за ним. Но я моментально выскочила в переднюю и, обхватив мужчину руками, задержала его в дверях.

— Умоляю вас, остановитесь! Он может еще ранить вас! Я все улажу сама.

— В самом деле, — сказала испуганно женщина. — Он сейчас словно сумасшедший — еще натворит чего-нибудь!

— Черт возьми! Надо позвать полицию! Больше терпеть нельзя! — как бы рассуждая сам с собой, проговорил мужчина и посмотрел через дверной проем в темноту. Он как-то сразу обмяк.

— Простите меня, расскажите, что случилось? — Я поднялась, вошла в комнату и присела на корточки. — Может быть, я смогу все уладить. Входите, пожалуйста. Правда, у нас такой беспорядок…

Они переглянулись.

— Все равно вы нас не уговорите, — сказал мужчина. — Но все же я вам расскажу, что произошло.

— Пожалуйста, прошу вас, проходите!

— Нам вообще-то некогда, но, видимо, все же… — мужчина стал снимать пальто.

— Пожалуйста, не снимайте. У нас холодно. В доме ничего не топится.

— Тогда извините, что я войду в пальто.

— Вы тоже не раздевайтесь, — обратилась я к женщине.

Мужчина и женщина прошли за мной в комнату мужа.

Крайне запущенный вид комнаты — порванные татами,

поломанная ширма, ободранные обои, обветшалое фусума, неказистый письменный стол и совсем пустой книжный шкаф — по-видимому, чрезвычайно поразил их. Я не могла предложить им ничего, кроме старого дзабутона, из которого местами уже вылезала вата.

— Пожалуйста, возьмите хоть такой. Татами не совсем чистое, — как бы извиняясь, сказала я и снова приветствовала их поклоном. — Я очень рада с вами познакомиться. Право, не знаю, как мне еще извиниться перед вами, мой муж, как я догадываюсь, причинил вам много неприятностей. Да еще угрожал вам. Знаете, он человек со странностями… — проговорила я, но тут какой-то комок подступил у меня к горлу, и я не могла продолжать.

— Простите, хозяйка, сколько вам лет? — спросил мужчина, повернувшись ко мне. Он сидел на подушке, скрестив, ноги, облокотясь руками о колени и подперев подбородок ладонями.

— Мне?

— Да. Если не ошибаюсь, вашему мужу уже лет тридцать, правда?

— Да. А я… на четыре года моложе.

— Тогда вам примерно двадцать… шесть. Как все это ужасно! Такие молодые.

— Я тоже удивилась, когда увидела вас, — сказала женщина, выглядывая из-за плеча мужчины. — У Отани-сан такая прекрасная жена. Почему же он себя так ведет?

— Он больной, видно, очень больной. Раньше он до этого не доходил, а сейчас совсем опустился.

Мужчина глубоко вздохнул.

— Знаете, хозяйка! — продолжал он другим тоном. — Мы с женой содержим маленький ресторан около станции Накано. Оба мы из Дзёсю, и я в свое время там был честным торговцем. Лет двадцать назад мне наскучило быть деревенским торгашом, потянуло к городской жизни. Мы с женой переехали в Токио и нанялись в один крупный ресторан. Отказывая себе во всем, мы накопили немного денег и в тысяча девятьсот тридцать шестом году, сняв около теперешней станции Накано небольшой двухкомнатный домик, открыли там недорогой ресторанчик, где посетители могли бы провести время за одну-две йены. Мы экономили на всем и усердно трудились. Это помогло нам в свое время создать хороший запас джина и других напитков. Поэтому, когда с вином стало плохо, это не застало нас врасплох, и не в пример другим мы продолжали принимать посетителей. Некоторые из наших постоянных клиентов стали даже помогать нам понемножку доставать вино, которое продавали тогда только военным. Детей у нас не было. И заботиться нам было не о ком. Когда началась война с Америкой и Англией, и бомбежки становились все сильнее и чаще, мы не захотели эвакуироваться в деревню, а решили продолжать торговлю. Война для нас, слава богу, кончилась благополучно. Мы вздохнули свободнее и, закупив на черном рынке большую партию вина, продолжали торговлю. Вот и вся наша история.

Вам может показаться, что нам все легко удавалось. Но жизнь человека — это ад, и верно говорят, что в жизни зла больше, чем добра, что за маленьким счастьем всегда приходит большое несчастье. Счастлив тот, у кого хоть один день в году проходит без особых забот.

Эго началось, кажется, весной сорок четвертого года, когда Отани-сан впервые появился в нашем ресторане. Тогда, казалось, войну мы еще не проигрывали. Хотя, может быть, и проигрывали, но не знали истинного положения дел. Мы думали, что пройдет два-три года и все помирятся на равных условиях.

Ну вот, когда Отани-сан впервые появился у нас, он был, как мне помнится, одет в крылатку. Тогда многие так одевались. В те дни в Токио еще мало кто носил униформу. Поэтому мы не заметили в его одежде ничего особенного. Отани-сан пришел не один. Вы меня извините, я буду говорить откровенно. Ваш муж зашел к нам через черный ход с одной молодой женщиной.

В те времена парадный ход нашего ресторана всегда был закрыт — это называлось «торговлей при закрытых дверях». Наши постоянные клиенты приходили к нам всегда через черный ход, и пили они не в общем зале, а в отдельной комнате, без шума, при слабом освещении.

Молодая женщина, с которой был Отани-сан, служила до этого в одном баре в Синдзюку и обычно приводила к нам хороших клиентов. Почти все потом становились завсегдатаями нашего ресторана. Как говорится, на ловца и зверь бежит. Жила она рядом с нами. Поэтому, когда бар в Синдзюку закрылся и она осталась без работы, она стала частенько приходить со своими знакомыми к нам. Но к этому времени запасы сакэ у нас сильно поубавились, и мы уже не особенно радовались новым клиентам, какими бы хорошими они ни были. Наоборот, это начинало нас беспокоить. Но мы не показывали вида и принимали ее гостей, потому что были ей обязаны. Вот почему, когда Аки-тян, так звали эту женщину, пришла к нам с вашим мужем, мы приняли их и подали им вино, как обычно, без всяких подозрений. В тот вечер Отани-сан вел себя вполне прилично, полностью рассчитался и ушел с Аки-тян тем же путем.

У меня до сих пор в памяти остались его благородные манеры и сдержанное поведение. Неужели злой дух всегда принимает такой скромный и невинный облик, когда впервые проникает в чужой дом? С того вечера Отани-сан и приметил наш ресторан. Примерно дней через десять он опять пришел, на этот раз один, и вдруг ни с того ни с сего вытащил из кармана сто йен и протянул их мне. Это для того времени было большой суммой, пожалуй, сто йен тогда стоили столько же, сколько стоят сейчас три тысячи. Он совал деньги мне в руки и застенчиво улыбался: «Прошу вас, возьмите». Мне показалось, что он был здорово навеселе.

Вам, наверное, известно, что пить он горазд. Бывало, кажется, 4to уже совсем пьян, но вдруг как ни в чем не бывало становится серьезным, начинает рассуждать здраво, будто и не брал хмельного. Мы ни разу не видели, чтобы он, например, шатался. Конечно, тридцатилетний мужчина в расцвете своих сил может выпить много, но редко кто выпивал столько, сколько Отани-сан. Так вот, в тот вечер он где-то уже основательно выпил, однако у нас добавил еще. Мы пытались заговорить с ним, но он в ответ только застенчиво улыбался и неопределенно поддакивал. Потом он встал и спросил, который час. Когда я протянул ему сдачу, он отрицательно замотал головой:

— Нет, нет, что вы!

Я стал настаивать:

— Так нехорошо! Возьмите сдачу!

Тогда он ответил с улыбкой:

— Пусть будет за вами. Я еще приду. — И ушел. Это первый и последний раз, когда он заплатил. После под всякими предлогами он обманывал нас. За три года он выпил почти весь запас нашего вина и не заплатил ни йены. Это же возмутительно!

Я невольно рассмеялась. На меня вдруг напал беспричинный смех. Спохватившись, я тут же прикрыла рот. На лице мужчины появилась горькая усмешка.

— Смеяться тут нечему, хотя невольно делается смешно, ведь все это очень глупо выглядит. В самом деле, прояви он такие способности в чем-нибудь другом, более достойном, он мог бы стать кем угодно — даже министром, а то и доктором. Да разве одни мы пострадали? Он разорил не одних нас. Нам известно, что та же Аки-тян из-за него растеряла всех своих богатых покровителей, осталась без денег и живет сейчас, как нищая. А тогда и она превозносила его, сколько хорошего о нем рассказывала! Ведь он, говорила она, очень знатного происхождения, второй сын барона Отани, что живут на Сикоку. Правда, его выгнали из семьи за распутную жизнь, но ведь, как только его отец умрет, он получит богатое наследство! Она уверяла, что он необыкновенно умный, талантливый человек. В двадцать один год будто написал книгу, да какую, получше, чем писал Исикава Такубоку[79]. А после того еще штук десять написал. Хоть он еще и молодой, а уже считается лучшим поэтом Японии. Вдобавок он еще и ученый, закончил лучшую высшую школу, а потом императорский университет, знает немецкий, французский. В общем, чуть ли не бог. Правда, кой-кто говорит, что это не так, хотя поэтом и бароном он мог и быть. Вот что говорила Аки-тян. Да что там Аки-тян! Вон моя жена — это в ее-то годы — и то с нетерпением ждала его всякий раз. Мол, он аристократ. Правда, сейчас этих аристократов уже не признают, а раньше стоило мужчине сказать женщине, что он незаконный сын какого-нибудь аристократа, она уже и готова. Вот тут невольно подумаешь, что баба любит быть рабой. А я что, я всего повидал на своем веку, меня ничем не удивишь. Подумаешь, аристократ, да еще с Сикоку, чем я, извините, хуже его? А он к тому же еще и не первый сын.

И все же я ничего не мог поделать. Сколько раз решал не давать ему больше ни рюмки! Но каждый раз, когда он неожиданно появлялся у нас, я забывал о своем решении. Ведь даже пьяный он никогда не шумел. Эх, пусть бы пил себе на здоровье, лишь бы платил. Ведь какой хороший клиент был бы. Сам он никогда о себе ничего не говорил, а если Аки-тян при нем начинала восхвалять его таланты, он сразу это пресекал:

— Денег надо достать. Я хочу расплатиться с хозяином, — и быстро уходил.

Сам он никогда не платил. Иногда за него расплачивалась Аки-тян, а иногда — другая женщина, о ней Аки-тян не знала.

Та, другая, видно, была замужем. Она с Отани-сан приходила не часто, но платила за него даже больше, чем полагалось. Мы — торговцы, поэтому всегда на что-то надеемся, а то разве можно поить клиента задаром, будь он хоть сын императора. Но все же я терпел убыток — эти расчеты от случая к случаю меня не устраивали. Вот почему, услышав, что у Ота-ни-сан есть порядочная жена, я решил при случае зайти к ней и получить долг. Но, когда я пытался узнать точный адрес, он сразу догадался, для чего это мне нужно.

— Только попробуй пойти! На нет — и суда нет. Зря беспокоишься. Имей в виду, если мы с тобой поссоримся, тебе же будет хуже.

И все же мы несколько раз пытались узнать его адрес, следили за ним, но он всегда очень ловко уходил от нас. В то время Токио бомбили чуть ли не каждый день, на улицах творилось бог знает что, где же там уследишь его.

Потом Отани-сан стал приходить в военной форме, крылатку снял. Он стал наглеть все больше и больше — придет, подходит к буфету, берет бутылку, выпьет прямо из горлышка к будь здоров.

Когда война кончилась, мы закупили на черном рынке большую партию вина и продуктов, вход в ресторан украсили новыми шторами. И даже наняли молодую девушку, чтобы привлекать посетителей. И нас снова стал посещать этот демон. Теперь он приходил без женщин, зато всегда приводил с собой приятелей-журналистов, они утверждали, что время военных прошло, что настало время поэтов, которые прежде жили в нищете и безвестности. Отани-сан в спорах щеголял такими заковыристыми словечками, что я, извините, совершенно ничего не понимал. А когда спор разгорался, он незаметно вставал и уходил. Приятели, спохватившись, недоумевали:

— Куда он исчез? Нам тоже, пожалуй, пора, — и собирались уходить.

Тогда я их останавливал:

— Одну минуточку! Тот господин всегда себе на уме. А вам придется уплатить.

Некоторые собирали деньги в складчину и расплачивались, а некоторые обижались:

— Пусть Отани платит, он нас приглашал, откуда у нас деньги, на пятьсот йен в месяц не особенно разойдешься.

Но я отвечал на это:

— Нет, господа! За Отани-сан накопилось уже столько, что если вы поможете мне получить с него хотя бы часть долга, я поделюсь с вами пополам.

У тех от изумления вытягивались лица.

— Что вы говорите?! Не думали мы, что он такой ловкач! Теперь мы черта с два будем с ним пить! Но сейчас у нас и сотни не наберется. Вот, возьмите пока в залог, а завтра мы донесем, — и решительным жестом они скидывали с плеч свои пальто.

Я вам вот что скажу: хотя в народе журналисты считаются непорядочными людьми, но они гораздо порядочнее Отани-сан. И если он действительно второй сын барона, то журналисты тогда достойны быть первыми сыновьями князей.

После войны Отани-сан стал пить еще больше, лицо у него огрубело, с губ часто срывались похабные шутки, не раз он затевал драки. А в довершение всего соблазнил служившую у нас девушку, а ей тогда и двадцати еще не было. Ну как тут было не рассердиться. Однако делать было нечего, что сделано, то сделано. Девушку мы успокоили и потихоньку отправили ее в деревню к родителям.

Вскоре я сказал Отани-сан:

— Мне от вас ничего не надо. Только, ради бога, не приходите больше к нам.

Знаете, что он мне ответил?

— Интересно, — говорит, — какое ты имеешь право заявлять это мне, у тебя у самого рыльце в пушку! Учти, мне все известно, — разумеется, он и не думал оставлять нас в покое.

Понимаете, мы, как и многие другие, занимались в войну мелкими спекуляциями, и Отани-сан это знал. Но, помилуйте, неужели из-за этого мы теперь должны были по гроб терпеть его у себя?!

Но после того, что случилось сегодня вечером, мне наплевать, кто он — аристократ или поэт. Для меня он просто вор. Вы знаете, что сегодня он украл у нас пять тысяч? Откровенно говоря, в доме мы таких денег не держим, на деньги мы сейчас же покупаем продукты, но сегодня вечером у нас было пять тысяч. Приближается конец года, и мы обошли всех своих клиентов, чтобы получить долги. Сегодня вечером мы должны были внести их нашим поставщикам, иначе мы останемся без продуктов и будем вынуждены закрыть ресторан. Так вот, жена положила эти деньги в шкаф.

Отани-сан сидел в это время в зале один и все видел. И вдруг он встал, подошел к шкафу, оттолкнул мою жену, сгреб деньги и запихнул их в карман. Пока мы стояли разинув рот, он спокойно спустился вниз — только тут его и видели. Наконец я пришел в себя и бросился вместе с женой за ним вдогонку. На улице я хотел было крикнуть: «Держи вора!» — чтобы с помощью прохожих поймать его. Но, ведь, что ни говорите, Отани-сан — наш знакомый, и я не стал позорить его. На этот раз мы решили следовать за ним, что бы ни случилось, точно узнать дом, где он живет, и по-хорошему попросить вернуть деньги. Мы ведь всего-навсего беззащитные торговцы, поймите нас.

И вот наконец с большим трудом нам удалось выследить его. Все у нас так и кипело от негодования, но все же, как вы, вероятно, слышали, мы вежливо попросили его вернуть деньги. А он — на что это похоже — даже ножом угрожал.

Я снова почувствовала, что смех начинает душить меня, я невольно засмеялась. Жена торговца смущенно улыбалась. Я смеялась долго, хотя прекрасно понимала, что это производит дурное впечатление, но что поделать — я не могла остановиться. Не знаю, что имел в виду муж, когда написал свое стихотворение «Смех после гибели», но оно почему-то мне неожиданно вспомнилось сейчас.

Однако я понимала, что положение очень серьезное и тут одним смехом не отделаешься. Подумав немного, я сказала:

— Хорошо. Все это я сама улажу. Подождите еще один день, до завтра. Пока не ходите в полицию. А завтра я сама приду к вам.

Я с трудом уговорила ресторатора согласиться с моим предложением.

Они ушли, а я долго еще сидела на полу одна в пустой и холодной комнате, пытаясь найти выход из создавшегося положения. Но в голову не приходило ни одной удачной мысли. Я поднялась, скинула халат, легла под одеяло рядом с моим мальчиком и, гладя его по головке, просила бога, чтобы это завтра никогда не наступило.

В свое время в Токио, в парке Асакуса, около пруда, мой отец содержал уличное кафе с национальными блюдами. Мать моя умерла рано. Вдвоем с отцом мы жили в небольшой комнате одноэтажного домика и вдвоем же трудились в своем кафе. Мой теперешний муж часто посещал в то время наше кафе. Тайком от отца я стала с ним встречаться. Когда я почувствовала, что должна стать матерью, я растерялась — что ждет меня теперь.

В конце концов я очутилась на положении его жены. Конечно, свои отношения мы юридически не оформили, и наш мальчик считается незаконнорожденным. Муж мой часто пропадал на несколько дней, случалось, что я его не видела целый месяц; где он, что он делает — я не знала. Возвращался он домой всегда пьяным, с бледным дрожащим лицом. Иногда он молча смотрел на меня, и крупные слезы текли у него по щекам. А иногда вдруг крепко прижимал меня к себе и, дрожа всем телом, лихорадочно шептал:

— Нет, так больше нельзя! Страшно! Понимаешь ли ты, страшно! Мне страшно! Помоги мне!

Всю ночь затем он стонал, бредил, а наутро вставал совершенно разбитый, опустошенный. Потом снова куда-то исчезал, и снова я его не видела несколько дней подряд. Только благодаря тому, что два-три старых знакомых мужа по издательству изредка приносили мне деньги, мы с сыном не умерли от голода…

Я забылась в тяжелом полусне, а когда открыла глаза, с улицы уже пробивались в окно первые лучи восходящего солнца. Я встала, привела себя в порядок, усадила мальчика на спину и вышла на улицу. Я чувствовала, что больше не могу оставаться дома.

Без определенной цели направилась я в сторону вокзала. В лавке перед вокзалом я купила мальчику еды. И тут, как бы очнувшись, я села на трамвай в направлении Китидзёдзи. Взявшись за ручку, я случайно бросила взгляд на потолок вагона, там висело рекламное объявление, на котором стояла фамилия моего мужа. Это было объявление журнала, в котором муж опубликовал большую статью под названием «Франсуа Вийон». Я читала название статьи, фамилию мужа, и вдруг горячие слезы стали застилать мне глаза. Объявление стало мутнеть, расплываться, а потом исчезло совсем.

Я сошла у Китидзёдзи побродить по парку Иногасира. Около пруда уже совсем не осталось криптомерий, их вырубили, словно здесь собирались что-то строить. При виде этого мною вдруг овладело тоскливое чувство пустоты.

Сняв ребенка со спины, я присела на полуразваленную скамейку у пруда и дала сыну немного батата.

— Посмотри, какой красивый пруд! — сказала я сыну. — Только раньше здесь было много-много золотых рыбок, а теперь их нет.

Он ничего мне не ответил, не спросил. Не знаю о чем. думал в этот момент мальчик. Набив рот бататом, он вдруг как-то странно засмеялся. Вот ведь родной сын, а в ту минуту он показался мне полным идиотом.

Однако, сколько тут ни сиди, делу этим не поможешь. Я взяла ребенка опять на спину и медленно побрела на станцию, разглядывая по дороге оживленную улицу с многочисленными лавками. Так, ничего не придумав, я взяла билет до Накано, а потом пошла по той улице, где должен был находиться ресторанчик моих вчерашних знакомых.

Вход в ресторанчик был закрыт, я обошла дом кругом и зашла через черный ход. Хозяина не было. В зале была одна хозяйка. Встретившись с ней глазами, я совершенно неожиданно для себя начала врать:

— Послушайте! Мне кажется, я смогу вам полностью вернуть ваши деньги. Если не сегодня вечером, то завтра— обязательно. Так что не волнуйтесь.

— Что вы говорите?! Это было бы замечательно! Большое спасибо! — радостно воскликнула женщина, ноя заметила, что на ее лице все же осталась тень недоверия.

— Поверьте, это правда. Деньги вам принесет один человек, а до его прихода я останусь у вас, как заложница. Теперь вы верите? А пока я буду помогать вам.

Сняв ребенка со спины, я усадила его в жилой комнате на татами, а сама принялась за работу. Мальчик привык бывать один, поэтому нисколько не мешал мне. Он был так еще глуп, что не отличал даже своих от чужих, он радостно смеялся и хозяйку принимал за меня. Когда я, получив по карточкам продукты, вернулась в ресторан, он играл пустой консервной банкой от американской тушенки.

Около полудня с рыбой и овощами вернулся хозяин. Ему я сказала то же, что сказала его жене. Выслушав меня, он нравоучительным тоном заметил:

— Знаете ли, госпожа, деньги — это такая штука, что пока не будешь держать их в собственных руках, до тех нор сомнения не покинут душу.

— Нет, я говорю вам правду! Прошу вас, обождите до завтра. А пока я буду помогать вам.

— Как хорошо вернуть бы эти деньги, — сказал он, будто рассуждая сам с собой. — А то ведь через несколько дней кончается год…

— Вот почему я… О, гости!.. Здравствуйте! — Я улыбнулась вошедшим посетителям. Это были, вероятно, рабочие.

— Дайте мне, пожалуйста, передник, — тихо сказала я хозяйке.

— Ого! Какую красавицу наняли! — воскликнул один из посетителей.

— Ну, вы не очень-то! — нарочито серьезно сказал хозяин. — Она стоит больших денег.

— Выходит, племенной рысак в миллион долларов? — цинично заметил другой посетитель.

— Не горюй, говорят, если рысак — кобылица, он идет в полцены, — в тон ему бросила я, разливая по стаканам сакэ.

— Ну зачем же. Говорят, что у нас скоро будет полное равенство для всех, даже для лошадей и собак, — вмешался в разговор самый молодой из посетителей. — А я, знаете, сразу в вас влюбился, с первого взгляда. А это что? У тебя уже есть ребенок?

— Это не ее, — ответила хозяйка, входя в зал с мальчиком на руках. — Этого ребенка мы взяли у своих родственников. Теперь и у нас есть наследник.

— А значит, и деньги есть.

— Как бы не так! Одни долги, — проворчал хозяин и, сразу изменив тон, любезно сказал:

— Что вам подать?

Насколько мне помнится, был канун рождества, может быть, поэтому посетители приходили один за другим. Хотя во рту у меня с утра не было ни крошки, но безрадостные мысли совсем отбили у меня аппетит. Даже когда хозяйка любезно предлагала мне перекусить, я отвечала:

— Спасибо, я сыта, — и продолжала обслуживать посетителей.

Может быть, это не скромно, но мне казалось, что это из-за меня в ресторане в тот день царило такое оживление, тем более что многие посетители заигрывали со мной, интересовались моим именем, назначали свидания.

«Однако чем это все кончится? — думала я. — Надежды никакой». Улыбаясь, я отвечала на грубые шутки посетителей, грубо шутила сама, кокетничала, разливая сакэ. А у самой на душе скребли кошки, мне хотелось, чтобы мое тело стало бесплотным, растворилось в воздухе.

И все же на свете иногда случаются чудеса.

Это было примерно в десятом часу. В ресторан вошел мужчина в маскарадной рождественской треуголке из бумаги и в черной, как у Арсэна Люпэна[80], полумаске. С ним была худощавая интересная дама лет тридцати пяти. Мужчина сел в углу зала спиной ко мне. Однако я сразу узнала его, едва он показался в дверях: это был мой муж — вор!

Очевидно, он не заметил меня, а я, притворяясь, что тоже не знаю его, флиртовала с посетителями. Через минуту дама, сидевшая с мужем, окликнула меня:

— Подойдите к нам!

— Слушаю! — отозвалась я и подошла к их столику. — Добрый вечер! Вам сакэ?

Метнув на меня быстрый взгляд из-под полумаски, муж явно удивился, я легонько похлопала его по плечу и спросила шутливо:

— Ну, как рождество? Или как это говорят в таких случаях? Мне кажется, вы в состоянии выпить еще немало.

Дама не поддержала шутки и, придав лицу строгое выражение, проговорила:

— Слушайте, барышня! Будьте добры, позовите сюда хозяина, нам нужно поговорить с ним.

Я пошла на кухню к хозяину, который в это время что-то жарил на плите.

— Отани-сан пришел! Идите к нему, но обо мне ничего не говорите. Мне не хочется ставить Отани в неловкое положение.

— Пришел все-таки!

Если до сих пор хозяин не совсем верил мне, то теперь он, видимо, решил что это благодаря мне Отани пришел сюда.

— Так вы обо мне ничего не говорите, — еще раз попросила я.

— Если так нужно, мне нетрудно это выполнить, — согласился хозяин.

Войдя в зал, он направился прямо к столику мужа. Обменявшись несколькими словами, все трое вышли из ресторана.

«Теперь все в порядке!» — Мне почему-то хотелось верить, что все кончится благополучно. От радости я крепко схватила за руку молоденького парнишку лет двадцати, одетою в темно-синее узорчатое кимоно, и сказала:

— Давайте выпьем! Сегодня же рождество!

Через каких-нибудь полчаса, а может быть, и раньше хозяин вернулся. Он подошел ко мне и сказал с довольной улыбкой:

— Спасибо вам. Я получил свои деньги.

— Правда? Слава богу! Все?

Он как-то странно улыбнулся:

— Нет, только вчерашние.

— Сколько же всего за ним?

— Двадцать тысяч.

— И это все?

— Да, я сделал большую скидку.

— Хорошо. Эти верну я. Только разрешите мне работать у вас. Я заработаю и верну вам все.

— Вот это здорово! Да вы прямо-таки волшебница!

Мы оба расхохотались.

Около одиннадцати часов я покинула ресторан и вернулась домой. Мужа, как всегда, еще не было, но я была спокойна. Завтра я опять пойду в ресторан и, может быть, снова его увижу. Я удивлялась, как до сих пор мне не приходило это в голову. Когда-то в отцовском кафе я очень хорошо обслуживала посетителей; почему бы мне не испробовать свои способности еще раз? Ведь за один только сегодняшний вечер я заработала пятьсот йен чаевых!

Из рассказа хозяина я узнала, что вчера ночью мои муж отправился ночевать к кому-то из своих знакомых, а сегодня с самого раннего утра зашел в бар в Кёбаси, который содержит та самая женщина, что была с ним. Там он пил виски и без счета сорил деньгами, раздаривая их девушкам из бара в виде рождественских подарков. Около полудня он вызвал такси и уехал куда-то, но вскоре вернулся, неся с собой треуголку, маску, праздничный торт и даже целую индюшку; потом пригласил своих знакомых, и начался грандиозный пир. Хозяйка бара заинтересовалась, откуда у него такие деньги, ведь она знала, что у него никогда их нет. Тогда муж чистосердечно признался ей во всем.

Это женщину не устраивало, а вдруг дело дойдет до полиции! А Отани — ее близкий знакомый, это скомпрометирует и ее. Она настойчиво советовала ему вернуть деньги, а потом заставила показать ей дорогу в Накано и сама заплатила за него. Закончив рассказ, хозяин сказал:

— В общем, я так и думал. Но вы-то как ловко все устроили. Вы, наверное, действовали через его друзей, просили повлиять на него?

Видимо, хозяин думал, что я и впрямь пришла заранее в ресторан, чтобы дождаться мужа. Я не стала разуверять его и ответила:

— Да, конечно…

Моя жизнь изменилась — она стала радостнее, светлее. На другой день я зашла в парикмахерскую, сделала прическу, купила духи, пудру и помаду. Я привела в порядок кимоно, а хозяйка подарила мне две пары белых носков. Казалось, все пошло на лад.

Утром, позавтракав, я сажала ребенка на спину, брала с собой обед и отправлялась на работу.

Наступили горячие дни — канун Нового года. Посетители ресторана прозвали меня Саттян; и эта Саттян целый день как угорелая носилась то туда, то сюда, так что к вечеру у нее голова шла кругом. Почти через каждые два дня в ресторане появлялся муж. Он пил, а я расплачивалась. Иногда он не показывался несколько дней, а иногда тихо спрашивал меня:

— Поедем домой?

Я соглашалась и с радостным чувством уходила вместе с ним.

— Ты знаешь, — говорила я ему по дороге, — я теперь очень счастлива! И почему я не догадалась поступить так с самого начала?

— У женщины не бывает ни счастья, ни несчастья.

— Ты думаешь? Впрочем, тебе виднее. А у мужчины?

— У мужчины бывает только несчастье. Он всегда борется со страхом.

— Я тебя не понимаю, но все равно мне хорошо. И какие чудесные люди хозяева ресторана!

— Дураки! Деревня! И жадные, как шакалы. Сперва споили меня, а теперь еще хотят на мне заработать!

— В этом нет ничего странного! Ведь они торговцы! К тому же ты, кажется, с его женой был близок?..

— Это было давно. А что, он разве знает?

— Наверное, знает. Как-то он сказал: «И любовницу здесь завел и долги наделал»…

— Знаешь, может, тебе это будет и неприятно, но мне иногда так хочется умереть! Я давно об этом думаю, да и для других это было бы лучше. Правда? А я вот никак не могу на это решиться. Будто какая-то страшная сила удерживает меня.

— Твоя работа!

— Работа — чепуха! Ты думаешь, что существуют какие-либо великие или бездарные творения? Глупости. Тебе нравится — значит, хорошо, нет — значит, плохо. Как, например, воздух, который вдыхают и выдыхают наши легкие. А самое страшное, что где-то на этом свете есть бог. По-твоему, есть бог?

— Что?

— Есть ли бог, по-твоему?

— Не знаю.

— Не знаешь?

Прошло несколько дней, и мне стало казаться, что все, кто приходит к нам в ресторан, — это одни жулики. «Боже! — подумала я, — ведь мой муж по сравнению с ними почти святой. Да что посетители! Все, кого я вижу кругом, стараются скрыть от чужих глаз какие-то свои ужасные преступления».

Однажды к нам зашла, с черного хода, конечно, хорошо одетая дама лет пятидесяти. Она, не стесняясь, предложила нам сакэ по триста йен за литр. Хозяйка купила, потому что запрошенная цена была намного ниже рыночной. Но вместо сакэ эта дама продала воду. «Может быть, на свете нельзя жить честно, — подумала я. — Такая на вид благородная дама, а идет на подобную низость! А может быть, мораль этого мира вообще сводится к карточной игре, где проигрышная карта вдруг неожиданно выигрывает?»

О господи, если ты существуешь, покажи себя!

В последних числах января один посетитель нанес мне тяжелую обиду.

В тот вечер шел дождь. Мой муж не появлялся. Зато к нам зашел его старый товарищ по издательству Ядзима-сан, который и прежде изредка навещал меня и приносил мне деньги. Его сопровождал незнакомый мужчина лет сорока. Заказав сакэ, они начали громко спорить, хорошо или плохо, что жена Отани-сан пошла работать в ресторан? Я, смеясь, спросила:

— А где именно она работает?

— Не знаю, но она значительно изысканнее и интереснее вас, — ответил мне Ядзима-сан.

Тогда в свою очередь пошутила я:

— Вот как! Тогда я ревную! Интересно было бы провести хоть один вечер с ее мужем! Я люблю иногда позабавиться.

— Нет! Вы послушайте только, что она говорит! — Ядзима-сан повернулся к собеседнику и состроил смешную гримасу.

К этому времени многие журналисты, которые приходили к нам с моим мужем, знали, что я — жена поэта Отани. Некоторые даже специально забегали в ресторан посмотреть на меня. Впрочем, все это только шло на пользу дела, и хозяин был доволен.

В тот вечер Ядзима-сан, кажется, довольно удачно заключил сделку на покупку бумаги с черного рынка и ушел в одиннадцатом часу. Дождь все еще шел. Я уже не надеялась, что увижу мужа, и начала собираться домой. Разбудив ребенка, я тихонько положила его к себе на спину и сказала хозяйке:

— Разрешите, я возьму ваш зонтик?

— Вам нужен зонтик, возьмите, пожалуйста, мой. Я провожу вас, — с серьезным видом предложил мне, поднимаясь из-за стола, один посетитель. Это был парень лет двадцати пяти, худощавый, небольшого роста, похожий на заводского рабочего. Я его видела впервые.

— Не беспокойтесь. Я привыкла ходить одна.

— Нет, я знаю, вы живете далеко. Я тоже живу в том районе и провожу вас. Хозяйка, получите с меня!

Он выпил только три чашечки сакэ и не казался мне пьяным.

Мы сели в трамвай. Когда мы вышли в Коганэи, дождь еще шел. Тесно прижавшись друг к другу под зонтиком, мы пошли по совершенно темной улице.

— Вы знаете, я поклонник вашего мужа, я сам немного сочиняю, — заговорил наконец мой провожатый. — Мне бы очень хотелось когда-нибудь встретиться с Отани-сан. Но я почему-то его побаиваюсь.

Мы подошли к моему дому.

— Большое вам спасибо. До следующей встречи!

— До свиданья! — Молодой человек повернулся и ушел.

Вскоре меня разбудил громкий звук раздвигаемой двери в передней. «Наверное, вернулся муж», — подумала я и решила не вставать. И вдруг послышался незнакомый мужской голос:

— Можно войти?

Я поднялась, зажгла свет и вышла в переднюю. В дверях стоял мой провожатый. Он трясся от холода и еле держался на ногах.

— Простите меня! Откровенно говоря, я живу не здесь, а в Татикава, а трамваи уже не ходят. Разрешите мне переночевать у вас. Мне не надо ни одеяла, ни матраца. Мне достаточно ступеньки в передней. Разрешите, до первого утреннего трамвая. Если б не дождь, я поспал бы где-нибудь под карнизом, но в такую погоду это невозможно. Я очень вас прошу!

— Это неудобно, мужа нет дома. Но, если вас устраивает ступенька, оставайтесь, пожалуйста, — согласилась я и вынесла ему два старых одеяла.

— Извините, я совсем пьян, — с трудом ворочая языком, проговорил мой гость и тут же повалился на пол. Когда я снова вернулась к себе, из передней уже доносился громкий храп.

А на рассвете он неожиданно овладел мной…

В то же утро я, взяв ребенка, отправилась на работу. В ресторане сидел мой муж. Он читал газету, перед ним стоял стакан вина. Луч утреннего солнца красивыми блестками сверкал на гранях стакана.

— Ты здесь один?

— Да. Хозяин ушел за покупками, а хозяйка только что вышла во двор. Ты с ней не встретилась?

— А ты приходил вчера?

— Приходил. В последнее время мне что-то не спится, если я не увижу тебя. Но, когда я пришел сюда, мне сказали, что ты уже ушла.

— И куда же ты пошел?

— Никуда. Я ночевал здесь. Ты же знаешь, какой вчера был дождь.

— Может, мне тоже ночевать здесь?

— Конечно.

— Вот и хорошо. И снимать ту комнату не надо будет. Муж ничего не ответил и снова углубился в чтение.

— Что ты скажешь! — вдруг воскликнул он. — Опять меня ругают. Пишут, что я лжеаристократ, что я эпикуреец. Это же ложь! Уж ежели я эпикуреец, то загнанный богом. Смотри, Саттян, пишут, что я изверг рода человеческого. Это тоже ложь, ты же об этом знаешь. Ну какой я изверг? Дело прошлое, теперь я могу признаться: те пять тысяч я взял, чтобы впервые за долгие годы моя Саттян и наш мальчик могли по-человечески встретить Новый год! Разве изверг поступил бы так?

Но мне было все равно. Пусть изверг, только бы жить.

Тук-тук-тук

перевод Д. Рагозина

Милостивый государь!

Обращаюсь к Вам с просьбой. Вы один можете меня спасти.

В этом году мне исполняется двадцать шесть. Родился я в городе Аомори, в Храмовом районе. Наверно, Вы не знаете, но там, возле храма Сэйкадзи, была в свое время маленькая цветочная лавка «Томоя». Я — меньшой сын того самого Томой. Окончив среднюю школу, нанялся на военный завод в Иокогаме, отработал три года, потом четыре года служил в армии. После капитуляции вернулся в родные места. Дом сгорел. Отец и старший брат с женой ютились в жалкой лачуге на пепелище. Мать моя умерла, еще когда я учился в школе.

Разумеется, мне не хотелось обременять отца и семью брата, втискиваясь в их и без того тесную лачугу, посовещавшись, было решено, что самое лучшее для меня устроиться на работу в почтовое отделение, расположенное в приморской деревушке в шести километрах от Аомори. Начальник отделения был старшим братом покойной матушки. С тех пор худо-бедно прошло уже больше года, и с каждым днем у меня все сильнее чувство, что я веду совершенно бессмысленное существование. Вот это меня и угнетает.

Впервые я познакомился с Вашим творчеством, когда работал на военном заводе в Иокогаме. Это был рассказ, опубликованный в журнале «Стиль». С тех пор у меня сделалось привычкой выискивать и читать все, что вышло из-под Вашего пера, и я был просто потрясен, когда в одном из Ваших рассказов прочитал, что Вы учились в старших классах той самой школы, в которой учился я, и что в то время Вы жили в доме господина Тоёда в Храмовом районе Аомори. Я хорошо знал господина Тоёду, торговца мануфактурой, мы ведь, считай, соседи. Отец Тадзаэмон был тучным, поэтому имя Тадзаэмон — «Толстяк» — ему очень подходило, а сын — тощий и подвижный, его впору было называть Хадзаэмоном — «шустрым». Но и тот и другой были прекрасными людьми. Во время налетов американской авиации Тоёда, так же как и мы, пострадал от пожара, у него сгорело все, включая склад. Бедняга!.. Узнав, что Вы жили в доме этого самого Тоёды, я порывался обратиться к его сыну с просьбой написать рекомендательное письмо с тем, чтоб нанести Вам визит, но по обычному своему малодушию я удовольствовался мечтами, не найдя в себе силы воли их осуществить.

Между тем меня призвали в армию, направив на строительство береговых укреплений в Тибу, где до самого конца войны я изо дня в день усердно рыл траншеи, но и в то время изредка выпадали полдня отдыха, тогда я шел в город, выискивал и читал Ваши произведения. Не знаю, сколько раз я брался за перо, чтобы написать Вам письмо. Однако, написав «Милостивый государь!», не знал, как продолжать — никакого особого дела к Вам у меня не было, да к тому же я для Вас совершенно посторонний человек… Так я и сидел в замешательстве над пустым листом бумаги. Вскоре произошла безоговорочная капитуляция Японии, я, как и многие, вернулся в родные края, поступил на работу в почтовое отделение, но каждый раз, бывая в Аомори, непременно заглядывал в книжную лавку, спрашивал Ваши книги и вновь пережил потрясение, прочитав, что Вы тоже пострадали от военных бедствий и тоже переехали в свои родные края — в Канаги. Но я так и не нашел в себе мужества явиться к Вам без приглашения и после долгих колебаний, в конце концов, решил обратиться с письмом. На этот раз я не сдамся, написав: «Милостивый государь!» Ведь это — деловое письмо. Более того, дело — не терпит отлагательства.

Поверьте, мне необходим Ваш совет. Я в крайнем затруднении. К тому же, я уверен, не меня одного, многих людей изводят подобные мысли, поэтому Ваш совет был бы полезен всем нам. Работая на заводе в Иокогаме, служа в армии, я постоянно порывался послать Вам письмо, и жаль, что теперь, когда я, наконец, собрался, мне предстоит поведать Вам о вещах не слишком веселых.

Пятнадцатого августа сорок пятого года, ровно в полдень, нас построили на плацу перед казармой. По репродуктору передавали речь Его Величества, но треск и шум заглушали слова, разобрать что-либо толком не было никакой возможности. Затем на трибуну энергично взбежал молодой лейтенант.

«Слышали? Все понятно? Япония приняла условия Потсдамской декларации и капитулировала. Но это — политика. Мы — военные, и мы будем оказывать сопротивление до конца, а если потребуется, собственными руками лишим себя жизни, отдав последний долг нашему государю. Лично я с самого начала был к этому готов, надеюсь, что и у вас хватит мужества! Все понятно? Ну ладно, разойдись!»

Закончив свою речь, молодой лейтенант сбежал с трибуны, на ходу снимая очки, и когда он проходил мимо, было видно, что из глаз у него текут слезы. Душевный подъем — так, кажется, называют это чувство. Я стоял как вкопанный, вокруг меня все потемнело, откуда-то вдруг подул ледяной ветер, и мне почудилось, что мое тело проваливается под землю.

Мне хотелось умереть. Умереть — это подлинное, думал я. Роща перед плацем была гнетуще тихой, черная, как смоль. Из-за деревьев метнулась стайка мелких птиц, точно бросили горсть зерен, и беззвучно улетела.

Вот тогда это и произошло. За моей спиной, со стороны казармы раздался слабый звук: «тук-тук-тук». Кто-то забивал молотком гвозди. Едва я услышал стук — наверно, про такое говорят «с глаз нала пелена»? — все, что давеча меня воодушевляло, вмиг исчезло, и, точно освободившись от дьявольского наваждения, я стал совершенно спокоен, ум прояснился, равнодушно озирал я простиравшуюся передо мной песчаную равнину под палящим полуденным солнцем и ничего, ничего не чувствовал.

Побросал в рюкзак свои манатки и безучастно вернулся в родные края.

Слабый стук молотка, донесшийся издалека, напрочь лишил меня милитаристских иллюзий, и во второй раз меня бы уже ни за что не одурманил этот выспренний кошмар, но видать, тихий стук потряс меня до глубины души, а только с тех пор во мне завелась странность, как будто я заболел какой-нибудь гадкой эпилепсией.

Разумеется, это не значит, что со мной случаются дикие припадки. Наоборот. Стоит мне испытать сильное впечатление и воспрянуть духом, как в тот же миг невесть откуда доносится тихий стук молотка — «тук-тук-тук», и меня тотчас охватывает покой, все перед глазами меняется, как будто разорвалась кинопленка, и я сижу, уставившись на белый экран, такое вот тщетное, глупое чувство.

Устроившись на работу в почтовое отделение, я подумал — ну вот, наконец-то, теперь я могу свободно предаться своим любимым занятиям, прежде всего, напишу роман и пошлю его Вам на прочтение, и я начал на досуге записывать воспоминания из армейской жизни, вымучил страниц сто, и уже замаячил не сегодня-завтра конец, когда как-то на исходе осени, по окончании работы, я пошел в общественную баню и, парясь в горячей воде, раздумывал о том, что этой ночью мне предстоит написать последнюю фразу, и какой она будет — исполнена светлой печали, как последняя строфа «Онегина», или же, как у Гоголя в «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», завершить нотой безнадежности, я весь кипел от воодушевления, глядя на лампочку, спускающуюся с высокого потолка бани, и вдруг— «тук-тук-тук», откуда-то издалека послышался стук молотка, и в тот же миг волна схлынула, и я был всего лишь голый человек, бултыхающийся в горячей воде в углу темного бассейна.

В таком поистине жалком умонастроении я вылез из воды, ополоснулся, прислушиваясь к болтовне посетителей, обсуждавших продовольственные карточки. Имена Пушкина и Гоголя отдавали скукой, как названия импортных зубных щеток. Я вышел из бани, перешел через мост, вернулся домой, молча поужинал, потом поднялся в свою комнату, безучастно пролистал стостраничную рукопись, изумился ее бездарности, впал в уныние, у меня даже не нашлось сил ее разорвать, и в последующие дни я использовал бумагу вместо носовых платков. С тех пор и до сего дня я не написал ни строчки, годящейся в роман. В доме дяди была небольшая библиотека, и время от времени я брал у него почитать антологии выдающихся произведений современных писателей, что-то мне нравилось, что-то оставляло равнодушным, теперь я жил без всяких претензий, рано ложился спать под завывание вьюги, вел жизнь поистине «бездуховную», разглядывал художественные альбомы, вроде «Собрания шедевров мировой живописи», пролистывал, скучая, когда-то столь любимых мной французских импрессионистов, гораздо больше теперь меня привлекали работы двух японских художников конца семнадцатого века — Огата Корин и Огата Кэндзан. Ныне я был убежден, что «Азалия» Корина намного превосходит картины и Сезанна, и Моне, и Гогена. Постепенно моя так называемая «духовная жизнь» обрела второе дыхание, но, разумеется, я не питал честолюбивой мечты стать таким же знаменитым художником, как Корин или Кэндзан, довольно если я буду эдакий местечковый дилетант, моя участь— с утра до вечера, сидя у почтового окошка, пересчитывать чужие деньги, только и всего, но для такого, как я, бесталанного, невежественного человека вряд ли подобное существование можно счесть падением. Ведь есть же такая вещь — венец скромности. Изо дня в день тянуть лямку, выполняя свои служебные обязанности, может быть, это и есть самая возвышенная духовная жизнь. Понемногу я научился гордиться своим заурядным существованием, как раз в это время начался обмен денег, и даже в нашем захолустном почтовом отделении, таком крохотном, не хватало рабочих рук, мы были так загружены, что буквально разрывались на части, с раннего утра принимали декларации о денежных вкладах, клеили гербовые марки на старые деньги, и несмотря на смертельную усталость, не могли себе позволить ни минуты отдыха, а я-то и подавно, будучи на иждивении своею дяди, выбивался из сил, стараясь единственным возможным для меня способом отплатить за его благодеяния, работал так, что уже не чувствовал своих рук, тяжелых, точно на них надели железные перчатки.

После работы я засыпал как убитый, чтобы на следующее утро вскочить со звоном поставленного у изголовья будильника и вновь бежать на службу — успеть убраться до открытия почты. Обязанность уборки была возложена на женский персонал, но с тех пор как началась суматоха с обменом денег, меня обуял необыкновенный трудовой энтузиазм, мне хотелось выполнять любую работу, набирая и набирая обороты — сегодня быстрее, чем вчера, завтра — быстрее, чем сегодня, я бросался на работу, как лев, и в день, когда, наконец, обмен должен был завершиться, я проснулся еще засветло, лихорадочно ринулся убирать отделение, приведя все в порядок, сел к своему окошку, в этот момент лучи утреннего солнца как раз ударили мне в лицо, я сощурил сонные глаза и с чувством неимоверной гордости и удовлетворения, вспомнив слова о святости труда, вздохнул с облегчением, как вдруг мне почудилось, что я слышу идущий откуда-то издалека звук — «тук-тук-тук», и в ту же минуту все стало таким бессмысленным, я встал, пошел домой, в свою комнату, и повалился, накрывшись с головой одеялом. Меня позвали обедать, но я нагло заявил, что плохо себя чувствую и вставать не намерен, а ведь этот день на почте был самым загруженным, моих рук наверняка не хватало, и, валяясь в постели, я сильно подвел своих сослуживцев. Я не только не смог отблагодарить дядю, напротив, своей капризной выходкой нанес вред, у меня пропало всякое желание душой отдаваться работе, и на следующий день, проснувшись поздно, я безучастно сел к приемному окошку и весь день сонно зевал, свалив большую часть своих обязанностей на соседку. С этого дня я стал вялым, сонным, раздражительным, короче, самым обыкновенным чинушей, «работающим с населением». Когда дядя спросил: «Ты все еще нездоров?» — я слабо улыбнулся в ответ: «Все в порядке, наверно, нервное истощение». «Точно, точно, — кивал дядя самодовольно. — Я и сам подозревал. Все оттого, что мозгов у тебя мало, а книжки берешься читать мудреные. Недалеким людям, вроде тебя и меня, лучше не забивать голову сложными вещами!» Он захохотал. Я горько улыбнулся. Дядя закончил профессиональное училище, но в нем нет ни грана интеллигентности.

И вот после этого… (В моих фразах, наверно, слишком много всех этих «затем», «и вот», «потом», «после этого»? Может быть, это тоже показатель моей бездарности. Я слежу за собой, но все равно эта словесная дрянь сама лезет, остается только махнуть рукой.) И вот после этого я влюбился. Не смейтесь. Сам знаю, как я смешон, но ничего не могу с собой поделать. Аквариумная рыбка, поднявшись на два вершка ото дна, висит неподвижно и почитает себя в безопасности, вот так и я жил зыбко, смутно, тихо, и вдруг, ни с того ни сего, самым постыдным образом влюбился.

Когда влюбляешься, все существо пронизывает музыка. Думаю, это самый верный симптом пресловутого «любовного недуга».

Моя любовь без взаимности. Но все равно я люблю, люблю, не могу иначе. Она — служанка в маленькой гостинице, единственной в нашей деревне. Ей нет и двадцати. Мой дядя, начальник почтового отделения, охоч до выпивки и не пропускает ни одной пирушки, которую по какому-либо поводу устраивают в банкетном зале гостиницы, там-то он с ней, скорее всего, и сошелся, во всяком случае каждый раз, когда она появлялась у окошка, чтобы положить на счет деньги или по делам страховки, дядя непременно, дразня ее, отпускал какую-нибудь несмешную сальную шуточку.

«В последнее время и у тебя тоже, видать, отличная конъюнктура, денежки в кошелку так и текут! Браво! Поди, подцепила любвеобильного самца!»

«Ах, отстаньте!» — говорила она. И потом добавляла: «Ну, в самом деле!» — изобразив на лице досаду. А в лице у нее ничего бабьего, оно скорее напоминает юных аристократов на портретах Ван Дейка. Зовут — Токида Ханаэ. Так написано в сберегательной книжке. Раньше жила в префектуре Мияги — в сберкнижке, в графе «местожительство» прежний адрес в Мияги перечеркнут красной линией, а сбоку вписан здешний новый адрес. Про нее много чего болтали, мол, ее тамошний дом сгорел в результате бомбардировок, после капитуляции она, не спросясь, прикатила в нашу деревню, вроде бы состоит в дальнем родстве с хозяйкой гостиницы, хорошим поведением не отличается, еще ребенок, а уже такая распутная!.. Впрочем, из всех, прибывших сюда в эвакуацию, никто не удостоился от местных доброго слова. Тому, что она «распутная», я нисколько не верил, и однако сумма ее вклада была отнюдь не нищенской. Почтовый служащий не вправе разглашать подобного рода сведения, и все же вынужден сказать, что, несмотря на дядины насмешки, она продолжала примерно раз в неделю класть на счет то двести, то триста йен, так что общая сумма росла довольно быстро. Конечно, я не допускал и мысли, что она «подцепила самца», но каждый раз, когда я ставил печать на полученном вкладе, сердце мое учащенно билось, и щеки заливались краской.

Вот так начались мои страдания. Разумеется, Ханаэ не распутница. Но разве сами деревенские жители, заигрывая с ней и давая ей деньги, не склоняют ее к падению? Да-да, этим все и кончится! — от этой ужасной мысли я, бывало, вскакивал среди ночи.

А Ханаэ, как ни в чем не бывало, продолжала каждую неделю приносить деньги. Если раньше мое лицо покрывалось румянцем, сердце колотилось, то теперь от нестерпимой муки я бледнел, на лбу выступали капли йота. Сколько раз, пересчитывая грязные купюры с наклеенными на них гербовыми марками, которые мне невозмутимо протягивала Ханаэ, я испытывал страстное желание разорвать их в мелкие клочья! У меня так и вертелась на языке фраза, знаменитая фраза, сказанная кем-то в одном из романов Идзуми Кёка: «Умри, но не будь игрушкой в чужих руках!» Но это звучит так высокопарно, я знал, что мне, невежественному деревенщине, никогда в жизни не выговорить такой тирады, и все же меня так и подмывало ее произнести. Умри, но не будь игрушкой в чужих руках! Что значат материальные блага! Что значат деньги! И так далее.

Говорят, любящий — любим. Это произошло в конце мая. Ханаэ, как обычно, с невозмутимым видом появилась по ту сторону окошка и, сказав: «Пожалуйста!», протянула мне деньги и сберегательную книжку. Вздохнув, я принялся грустно пересчитывать засаленные бумажки. Вписал в книжку сумму и молча вернул Ханаэ.

«Вы в пять кончаете?»

Я не поверил своим ушам. Может, я ослышался, и это прошелестел весенний ветер? Слова прозвучали так тихо, так быстро…

«Если у вас будет время, я — на мосту…»

Она слегка улыбнулась, потом вновь приняла невозмутимое выражение и ушла.

Я посмотрел на часы. Едва минуло два. Боюсь, мой рассказ покажется бессвязным, но сейчас я уже не могу вспомнить, как убил время до пяти часов. Насупившись, ходил взад-вперед по комнате, или вдруг громко говорил сидевшей рядом сотруднице: «Хорошая сегодня погода, несмотря на облачность!», заметив на ее лице удивление, я бросал на нее злобный взгляд и, вскочив, шел в туалет, в общем, вел себя как полный кретин. Минут за восемь до пяти часов я пошел домой. Как сейчас помню, по дороге я вдруг обнаружил, что забыл постричь ногти, и чуть не разрыдался.

У начала моста стояла Ханаэ. На мой вкус, юбка у нее была слишком короткой. Мельком взглянув на ее длинные голые ноги, я отвел взгляд.

«Пойдемте к морю!» — сказала Ханаэ спокойным голосом. Она пошла медленно впереди, я за ней, отставая на несколько шагов. Хоть мы и шли на отдалении друг от друга, в какой-то момент я заметил, что мы оба идем в ногу, и мне стало неловко. Небо было затянуто тучами, поднялся ветер, взметая на морском берегу клубы мелкого песка.

«Вот здесь хорошо!»

Ханаэ прошла между двумя вытащенными на берег большими рыбачьими баркасами и села на песок.

«Идите сюда. Когда сидишь, ветра совсем не чувствуется, тепло».

Я сел, метрах в двух от того места, где сидела, вытянув ноги, Ханаэ.

«Извините, что я вас позвала. Но мне необходимо сказать вам одну вещь. Мои сбережения — они, наверно, вас удивляют?»

В самую точку, подумал я, и сказал хрипло:

«Да, удивляют».

«С вашей стороны это вполне естественно, — Ханаэ склонила голову, голой ногой зачерпнула песок и стряхнула. — Только это не мои деньги. Свои деньги я не коплю. Копить по мелочам — слишком скучно».

В самом деле, подумал я и молча кивнул.

«Так ведь? Сберегательная книжка принадлежит моей хозяйке. Но это абсолютная тайна! Никому больше не рассказывайте! Я смутно догадываюсь, почему хозяйка так поступает, но это слишком сложное дело, не хочется вдаваться в объяснения. Слишком тягостно — для меня. Вы мне верите?»

Она улыбнулась, глаза ее странно блестели. Я понял, что это слезы. Мне ужасно хотелось поцеловать ее. С ней, думал я, мне не страшны никакие беды.

«Здешние такое про меня болтают! Я заподозрила, что и вы обо мне бог весть что вообразили, давно хотела поговорить с вами, и вот сегодня вдруг решилась…»

В эту минуту неподалеку раздался стук молотка. Тук-тук-тук. На этот раз это не было моей фантазией. В стоящем на берегу амбаре, принадлежащем господину Сасаки, действительно что-то приколачивали. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Казалось, это никогда не кончится. Задрожав, я поднялся на ноги.

«Все понял. Никому ничего не скажу».

В этот момент я заметил, что прямо за спиной у нее навалена большая куча собачьего дерьма, и некоторое время колебался, не надо ли ее предупредить.

Волны лениво колыхались, шлюпка с грязным парусом, покачиваясь, прошла совсем близко вдоль берега.

«Ну что ж, прощайте».

Ширь, пустота. Что это за деньги, почем мне знать?

Чужая душа — потемки. Игрушка ли она в чужих руках, или еще что, меня не касается. Как все глупо! Есть хочется…

После этого Ханаэ, как и прежде, раз в неделю, раз в десять дней приносила деньги и клала их на счет, теперь это были суммы в несколько тысяч йен, но мне было все равно. Принадлежат деньги хозяйке, как она утверждала, или все-таки ее собственные, в любом случае меня это совершенно не касалось.

Если теперь разбирать, кто же из нас потерпел любовное поражение, не сомневаюсь, что потерпевшим был я, и при этом я нисколько не огорчился, так что поражение получилось каким-то странным. Я вновь стал обыкновенным сонным служащим, только и всего.

В начале июня я по делам оказался в Аомори и случайно увидел демонстрацию рабочих. Нельзя сказать, что я совсем не интересовался политикой, но она всегда наполняла меня чувством безысходности. Кто бы за что ни брался, результат — один. В каком политическом движении ни участвуй, в конечном счете, ты всего лишь топливо для корабля, груженного неуемной жаждой славы и власти стоящих у руля. Высокопарно излагать свои убеждения, не испытывая ни в чем сомнений, громогласно заявлять, приняв величавую позу, что если вы последуете моим словам, то непременно лично вы, а равно ваша семья, ваша деревня, ваша страна, да ^то там — весь мир будут спасены, если же спасены не будут, то только потому, что вы не вняли моим словам, затем, получив отказ от дорогостоящей куртизанки, впасть в отчаяние и требовать запретить проституцию, возмущенно набрасываться с кулаками на более импозантных коллег, скандалить по любому поводу, и наконец, всем надоев, получить орден, прибежать домой на седьмом небе от счастья, с криком: «Мать, ты только взгляни!», сияя самодовольством, открыть коробочку с орденом и показать жене, на что жена холодно процедит: «Всего-то пятого разряда? Хотя бы третьего…», и тогда разувериться в браке… Я убежден, что только такие никчемные, полубезумные люди пускаются в политику и всякие там общественные движения. Вот почему на всеобщих выборах в апреле этого года, когда столько разглагольствовали о демократии, я не испытывал ни малейшего доверия ко всем этим господам, будь они из Либерально-демократической партии или из Партии прогресса, и там и там все те же старые лица, даже и говорить не о чем, и эти тут как тут— Социалистическая партия, Коммунистическая партия, подло воспрянули, шумят, веселятся, можно сказать, жируют на поражении в войне, отчего еще гаже впечатление, что это черви, копошащиеся в трупе капитулировавшей страны, поэтому в день выборов, десятого апреля, когда дядя велел мне голосовать за господина Като из Либерально-демократической партии, я ответил: «Да-да, конечно!», а сам, выйдя из дома, пошел к морю и, немного прогулявшись, вернулся домой. Я всегда полагал, что никакие разглагольствования о политических и социальных проблемах не избавят нас от тоски обыденного существования, и все же в тот день в Аомори, случайно увидев демонстрацию рабочих, я вдруг заподозрил, что все мои прежние убеждения были ошибкой.

Бодрость, энергия — так это называется. Какое веселое шествие! Я не заметил на лицах ни тени уныния. Только радостное возбуждение людей, шагающих дружным строем. Девушки со знаменами в руках пели рабочие песни, моя душа наполнилась воодушевлением, потекли слезы. Как хорошо, что Япония проиграла войну, думал я. Впервые в жизни я видел образ подлинной свободы. Если передо мной — дети общественно-политических движений, думал я, нам всем следует побыстрее овладеть политическими знаниями.

Я смотрел на шествие, и меня охватил восторг — наконец-то я обрел тот единственный ясный путь, по которому должен идти, сладостные слезы текли по щекам, я чувствовал себя ныряльщиком, открывшим под водой глаза, — все вокруг туманилось, уходя в зеленую муть, и, плача, я думал, что до конца своих дней не забыть мне этих плывущих в бледном колыхании красных знамен, не забыть этого пламенно-красного цвета, как вдруг издалека едва слышно донеслось: «тук-тук-тук», и все оборвалось.

Но что же это за звук? От него не отмахнешься, мол, это всего-навсего nihil — «ничто». Мнящееся «тук-тук-тук» сокрушает и само «ничто».

Летом в наших местах молодежь страстно отдается занятиям спортом. Возможно, я склонен к старческому утилитаризму, но без какой бы то ни было осмысленной цели, раздевшись догола, бороться в сумо, рискуя к тому же быть опрокинутым и получить увечье, рваться вперед, гримасничая, тщась обогнать всех других, или пробежать всей толпой ноздря в ноздрю сто метров за двадцать секунд— разве это не верх глупости? Никогда у меня не возникало охоты, как все, заняться спортом. Но вот в августе устроили эстафету по деревням, расположенным вдоль моря, и вся местная молодежь приняла в этом мероприятии активное участие, даже наше почтовое отделение стало одним из промежуточных этапов гонки, спортсмены, стартовавшие в Аомори, должны были прибыть к нам около десяти утра, все почтовые служители высыпали на улицу поглазеть, в отделении остались только я да начальник, мы в то время занимались так называемым «простым страхованием», но когда послышались крики: «Бегут, бегут!», я встал и подошел к окну — это было как раз то, что называется «последний рывок»: юноша, по-лягушачьи распялив пальцы, странно размахивая руками, точно стараясь раздвинуть перед собой воздух, голый, в одних трусах, босой, судорожно вздымая широкую грудь, с гримасой страдания на лице, мотая головой, пошатываясь, пробежал перед почтовым отделением и, издав вопль, свалился: «Ура, ты победил!» — закричали из группы поддержки, подхватили его, оттащили под окно, у которого я стоял, окатили водой из приготовленной лохани, спортсмен выглядел ни жив ни мертв, лицо страшно побледнело, очевидно, он был в обмороке, и глядя на беднягу, я вдруг пришел в необычайное возбуждение.

Если я назову свои чувства умилением, в мои двадцать шесть лет это прозвучит слишком заносчиво, правильнее назвать это сопереживанием, как бы там ни было, мне кажется настоящим чудом, когда растрата сил достигает такого предела. Людям в сущности все равно, кто пришел вторым, кто — первым, и несмотря на это, спортсмен полностью выкладывается, не жалеет живота своего, делая последний рывок. Вряд ли он исповедует абстрактное воззрение, согласно которому эстафеты способствуют «повышению культурного уровня» в стране, вряд ли он бежит ради того, чтобы удостоиться похвал, притворно возглашая идеалы, которых не имеет. Нет у него и честолюбия в будущем стать великим марафонцем, и, разумеется, он прекрасно осознает, что в захолустном беге наперегонки результат особого значения не имеет, и, вернувшись домой, он навряд ли услышит от домашних восхищение его подвигом, напротив, ему впору беспокоиться, не отругает ли его отец, и несмотря на все это, он — бежит. Поставив на кон свою жизнь, он стремится к победе. Ему не нужны чужие похвалы. Он хочет одного — бежать. Бескорыстное действие. Когда в детстве карабкаешься, с риском свернуть себе шею, на высокое дерево, все-таки есть цель — сорвать и съесть плод хурмы, а в опасном для жизни марафоне нет даже этого. Исключительно страсть к «ничто». Все это как нельзя лучше отвечало моему тогдашнему чувству своей пустоты.

Я подбил сослуживцев играть в бейсбол. Когда играешь до полного изнеможения, в конце концов наступает чувство обновления, точно сбросил старую кожу, но стоило мне подумать: «Вот оно!», как вновь послышалось — «тук-тук-тук». Проклятый звук разрушил даже страсть к ничто.

С тех пор это «тук-тук-тук» преследует меня постоянно. Раскрою газету, приготовлюсь вчитаться в статьи новой конституции — «тук-тук-тук», начнет ли дядя расспрашивать по поводу коллег, зародится ли в душе какая-нибудь замечательная идея — «тук-тук-тук», раскрою Ваш роман — «тук-тук-тук», недавно в деревне был пожар, проснувшись, хотел кинуться на помощь — «тук-тук-тук», ужинаем с дядей, попиваем сакэ, но стоит мне захотеть выпить чуть больше обычного — «тук-тук-тук», мне уж кажется, не сошел ли я с ума, но и тут — «тук-тук-тук», подумаю о самоубийстве — «тук-тук-тук»…

«Да что же это, в конце концов, за штука такая — жизнь человека?» — спросил я насмешливым тоном вчера, когда мы с дядей ужинали.

«Что такое человеческая жизнь — не знаю. Но миром движут похоть и алчность».

А ведь он прав! — подумал я. Может, бросить все и стать спекулянтом на черном рынке? Но стоило мне размечтаться о том, как, провернув сделку, срываю куш в десять тысяч, тотчас послышалось — «тук-тук-тук».

Растолкуйте же мне, что это за звук? Посоветуйте, как от него избавиться? Из-за этого звука я теперь и пальцем не в силах пошевелить. Пожалуйста, ответьте, хоть что-нибудь.

И последнее. Не успел написать и половины письма, как пошло стучать — «тук-тук-тук, тук-тук-тук». И это письмо — сплошная тщета! Терпел, терпел, но чувствую — больше не могу. Тщетность вгоняет в отчаяние, мне кажется уже, что все, мной написанное, — вранье. И не было такой девушки Ханаэ. И не видел я никакой демонстрации. И все прочее тоже по большей части выдумка.

И только «тук-тук-тук» — взаправду.

Посылаю, не перечитывая. Преданный Вам…

Ответ:

Красиво страдаешь! Но сочувствия от меня не жди. По общепринятым меркам, ты еще не настолько мерзок, чтобы нуждаться в оправдании. Поиск истины требует не столько ума, сколько дерзости. Матфей, 10, 28: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне». В данном случае «бойтесь» по смыслу близко к «благоговейному страху». Сможешь услышать раскаты грома в этих словах Иисуса — галлюцинации прекратятся. С наилучшими пожеланиями…

Вишни

Возвожу очи мои к горам…

Псалом 120, стих 1

перевод А. Бабинцева

Родителей надо ставить выше детей — это мое твердое убеждение, хотя из рассуждений в духе старозаветных моралистов, что, мол, все для детей и так далее в том же духе, выходит, что с родителями вообще не стоит считаться. Именно так обстоит дело в моей семье. Я вовсе не тешу себя надеждой, что дети будут покоить мою старость, но все свои силы отдаю заботам о здоровье своих малышей. У меня их трое: старшей семь лет, сыну четыре, младшей всего год. Однако они уже начинают каждый на свой лад командовать родителями. Отец с матерью того и гляди окажутся в услужении у собственных отпрысков.

Лето… Вся семья собралась за ужином в комнатке размером в три татами. Шум, возня; отец, то и дело вытирая полотенцем вспотевшее лицо, недовольно ворчит:

— В «Янагидару»[81] сказано, что последнее дело потеть за едой, однако мои дети столь надоедливы, что даже с такого благовоспитанного папаши пот льет градом.

— У нашего папочки больше всего потеет нос, верно? Он всегда вытирает нос особенно старательно, — говорит мать. Она разрывается на части, успевая кормить грудью малютку, подавать на стол, утирать носы, подбирать и вытирать все, что роняется и проливается.

Отец криво усмехается.

— А ты где вытираешь? Между ляжками?

— Вот так благовоспитанный папаша!

— Это же твой обычный разговор на медицинские темы, не так ли? Тут уж не может быть ни высоких, ни низких материй.

У матери посерьезнело лицо:

— Вот здесь, на груди у меня… ущелье слез.

Ущелье слез. Отец молча продолжает есть.

Дома я всегда отшучиваюсь. Раз уж душа преисполнена горечи, приходится делать хорошую мину при плохой игре. Не только дома, но и с людьми я стараюсь держаться непринужденно (даже в минуту смертельной опасности!), каковы бы ни были мои душевные или физические страдания. Бывает, провожаешь гостя, а сам шатаешься от усталости, и в голову лезут мысли о деньгах, о чести, о самоубийстве. Впрочем, такое случается со мной не только на людях. Когда я пишу, происходит то же самое. В горькие минуты я стремлюсь писать легкие, беззаботные вещи. Мне хочется сделать для людей доброе дело, но они этого не понимают и с презрением заявляют, что писатель Дадзай стал работать кое-как, пытается завлечь читателя занимательным сюжетом и вообще слишком легковесен.

Но разве плохо, если человек человеку добро делает? Или угрюмая надменность лучше?

Короче, мне ненавистно все напыщенное, нудное, все, что стесняет и связывает. Я всегда шучу дома, шучу, даже когда кошки на душе скребут. Вопреки представлениям некоторых читателей и критиков, циновки в моей комнате новенькие, на столе прибрано, супруги ценят и уважают друг друга, и не то чтобы муж ударил жену — скандала-то настоящего («Вон отсюда!», «Ну и уйду!») ни разу не было. Отец не меньше матери любит детей, а дети привязаны к родителям.

Однако все это внешняя сторона. Стоило матери приоткрыть душу — и вот вам ущелье слез. И отцу не легче, все чаще просыпается он по ночам в холодном поту. Каждый знает, из-за чего страдает другой, но они стараются не касаться этого, и тогда отец пускает в ход шутку, мать — улыбку.

И сейчас, услышав от матери про ущелье слез, отец умолкает: как ни хочется превратить все в шутку, нужных слов у него нет. Молчание тянется, ощущение неловкости нарастает, и в конце концов отец несмело, как бы размышляя вслух, говорит вполголоса, стараясь успокоить мать:

— Найми же прислугу, без нее не обойтись.

Детей трое. Отец абсолютно не способен заниматься домашними делами. Даже постели сам не уберет, знай отделывается глупыми шуточками. Ему невдомек, что существует карточная система и надо проходить регистрацию. Будто в гости пришел или постоялец в гостинице. Захватит бэнто и отправляется в комнату, которую снимает для работы, и, бывает, по целым неделям не является домой. Шумит: «Работа, работа», а напишет от силы страницы три в день — и за сакэ принимается. Упьется, еле живой спать завалится. Мало того, у него, похоже, всюду знакомые девицы.

Да, дети… Старшая и этой весной родившаяся малютка, хотя и простуживаются постоянно, однако, что ж, — дети как дети. Но вот сын — худой, как щепка, в свои четыре года не ходит и не говорит, да и понимает плохо. Ест много, но тела не набирает и не растет, волосы на голове как пух и тоже не растут.

Отец и мать избегают серьезного разговора о сыне. Им слишком тяжело признать истину и произнести слова «дефективный», «глухонемой».

Мать то и дело крепко обнимает его, а отца нередко охватывает внезапное желание взять сына на руки и вместе с ним броситься в реку.

«Зарублен сын, глухонемой. Такого-то числа, во второй половине дня г-н X., пятидесяти трех лет, торговец, проживающий по такому-то адресу, у себя дома ударом топора по голове убил восемнадцатилетнего сына, а сам ножницами проткнул себе горло, но остался жив и находится в тяжелом состоянии под наблюдением врачей. Его дочь, двадцати двух лет, только что вышла замуж, зять будет жить в их семье, и отец совсем потерял голову, опасаясь, что из-за глухого и слабоумного сына жизнь молодоженов разладится».

От таких вот газетных заметок снова пьешь беспробудно. Ах, если бы все дело было только в том, что наш сын отстал в развитии! Тогда не исключено, что в один прекрасный день он начнет взрослеть, развиваться, догонит своих сверстников, и с каким негодованием и смехом вспомнят тогда родители свои прежние страхи и тревоги! Отец с матерью лелеют эту мечту, хотя и не делятся ею ни с родными, ни с друзьями, и вообще держатся так, словно ничего не происходит, даже подсмеиваются и подтрунивают над сыном.

Мать делает для семьи все, что возможно, да и отец не сидит сложа руки. Правда, писатель он не плодовитый и больно уж нерасторопный. Выставили его напоказ публике, вот он и пишет, поеживаясь от всеобщего внимания. Писать — это труд адский, Приходится пить горькую, чтобы отвести душу. Пьют, когда не могут отстоять свои убеждения, пьют судорожно, с отвращением. Кто хорошо знает, чего хочет, и твердо стоит на своем, у того не бывает запоя (вот почему среди женщин так мало пьяниц).

Мне не приходилось выходить победителем в спорах, я всегда терплю поражение. Меня подавляет непоколебимая убежденность партнеров, их настойчивая самоуверенность, и я умолкаю. Все обдумав, я обнаруживаю себялюбивую ограниченность моих противников и убеждаюсь, что есть люди поплоше меня, но, если однажды спор выигран, нет настроения снова рваться в бой. К тому же у меня от споров всегда остается скверный осадок, совсем как после драки. Выхожу из спора с улыбкой, хотя меня прямо трясет от ярости, потом принимаюсь размышлять, и все кончается пьянкой.

Давайте говорить начистоту. Я тут тяну резину, увожу читателей в сторону, но в чем же суть моего рассказа? Суть его — в конфликте между супругами. «Ущелье слез». Слова эти словно искра, которая может вызвать взрыв. И муж, и жена — люди воспитанные, не позволят себе не только рукоприкладства, но даже грубой перебранки. В жизни не раз бывали у них критические ситуации. Но их выдержка не давала событиям развернуться даже в самые острые моменты, когда каждая из сторон, в молчании собирающая доказательства вины другой стороны, могла бы, набирая карту за картой, неожиданно бросить их на стол с возгласом: «Мой выигрыш!» Что она так держится, это понятно: женщина есть женщина; вот он — мужчина ведь, а тряпка тряпкой.

Ущелье слез…

Муж ушам не поверил, но он не выносит препирательства и смолчал. Ты сказала это скорее всего в пику мне, но слезы-то льешь не ты одна. Я не меньше тебя думаю о детях. Я считаю, что семья для меня — самое главное. Чуть закашляет ночью ребенок, и я просыпаюсь сам не свой. Мне ужасно хочется и жилье подыскать получше, и жизнь тебе с детьми наладить, только руки никак не доходят. Я и так работаю на пределе сил. Не исчадие же ада я, в самом деле. У меня никогда не хватит духу со спокойной совестью бросить жену и детей на произвол судьбы. А насчет карточек и регистрации, так я не то что не знаю, просто у меня нет времени интересоваться подобными вещами.

…Все это отец произносит про себя, высказаться у него не хватает решимости, кроме того, он почти уверен, что не стоит заводить разговор, который жена не поддержит. И он, как бы размышляя вслух, произносит с легким нажимом:

— Найми прислугу.

Жена тоже не очень-то разговорчива и, когда к ней обращаются, сохраняет невозмутимую самоуверенность (и не одна она, все женщины, в общем, таковы).

— К нам никто не пойдет.

— Поищешь — так найдешь. Должен же найтись человек, который согласится у нас жить!

— Но ты утверждаешь, что все равно прислуга у меня будет плохо работать.

— Этого я…

Отец и в самом деле так думает, но предпочитает промолчать.

— Ну хоть бы кого-нибудь наняла!

Когда мать с малышкой за спиной уходит из дома по делам, отцу приходится присматривать за старшими детьми. Да еще что ни день — в доме человек десять гостей.

— Хочу сходить позаниматься в своей рабочей комнате.

— Прямо сейчас?

— Да. Понимаешь, работу надо закончить сегодня вечером.

Я говорю правду, но больше всего мне хочется сбежать от уныния и тоски, царящих в доме.

— Сегодня вечером я собираюсь навестить сестру.

Я знаю, что ее сестра серьезно больна. Когда жена отправляется к ней, мне приходится возиться с детьми.

— Так вот, наймешь кого-нибудь! — резко говорю я. Едва дело доходит до родственников жены, как настроение у нас обоих безнадежно портится.

Жить — страшно трудно. Со всех сторон стягивают тебя цепи, едва шевельнешься — кровь брызнет струей.

Я молча встаю, достаю из ящика стола пакет с рукописью, сую в рукав кимоно, завязываю в черное фуросики разлинованную бумагу, словарь и с безразличным видом ухожу из дома.

Мне уже не до работы. В голове одна мысль — в петлю или в воду. И я иду прямой дорогой туда, где можно выпить.

— Милости просим!

— Выпьем! Сегодня на тебе опять чертовски красивое кимоно.

Нравится? Я знала, что в полоску — твое любимое.

— Сейчас с женой поссорился. До смерти надоело сидеть взаперти. Выпьем. Сегодня останусь ночевать. Останусь, и все тут!

Родителей надо ставить выше детей, считаю я, но куда уж таким родителям до детей…

Подали вишни.

В нашей семье детям не перепадает лакомств. Вишен они, пожалуй, и не видывали. Угостить ребят — вот будет им радость! Ахнут, когда придет отец, надев на шею, наподобие кораллового ожерелья, связанные ниткой веточки вишен.

Но отец ест набухшие кровью вишни, ест с отвращением и выплевывает косточки, а в душе упрямо и вызывающе звучит: «Родителей надо ставить выше детей».

СКАЗКИ[82]

перевод Т. Соколовой-Делюсиной

Вместо предисловия

«Ну вот, опять», — отец поднялся, отложив перо. Обычно, услыхав сигнал тревоги, он не двигался с места и, только когда начинали грохотать зенитные орудия, бросал работу, надевал своей пятилетней дочке защитный капюшон и, взяв ее на руки, спускался в бомбоубежище. Там уже сидела жена с двухлетним сыном на спине.

— Слышишь? Совсем рядом…

— Да, рядом. Ну и теснота здесь!

— А по-моему, как раз то, что нужно. В слишком большом убежище всегда можно в один прекрасный день оказаться погребенным заживо.

— И все-таки можно было бы хоть чуточку его расширить.

— Можно, конечно, только не сейчас: земля мерзлая, копать трудно. Оттает немного, расширю. — Пытаясь успокоить жену неопределенными обещаниями, он прислушивался к тому, что передают по радио.

Жена затихла, но тут же захныкала пятилетняя дочка: «Хочу наверх, пойдемте наверх, хочу домой…» Успокоить ее могло лишь одно — книжка с картинками: «Сказка о Момотаро», «Гора Кати-кати», «Воробей с отрезанным язычком», «Как черти старика вылечили», «Рыбак Урасима», — и отец открывал книгу, начинал читать. Несмотря на изношенное платье и неказистую внешность, он знал лучшие дни и когда-то даже владел удивительным искусством — сочинять истории.

— Давным-давно жили-были… — читал он бесцветным голосом, а в голове его рождались иные сказки…

Как черти старика вылечили

СЛУЧИЛОСЬ ЭТО ДАВНЫМ-ДАВНО… ЖИЛ В ОДНОЙ ДЕРЕВНЕ СТАРИК, А НА ЩЕКЕ У НЕГО БЫЛА ОГРОМНЕЙШАЯ ШИШКА…

Этот старик жил на острове Сикоку в местечке Ава у подножья горы Мэч. Вполне вероятно, что на самом деле он жил совершенно в другом месте, но мне почему-то кажется, что именно там, хотя никаких доказательств у меня нет… История об исцелении старика, если мне не изменяет память, описана впервые в «Подобранных сокровищах Удзи»[83]. Так это или нет, уточнить сейчас невозможно: бомбоубежище — мало подходящее место для изучения классики. Сказка о рыбаке Урасима, которую мне тоже предстоит прочесть, имеет не менее древние истоки — она встречается уже в «Анналах Японии»[84]. Длинная песня, посвященная рыбаку Урасиме, есть в поэтической антологии «Мириады листьев»[85], варианты соответствующей легенды включены как в «Описание земли Танго», так и в «Императорское собрание сказаний о богах и небожителях»[86]. Уже в наше время Мори Огай написал драму об Урасиме (которую, кстати, так никому и не удалось поставить, даже Сёё[87]), этот сюжет лег в основу известных пьес Но и Кабуки; гейши танцуют танец под названием «Урасима»… Прочитав книгу, я всегда отдаю ее кому-нибудь или продаю, так что собственной библиотеки у меня никогда не было. А когда, вот как сейчас, нужно уточнить нечто забытое, приходится отправляться на поиски. В данный момент это невозможно — я сижу в бомбоубежище. На коленях — раскрытая книга с картинками. И, стараясь не думать о соблюдении исторической точности, я даю волю собственной фантазии. А может быть, это и к лучшему — рассказ выйдет более живым и занимательным?

Убедив так самого себя, а скорее расписавшись в собственной несостоятельности, отец, этот чудной человек, продолжает:

— Случилось это давным-давно, в глубокой древности…

Он сидит, скорчившись, в углу бомбоубежища и читает книгу с картинками, а в голове у него рождаются иные слова, непохожие на те, что написаны в книге.

…И любил этот старик выпить. А пьяницы чаще всего одиноки в семье. Потому ли они пьют, что чувствуют себя одинокими, или наоборот— из-за этой склонности их сторонятся остальные члены семьи? Рассуждать на эту тему так же бесполезно, как, хлопая в ладоши, пытаться установить, от какой руки идет звук. Во всяком случае, оставаясь в домашнем кругу, старик явно чувствовал себя неуютно. Я не хочу сказать ничего дурного о его семье, напротив. Старуха его была еще крепка, хотя и приближалась к семидесяти. Спина у нее оставалась прямой, да и видела она хорошо. Судя по всему, в молодости старуха была очень недурна собой. С ранних лет привыкла она молчать, все силы отдавая семье и хозяйству.

— Гляди-ка, весна уже. А вишня-то, вишня как расцвела! — скажет, бывало, старик, а она только пробормочет:

— Да, в самом деле…

И тут же добавит:

— Подвинься-ка, я подмету.

И старику сразу же становилось как-то не по себе.

Еще был у нашего старика единственный сын сорока лет, который славился в округе своим благонравием: он не пил, не курил… Да что там не курил — он и не смеялся, и не сердился, ничему никогда не радовался, а только прилежно трудился. Из-за этого окрестные жители относились к нему с большим почтением и даже прозвали его Авасским святым. Жену он не брал, бороду не стриг, некоторые даже начинали сомневаться, живой ли он. В конце концов общее мнение вынуждено было признать: «Да, ничего не скажешь, повезло старику с семьей, повезло». Вот такой был у него сын.

А сам старик ходил какой-то смурной. Выпить ему все время хотелось страшно, ну просто иногда невмоготу делалось, так что он не выдерживал, хоть и неудобно было перед домашними. Но все дело в том, что, если он пил дома, ему только тошнее становилось. Хотя ни старуха, ни сынок — Авасский святой — и не думали его бранить. Они, как ни в чем не бывало, ужинали, а старика, который потягивал рядом свое вечернее сакэ, будто бы и не замечали.

— А вот бывало… Да-а… — старик понемногу пьянел, язык у него развязывался, и он начинал нести всякий вздор.

— Похоже, весна пришла. Ласточки прилетели…

И чувствовал он, что ни к чему все его речи, но остановиться не мог.

Старуха и сын молчат.

— «Один лишь миг в весенний вечер дороже сотни слитков золотых…» Так ведь? — опять пытается втянуть их в разговор старик, но, увы…

— Покорно благодарю за угощение, — это Авасский святой, положив на стол палочки для еды, почтительно кланяется и встает.

— Что ж, пора, видно, и мне ужинать, — взгрустнув, старик убирает свою чашечку для сакэ. И так бывало всегда, когда он пил дома.

В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ, КОГДА С УТРА ЯРКО СВЕТИЛО СОЛНЦЕ, СТАРИК ОТПРАВИЛСЯ В ГОРЫ ЗА ХВОРОСТОМ…

Единственное удовольствие у старика — в погожий день привязать к поясу тыкву-горлянку и уйти на гору Мэч. Там он собирал хворост, а притомившись, усаживался на камень, громко и степенно откашливался: «Хэ-кхэ» и, приговаривая: «Ну и красотища же здесь», медленно потягивал сакэ из тыквы-горлянки. Лицо его сияло от радости, совсем другим человеком становился, не то что дома. Единственное, что в нем не менялось, — так это огромная шишка на левой щеке. Возникла эта шишка лет около двадцати тому назад, когда старику едва перевалило за пятьдесят, как-то осенью левая щека его стала вдруг ужасно гореть — по коже словно мурашки забегали, потом она раздулась, и образовалась шишка. Поглаживая ее, старик грустно посмеивался:

— Вот у меня и внучок родился.

На что сын его, Авасский святой, однажды чрезвычайно серьезно сказал:

— Позволю себе заметить, что дети из щек не рождаются. — Отчего старик сразу как-то смутился и расстроился. Старуха же сочла, видно, необходимым проявить заботу и без тени улыбки осведомилась:

— Надеюсь, это не опасно для жизни. — После чего потеряла к шишке всякий интерес и больше о ней не заговаривала. Только соседи сочувствовали старику и докучали ему вопросами: «Отчего же это такая шишка вскочила? Не болит ли? Не мешает ли?». А старик, посмеиваясь, качал головой. Какое там мешает — он действительно готов был лелеять шишку как любимого внука, она стала единственным его другом, единственной отрадой, и, даже умываясь по утрам, старик особенно осторожно плескал чистой студеной водой на шишку и тщательно вытирал ее. А в такие минуты, как сейчас, когда он благодушествовал, в одиночестве попивая сакэ в горах, шишка была для него просто незаменимым собеседником. Сидел он на камне, потягивал сакэ и ласково поглаживал свою шишку:

— А чего, собственно, бояться? Что тут такого? Человек же не может не пить. Все хорошо в меру. И нечего важничать. И почему я всегда так робею перед этим Авасским святым? «Ах, ах, простите, я вас не узнал!» Он-то тоже хорош… — нашептывал он шишке разные сплетни про всех, потом — «хэ-кхэ» — громко откашливался и…

ВДРУГ ВОКРУГ ПОТЕМНЕЛО, НАЛЕТЕЛ СИЛЬНЫЙ ВЕТЕР И ХЛЫНУЛ ЛИВЕНЬ…

Вообще-то весенние ливни — редкость. Но в этой горной местности такие внезапные перепады погоды — обычное явление. Белая дождевая завеса мгновенно окутала вершины, из-под ног, хлопая крыльями, вспорхнули фазаны и, пытаясь спастись от дождя, скрылись в роще. А старику все нипочем. «Пусть моя шишка освежится, ей это полезно», — думал он и не двигался с места, любуясь нежданным ливнем. А дождь между тем лил все сильнее и сильнее, и конца ему не предвиделось.

— По-моему, моя шишка освежилась достаточно, так и замерзнуть недолго, — с этими словами старик поднялся, громко чихнул, водрузил на спину собранный хворост и поплелся в рощу. А там — полным-полно птиц и зверей, укрывшихся от дождя.

— Простите, виноват, извините… — старик пробирался между деревьями и кустами, раскланиваясь с обезьянами, зайцами и фазанами, а потом увидел большую пещеру, образованную корнями старой горной вишни, и решил спрятаться в ней.

— Вот, глядите-ка, чем плохой дом? Прошу вас, заходите, места всем хватит, — приглашал он зайцев. — Ни сердитой старухи, ни святого, ну просто раздолье, заходите же, не стесняйтесь, — веселился он, а потом как-то незаметно заснул. Из пещеры послышался тихий храп с посвистыванием. Пьяницам стоит совсем немного выпить, и они начинают нести околесицу, чаще всего, впрочем, совершенно безобидную.

ЖДАЛ ДА ЖДАЛ СТАРИК, КОГДА КОНЧИТСЯ ЛИВЕНЬ, И — ТО ЛИ ОТ УСТАЛОСТИ, ТО ЛИ ЕЩЕ ПОЧЕМУ — НЕЗАМЕТНО ЗАСНУЛ.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ В ГОРАХ ПОСВЕТЛЕЛО, ТУЧИ РАССЕЯЛИСЬ, И НАСТУПИЛА ПРЕКРАСНАЯ ЛУННАЯ НОЧЬ…

Стояла весна, и луна была в последней четверти. Ее ладья плыла по зеленоватой небесной глади, лунные блики, просачиваясь сквозь ветви, падали в рощу и, словно иголочки хвои, опускались на землю. Но наш старик сладко спал и ничего этого не видел. И только когда из дупла, хлопая крыльями, вылетела летучая мышь, проснулся и, увидев, что вокруг темно, испугался:

— Ах, как же это я…

Перед его взором немедленно возникли суровые лица старухи и сына: «Да, нехорошо получилось, очень нехорошо. Правда, до сих пор они меня ни разу не бранили, но, кто их знает, домой-то я теперь ох как поздно попаду. Ах, как все-таки нехорошо вышло! И сакэ-то, небось, уже ни капли… — он потряс тыкву-горлянку — на дне что-то слабо забулькало, — нет, есть еще», — сразу же приободрившись, он допил сакэ и слегка захмелел.

— Месяц-то уже на небе. Да, «за мгновение в весенний вечер…», — забормотал он и стал выползать из дупла…

НО ЧТО ЭТО? ЧТО ЗА ШУМ?

ВЫГЛЯНУЛ СТАРИК ИЗ ДУПЛА, А НА ПОЛЯНЕ…

«НУ И ЧУДЕСА, УЖ НЕ СОН ЛИ» — ТОЛЬКО И ОСТАВАЛОСЬ СКАЗАТЬ…

Взгляните! На поляне под деревьями творится такое… Не знаю, как должны выглядеть существа, именуемые чертями, никогда с ними не встречался. Правда, еще в детстве я часто видел их на картинках, но вот живьем — не сподобился ни разу. К тому же черти бывают разные. К ним относят обычно вурдалаков, вампиров и прочую нечисть, объединяя под именем «черт» существ, обладающих, мягко выражаясь, неприятным характером. Но, с другой стороны, на страницах газет, особенно в статьях под рубрикой «Новые публикации», нередко встречается выражение «чертовски талантлив», относящееся к тому или иному многообещающему писателю, и это лишает вопрос ясности.

Вряд ли авторы этих статей прибегают к столь сомнительным определениям нарочно, желая разоблачить этих многообещающих писателей и дать читателям понять, что произведения их так же скверны, как все, связанное с чертями. Признаться, когда я впервые столкнулся с этим выражением, адресованным одному известному писателю, я подумал о том, в какую ярость он должен был прийти. И каково же было мое изумление, когда я узнал, что столь безобразный эпитет вовсе не показался оскорбительным самому писателю, более того, мне сказали даже, что именно писатель и подсказал его автору статьи. Так что остается только развести руками, сетуя на собственную непонятливость. Тем не менее мне и сейчас трудно себе представить, что черти — эти нелепые красномордые существа в фундоси из тигровых шкур, размахивающие чем-то вроде тяжелых железных дубинок, могут каким-то образом быть причастны к литературе и чуть ли не служить образцом для подражания. Потому-то я и предлагаю критикам (которым мои взгляды могут, конечно, показаться глупыми и старомодными) избегать в своих статьях выражений типа «чертовски талантлив», «дьявольски умен». Не отрицаю, однако, что в этом сказывается определенная узость моих взглядов, тем более что и черти, как я уже говорил, бывают разные. Конечно, я мог бы, заглянув в Большой энциклопедический словарь, изобразить из себя этакого мудреца-эрудита и (приводя в восторг фанатичек самого разного возраста) многозначительно и велеречиво поведать вам массу сведений о чертях и прочей нечисти, но, к моему величайшему сожалению, в настоящий момент я сижу скорчившись в тесном бомбоубежище, а на коленях у меня — детская книжка с картинками, на которую мне и приходится ссылаться.

Итак, в роще, на просторной поляне, сидели кружком — люди ли, звери ли — десять чудных красных тварей, облаченных в фундоси из тигровых шкур, и пир под луной был в самом разгаре.

Наш старик обомлел было от страха, но ведь пьяницы только в трезвом виде ни к чему не пригодны, а стоит им выпить, тут уж только держись — храбрости занимать не приходится. А старик был как раз под хмельком, и потому все ему было нипочем, даже старухи своей и сына теперь не побоялся бы, случись они рядом. Да и чего их, собственно, бояться? Старик повел себя вполне достойно — к поляне он не приближался, но и от ужаса не цепенел. Как выполз из своей пещеры, так и остался стоять на четвереньках и с удовольствием разглядывал невероятное пиршество.

— Эх и хорошо, видно, им пьется, — пробормотал он, чувствуя, как со дна его души поднимается и разливается по телу приятное тепло. Ведь пьяницам иногда довольно посмотреть, как пьют другие, — они уже и пьянеют. Пьяницы — народ бескорыстный и великодушный, всегда они готовы выпить за счастье и здоровье своих ближних. Одному выпить, конечно, неплохо, ну, а если и ближний составит компанию, — тут уж радости нет конца. И старик наш все это ох как хорошо понимал! Он, конечно, догадывался, что эти красные гигантские твари принадлежат к страшному племени, именуемому чертями, да и кто бы усомнился в этом — стоило взглянуть хотя бы на фундоси из тигровых шкур. Но дело в том, что в настоящий момент черти эти были пьяны, а посему настроены мирно. Старик тоже был пьян.

В подобной ситуации естественно возникает чувство родственной близости. По-прежнему стоя на четвереньках, старик разглядывал участников удивительного пиршества. И показалось ему, что эти твари, хоть и черти, но не так отвратительны и кровожадны, как вампиры, скажем, или вурдалаки. Их физиономии, несмотря на красный цвет, выглядели вполне беззлобными, даже простодушными. И вы увидите, что в конце концов именно такими они и оказались. Эти черти, как выяснилось, отличались на редкость мирным нравом, к тому же они были не просто черти, а черти-отшельники с горы Мэч. И, уж конечно, они не имели ничего общего с чертями из Ада. Хотя бы потому, что у них не было оглушительно грохочущих железных дубинок. А что может быть лучшим свидетельством отсутствия злых умыслов? С другой стороны, называясь отшельниками, они ничуть не походили на мудрецов, которые скрываются обычно в диких бамбуковых зарослях, изнывая под непосильным бременем бесполезных знаний. Дело в том, что черти-отшельники с горы Мэч были безнадежно глупы.

Иероглиф «отшельник» состоит из элементов «гора» и «человек», поэтому отшельником принято считать всякого, кто, отбросив заботы суетной жизни, удаляется в горную глушь и живет там в уединении. Если исходить из этого определения, то наши знакомцы с горы Мэч при всей своей непроходимой тупости заслуживают почтенного звания отшельников. Во всяком случае, именно это звание (или еще — скитники) кажется мне наиболее подходящим для этих красномордых гигантских тварей, веселящихся под луной. Я уже говорил, что они были изрядно глупы, и вы тотчас согласились бы со мной, если бы хоть на миг увидели их дикий кутеж: они вопили, хохотали, хлопая себя по ляжкам, подпрыгивали на месте, выкидывая нелепейшие коленца, ходили колесом с одного края поляны до другого — им казалось, что они пляшут. Да, достаточно было одного беглого взгляда, чтобы в полной мере оценить степень их умственного развития и убедиться в отсутствии каких-либо дарований. Мне думается, что уже одно это подтверждает основательность моего заявления о нелепости сочетаний типа «чертовски талантлив» и «дьявольски умен». В самом деле, вряд ли эти тупые неповоротливые существа могут стать для кого-то образцом. Старичок же наш стоял и только диву давался — так дики были их пляски. Потом тихонько усмехнулся и проворчал:

— Да, плясать-то они не умеют. Эх, была не была, покажу я им!

СТАРИК, ЛЮБИВШИЙ ПОПЛЯСАТЬ, ВЫСКОЧИЛ В КРУГ И ПОШЕЛ ПЛЯСАТЬ. ПЛЯСАЛ, А ШИШКА ЕГО ТРЯСЛАСЬ, И ВЫГЛЯДЕЛО ВСЕ ЭТО ЗАБАВНО И УДИВИТЕЛЬНО.

Хмель из головы у старика еще не выветрился, и море ему было по колено. Да и черти-пьяницы родными казались. И он бесстрашно выскочил в самую середину круга, и как пошел плясать! Плясал же он знаменитый в Ава танец хвастуна-старика, громко распевая местную песню:

Волосы по-девичьи убраны ее,

подойдешь поближе — глянь — ведь то парик.

А сама девица — лет уж ей с полста — привлекает взоры аленьким шнурком,

Милы, милы сердцу алые шнурки.

Ты приди, приди ко мне, шляпой скрыв лицо,

Ах, скорее ты приди, приходи ко мне…

Ну и веселились же черти, на него глядя, хохотали до упаду, скрипя при этом, словно несмазанные телеги, — такие уж у них голоса грубые, ничего не поделаешь. А старичок наш совсем разошелся и на тот же мотив еще громче запел:

Выйдешь в поле Отани — камни там одни,

К горе Тростниковой выйдешь — там один тростник.

А сам пляшет все веселее и веселее.

ЧЕРТИ БЫЛИ ОЧЕНЬ ДОВОЛЬНЫ И СКАЗАЛИ СТАРИКУ: «НЕПРЕМЕННО ПРИХОДИ ЗАВТРА И СТАНЦУЙ НАМ ЕЩЕ. А ЧТОБЫ ТЫ ВЫПОЛНИЛ ОБЕЩАНИЕ, МЫ ВОЗЬМЕМ У ТЕБЯ САМОЕ ЦЕННОЕ И ОСТАВИМ КАК ЗАЛОГ…»

И черти стали тихонько совещаться, какой взять залог, и тут приметили вдруг шишку — а она блестела, словно и впрямь необычайно дорогая вещь, — и по глупости своей решили, что если заберут они шишку, то старик наверняка придет снова, и, недолго думая, шишку оторвали. Сделали же они это очень аккуратно и без лишней суеты, ибо при всем своем невежестве уже давно жили в горах и кой-какие приемы отшельнической магии с грехом пополам усвоили. Старик, конечно, испугался:

— Как же я теперь? Без внучка-то своего?

А черти торжествующе завопили.

УТРОМ СТАРИК УЖЕ БЕЗ ШИШКИ ПО СВЕРКАЮЩЕЙ ОТ РОСЫ ТРОПЕ, УНЫЛО ПОГЛАЖИВАЯ СЕБЯ ПО ЩЕКЕ, СПУСТИЛСЯ К ПОДНОЖЬЮ ГОРЫ…

Шишка ведь была для одинокого старика единственным собеседником, поэтому теперь он немного скучал по ней. Но зато щеке стало непривычно легко, и очень приятно было ощущать ласковое дуновение утреннего ветерка. В конце концов с чем был, с тем и остался, одно стоит другого, по крайней мере, когда еще удастся так повеселиться и поплясать? Так размышляя, старик шел вниз по горной тропе и вдруг нос к носу столкнулся со своим праведным сыном, который направлялся в поле.

— С добрым утром, отец, — Авасский святой сорвал с головы повязку и почтительно поклонился старику.

— Да-а, — в полном замешательстве пробормотал тот, и на этом они расстались. Разумеется, чудесное исчезновение шишки не могло не потрясти даже такого невозмутимого человека, как Авасский святой, но разве прилично благонравному сыну обсуждать внешность своего родителя? Поэтому он сделал вид, будто ничего не заметил, и молча пошел своей дорогой.

Когда старик добрался наконец до дома, старуха спокойно пробормотала: «Пришел, наконец», — и, даже не поинтересовавшись, где он провел прошлую ночь, заворчала:

— Ну вот, все уже остыло… — и стала собирать на стол.

— Ничего, ничего, ты не разогревай, я так…

Старик, почему-то вдруг засмущавшись, робко присел к столу. Поглощая еду, которую ему подавала старуха, он умирал от желания рассказать о своем невероятном ночном приключении, но старуха была так неприступно сурова, что слова застревали у него в горле, и, уткнувшись в тарелку, он молча ел.

— Шишка-то твоя вроде лопнула, — сказала вдруг старуха.

— Лопнула, — у старика внезапно пропало всякое желание рассказывать о вчерашнем приключении.

— Когда лопнула, небось, вода вышла? — как ни в чем не бывало спросила старуха.

— Вода.

— Ну вот, когда вода накопится, щека снова вспухнет.

— Может, и вспухнет.

И больше в семье старика никаких разговоров о шишке не было.

А надо сказать, что по соседству жил еще один старик с точно такой же шишкой на левой щеке. И для него она действительно была источником страданий. «Эта проклятая шишка всю жизнь мне испортила, все меня презирают из-за нее, издеваются надо мной», — сетовал он, то и дело разглядывая свое лицо в зеркале. Он пытался спрятать шишку в специально для этой цели выращенных бакенбардах, но не тут-то было — она сверкала среди седых волос, как сверкает на рассвете новогоднее солнышко среди волн морских, и еще больше бросалась в глаза. Лицом же и статью этот старик был хоть куда — высокий, с крупным красивым носом и сверкающими глазами. Говорил он важно, двигался величаво — словом, производил впечатление очень рассудительного и мудрого человека. Одевался соответственно. Он имел, по слухам, ученое звание и был довольно богат — да что говорить, нашему старику-пьянице было до него далеко. Все обращались к нему уважительно: «господин» или «учитель», даже те, кто видел его впервые. Короче говоря, это был человек достойный во всех отношениях, и только эта проклятая шишка на левой щеке не давала ему покоя ни днем ни ночью. А жена у этого старика была молодая, лет тридцати шести. Особенной красотой она не отличалась, но была бела лицом, кокетлива, любила поболтать и посмеяться. Была у них дочка двенадцати лет — прелестная девочка, обещавшая со временем стать настоящей красавицей, но дерзкая на редкость. Мать и дочь прекрасно ладили, все время перешептывались и пересмеивались, и в общем, несмотря на мрачный вид хозяина, семья производила приятное впечатление.

— Мам, а почему папина шишка такая красная? Как голова у осьминога. — Дерзкая девчонка, ничуть не смущаясь, говорила все, что ей приходило на ум. А мать не только не пыталась осадить ее, а сама еще подливала масла в огонь:

— А мне кажется, что он просто повесил себе на щеку алый колокольчик.

— Да замолчите же вы, наконец! — сердился хозяин, и, свирепо сверкнув глазами на жену и дочь, вскакивал с места и скрывался в дальней темной комнате. Там в который раз он принимался изучать свое лицо в зеркале, после чего окончательно расстраивался и бормотал: «Проклятущая шишка, чтоб ей пусто было».

И как раз в то время, когда он уже решил, что лучше умереть, чем влачить столь жалкое существование, и готов был отрезать себе шишку кухонным ножом, до него дошел слух, что старик-пьяница, живший по соседству, неожиданно избавился от точно такой же шишки. Однажды под вечер он зашел в хижину нашего старика и услышал от него рассказ о чудесном пиршестве под луной.

УСЛЫШАЛ И ОБРАДОВАЛСЯ: «НУ, СМОТРИТЕ ТЕПЕРЬ У МЕНЯ! ВОТ ИЗБАВЛЮСЬ ОТ СВОЕЙ ШИШКИ…»

Надежда придала ему храбрости, а поскольку нынешняя ночь тоже ожидалась лунной, он, словно воин, отправляющийся в поход на врага, грозно засверкал глазами, зловеще искривил губы и пустился в путь по горной тропе. «Была не была, — думал он, — либо я покорю чертей своим мастерством, либо, если, паче чаяния, это не удастся, пущу в ход железный веер — а чего с этими пьяными тварями церемониться?» Итак, решив, что в любом случае победа будет за ним, он зажал в правой руке железный веер и, грозно передернув плечами, зашагал в горы. Когда человек заранее задумывает создать шедевр, творение его чаще всего оказывается весьма несовершенным. Так получилось и с нашим господином. Он слишком тщательно продумал все «па» своего танца и поэтому потерпел полный провал.

Началось с того, что старик торжественно прошел в самый центр круга и, окинув собравшихся гордым взглядом, объявил:

— Теперь разрешите мне, недостойному…

После чего резко взмахнул железным веером, вперил взор в луну, застыл на месте и некоторое время стоял не двигаясь, и фигура его четко вырисовывалась в темноте, словно ствол могучего дерева. Затем он несколько раз притопнул ногой и медленно затянул:

Пред вами монах[88].

Я провожу лето в Ава у Звучащих врат. На берегу залива этого в былые дни пал Тайра славный род, и ныне, с грустью об этом размышляя, влачу часы ночные неизменно на этом диком берегу за чтением священной сутры.

Но бдение мое у скал безлюдных,

Но бдение мое у скал безлюдных

Нарушено вдруг было плеском волн.

Чей челн качается у берега морского?

Неведомо. Поскрипывают весла

Во тьме кромешной у Звучащих врат.

Как тихо над заливом этой ночью,

Как тихо над заливом этой ночью…

Вчерашний день остался позади,

К концу идет сегодняшний, и новый

Пройдет за ним вослед. Таков удел,

Таков удел наш в этом мире грустном…

Он медленно продвинулся вперед и, устремив глаза на луну, снова застыл на месте.

ЧЕРТИ МОЛЧА ПОДНЯЛИСЬ ОДИН ЗА ДРУГИМ И БРОСИЛИСЬ В ГОРЫ…

— Постойте! — отчаянно завопил старик им вдогонку. — Не убегайте! Куда же вы? Стойте!

— Скорее, скорее, бежим, не иначе это сам Чжун Куй, Изгоняющий чертей[89].

— Да нет же, нет, я не Чжун Куй! — старик пустился за ними. — У меня к вам дело. Я хотел попросить вас избавить меня от шишки.

— Что? Какая шишка? — черти так перепугались, что уже ничего не соображали. — Что такое? Ах да, шишка… Вот шишка, которую мы взяли в залог у старика, что давеча нам плясал. Ценнее у него ничего не было. Но если ты так хочешь, пожалуйста, бери… А на нас не обижайся. От твоего танца весь хмель разом прошел. Отпусти нас, мы уйдем в другое место, и там уж выпьем как следует. Ну пожалуйста, отпусти нас, будь милостив. Эй, кто-нибудь, верните этому страшному человеку его шишку, раз он этого хочет.

И ЧЕРТИ ПРИЛЕПИЛИ ШИШКУ НА ЕГО ПРАВУЮ ЩЕКУ. НИЧЕГО НЕ ПОДЕЛАЕШЬ, ПРИШЛОСЬ СТАРИКУ НЕСОЛОНО ХЛЕБАВШИ ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ…

Но, откровенно говоря, все это как-то неудачно вышло. Обычно сказки кончаются тем, что зло наказано, а добро торжествует, а какое же зло совершил этот гордый старик? Вся его вина в том, что слишком уж он разволновался, вот и не смог сплясать ничего веселого. Среди членов его семьи тоже особых злоумышленников не было. Старик-пьяница, его старуха и сын, Авасский святой, и даже черти с горы Мэч — никто из них не причинил никому зла. Зла не было, несправедливости тоже, а люди несчастны. Так что из этой сказки об исцелении старика мудрено извлечь какой-нибудь моральный урок, пригодный для повседневной жизни. И что мне ответить нетерпеливым читателям, которые непременно спросят: «А зачем, собственно, ты написал этот рассказ?» Пожалуй, я отвечу им так:

— Это трагикомедия характеров. Жизнь человеческая, к сожалению, таит в себе слишком много трагикомического.

Урасима-сан

Человек по имени Урасима Таро жил, если мне не изменяет память, в провинции Танго, в деревне Мидзуноуэ. Танго — древнее название северной части нынешней киотоской области. Я также слышал, что в одной деревушке на северном море до сих пор сохранился синтоистский храм, посвященный некоему Таро. Самому мне в этой деревне бывать не приходилось, но многие говорят, что морской берег там на диво суров и дик. И вот там-то жил наш Урасима Таро. Разумеется, жил он не один. У него были отец и мать, а также братишка с сестренкой. И много слуг. Ведь наш Урасима был старшим сыном в семье, принадлежавшей к древнему и знатному роду. А в старину (да, впрочем, и в наши дни тоже) старшему сыну благородного семейства была уготована роль продолжателя аристократических традиций, и соответственно он должен был отличаться необыкновенной изысканностью вкуса. Эта изысканность может показаться как утонченностью, так и распущенностью в зависимости оттого, с какой точки зрения на нее посмотреть. Причем следует подчеркнуть, что распущенность эта не имеет ничего общего с так называемым развратом, который проявляется в чрезмерном пристрастии к женскому полу и неумеренном пьянстве. Грубое распутство, выражающееся в грязном пьянстве, непристойных связях, постоянных склоках с родственниками, скорее характерно для средних и младших сыновей благородных семейств. Старший сын не позволяет себе опускаться до такой степени. Поскольку к нему переходят по наследству все семейные регалии, он с малых лет воспитывается в строгости и становится в конце концов носителем твердых устоев. Словом, некоторая распущенность в поведении старшего сына существенно отличается от непристойного распутства, к которому нередко проявляют склонность средние и младшие сыновья. Выражается она, как правило, в стремлении заполнять свой досуг безобидными развлечениями. И он чувствует себя вполне удовлетворенным, если эти невинные утехи, с одной стороны, создают ему славу человека тонкого и обаятельного, каким, собственно, и положено быть старшему сыну, а с другой — скрашивают его существование, которое иначе тяготило бы его своей бессмысленностью.

— Наш милый братец не любит рисковать, — жалуется сестренка-шалунья, которой скоро исполнится шестнадцать, — право, он просто сноб.

— Ничего ты не понимаешь, — протестует ее восемнадцатилетний брат с задатками настоящего бандита, — таким и должен быть настоящий мужчина.

Он смугл и безобразен.

Урасима Таро не обижался, слушая, как брат с сестрой бесцеремонно обсуждают его, а только горько улыбался.

«Дурно быть слишком любопытным, но подавлять в себе всякий интерес к окружающему миру ничуть не лучше. К тому же неизвестно, что опаснее. Впрочем, у каждого своя судьба». Так говорил он себе, словно постигая нечто сокровенное. Затем, заложив руки за спину, уходил из дома и в одиночестве прогуливался по берегу моря.

Челны рыбачьи,

словно брошенные листья,

смятенные качаются в волнах…

Он бормотал себе под нос отрывки из утонченных стихов и размышлял, важно покачивая головой: «Неужели люди не могут жить, не осуждая друг друга? Цветы хаги на песке, малютка-краб, подползающий к моим ногам, дикие гуси, качающиеся в волнах прилива, — никто из них не осуждает меня. Так же должны вести себя и люди. У каждого человека свои достоинства и свои недостатки, так почему же нельзя уважать его таким, каков он есть, ценить как личность особенную, непохожую на других? Вот я, например, стараюсь жить никому не мешая, просто и изящно, а все почему-то недовольны. И как же надоели мне вечные попреки!» — и он сокрушенно вздыхал.

И вдруг у самых его ног раздался голос:

— Урасима-сан, а Урасима-сан!

Смотрит, а это черепаха, та самая, которую он недавно спас.

Я вовсе не собираюсь демонстрировать перед вами обширность своих знаний, но считаю долгом напомнить, что черепахи бывают разные. Пресноводные, к примеру, совсем не похожи на морских. Черепахи, которых все вы привыкли видеть греющимися на солнышке на берегу пруда богини Бэнтэн, называются, если я не ошибаюсь, каменными черепахами — «исигамэ». И вот что меня всегда занимало: в детских книжках Урасима Таро очень часто изображается сидящим на спине именно у такой черепахи — прикрывая глаза рукой, он вглядывается в неясные очертания Морского дворца. А между тем стоит каменной черепахе оказаться в морской воде, она в тот же миг погибнет от удушья. На «островах счастья», которые обычно преподносятся в праздничные дни с пожеланиями счастливой и долгой жизни, рядом со знаменитой горой Хорай[90]и неразлучной четой стариков-супругов можно увидеть и черепаху, сулящую долголетие; говорят ведь, что журавлиный век — тысяча лет, а черепаший — десять тысяч. Так вот, и на таких «островах счастья» почему-то обязательно помещают именно каменную черепаху, во всяком случае, я ни разу не видел там морских черепах, хотя в природе существует немало их разновидностей. Очевидно, не без причины именно каменная черепаха стала символом долголетия, как не случайно и то, что ей приписывается роль провожатой Урасима Таро (к тому же Морской дворец и остров Хорай, в сущности, одно и то же).

И все-таки трудно себе представить, чтобы каменная черепаха с ее неуклюжими когтистыми лапами могла спуститься на дно морское. С этой задачей куда лучше справилась бы обычная морская черепаха «таймай» с широкими плавниками, с которыми гораздо удобнее передвигаться в воде. Кроме того, — хотя, повторяю, я никоим образом не собираюсь убеждать вас в своей широкой осведомленности в данном вопросе, — есть еще одно обстоятельство, которое вызывает большие сомнения. Дело в том, что морские черепахи, насколько мне известно, живут обычно в южных районах нашей страны — в Огасаваре, на островах Рюкю и на Тайване. В Танго же, на берегах северного моря, черепахи «таймай», к сожалению, не водятся. Можно было бы, конечно, поселить нашего Урасиму в Огасаваре или на Рюкю, но так уж повелось с давних пор, что его считают жителем Мидзуноуэ, к тому же именно здесь находится храм, посвященный Урасима Таро, так что, хотя сказки далеко не всегда отражают истинное положение вещей, в данном случае следует все-таки отнестись с должным уважением к истории собственной страны и соблюдать максимальную точность.

Таким образом, все вышесказанное ставит нас перед необходимостью переселить черепаху «таймай» из Огасавары или с Рюкю на берег Японского моря. Но подобное предложение будет наверняка встречено в штыки негодующими биологами (как можно, это же абсурд!), а кому хочется стать объектом яростных нападок ученых, никогда не упускающих случая заявить о неспособности литераторов мыслить научно? Долго я ломал себе голову над этим вопросом. Да неужели, кроме «таймай», нет ни одной морской черепахи, у которой лапы были бы в форме плавников? И наконец вспомнил! Есть черепаха, которую называют оливковой кареттой. Лет десять назад (да, много воды утекло с тех пор) я проводил лето на морском побережье в Нумадзу и однажды, выйдя из дома, увидел у моря толпу взволнованных рыбаков. Подойдя ближе, я услышал, что на берег выползла черепаха диаметром в пять сяку, и поспешил к морю, чтобы посмотреть на такое чудо. Я очень хорошо помню, что рыбаки называли ее оливковой кареттой. Вот она-то нам подходит как нельзя лучше. Так что пусть это будет каретта. Уж если она появилась на берегу Нумадзу, то почему бы ей не поселиться в Японском море и в один прекрасный день не выползти на берег Танго неподалеку от деревни Мидзуноуэ? Право, даже биологам нечего будет возразить. А если они и теперь найдут повод придраться, тут уж ничего не поделаешь. Остается одно — заявить решительно и непреклонно: появление черепахи в Танго, там, где они обычно не водятся, — чудо, и вообще это не простая черепаха, а волшебная. А научно это или не научно — какая разница? Ведь, в сущности, все постулаты и аксиомы тоже не более чем гипотезы. Так что нечего этим ученым особенно задаваться.

Так вот, оливковая каретта (название это не слишком удобоваримо, поэтому далее мы будем называть ее просто — Черепаха) высунула голову из воды и, глядя снизу вверх на Урасиму, сначала окликнула его: «Эй, послушайте-ка!», а потом проговорила: «Вы совершенно правы, и я вас прекрасно понимаю».

Ну и удивился же Урасима!

— Что за чудеса такие! Да ведь это же та самая черепаха, которую я недавно выручил. Почему же ты до сих пор здесь околачиваешься?

И действительно, это была та самая черепаха, которую поймали и мучали дети и которую Урасима, пожалев, выкупил и отпустил в море.

— И не стыдно вам так говорить? «Околачиваешься!» Право, даже обидно. Можете думать обо мне все, что угодно, только я не из тех, кто забывает отблагодарить за добро. С того злополучного дня я каждый день подплываю к берегу, надеясь увидеть вас.

— А вот этого-то как раз и не следует делать! Это очень неблагоразумно. Что, если тебя снова поймают? На этот раз ты так просто не отделаешься.

— Ах, я вовсе не хочу привлекать к себе чье-то внимание, не думайте, но должна вам сказать, что мне было бы очень приятно, если бы дети снова поймали меня, а вы бы опять выкупили. Пусть это и неблагоразумно, но мне так хотелось еще раз увидеть вас! Я ничего не могла с собой поделать. Должна признаться, что влюблена в вас с первого взгляда.

Урасима не мог удержаться от улыбки:

— Ну и легкомысленное же ты создание!

А Черепаха сказала с упреком:

— Что я слышу? Вы не находите, что противоречите самому себе? То вы говорите, что терпеть не можете, когда один осуждает другого, то сами называете меня опрометчивой, неблагоразумной, а теперь еще и легкомысленной. Если кто из нас и легкомыслен, так это вы. Я же веду себя так, как считаю нужным, и извольте с этим примириться. — Вот так великолепно она его отчитала.

Урасима покраснел:

— Да я вовсе не собирался тебя осуждать. Просто хотел предостеречь. Или дать добрый совет, если это слово тебе больше по душе. Добрые советы не всегда приятны, но к ним следует прислушиваться, — попытался он отделаться от нее прописными истинами.

— Да, если б важности в вас поубавилось, совсем неплохой бы человек получился, — тихо сказала Черепаха. — Ладно, ладно, молчу. Садитесь-ка ко мне на спину.

Тут Урасима обомлел:

— Как?! На спину?! Да ни за что! Я еще не лишился рассудка! К тому же это просто неприлично — сидеть на спине у черепахи.

— Какая вам разница, прилично это или неприлично! Я собираюсь в знак благодарности показать вам Морской дворец, понимаете? Садитесь же быстрее!

— Что?! Морской дворец?! — Урасима презрительно фыркнул. — Да за кого ты меня принимаешь? Пьяна ты, что ли?

Надо же такое выдумать — Морской дворец! Об этом только в старинных песнях поется да в преданиях рассказывается. А в наше время откуда ты его возьмешь, этот дворец? Что, сама не знаешь? Морской дворец — это всего лишь плод утонченного воображения аристократов, таких вот, как я, некое смутное стремление, греза, — сказал он не без вычурности и, пожалуй, чересчур напыщенно.

Теперь зафыркала Черепаха:

— Это, наконец, просто невыносимо. Лекцию о правилах хорошего тона вы мне прочтете как-нибудь в другой раз, на досуге. А сейчас послушайте, что я говорю, и садитесь ко мне на спину. Неужели вы не понимаете, что и в риске есть своя прелесть?

— Ну, теперь ты заговорила в точности теми же словами, что и моя непутевая сестрица. Не люблю я рисковать, понимаешь? Не люблю. Для меня риск — то же самое, что акробатический трюк. Блеску много, а изящества ни на грош. В сущности, это просто одно из проявлений дурного вкуса и к тому же — полное отрицание всякой связи между традициями прошлого и собственным жизненным предназначением. Говорят же: «Слепой змее не угодишь». Мы, представители утонченной наследственной аристократии, не одобряем такого отношения к жизни. Можно даже сказать, презираем его. Что касается меня, то я собираюсь идти прямо, никуда не сворачивая, по пути, проложенному моими предками.

— Тьфу ты! — снова фыркнула Черепаха. — Да как же вы не понимаете, что путь ваших предков был одновременно и путем риска? Впрочем, «риск», может быть, не совсем подходящее для данного случая слово. Есть в нем что-то беспощадное и жестокое. Но ведь рисковать — значит и верить. Не так ли? Человек может уверовать вдруг, что на противоположной стороне глубокого ущелья цветут прекрасные цветы, и, забыв обо всем на свете, устремится туда, цепляясь за плети глициний. А люди вокруг будут либо рукоплескать, принимая это за ловкий акробатический трюк, либо презрительно морщиться, порицая его желание порисоваться. А ведь этот поступок не имеет ничего общего с акробатикой. Человек, который, цепляясь за хрупкие плети глициний, перебирается на другую сторону ущелья, движим одним-единственным стремлением — увидеть растущие там прекрасные цветы. Он далек от мысли, что при этом рискует собственной жизнью, как далек и от желания гордиться своим поступком. Да и можно ли в данном случае говорить об удовольствии, получаемом непосредственно от самого риска? Вряд ли. Человек просто верит, и это главное. Верит, что там — цветы. И вот эту-то веру и готовность, уверовав, действовать незамедлительно и безрассудно иногда называют риском. И если вам недоступно желание вот так рисковать — значит, вы лишены и способности верить. А так ли противоречит вашим представлениям об утонченности эта способность? И такой ли страшный порок — верить?

Вы, благородные аристократы, привыкли гордиться тем, что ни во что не верите. А гордиться-то здесь нечем. Должна вам сказать, что вас даже и благоразумным назвать трудно, слишком красиво для вас это слово. Вы не благоразумны, нет, вы просто мелочны. Только и думаете, как бы не остаться внакладе. Да не бойтесь же, никто у вас ничего вымогать не будет. Подумать только, вы ведь разучились принимать с открытой душой дары своих ближних! Принимать, не думая о том, что потом придется расплачиваться. Ничего не скажешь — на диво мелочные и расчетливые люди эти аристократы.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Нечего сказать — нарочно ушел из дома, чтобы не слышать попреков своих родственников, и вынужден слушать их от тебя, черепахи, которую я сам же и спас! Впрочем, чего от тебя ждать, ведь тебе неведомо чувство причастности к древним традициям, чувство, которое определяет мое существование. В тебе говорит отчаяние. Да это и неудивительно. Мне не хотелось бы обижать тебя, но нельзя же не понимать, сколь непреодолима пропасть, отделяющая мою судьбу от судеб тебе подобных, мы принадлежим к разным слоям общества, и с этим приходится считаться. А принадлежность эта обусловлена самим нашим рождением. И не я это устроил. Так распорядились Небеса. Я понимаю, что такое положение вещей должно казаться обидным таким, как ты, поэтому вы всегда и стараетесь низвести до собственного уровня тех, кто выше вас. Но, увы, люди тут бессильны — это в ведении Неба. Ты, к примеру, пытаешься говорить со мной, как с равным, да еще заявляешь, что якобы можешь отвезти меня в Морской дворец. Так вот, ты зря теряешь время и силы, потому что я-то прекрасно понимаю, что движет тобою. Так что возвращайся-ка лучше с миром к себе на дно. А то я тебя спас, а ты того и гляди снова попадешься детям в руки. Куда это годится? Получается, что ты-то и не умеешь ценить дары ближних.

— Хэ-хэ-хэ, — беззлобно засмеялась Черепаха. — Я, разумеется, искренне признательна вам за то, что вы изволили спасти мне жизнь. Но вот что ненавистно мне в вас, аристократах, — оказывая кому-то любезность, вы тут же раздуваетесь от гордости за собственное благородство и в глубине души всегда рассчитываете на вознаграждение за совершенное вами добро. Поэтому ваша доброта всегда кажется мне подозрительной. А вести себя с вами, как с равным, я не собираюсь, можете быть абсолютно спокойны на этот счет. Однако позволю себе заметить — ведь спасли-то вы меня только потому, что я черепаха, а мучители мои — малые дети, встревать же в спор между черепахой и детьми — вполне безопасно. Опять же, пять монов для детей — целое богатство. Правда, я думаю, что вы и тут поскупились, можно было заплатить побольше. Должна сказать, что ваша скупость меня поразила. Да и грустно стало — неужели, думаю, красная цена мне пять монов? Но вы имели дело с детьми, поэтому и за такие гроши смогли все уладить. А почему бы и не исполнить собственный каприз, если он так недорого стоит? Но представьте себе, что вам пришлось бы иметь дело не с черепахой и детьми, а с подгулявшими рыбаками, которые издеваются над убогим калекой-нищим. Уверена, что тогда вы и мона не дали бы, не то что пяти. Скорее всего, вы просто отвернулись бы и поспешно прошли мимо.

Ведь вы, аристократы, так не любите сталкиваться с неприглядными сторонами жизни. По-видимому, у вас при этом возникает ощущение, словно вашу драгоценную судьбу высшего разряда забрасывают дерьмом. Вся ваша любезность и доброта — не более чем баловство, роскошь, которую вы время от времени себе позволяете. Право, почему бы в самом деле не спасти черепаху? Отчего не заплатить детям жалкие гроши? А вот если бы на их месте были пьяные рыбаки и больной нищий — тогда другое дело, тогда увольте. Очень уж вы не любите, когда вам в лицо дует резкий ветер настоящей жизни. Не нравится вам марать свои благородные ручки. Вот сейчас думаете, небось, — и чего она привязалась, да?

Урасима-сан! Ведь вы не сердитесь на меня? Я же любя вам это говорю… Сердитесь? Наверное, за бесчестье почитаете, что столь презренное существо осмеливается признаваться в любви утонченному аристократу, которому уготована высшая судьба? И то правда, куда же это годится? Да еще и черепаха к тому же. А что, очень это неприятно, когда черепаха объясняется тебе в любви, а, Урасима-сан? Вы уж простите меня, глупую. О вкусах не спорят. И люблю я вас вовсе не потому, что вы меня спасли. И не за вашу утонченность. Просто люблю, вот и все. И именно оттого, что люблю, говорю с вами таким тоном, такая уж у меня привычка — подтрунивать над предметом своей любви.

Существа, принадлежащие к классу пресмыкающихся, имеют обыкновение именно так выражать свои чувства. Ведь я пресмыкающееся, а следовательно, змеям сродни. И, возможно, вы правы, что не верите мне. Впрочем, я все-таки не змей из эдемского сада, а обычная японская черепаха. И я не замышляю против вас ничего дурного, приглашая в Морской дворец. Единственно, чего я хочу, — вас развлечь, да и самой позабавиться. Почему бы нам не погостить немного в Морском дворце? Там-то уж никто никого не осуждает. Все безмятежны и беззаботны. Где вы найдете лучшее место для отдыха?

Я ведь и на земле бываю, и на дно морское опускаюсь, поэтому у меня есть возможность сравнить здешнюю жизнь с тамошней. И должна сказать, что жить на земле весьма утомительно. Уж слишком вы, люди, нетерпимы друг к другу. Либо вы осуждаете кого-то, либо восхваляете самого себя — все разговоры на земле только к этому и сводятся, противно слушать. Даже я, из-за того что провожу некоторое время на суше, попала под дурное влияние и приобрела некоторые здешние замашки, к примеру, как вы сами уже слышали, научилась осуждать своих ближних. Поверьте, мне и самой это крайне неприятно. Впрочем, со временем и в этом начинаешь находить удовольствие, порой мне даже бывает скучновато в Морском дворце, где, уж конечно, никто никого не осуждает. Что поделаешь, дурные привычки заразительны! Это ведь один из пороков, порожденных цивилизацией, не правда ли? Я, например, постепенно перестаю понимать, кто я на самом деле — морское животное или сухопутное, и где я должна жить — на море или на суше? Словно летучая мышь: не то птица, не то зверь. Да, нелепо… Дошло до того, что на морском дне меня стали считать чуть ли не инакомыслящей. И мне становится все труднее жить в родном Морском дворце. Но для увеселений лучшего места не найдешь. Уж это я вам обещаю, можете быть спокойны. Вы попадете в страну песен, танцев, невиданных яств, изысканнейших вин. Словом, это самое подходящее место для утонченного аристократа. И разве вы не сокрушались только что, признаваясь, что устали от постоянных попреков и поучений? В Морском дворце вам ничто подобное не грозит, ручаюсь.

Урасима молча прислушивался к удивительным речам Черепахи, и последние ее слова, видно, пришлись ему по душе.

— Ане врешь? Неужели и вправду такое место есть на свете?

— Вы все еще не верите? Посудите сами, зачем мне вас обманывать? Удивительное дело! Впрочем, все это вполне в духе отпрыска аристократического семейства — сидеть сложа руки и томно вздыхать. Смотреть противно!

После таких слов Урасима просто не мог повернуться и уйти.

— Что ж, — горько усмехнулся он. — Пожалуй, придется попробовать сесть тебе на спину, если ты этого так хочешь.

— Очень мне не нравится, как вы об этом говорите! — не на шутку обиделась Черепаха. — Что значит «попробовать»? Разве «попробовать сесть» и просто «сесть», в сущности, не одно и то же? Подумайте сами, если сердце ваше исполнено сомнений, и вы, желая только «попробовать», что получится, повернете налево, результат будет совершенно такой же, как если бы вы повернули с полным сознанием и верой в правильность вашего выбора. И в том и в другом случае действие совершено, и возврата к прошлому нет. Тот момент, когда вы начинаете «пробовать», определяет вашу дальнейшую судьбу. Да и применимо ли вообще это понятие к человеческой жизни? Разве пробовать не значит делать? Как же вы все боитесь действовать! Как вам хочется убедить себя в том, что содеянное еще можно исправить!

— Ладно, ладно, я тебе верю и готов сесть тебе на спину.

— Ну вот, давно бы так.

Не успел Урасима опуститься на спину Черепахи, как панцирь ее стал быстро расти и скоро сделался таким большим, что на него можно было бы уложить две циновки, и Черепаха, покачиваясь, вошла в море. Когда они немного отплыли от берега, Черепаха вдруг строго приказала: «А ну-ка, закройте глаза!» Урасима послушно сомкнул веки и услышал, как вокруг словно зашумел ливень, стало очень тепло, потом он ощутил дуновение ветра, похожего на весенний, но более резкого.

— Мы находимся на глубине в тысячу саженей, — услышал он голос Черепахи и почувствовал что-то похожее на признаки морской болезни.

— А ничего, если я сплюну? — спросил он, не открывая глаз.

— Неужели вас тошнит? — в голосе Черепахи зазвучали прежние насмешливые нотки. — Ну и горе-пассажир мне попался! Да вы посмотрите, он все еще с закрытыми глазами! Вот уж, действительно, заставь дурака молиться… Впрочем, именно за это я вас и люблю. А глаза можете открыть. Откройте, и вам сразу станет легче.

Урасима открыл глаза. Его окружал тусклый, мерцающий странным зеленоватым светом полумрак. Никаких четких очертаний — все терялось, растворялось в неясной мгле.

— Это и есть Морской дворец? — спросил он и не узнал собственного голоса.

— Нет, что вы, мы же спустились вниз всего на тысячу саженей, а дворец находится на глубине десяти тысяч.

— Да… — тем же чудным голосом протянул Урасима. — До чего же велико море!

— Вот что значит вырасти на суше! Ваши слова сразу же выдают деревенского жителя. Уж разумеется, море несколько больше ручья в вашем саду.

Вокруг была неясная, зыбкая мгла, внизу, под ногами, насколько хватало взгляда, — бесконечное зеленоватое свечение. Вверху над головой вместо привычного лазурного небосвода мерцала бездонная бездна, глубокое безмолвие нарушали лишь их голоса, а ветер, похожий на весенний, но более резкий, больно бил в лицо.

Внезапно Урасима заметил вверху справа тусклое, еле заметное пятнышко — словно кто-то рассыпал горстку пепла.

— Что это, облако? — спросил он у Черепахи.

— Шутить изволите? Откуда взяться облаку на дне морском?

— Что же это тогда? Словно пролили капельку туши. Просто мусор?

— Ах, до чего же вы бестолковы! Или вы не видите? Ведь это же стая окуней.

— Быть не может! Ну и крохотные же они! Их там две-три сотни, должно быть.

— Ваша глупость меня просто умиляет, — Черепаха язвительно рассмеялась. — Вы что, серьезно так думаете?

— А ты думаешь, что их больше, две-три тысячи, может быть?

— А если получше посмотреть? Их же никак не меньше пяти-шести миллионов.

— Пяти-шести миллионов? Полно, ты смеешься надо мной?

Черепаха расплылась до ушей в улыбке.

— Да никакие это не окуни. Это пожар, обычный морской пожар. А пятна, о которых вы говорите, всего лишь клубы дыма. Думаю, что пожар этот охватил территорию, раз в двадцать превосходящую размерами Японию.

— Ты обманываешь меня. Разве бывают пожары в море?

— Ах, непонятливость ваша не имеет пределов! В воде же есть кислород, правда? А где кислород, там и огонь.

— Не морочь мне голову! Безграмотная казуистика, вот как называется то, чем ты в данный момент занимаешься. Нет, правда, без шуток, что это за пятно наверху? Это действительно окуни? Уж во всяком случае, это не пожар.

— А вот и пожар. Не случалось ли вам задумываться над тем, почему количество воды в море не уменьшается и не увеличивается, несмотря на то, что бесчисленные реки и днем и ночью несут в него свои воды? Как, по-вашему, должно поступать море? Вода в него все вливается и вливается, вот оно и вынуждено время от времени выпаривать лишнюю воду. Видите — горит, горит! Ну и пожар!

— Но посмотри, пятно остается все время на одном месте! Что же, по-твоему, дым неподвижен? Сколько времени я на него смотрю, а оно не сдвинулось нисколько, так что и на стаю рыб уже не похоже. Скажи же мне, наконец, в чем дело, хватит этих дурацких шуток!

— Ну, если вы настаиваете… Это — тень от луны.

— Опять ты надо мной смеешься?

— Нисколько. Со дна морского не видно земли, но вот небесный свод находится как раз напротив и отражается в воде. Поэтому со дна можно увидеть не только луну, но и другие небесные тела. В Морском дворце по ним составили календарь и определяют время года. Видите — круг луны чуть на ущербе — значит, сейчас тринадцатая ночь.

Черепаха говорила как будто серьезно, и Урасима подумал, что, должно быть, на этот раз она его не обманывает. А если и обманывает, все равно куда приятнее было считать маленькое пятнышко, неясно вырисовывающееся в углу зыбкой зеленоватой небесной бездны, тенью от луны, чем стаей окуней или клубами дыма, — это более отвечало его утонченным вкусам и порождало приятно томящее чувство, похожее на ностальгию.

Внезапно стемнело, откуда-то с оглушительным ревом налетел яростный порыв ветра, и Урасима чуть было не свалился с черепашьей спины.

— Закройте-ка снова глаза, — строго сказала Черепаха, — мы у входа в Морской дворец. Когда вы, люди, исследуя морское дно, добираетесь до этого места, вам всегда кажется, что дальше уже ничего нет, и вы возвращаетесь наверх. Вы первый человек, который переступит эту черту, а может быть, и последний.

Урасиме показалось, что Черепаха перевернулась вверх ногами. И в этом перевернутом состоянии — животом кверху — поплыла дальше, так что Урасима, вцепившийся что было сил в ее панцирь, очутился в очень странном и неудобном положении человека, не успевшего завершить сальто-мортале, но, как ни странно, не упал, а совершенно непостижимым образом вперед ногами стремительно понесся куда-то вверх вместе с Черепахой.

— Можете открыть глаза, — услышал он ее голос и понял, что головокружительный полет в перевернутом состоянии закончился. Открыв глаза, он увидел, что по-прежнему сидит на спине у Черепахи, и они плывут куда-то вниз.

Его окружал тускло светящийся, словно предрассветный, полумрак, а под ногами что-то неясно белело. «Как будто вершины гор, — подумалось ему. — Или стоящие в ряд башни. Впрочем, башни не бывают такими высокими».

— Что это там — горы?

— Да.

— Горы у Морского дворца?! — от возбуждения голос его прерывался и звучал хрипловато.

— Да, — Черепаха быстро плыла вперед.

— Какие белые! Уж не снег ли на их вершинах?

— Да, нечего сказать, у людей, которым уготована высшая участь, по-видимому, даже голова устроена не так, как у простых смертных. Чудеса, да и только! Значит, по-вашему, на дне морском может идти снег?

— Ну, если на дне морском бывают пожары, то почему бы и снегу не пойти? — Урасима решил отплатить за насмешку. — Что тут особенного, ведь есть же в воде кислород?

— Даже если и существует какая-то связь между снегом и кислородом, установить ее практически невозможно. Так что глупо говорить об этом. Очень вас прошу, не отвлекайте меня подобными пустяками. Поразительно, насколько не развито чувство юмора у таких утонченных аристократов, как вы. «Пойти еще куда ни шло, а возвращаться страшно». Неужели вы находите, что это остроумно? Впрочем, ваш кислород еще хуже. Так можно договориться до чего угодно. — Словом, переспорить ее было невозможно.

Урасима опять горько усмехнулся.

— Но ведь те горы… — начал было он, но Черепаха снова захихикала.

— Горы… Те горы знать не знают о снеге. Они из жемчуга, только и всего.

— Из жемчуга? — удивился Урасима. — Ты, наверное, опять морочишь мне голову. Даже если положить друг на друга сто или двести тысяч жемчужин, такая высокая гора все равно не получится.

— Зачем же так мелочиться? Что такое тысяча или двести тысяч жемчужин? У нас в Морском дворце жемчуг не считают на тысячи. Мы здесь скупиться не привыкли и считаем его на горы — одна гора, две горы… Принято, что одна гора состоит из тридцати миллиардов жемчужин, но никто этого, конечно, не проверял. Так вот, если поставить друг на друга около миллиона гор жемчуга, то получится как раз такая вершина, как эта. У нас тут проблема — трудно стало найти место для жемчужных свалок. Ведь, в сущности, что такое жемчуг? — Рыбий помет.

Тем временем они подплыли ко входу в Морской дворец, который оказался меньше, чем представлял себе Урасима. Дворец стоял у подножия жемчужной горы и излучал сияние. Урасима слез с черепашьей спины и, низко согнувшись, прошел в главные ворота. Вокруг — лишь тусклое мерцание и тишина.

— Тихо как здесь… Даже странно. Словно на тот свет попал.

— Смелее, смелее, — Черепаха похлопала его плавником по спине. — В Морских дворцах всегда тихо. Или, может быть, вы полагали, будто его обитатели, подобно непутевым рыбакам из Танго, круглый год предаются разнузданному веселью? Если так, то мне вас искренне жаль. А я-то думала, что высшим воплощением прекрасного является для вас простота. «Тот свет» — что за вульгарный образ мыслей! Когда вы привыкнете, то поймете, каким несказанным покоем наполняет душу этот неясный полумрак. А пока смотрите себе под ноги и постарайтесь не споткнуться. Иначе вы можете поскользнуться и упасть, а это будет неизящно. О, да вы до сих пор не сняли сандалии? Скорее снимите, как вам не стыдно!

Урасима покраснел и, сняв сандалии, пошел босиком. Под ногами было что-то скользкое и удивительно неприятное.

— Что это за дорога? Очень противно по ней идти.

— Вовсе это не дорога, а галерея. Ведь мы уже во дворце.

— Ну и дела… — Урасима удивленно огляделся: ни стен, ни колонн — ничего. Вокруг все тот же тусклый и зыбкий полумрак.

— В Морском дворце не бывает ни дождя, ни снега, — снисходительно поучала его Черепаха. — Поэтому здесь не нужны такие дома, к которым вы привыкли у себя на земле — с крышами и стенами.

— Но ведь у ворот была крыша?

— А это как ориентир. Крыши и стены есть у ворот и в покоях Принцессы. Но и там они скорее выражают почтение к ее высокому сану, нежели служат защитой от дождя и росы.

— Вот оно что… — недоверчиво протянул Урасима. — А где они — покои Принцессы? Я не могу отделаться от ощущения, что я на том свете: безмолвие и пустота — ни деревца, ни травинки.

— Уж конечно, вам, провинциалам, по душе другое. Вы всегда, разинув рты, глазеете на огромные здания и восторгаетесь кричащей роскошью — а вот красота безмолвия, покоя вам недоступна. Да, Урасима-сан, приходится признать, как это ни прискорбно, что ваш вкус оставляет желать лучшего. Впрочем, это ничуть не удивительно и даже вполне естественно для аристократа с дикого побережья Танго. Все ваше так называемое классическое образование гроша ломаного не стоит. Я не буду говорить уже о ваших хваленых аристократах крови. Вот вы сейчас смотрите на все, что вокруг вас, словно баран на новые ворота, провинциал провинциалом. Не пора ли вам отказаться от игры в хорошие манеры?

После того как они вошли в Морской дворец, Черепаха стала язвительнее прежнего.

Урасима почувствовал себя одиноким и беспомощным.

— Но ведь вокруг и вправду ничего не видно, — сказал он, чуть не плача.

— Поэтому я и говорю вам, смотрите не вокруг, а себе под ноги. Ведь это же не простая галерея, а висячий рыбий мост. Так что следует быть осторожнее. Не понимаете? Сотни тысяч рыб прижались плотно друг к другу, вот и получилось нечто вроде пола.

От изумления Урасима даже привстал на цыпочки. «Вот почему ступням так скользко и противно», — подумал он. Посмотрел вниз — и правда: несметное множество рыб, больших и малых, застыли в неподвижности, плотно прижавшись друг к другу боками.

— Но ведь это ужасно, — теперь он ступал, замирая от страха и омерзения. — Какая мерзость! В этом и заключается ваша хваленая красота безмолвия и покоя? Что за дикость — ходить по рыбьим спинам? Во-первых, жалко рыб. Хотя, может быть, это и есть верх изысканности, недоступной для понимания такого жалкого провинциала, как я? — он почувствовал даже некоторое облегчение от того, что ему удалось дать волю гневу и отомстить Черепахе за насмешки.

— Вы ошибаетесь, — раздался вдруг тоненький голосок откуда-то из-под ног. — Мы каждый день собираемся здесь и слушаем, как Принцесса играет на лютне. Мост построен здесь вовсе не для красоты. Не робейте же и проходите дальше.

— Да… — усмехнулся Урасима. — А я-то думал, что это одно из украшений Морского дворца.

— Ну, разумеется, — тут же откликнулась Черепаха. — Не удивлюсь, если вы возомнили, что Принцесса, желая оказать достойную встречу господину Урасиме, нарочно повелела рыбам…

— Да, нет, что ты, — Урасима смутился и покраснел. — Напрасно ты считаешь меня таким самонадеянным. Я… Просто я подумал… Ведь ты сказала, что это вместо пола, вот я и подумал, что, может, рыбам больно, когда на них наступают…

— В мире рыб полы никому не нужны. Просто это отдаленно напоминает то, что называется полом в ваших земных домах, поэтому я и сказала: «пол». И как вы могли подумать, что рыбам больно? На дне даже ваш вес не больше веса листа бумаги. Неужели вы не чувствуете, что тело ваше словно парит?

Да, теперь Урасима и впрямь почувствовал, что тело его ничего не весит и легко колышется в воде. И ему стало очень досадно, что Черепахе и на этот раз удалось оставить его в дураках.

— Я уже просто не знаю, во что верить. А ты еще спрашиваешь, почему я не люблю рисковать. Откуда мне знать — обманывают меня или нет? Единственное, что мне остается, — во всем положиться на своего проводника и принимать на веру все, что ты скажешь. Вот и получается, что риск не оправдывает ожиданий. Никаких, к примеру, звуков лютни я не слышу, — обидевшись на весь свет, ворчал Урасима.

Черепаха же невозмутимо отвечала:

— Вы, люди, живете на земле — на плоскости — и потому привыкли ориентироваться по четырем сторонам света. А на дне морском существуют еще два измерения — верх и низ. Вот вы, например, полагаете, что покои Принцессы находятся где-то впереди, и в этом ваша главная ошибка. Почему бы вам не посмотреть вверх? Или вниз? В морском мире все плывет и колеблется. Ворота, через которые мы вошли во дворец, жемчужные горы — все здесь подвижно и зыбко. Да и ваше тело постоянно совершает колебательные движения — вверх-вниз, вправо-влево… Потому-то вы и не чувствуете, что все вокруг постоянно меняется. Вы, наверное, считаете, что все это время мы с вами продвигались вперед, а на самом деле мы оставались на месте, скорее даже отодвинулись назад. Направление течения сейчас таково, что тянет нас назад, к тому же мы поднялись вверх саженей на сто. Но пройдемте еще немного по рыбьему мосту. О, теперь рыбьи спины расположены не так плотно, как раньше, смотрите, не оступитесь. Впрочем, если вы и оступитесь, ничего страшного не случится, вниз не свалитесь. Не забывайте, что вы не тяжелее листка бумаги. А мост этот, к вашему сведению, еще и обрывается на середине. Идешь себе, идешь и вдруг— конец, впереди пустота. Но посмотрите-ка вниз. Эй, рыбешки, расступитесь, молодой господин идет к Принцессе! Рыбы ведь у нас служат чем-то вроде балдахина над главными покоями дворца. «О балдахин трепещущей медузы…» — так бы сказал поэтически настроенный аристократ вроде вас, верно ведь?

Медленно и безмолвно рыбы подались в стороны. И тогда откуда-то снизу из-под ног донеслись тихие звуки лютни. Они напоминали звуки обычной японской лютни, но были значительно нежнее, изящнее, мелодичнее. Роса на лепестках хризантемы. Тонкий узорчатый шелк. Ночное небо. Птицы, уснувшие в волнах… Пестрый фазан в горах. Впрочем, трудно подобрать подходящее сравнение для этой чудесной мелодии. В ней звучала легкая печаль, способная пленить даже изощренный слух аристократа, прозрачная хрупкость соединялась с удивительным благородством.

— Какая странная мелодия. Как она называется?

Черепаха прислушалась:

— «Святое примирение».

— Святое что?

— «Святое примирение». От слова «мир».

— Ах, примирение, — пробормотал Урасима, постепенно начиная понимать, что слишком многое в жизни Морского дворца не соответствует тому, к чему он привык на земле, и его хорошие манеры здесь действительно бесполезны. Права была Черепаха, когда говорила, что его классическое образование и благородные привычки гроша ломаного не стоят. Неотесанный провинциал, стремящийся во всем подражать другим.

— Отныне я буду верить тебе во всем. «Святое примирение». Подумать только! — потрясенный Урасима, не двигаясь с места, вслушивался в дивные звуки лютни.

— Ну вот, а теперь мы спустимся. Не бойтесь, это совсем не страшно. Стоит вытянуть руки в стороны — вот так, шагнуть вперед — и вы тотчас плавно и легко полетите вниз. Если мы спустимся именно отсюда, с места, где обрывается мост, то очутимся как раз у главной лестницы в дворцовые покои. О чем это вы задумались? Спускаемся! Готовы?

Черепаха медленно двинулась вниз. Урасима, собравшись с духом, вытянул в стороны руки, шагнул вперед и, оторвавшись от края моста, без всяких усилий поплыл вниз. Щеки его ласкал легкий ветерок, тело овевало прохладой, вокруг, словно он попал под полог густой листвы, сгущались тени, звуки лютни раздавались все ближе и ближе. И вот он уже стоял у главной дворцовой лестницы рядом с Черепахой. Правда, лестница эта отличалась от обычной — на ней не было даже ступенек, скорее, она напоминала пологий склон, по которому были разбросаны поблескивающие сероватые бусины.

— Это, наверное, тоже жемчуг? — вполголоса спросил Урасима.

Черепаха взглянула на него с жалостью:

— Стоит вам увидеть что-нибудь круглое, как вам сразу же мерещится жемчуг. Ведь я же объясняла, что выброшенный жемчуг у нас складывают в высокие юры, такие, как мы видели по дороге. Зачерпните-ка эти бусины рукой.

Урасима послушно зачерпнул обеими руками — бусины были очень холодными.

— Похоже на град!

— А теперь попробуйте их на вкус. Урасима покорно положил в рот несколько холодных как лед бусин.

— Вкусно!

— Вот видите! Это морские вишни. Съевший их триста лет остается молодым.

— Да ну? А если еще съесть, то что будет?

И позабыв о своем воспитании и хороших манерах, Урасима потянулся за новой горстью чудесных бусин.

— Уж очень не хочется быть старым и немощным. Смерти я не боюсь, а вот быть дряхлым стариком — это не по мне. Может быть, мне еще съесть этих вишен?

— Ах, посморите-ка скорее! Видите, там наверху вас ждет сама Принцесса. Она смеется! Сегодня она еще прекраснее, чем всегда!

Там, где обрывался усыпанный вишнями склон, стояла, тихо смеясь, невысокая женщина в легких голубых одеждах. В складках полупрозрачной ткани виднелись жемчужно-белые руки. Смутившись, Урасима отвел глаза.

— Это Принцесса? — спросил он у Черепахи. Лицо его стало пунцовым.

— А разве вы сами не видите? Что это вы вдруг так растерялись? Скорее кланяйтесь ей.

Но Урасима все не мог прийти в себя:

— Но что я должен сказать? Допустим, я назову свое имя, что с того? Я явился сюда слишком неожиданно. Ах, все эго совершенно бессмысленно! Лучше мне уйти, — и обладатель судьбы высшего разряда так смутился, что готов был уже спасаться бегством, то есть повел себя более чем недостойно.

— Да ведь Принцесса давно знает о вас. Разве вы забыли, что око монарха вездесуще? По-моему, вполне достаточно учтивого и любезною поклона. Даже ее Принцессе о вас и неизвестно, ничею страшною в этом нет. Она не чопорна и лишена предрассудков, это вы должны хорошо запомнить. В крайнем случае скажем, что вы приехали сюда погостить.

— Но это невежливо. Посмотри, она все смеется… Наверное, надо все-таки поклониться.

И Урасима почтительно склонился перед Принцессой, коснувшись ног кончиками пальцев.

Черепаха заволновалась:

— Чрезмерная почтительность тоже ни к чему. Это может ей не понравиться. К тому же вы как-никак мой благодетель и должны держаться с достоинством. Конечно, в почтительности, доведенной до предела, есть определенная изысканность, но, с другой стороны, в ней всегда чувствуется что-то вульгарное. Но смотрите. Принцесса сделала нам знак следовать за ней! Надо идти. Расправьте плечи и выступайте уверенно и горделиво, словно вы первый любовник Японии, обладающий к тому же лучшими на свете манерами. Нам-то, конечно, известно, что так ведут себя лишь самодовольные выскочки, но ведь женщины — существа неприхотливые!

— Ах нет, нет, с такими высокими особами надо вести себя соответственно, — голос Урасимы срывался от волнения, ноги заплетались. Пошатываясь, нетвердой походкой он шел по лестнице, а добравшись до конца ее, увидел огромную комнату, которую правильнее было бы назва1ь залом. А впрочем, скорее всего, это был сад. В этой комнате назовем ее все-гаки так, — погруженной в неясный полумрак, который прорезали неведомо откуда исходившие зеленоватые, похожие на тени лучи, там и сям валялись уже знакомые Урасиме похожие на град бусины, а кое-где громоздились какие-то странные черные утесы. Больше там ничего не было. Не видно было ни одной колонны, не говоря уже о крыше. Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралось бесконечное пустынное пространство, которое могло бы послужить достойным фоном для живописных древних развалин. Приглядевшись, Урасима заметил крохотные лиловые цветочки, выглядывавшие из-под разбросанных бусин, но они лишь усиливали чувство печали и одиночества, которое навевала эта пустынная местность. Очевидно, по местным понятиям, это было верхом изящества, но Урасима с тоскою подумал о том, как уныло, должно быть, жить в столь безрадостном месте. Потом ход его мыслей принял иное направление, и он украдкой взглянул на Принцессу.

А она молча повернулась и не спеша пошла вперед. Тут Урасима впервые заметил, что за спиной Принцессы плыла, поблескивая, тесная стайка крохотных рыбок. Они неотступно следовали за ней, и казалось, что на плечи Принцессы ниспадает нескончаемый золотистый дождь. Это придавало ее облику особое, можно сказать, неземное благородство.

Принцесса шла босиком, и края ее тонкого платья при каждом шаге взлетали вверх. Присмотревшись, можно было заметить, что маленькие белоснежные ножки не наступали на рассыпанные по дороге бусины, а словно парили над ними. Скорее всею, эти прелестные ножки никогда ничего не касались. «Они, должно быть, нежны, как у новорожденного младенца», — подумал Урасима, и тело Принцессы в более чем скромном, лишенном драгоценностей уборе показалось ему исполненным необычайного благородства и изящества. «Как же мне повезло, что я попал в Морской дворец», — подумал он и возблагодарил случай, приведший его на дно морское.

— Ну что, неплохо здесь? — зашептала ему на ухо Черепаха и пощекотала бок плавником.

— А? Что? смутился Урасима и поспешил перевести разговор на другое. Взгляни, какие милые лиловые цветочки.

— Цветочки? — Черепаха отнеслась к его восторгу без всякого энтузиазма. Эго цветы морской вишни. Похожи немного на фиалки, верно? Если пожевать лепестки, то захмелеешь. Из них делают вино, которым обычно потчуют в Морском дворце. А вон, видите, будто бы скалы — на самом деле это водоросли. Им много тысяч лет, поэтому они переплелись между собой так плотно, что стали похожи на скалы. В действительности же они мягче пастилы. Вряд ли вы пробовали что-нибудь подобное у себя на земле. И у каждой скалы свой вкус. Вот так здесь во дворце и живут — едят водоросли, хмелеют от лепестков, а если пересохнет горло, утоляют жажду сочными вишнями. Если же захочется развлечься, услаждают слух прекрасными звуками лютни, любуются танцами маленьких рыбок, кружащихся, словно живая цветочная метель… По душе ли вам это? Приглашая вас сюда, я говорила, что Морской дворец — страна песен, танцев, изысканных яств, тончайших вин. Теперь вы все это видите сами. Так как же, не обманула я ваших ожиданий?

Урасима натянуто улыбался и не отвечал.

— Понимаю. Значит, вы полагали, будто здесь, во дворце, и днем и ночью — дым коромыслом: подают на огромных блюдах сасими из окуня или из тунца, пляшут девицы в алых платьях, повсюду золото, кораллы, узорчатая парча…

— И вовсе нет, — недовольно сказал Урасима. — Ты обо мне слишком плохо думаешь. Но, понимаешь ли, я ведь всегда считал себя очень одиноким человеком, а попав сюда, вдруг встретил человека истинно одинокого, куда более одинокого, чем я, и мне стало стыдно за прежнее высокомерие.

— Это она-то одинока? — переспросила Черепаха, невежливо кивнув в сторону Принцессы. — О каком одиночестве здесь может идти речь? Посмотрите на нее, она же совершенно спокойна. Человек мучительно переносит одиночество только в том случае, если его одолевает честолюбие. А если не помышлять о лучших мирах, если не стремиться к недоступному, то можно и сто, и тысячу лет прожить в одиночестве и быть вполне довольным жизнью. Особенно это полезно иметь в виду тем, кто слишком болезненно относится к критике, направленной в его адрес. А куда вы, собственно, идете?

— Я? Да никуда особенно… — Урасиму смутил неожиданный вопрос Черепахи. — Ты ведь говорила, что Принцесса…

— Принцесса вовсе не собирается вести нас в какое-то определенное место. К тому же она давно забыла о нашем существовании. Она просто идет в свои покои. Да очнитесь же! Это ведь Морской дворец. Понимаете? Морской дворец! И дальше я вами заниматься не намерена, развлекайтесь сами, как вашей душе угодно. Или вас это не устраивает?

— Не мучь меня. Я же не знаю, куда идти и что делать. — Урасима был готов заплакать. — Не думай, пожалуйста, я вовсе не возгордился оттого, что госпожа Принцесса изволила выйти мне навстречу, я просто решил, что долг вежливости повелевает мне следовать за ней. И при чем здесь «устраивает» или «не устраивает»? Ты так говоришь, словно хочешь меня в чем-то уличить. Клянусь, у меня и в мыслях не было ничего подобного! И как ты только могла подумать!

— Да не расстраивайтесь вы так. Принцесса очень простодушна. Ничего удивительного, что она вышла вам навстречу. Во-первых, гости с суши бывают здесь не часто, а во-вторых, вы как-никак мой благодетель! К тому же очень милый, добросердечный и мужественный молодой человек. Впрочем, это я уже так, в шутку, не вздумайте снова задирать нос. Так вот, Принцесса вышла специально, чтобы встретить столь редкого гостя, а потом, предоставив вам развлекаться во дворце по собственному усмотрению, скромно удалилась в свои покои, только и всего. Вам, конечно, трудно проникнуть в ее мысли, но, скорее всего, подобное поведение объясняется ее исключительным простодушием.

— Ну вот, теперь мне все более или менее понятно. Наверное, ты права. Очевидно, здешний этикет предписывает члену высочайшего семейства, встретив гостя, тут же забыть о нем, при этом словно невзначай расставив повсюду лучшие вина и изысканнейшие яства. Музыка и танцы тоже словно и не на гостя рассчитаны. Принцесса играет на лютне просто так, ради собственного удовольствия, никого при этом не имея в виду. Рыбы пляшут, когда им вздумается, а вовсе не для того, чтобы продемонстрировать свое умение публике. Похвалы же зрителей им тем более ни к чему… И гостю вовсе не обязательно изображать на лице почтительное внимание или благоговейный восторг… Более того, он может просто заснуть или вести себя так, словно все, происходящее вокруг, его не касается — этого никто и не заметит… Хозяин-то уже забыл о его существовании. При этом гостю разрешается вести себя совершенно свободно. Хочешь есть — ешь, не хочешь — не ешь… Можешь, захмелев, задремать и в полусне слушать музыку — никто не сочтет это неприличным. Да, наверное, так и нужно принимать гостей. У нас на земле так не умеют— назойливо потчуют самыми заурядными кушаньями, осыпают неуклюжими комплиментами, громко смеются, когда совсем не смешно… Да, вот что значит истинно царское гостеприимство! Сюда от этих жалких болванов, которые считают своим долгом жеманно изумляться, слушая совершенно неинтересные им вещи, убивать часы за пустейшей светской болтовней, в которой все ложь, все — от первою до последнею слова. При этом они воображают, будто именно так и положено принимать гостей в высшем обществе. Их волнует одно — как бы не ударить в грязь лицом, вот они и затрачивают массу бесполезных усилий, дабы продемонстрировать гостям свою крайнюю предупредительность, но искренности в них — ни на грош. Обмениваются дежурными фразами типа: «ну, еще кусочек, пожалуйста, отведайте еще этого вина», «да, пожалуйста», «нет, спасибо»…

— Я совершенно, совершенно с вами согласна, — обрадовалась Черепаха, — только не надо так нервничав, а то вас может хватить удар, а эго нам сейчас совсем ни к чему. Присаживайтесь лучше на этот утес из водорослей и отведайте вишневого вина. Имейте в виду, что запах цветов может с непривычки показаться вам слишком сильным, поэтому положите на язык вместе с лепестками несколько вишен. Тогда, медленно тая, они превратятся в чудесное прохладное вино. В зависимости от количества того и другого вкус меняется, ваша задача — добиться наиболее приятного для вас сочетания.

Урасиме тут же захотелось выпить чего-нибудь покрепче. Он взял три лепестка и две вишни, положил их на язык и сразу же ощутил во рту вкус первоклассного вина, каждый глоток которого наполнял его душу восторгом. Вино приятно щекотало горло, и по всему телу разливалась истома.

— Ах, как прекрасно, лучшего снадобья от меланхолии и желать нечего.

— От меланхолии? переспросила Черепаха. А что, у вас есть причины для меланхолии?

— Да нет, в общем-то нет. Не в том дело… Ха-ха-ха, он бессмысленно рассмеялся, чтобы отвлечь ее внимание, потом, вздохнув, стал смотреть в сторону удаляющейся Принцессы.

Принцесса молча шла одна-одинешенька. Тусклые зеленоватые лучи освещали ее фигуру, пронизывали насквозь, линии ее тела были благоуханно-зыбкими, словно изгибы морских трав.

Куда она идет? невольно вырвалось у Урасимы.

В свои покои, скорее всею, невозмутимо ответила Черепаха, так, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

— Ты вот все говоришь покои, покои, а где они, эти покои? Ничего же не видно.

Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралось тускло светящееся пространство, похожее на обширную плоскую равнину, и нигде не было никаких признаков дворцового убранства.

— А разве вы ничего не видите там, впереди, куда направляется Принцесса? — сказала Черепаха, и Урасима стал напряженно вглядываться в ту сторону.

— Да, теперь, когда ты сказала, мне действительно кажется, что там что-то есть.

На расстоянии примерно одною ри от того места, где они стояли, виднелось что-то похожее на белоснежный подводный цветок. Окруженный призрачно светящейся мглой, он словно плавал над бездной.

— Но это что-то совсем маленькое. Неужели она там и живет?

— Принцесса живет одна, зачем же ей большие покои?

— Да, но все-таки… странно… — Урасима смешал и проглотил новую порцию вишневого вина. — А что, она всегда так молчалива?

— Разумеется. Ведь язык обязан своим возникновением тягостным заботам человеческой жизни. Подобно тому как гнилая земля родит ядовитые пурпурные грибы, жизненные заботы порождают слова. Есть, конечно, и слова радости, но они утратили ныне свой исконный смысл. И в радости не может человек отрешиться от тягот повседневного существования. Слова — лишь жалкие уловки, при помощи которых он старается приспособиться к жизни. Они искусственны. А в мире, лишенном докучных забот, нет нужды цепляться за слова. Я ни разу не слышала, чтобы из уст Принцессы вырвалось хоть одно слово. Вы скажете, что и на земле бывают молчаливые люди, душу которых, как говорится, посещают и осень, и весна, но замкнутые уста ничего не выпускают наружу? Принцесса не похожа на них. Она не из тех, кто копит в сердце обиды, таит в душе неприязнь и злобу. Ей вообще не свойственно предаваться размышлениям. Живет как придется, смеется, играет на лютне, прогуливается по этой равнине, пьет сок из лепестков вишни… Словом, живет совершенно бездумной жизнью.

— Да… Значит, Принцесса все-таки пьет вишневое вино? Это чудесно. Когда есть такое вино, остальное уже не имеет значения. Можно мне еще выпить?

— Конечно, можно. Церемонии здесь ни к чему. Вы можете делать все, что вашей душе угодно. Не желаете ли, например, отведать какое-нибудь из местных кушаний? Ведь эти водоросли вкусны необычайно. Угодно ли вам что-нибудь пожирнее? Или попостнее, с кислинкой? Здесь есть все, на любой вкус.

— Ах, слышишь? Опять лютня зазвучала. Ничего, если я буду слушать полулежа? — Урасима никак не мог свыкнуться с мыслью, что здесь, в Морском дворце, разрешается абсолютно все. Позабыв о правилах хорошего тона, приличествующих его благородному происхождению, он лег и с наслаждением вытянулся. — Ах, как приятно кружит голову легкий хмель! Теперь хорошо бы закусить чем-нибудь этаким… Интересно, бывают водоросли со вкусом жареного фазана?

— Конечно, бывают, вот они.

— Вот их-то я и попробую. А водоросли со вкусом ягод шелковицы?

— Думаю, что найдутся и такие. Но я смотрю, вы привыкли к довольно грубой пище.

— Ничего не поделаешь, таков уж я есть. Провинциал! — теперь Урасима говорил совсем по-другому. — Именно эти блюда считаются у нас верхом изысканности.

Он поднял глаза: высоко-высоко над его головой чуть колебался туманно-голубой балдахин. Внезапно от него отделилась стайка рыб и, сверкая серебристой чешуей, закружилась, заплясала в вышине. Словно снежные хлопья, разметавшиеся по небу.

В Морском дворце не было смены дня и ночи. Всегда было тихо и тепло, как майским утром, а зеленоватые лучи света, словно тени трепещущей листвы, пронизывали все вокруг… Урасима не знал, сколько дней он провел здесь. Ему по-прежнему разрешалось все. Однажды, собравшись с духом, он вошел в покои Принцессы. И она не рассердилась на него, не прогнала, только тихо засмеялась.

Но в конце концов Урасиме наскучила жизнь во дворце. Может быть, его стало тяготить именно отсутствие запретов, кто знает. Только он вдруг почувствовал, что его тянет на землю к привычной, пусть и несовершенной жизни. Даже люди, оставшиеся там, на земле, — люди, которые вечно осуждали друг друга, плакали и сердились, ссорились по пустякам, — даже они стали казаться ему милыми и необыкновенно близкими.

И однажды Урасима сказал Принцессе: «Прощайте». Она ничуть не удивилась, только молча улыбнулась. Ведь в Морском дворце не существовало никаких запретов, и каждый мог поступать так, как ему угодно. Принцесса вышла к лестнице проводить Урасиму и молча протянула ему маленькую раковину. Прелестную двустворчатую раковину, излучавшую яркое пятицветное сияние. Это и была известная по преданиям шкатулка — чудесный дар Морской Принцессы.

«Да, и уходить нелегко, и возвращаться не легче», — Урасима снова сел на спину Черепахи и без сожаления расстался с подводным миром. Но скоро сердце его сжалось от мучительных сомнений. «Ах, как все-таки нехорошо получилось, ведь я даже поблагодарить &е забыл. Да и где на земле найдешь такое место? Надо было мне остаться в Морском дворце навсегда. Но ведь я земной человек. И как бы привольно ни жилось во дворце, я не в силах забыть свой дом, родные с детства места. Напьешься вволю первоклассного вина, заснешь — а во сне увидишь вдруг родную деревню… От одного этого зачахнуть можно. Не тот я, видно, человек. Не подхожу для жизни в таком чудесном месте».

— Ах, сил нет, тоска заела, — воскликнул Урасима в отчаянии. — Сам не понимаю, что со мной такое, да только мочи моей больше нет… Эй, Черепаха, выругалась бы ты, что ли? Давненько я от тебя ничего подобного не слыхивал. Ты все как-то больше молчишь последнее время.

Черепаха, не отвечая, усердно работала плавниками.

— Неужели ты сердишься? Неужели обиделась, что я покидаю Морской дворец, а тебе еще приходится мне в этом помогать?

Как же вы все-таки мнительны! За эту мнительность я и не люблю людей. Хочешь уходить — уходи. Разве вы забыли, что можете делать все, что вашей душе угодно?

Извини, мне просто показалось, что ты немного не в духе.

— Вовсе нет, скорее, это вы удручены чем-то. А я просто не люблю провожать, прощаться… Встречать всегда приятно, а вот провожать тяжело.

— Словом, «уйти непросто…»

— Вы еще шутите? Вряд ли вы найдете человека, который любил бы провожать. Тягостные вздохи, слезы, неизбежность скорой разлуки…

— Значит, и тебе грустно расставаться? растрогался Урасима. Я очень благодарен за все, что ты для меня сделала.

Черепаха, молча покачала панцирем, словно говоря: «Ну что ж ты, право», и поплыла быстрее.

А бедняжка Принцесса осталась одна-одинешенька, сокрушенно вздохнул Урасима. — Какую красивую раковину она мне подарила. Не знаешь, она съедобная?

Черепаха язвительно фыркнула:

— В Морском дворце вы успели стать гурманом. А раковина вряд ли съедобная. Я вижу такую впервые, но мне почему-то кажется, что в ней что-то есть.

Эти странные слова Черепахи, словно коварные речи змея-искусителя из эдемского сада, возбудили любопытство в душе Урасимы. Таково, очевидно, жизненное предназначение всех пресмыкающихся. Впрочем, нет, к нашей добропорядочной Черепахе это не относи гея. Она ведь и сама говорила когда-то Урасиме: «Я не змеи из эдемскою сада, а японская черепаха, посему прошу вашего милостливого внимания к своей ничтожной особе». И мы даже жалели ее, когда Урасима упорно отказывался ей верить. А если вспомнить, как тщательно она заботилась о нем вплоть до настоящего момента, то невозможно представить себе, что она могла вдруг уподобиться эдемскому змею и подло и коварно нашептать Урасиме слова, таящие в себе страшный, губительный соблазн. Чем больше размышляешь об этом, тем менее вероятным кажется такое коварство. Скорее всего, Черепаха просто была несдержанна на язык, но ни о каком злом умысле с ее стороны не может быть и речи. Во всяком случае, очень хочется верить, что дело обстояло именно так. Но послушаем, что творит Черепаха.

И все же мне почему-то кажется, что эту раковину лучше держать закрытой. Что, если в ней заключен страшный морской дух? Вы откроете ее, а оттуда выползет и раскинется перед вами заманчивый мираж, который лишит вас разума, и море выйдет из берегов и начнется великий потоп. Кто знает, что может случиться! Воздух Морского творца, выпущенный на суше, не принесет вам добра, эго уж точно. Черепаха говорила совершенно серьезно, и Урасима согласился с ней.

— Вероятно, ты права. Если благородный воздух Морского дворца, заключенный в этой раковине, придет в соприкосновение с грубым земным воздухом, может произойти страшный взрыв. Эту раковину надо бережно хранить, передавая из поколения в поколение как фамильную реликвию.

Тем временем они выплыли на поверхность. Ослепительно светило солнце. Скоро вдали показался знакомый берег. Урасима заранее предвкушал, как, запыхавшись, вбежит в родной дом, как ему навстречу поспешат родители, сестра, брат, слуги, и он станет рассказывать им о своей жизни в Морском дворце. Он объяснит им, что рисковать значит верить, что хорошие манеры не более чем бессмысленное фиглярство, что благопристойность лишь иное название для заурядности… «Поймите же, скажет он им, настоящая утонченность это высший предел святого примирения, да, это вовсе не простое примирение, и пет ничего страшного, когда тебя кто-то осуждает… Видите ли, гам нет никаких, абсолютно никаких запретов, лишь улыбки, улыбки… Поймите же, о гостях надо забывать…» Он выложит перед ними все вновь приобретенные знания, и речь его будет порою бессвязна и малопонятна… А если его прагматичный братец посмеет недоверчиво ухмыльнуться, он сунет ему под нос удивительный дар из Морского дворца, и тот замолкнет, пораженный… Воодушевленный этими мыслями, Урасима выскочил на берег и, забыв иже попрощаться с Черепахой, со всех ног бросился к дому, но…

Что это? Ни деревни знакомой…

Что это? Ни дома родного…

Лишь пустынное поле вокруг,

Лишь безлюдное дикое поле,

Ни тропы, ни жилья, только ветер,

Ветер стонет уныло в соснах…

Да, все было совершенно так, как говорится в этой песне. И мне кажется, не стоит возлагать на бедную Черепаху ответственность за то, что Урасима, побродив бесцельно по берегу, в конце концов, отчаявшись, решил открыть раковину, подаренную ему Морской Принцессой. Слабость человека — в неумении устоять перед соблазном, его всегда охватывает неодолимое желание нарушить запрет. На этом строится не только легенда об Урасиме. Это же свойство человеческой натуры анализируется в одном из древнегреческих мифов, в котором идет речь о сосуде Пандоры. Разница в том, что в древнегреческом мифе месть богов сознательна и целенаправленна. «Не открывай» — эти слова были произнесены с одной-единственной целью: возбудить любопытство Пандоры. Сосуд велено было держать закрытым именно для того, чтобы его непременно открыли. А наша Черепаха посоветовала Урасиме не открывать раковины исключительно из добрых побуждений. Мне кажется, что все было именно так. Вспомните хотя бы, как она говорила об этом — вскользь, словно невзначай, не придавая своим словам никакого особенного значения. К тому же Черепаха была довольно простодушна.

Словом, я уверен, что не ее следует винить в происшедшем. Есть здесь и еще одна маленькая загвоздка. Всем хорошо известно, что, когда Урасима открыл раковину (или шкатулку), оттуда вырвался столб белого дыма, и юноша тотчас превратился в дряхлого трехсотлетнего старца. Все предания об Урасиме обычно заканчиваются словами типа: «Ах, не надо, не надо было открывать шкатулку», «Вот ведь как нехорошо получилось», «Да, как ни жаль его было…» Мне же такой конец кажется совершенно необоснованным. Ведь тогда получается, что прощальный дар Морской Принцессы, подобно сосуду Пандоры, наполненному духами бедствий, был орудием мести или наказания. Выходит, что Принцесса подарила Урасиме эту раковину (а, если вы помните, она подарила ее молча, с улыбкой всепрощения), затаив в сердце обиду, не простив ему ни малейшего проступка, с мыслью сурово наказать его.

Только пессимист может вообразить, что Принцесса способна была сыграть с ним такую шутку, причем сыграть не злонамеренно, а просто по недомыслию. Бывает, конечно, что так называемые благородные люди, сами того не замечая, заставляют окружающих тяжко страдать, но это другое дело. Остается неясным, как существо, исполненное истинного благородства, могло преподнести столь сомнительный подарок? Возьмем сосуд Пандоры — в нем были заключены мириады всевозможных несчастий: смертельные болезни, страх, злоба, горести, сомнения, ревность, гнев, ненависть, испепеляющие страсти, раскаяние, низость, алчность, лживость, леность, грубость…

Как только Пандора сняла с сосуда крышку, духи бедствий, словно рой крылатых муравьев, вылетели наружу и заполнили всю землю, не оставив и пяди свободного пространства. Однако когда испуганная Пандора опустила голову и заглянула в опустевший сосуд, то на самом дне она заметила драгоценный камешек, сверкавший, словно маленькая звездочка. Говорят, что на этом камне было написано одно слово — «надежда». И этот камень вернул румянец мертвенно-бледным щекам Пандоры. Ибо с тех пор, какой бы злобный дух бедствия ни угрожал человеку, именно в «надежде» черпал он мужество, позволявшее ему противостоять несчастьям. Подарок же Принцессы не оставлял пути к отступлению. Просто дым. И нежданно-негаданно — перед вами трехсотлетний старец. Даже если вдруг на миг представить себе, что в раковине осталась еще маленькая звездочка «надежды», исправить положение было уже нельзя. Урасима стал дряхлым трехсотлетним стариком, а дарить надежду трехсотлетнему старцу — не похоже ли это на злую насмешку? В общем, никакой, даже самой маленькой лазейки. Единственное, что могло бы скрасить положение, — «святое примирение». Но ведь Урасиме было уже триста лет, а когда человеку триста, он уже и так достаточно примирен с жизнью, так что надобность в таком сомнительном даре отпадает. Все тщетно, и ничего не поправишь. Приходится признать, что получил он довольно-таки неприятный по трок. Ничего не поделаешь, остается только опустить в отчаянии руки, либо cогласиться с мнением некоторых иностранцев, считающих, что японские сказки куда более жестки, чем древнегреческие мифы. А досадно, что ни говори. Кроме того, вряд ли стоит дискредитировать Морской дворец, место более чем достойное. Все это, вместе взятое. заставляет искать некий высший смысл в чудесном даре Принцессы. Даже если исходить из того, что несколько дней, проведенные в Морском дворце, соответствуют нескольким сотням лет на земле, остается неясным, зачем надо было дарить эти годы Урасиме столь замысловатым образом. Вот если бы Урасима превратился в седовласого старца сразу же после того, как вышел на сушу, тогда другое дело. Или если бы любовь Принцессы обладала силой сохранить ему вечную молодость…

Но тогда зачем надо было вручать ему эту странную вещь, которую к тому же нельзя открывать? Не проще ли было забросить ее в один из укромных уголков Морского дворца? Или вы полагаете, что она хотела этим сказать: все свое забирай с собой, чтобы и духу твоего здесь не было? Но не кажется ли вам, что это напоминает самую вульгарную семейную сцену? Могу поручиться, что такого у Принцессы и в мыслях не было. Что же тогда? Не знаю. Я размышлял над этим вопросом очень долю, и лишь совсем недавно мне стало казаться, что я начинаю проникать в истину.

Дело в том, что наши рассуждения основаны на одном ошибочном представлении. Мы считаем бесспорным фактом, что триста лет для Урасимы были большим несчастьем. А между тем даже на картинках, изображающих ею в облике трехсотое! него старца, вовсе не написано: «Ах, как печальна моя доля, ах, как она горька».

И стал он седовласым старцем, вот, что там обычно написано, и ничего более. А всякие там «жалко», «горько», «ах, зачем он это сделал», не более чем домыслы, причем домыслы, отражающие заурядность нашего мышления. Для Урасимы внезапное превращение в дряхлого старца вовсе не было несчастьем, наоборот.

Да, да, на дне раковины все-таки сияла звездочка «надежды», и он был спасен. Пусть моя догадка и отдает излишней сентиментальностью, пригодной разве что для школьниц, и кажется вам немного экстравагантной, но я уверен, что так оно и было, именно дым, вырвавшийся из раковины, спас Урасиму, а оставалось что-нибудь на дне раковины или нет, эго к делу не относится. Не зря ведь говорят:

«Время лечит любые раны».

Или еще:

«Спасение человека — в забвении».

Вот и получается, что дар Принцессы вполне соответствовал гостеприимству Морского дворца. А разве воспоминания не становятся прекраснее но мере удаления в прошлое? И разве не по собственной воле Урасима открыл раковину? Он ведь получил разрешение делать все, что его душе угодно. И если бы ему не стало тоскливо на земле, может быть, он и не открыл бы раковины. А ему ничего не оставалось, как искать утешения в ней, вот он и открыл раковину, а открыв — получил свои триста лет и забвение. А как иначе вы можете все это объяснить? И заметьте, все японские сказки таят в себе подобную горечь.

Говорят, что, став стариком, Урасима прожил еще десять лет и был вполне счастлив.

Гора Кати-кати

Должен вам сказать, что заяц в сказке о горе Кати-кати — вовсе никакой не заяц, а молодая зайчиха, в которую влюблен пожилой и некрасивы и барсук. Как пи печально, но эго факт, и у меня нет никаких сомнений в том, что именно так все и было.

Вы, конечно, знаете, что история эта произошла в провинции Коэю, на берегy озера KaBaiyrn, одною из пяти озер Фудзи, в том месте, где сейчас пристань.

Жители Коэю издавна славятся своей жестокостью. Может быть, именно потому так жестока и эта сказка. В ней ужасно все, начиная с супа из мяса старухи, трудно вообразить что-нибудь чудовищнее, не правда ли? Не знаю, как вы, но я не вижу здесь ничего забавного или oстроумногo. Проделки барсука вызывают по меньшей мере неприязнь. Я уже не говорю о подробнейшем описании разбросанных под полом костей несчастной старухи — здесь жестокость переходит все пределы. Мне кажется, что детям читать эту сказку не следует. Да, как это ни прискорбно, иного выхода я не вижу. Правда, в последнее время появляются книги с картинками, где эта сказка умело переработана: она кончается тем, что барсук всего лишь ударяет старуху, а потом убегает. Что ж, это, конечно, неплохо, и в таком виде ее вполне можно было бы читать детям, если бы не одно обстоятельство: теперь страшное наказание, которому подвергается барсук, оказывается несоразмерным его невинной шалости. Тут ведь идет речь даже не о кровной мести, к тому же в случаях кровной мести, как правило, достаточно одного карающего удара меча. А нам приходится быть свидетелями мучительных пыток, имеющих целью постепенное умерщвление беспомощной жертвы, которую после всех истязаний сажают в глиняную лодку и топят в озере. Словом, месть осуществляется самыми подлыми средствами, несовместимыми к Тохму же с представлениями о самурайской чести. Конечно, если исходить из первоначального варианта сказки, в котором барсуку приписывается такое неслыханное злодеяние, как приготовление супа из старухиного мяса, подобная жестокость по отношению к нему представляется в какой-то степени оправданной: он совершает зло и получает по заслугам.

Однако если иметь в виду второй вариант, в который, дабы избежать дурного влияния на детские души и предотвратить запрещение сказки цензурой, внесены соответствующие изменения (то есть барсук уже не варит суп из старухи, а всего лишь ударяет ее и убегает), издевательства и мучения, которым его подвергает заяц, и которые заканчиваются ужасной смертью в озере, кажутся более чем несправедливыми. При этом не следует забывать еще об одном, весьма существенном, на мой взгляд, обстоятельстве, что барсук этот ни за что ни про что был пойман стариком в горах, и ему грозила ужасная участь — быть сваренным заживо, потому-то, корчась в смертных муках, он просто вынужден был использовать свой единственный шанс — обмануть старуху и таким образом вырваться из лап верной смерти. Разумеется, приготовление супа из старухиного мяса — это уж слишком, однако, если верить современным книжкам с картинками, представляющим дело так, что, убегая, барсук всего лишь немного поцарапал старуху, то в его поведении нет ничего неестественного — пытаясь избавиться от грозившей ему гибели, он совершенно потерял голову от страха и в отчаянной борьбе за собственную жизнь невольно поранил старуху. Разве это такое уж страшное преступление? Моя пятилетняя дочь, не только очень похожая на меня внешне, но, к несчастью, унаследовавшая от меня и некоторые черты характера, иногда ведет себя довольно странно. Когда в бомбоубежище я прочел ей сказку о горе Кати-кати, она вдруг всхлипнула:

— Жалко, ах, как жалко этого барсука!

Правда, ничего особенно удивительного в том, что из ее уст вырвалось слово «жалко», не было — она совсем недавно выучила его, произносила очень часто и, как правило, невпопад, явно рассчитывая при этом, что ее похвалит мать. А может быть, девочка вспомнила барсуков, которых видела недавно в зоопарке, куда ее водил отец: они расхаживали, смешно переваливаясь, по клетке и показались ей зверушками милыми и безобидными — не исключено, что свою симпатию к ним она перенесла на барсука из сказки о горе Кати-кати. Так или иначе, не следует придавать слишком большое значение словам моей маленькой заступницы. Разумом она еще мало что понимает, сострадание пробуждается в ее душе бессознательно и не имеет определенного объекта, а потому вряд ли заслуживает серьезного внимания. Тем не менее случайно вырвавшиеся у дочки слова навели меня на одну интересную мысль. Слово «жалко» — возможно, произнесенное девочкой только потому, что она усвоила его совсем недавно, — невольно привлекло внимание ее отца и направило его мысли по следующему руслу: «В самом деле, — думал он, — маленького ребенка еще можно обмануть и отвлечь от мысли о чрезмерной жестокости зайца, но что делать с детьми постарше, с теми, кто знаком с правилами самурайской чести и знает, что такое справедливость? Ведь им наказание, которому был подвергнут барсук, наверняка покажется незаслуженным. Что же мы ответим им?»

Дети, посещающие государственные школы, безусловно, останутся в полном недоумении, когда, изучая подписи под картинками, обнаружат, что всего за несколько ничтожных царапин, нанесенных старухе, барсука подвергай зверской расправе: сначала ему сожгли спину, потом обожженные места смазали горчицей и в довершение всего посадили в глиняную лодку и утопили. Заслужил ли он столь мучительную смерть? Более того, даже если исходить из того, что барсук сварил-таки суп из старухи, разве не честнее было бы и в этом случае открыто скрестить с ним мечи? Вряд ли можно считать оправданием физическую слабость зайца. Кровная месть должна осуществляться честно и справедливо. Боги всегда принимают сторону правых. «Да покарает тебя Небо» — вот слова, которыми мстителю следовало бы предварять честный и равный бой. Если же силы неравны, то жаждущий отмщения должен удалиться на гору Лу-шань и там, претерпевая нищету и лишения, совершенствоваться в искусстве фехтования. Все прославленные храбрецы Японии спокон веку так и поступали. Ни в одном литературном произведении кровная месть не сочеталась с хитростью и коварством. Нигде мститель не замучивал свою жертву до смерти, это и представить себе невозможно. И только в сказке о горе Кати-кати кровная месть изображается как нечто крайне непристойное. Кроме того, и ребенок, и взрослый непременно придут к выводу, что заяц ведет себя недостойно, не по-мужски, — словом, на всех, кому дорога справедливость, эта сказка должна произвести весьма неприятное впечатление.

Но не торопитесь. Я долго размышлял над этим вопросом. И понял, почему заяц не мог вести себя как настоящий мужчина. Да просто потому, что он не был мужчиной. Да, да, не был, в этом я совершенно уверен. Это был никакой не заяц, а шестнадцатилетняя зайчиха. Она еще не обзавелась возлюбленным, но была очень хороша собой. А прекрасным девственницам нет равных в жестокости.

В древнегреческих мифах часто фигурируют красавицы-богини. Среди них, если не считать Афродиты, самой обворожительной слывет Артемида. Артемида — богиня Луны, во лбу у нее сияет голубоватый полумесяц, она ловка и своенравна, словно бог Аполлон в женском обличье. Все дикие звери земли подчиняются ей. При этом она не обладает особой грубостью и силой. Напротив, она хрупка и изящна, с маленькими нежными руками и ногами и на диво прелестным лицом. Она лишена лишь женственности Афродиты, как лишена и округлых форм прекрасной богини любви. Так вот, всем известно, что эта прелестная богиня с поистине чудовищной беспощадностью и абсолютным хладнокровием расправляется со всяким, кто ей не угоден. Рассказывают, что одного прекрасного юношу она превратила в оленя только за то, что он случайно подглядел, как она купается. Да, такой пустяк привел богиню в неистовую ярость. А уж если бы кто-нибудь посмел дотронуться до ее руки… Страшно представить себе, чем это могло бы кончиться. Мужчина, имеющий несчастье влюбиться в подобную женщину, обречен на постоянные насмешки и оскорбления. Но, как это ни странно, мужчины, причем, как правило, не очень умные и слабые, нередко влюбляются именно в таких женщин. И судьба их предрешена.

Если мои рассуждения все же не кажутся вам убедительными, советую обратить свой взор на несчастного барсука. Бедняга давно уже был тайно влюблен в девушку-зайчиху, которая как раз и принадлежала к женщинам типа Артемиды. Именно это обстоятельство и предрешило печальную участь барсука; неважно, варил он суп из старухи или только слегка поцарапал ее, — расправа с ним в любом случае была бы жестокой и не по-мужски коварной. К тому же барсук принадлежал к тому типу мужчин, которые чаще всего становятся жертвами женщин типа Артемиды. Это был вполне заурядный барсук, нахальный, глупый, неотесанный и жадный. Впрочем, обо всем этом свидетельствует сам ход ужасных событий.

Старик поймал Барсука и решил сварить из него суп. Барсук же, сгорая от желания еще хоть раз увидеть предмет своей любви, напряг все силы, вырвался и убежал в горы. Он шел по горной тропке, озабоченно бормоча что-то себе под нос и разыскивая Зайчиху. Наконец он нашел ее.

— Радуйся, сегодня мне удалось избежать верной смерти. Улучив минутку, когда старик куда-то ушел, я ударил старуху, да и был таков. Видно, судьба благосклонна ко мне, — торжественно сообщил он Зайчихе и, брызгая слюной, принялся подробно рассказывать о своих злоключениях.

Брезгливо отодвинувшись, Зайчиха слушала его, время от времени недоверчиво хмыкая.

— А чему мне, собственно, радоваться? Очередной твоей пакости? Да не плюйся ты так! Кстати, старик со старухой — мои друзья, ты что, не знал об этом?

— Друзья? — растерялся Барсук. — Нет, не знал. Извини. Если бы я знал, согласился бы на что угодно, даже на то, чтобы из меня суп сварили, — сокрушался он.

— Поздно об этом говорить. Неужели ты действительно не знал, что я частенько захожу в сад к старикам и они угощают меня вкусными бобами? Ведь наверняка ты знал об этом, и подло врешь мне. Теперь ты мой враг! — безжалостно заявила она.

К тому времени в голове у Зайчихи уже созрело решение расправиться со своим незадачливым возлюбленным. Гнев девственниц страшен. В особенную же ярость приводят их безобразные и неуклюжие существа.

— Ну, прости меня, пожалуйста. Я, правда, ничего не знал. Я не обманываю. Поверь мне, ну поверь, — льстиво скулил Барсук, вытягивая шею и покорно склоняя перед Зайчихой голову. Вдруг он заметил, что рядом валяется упавший с дерева орех, подобрал его, съел и зашарил вокруг глазами в поисках другого, не переставая при этом бормотать:

— Я не могу, когда ты так сердишься, мне жизнь не мила.

— Что ты несешь? Ведь только и думаешь о том, как бы набить свой желудок, а туда же! — в высшей степени презрительно сказала Зайчиха и отвернулась от Барсука. — Мало того, что ты бабник, так еще жрешь все время какую-то мерзость.

— Не суди меня так строго. Я просто проголодался.

По-прежнему шаря глазами вокруг, он продолжал:

— Ах, если бы только ты могла понять, что у меня сейчас на душе!

— Послушай, я ведь говорила тебе, чтобы ты ко мне не приближался, ты что, не понимаешь? Ты мне противен, слышишь? Противен! Дальше, еще дальше отойди! Ты ел ящерицу? Не лги, я сама видела! И свой кал ел! Фу, гадость какая!

— Ну что ты… — Барсук покорно улыбался. Он не находил слов для своего оправдания, а только, скривив рот, все повторял беспомощно:

— Ну что ты, в самом деле…

— И нечего притворяться порядочным. От тебя несет так, что сил нет!

Да, уже в этот миг Барсук был приговорен к смерти. В следующее мгновение Зайчиху вдруг осенила новая идея, глаза ее засверкали, казалось, она с трудом удерживается от смеха. Снова повернувшись к Барсуку, она сказала:

— Так и быть, на этот раз я тебя прощаю. Но имей в виду, это последний раз. Ах, я же сказала, не приближайся! Не думай, что я переменила свое мнение о тебе и ты стал мне больше нравиться. Слюни-то хоть вытри! Весь подбородок мокрый, смотреть противно. Так вот, успокойся и слушай меня внимательно. На этот раз я тебя прощаю, но с одним условием. Старик наш, верно, сейчас в полной растерянности, и ему не до того, чтобы идти в горы за хворостом. Вот мы и пойдем вместо него.

— Вместе? И ты тоже пойдешь? — маленькие, мутные глазки Барсука радостно вспыхнули.

— А что?

— Нет, я просто подумал, вдруг тебе не захочется… Давай прямо сейчас и отправимся! — он даже охрип от радости.

— Нет, мы пойдем завтра, ясно? С утра пораньше. Сегодня ты устал, да и проголодался, должно быть. — Что-то подозрительно ласкова была[91]она с Барсуком.

— Какая ты добрая! Я пока приготовлю побольше еды, чтобы взять с собой в дорогу. Ты увидишь, как я завтра буду работать, ну просто не покладая рук, соберу хвороста десять каммэ* и отнесу старику. Тогда ты меня простишь, да? И заживем мы с тобой душа в душу!

— Не нуди! Все своим чередом. Может быть, я и заживу с тобой душа в душу, кто знает.

— Хе-хе, — Барсук вдруг противно захихикал. — Ах, этот отвратительный рот, я его заставлю поработать. Ты знаешь, я… — прервавшись, он быстро поймал и заглотил подползшего к нему паука, затем продолжал:

— Я так рад, так рад, даже плакать хочется. Видишь на моих глазах скупые мужские слезы? — он зашмыгал носом и притворно захныкал.

Летом но утрам обычно бывает прохладно. Гладь озера Кавагути, подернутая утренним туманом, неясно белеет внизу. На вершине горы Барсук и Зайчиха, промокшие от росы, усердно собирают хворост.

Барсук старался так, что, казалось, обезумел от усердия, и смотреть на него, откровенно говоря, было не очень приятно. Преувеличенно натужно ухая, он невпопад размахивал серпом, из горла его вырывались утробные звуки, словом, он из кожи вон лез, стараясь показать Зайчихе, какой он трудолюбивый. Поломавшись таким образом некоторое время, он окончательно выбился из сил и устало отбросил серп.

— Эй, взгляни-ка. Посмотри, какие я натер мозоли! Руки просто горят. И горло пересохло. Да и в животе пустовато. Но поработал-то я на славу. Этого ты не станешь отрицать. Может, мы теперь передохнем немного? Перекусим, а? Уф, устал! — Барсук деланно засмеялся, стараясь скрыть смущение, и раскрыл огромную коробку с едой. Довольный, сунул нос в эту огромную, словно цистерна, коробку и, громко чавкая и удовлетворенно урча, принялся пожирать ее содержимое. Зайчиха, онемев от изумления, перестала собирать хворост и на секунду заглянула в коробку. «А-а», — простонала она, отпрянув, и закрыла глаза обеими лапами. Не знаю, что уж такое было в этой коробке, ясно одно — ничего хорошего там не было. Но, как это ни странно, сегодня Зайчиха в силу, очевидно, каких-то тайных своих соображений сносила все выходки Барсука молча, вот и сейчас она не попрекнула его ни словом, только уголки ее рта кривились хитроватой усмешкой. Не обращая внимания на поглощенного едой Барсука и делая вид, что ничего не замечает, она старательно собирала хворост.

Видя такое необычайно благожелательное к себе отношение, Барсук почувствовал себя на верху блаженства. «Неужели эта дурочка, — думал он, — увидев, как я усердно собираю хворост, решила наконец сменить гнев на милость? Впрочем, что тут удивительного? Какая женщина устоит перед моей мужественностью? Ах, ну и наелся же я, даже в сон клонит. Соснуть, что ли, немного?» Тут Барсука совершенно развезло, и он повел себя в высшей степени бесцеремонно — завалился на бок и громко захрапел. Даже сны ему, очевидно, снились дурацкие, потому что и во сне он продолжал нести какой-то вздор: «А зелье-то приворотное никуда не годится, не действует, да…» Когда он наконец проснулся, солнце стояло высоко.

— Ну как, выспался? — Зайчиха была по-прежнему ласкова. — Я уже связала свой хворост, заканчивай-ка побыстрее со своим и пойдем вниз к старику.

— Что ж, я готов… — промямлил Барсук, зевая и почесываясь. — Только, видишь ли, я что-то снова проголодался. Наверное, поэтому и проснулся. Ты себе не представляешь, какой я чувствительный, — серьезно сказал он. — Так что, если ты, конечно, ничего не имеешь против, я больше собирать хворост не буду, мы свяжем тот, что есть, и отправимся вниз. Еды совсем не осталось, поэтому, как только мы покончим с этой работой, мне придется тут же идти на охоту.

Взвалив на спину вязанки с хворостом, они двинулись в обратный путь.

— Иди-ка ты лучше вперед. Тут змеи водятся, а я их боюсь.

— Змеи? Что ты, разве можно бояться змей? Как только заметишь змею, скажи мне, я тут же ее… — Барсук чуть не сказал «съем», но вовремя остановился. — Я тут же ее убью. Иди со мной и ничего не ройся.

— Что и говорить, без мужчины в таких случаях не обойдешься.

— Ах, что ты, мне даже неловко, — стал жеманиться Барсук и решил перейти в наступление. — А ты сегодня очень мила со мной. Меня это даже немножко пугает. Может, ты нарочно хочешь заманить меня к старику, чтобы он из меня суп сварил? Ха-ха-ха. Пожалела, видно, старичка.

— Если ты так обо мне думаешь, можешь оставаться здесь, я одна пойду.

— Вот уж нет. Пойдем вместе. Думаешь, я испугался? Да я ничего в мире не боюсь, не то что змей. С дедом этим, конечно, трудновато. Я уж не говорю о том, что сама мысль варить суп из барсучьего мяса… Это выше моего понимания. По-моему, это просто вульгарно, я бы сказал даже, что у старика дурные наклонности. Знаешь, пожалуй, я донесу хворост до дерева эноки, которое растет всего в нескольких шагах от сада старика, а оттуда ты уж как-нибудь дотащишь его сама, ладно? Я думаю, что так будет лучше всего. А то старик всегда на меня плохо действует, от одного его вида сразу настроение портится. Ой, а это что такое? Какой-то странный треск, слышишь? Что бы это могло значить? Слышишь, что-то потрескивает: «кати-кати-кати…»?

— Почему, собственно, ты считаешь это странным? Ведь эта гора так и называется — гора Кати-кати.

— Гора Кати-кати? Эта гора называется Кати-кати?

— Да. Можно подумать, что ты об этом не знал.

— Конечно, не знал. Впервые слышу, что эта гора носит имя Кати-кати. Да и имя какое-то странное. А ты не врешь?

— Ну что ты! Сам подумай, ведь у всех гор есть имена. К примеру — гора Фудзи, или, скажем, гора Нагао, или Омуро, — у каждой горы свое имя. А эта гора называется Кати-кати. Слышишь, как потрескивает: «кати-кати»?

— Слышать-то я слышу, только вот что удивительно: до сих пор я ни разу не слышал здесь никаких потрескиваний. А ведь я здесь родился и живу уже тридцать с лишним лет. Но такого треска…

— Так тебе уже больше тридцати? А не ты ли меня недавно уверял, что тебе семнадцать? Ну не мерзавец ли ты после этого? То-то я подумала тогда — лицо все в морщинах, кособокий, а говорит, что ему семнадцать. Но я и представить себе не могла, что ты посмел обмануть меня на целых двадцать лет. Значит, тебе уже около сорока? Многовато, ничего не скажешь.

— Нет-нет, мне только семнадцать, семнадцать. Да, да, семнадцать. А то, что я хожу скрючившись, это к возрасту никакого отношения не имеет. Когда живот подведет, волей-неволей скрючишься. А тридцать с лишним лет это не мне, а моему старшему брату. У брата такая присказка была: «в мои тридцать с лишним лет», и я тоже стал так говорить. Я просто от него перенял эти слова, понимаешь, ну вроде как бы заразился. Поэтому и сейчас так сказал, понимаете? — от смущения он стал вдруг говорить ей «вы».

— Ах, вот оно что, — холодно протянула Зайчиха. — А я и не знала, что у тебя есть брат, впервые об этом слышу. Если мне не изменяет память, ты как-то жаловался, что тебе очень тоскливо жить одному, что у тебя никого нет, ни родителей, ни братьев, ни сестер. Помнишь, ты меня еще спрашивал, понимаю ли я, как плохо, когда у человека никого нет? Так чему же мне верить?

— Да, ты права, — Барсук не знал, как ему выпутаться из этой ситуации. — Сложная это штука — жизнь. Все как-то нескладно выходит. Есть братья, нет братьев…

— По-моему, ты заговариваешься, — возмутилась Зайчиха. — Не морочь мне голову.

— Видишь ли, откровенно говоря, один брат у меня есть. Я не очень люблю о нем говорить, он, понимаешь ли, пьяница. Я его, знаешь ли, стыжусь, мне всегда как-то немного совестно. Вот уже тридцать с лишним лет… Ах нет, это брату, брату тридцать с лишним лет, и все эти тридцать лет от него никакого толку, одни неприятности.

— Что-то странное ты говоришь. Тебе всего семнадцать, а неприятности от него ты, выходит, терпишь уже тридцать лет. Как это может быть?

Барсук сделал вид, что не расслышал.

— Да, много в жизни непонятного, о чем словами не скажешь. Думаешь, например, что такого не бывает… Ой! Что это, горелым как запахло? Ты ничего не чувствуешь?

— Нет.

— Нет? — Барсук всегда ел вонючую пищу, поэтому не очень-то доверял собственному обонянию. Он покрутил головой. — Показалось, что ли? Послушай-ка, вроде горит где? Слышишь? Пати-пати, бо-бо…

— Так и должно быть. Ведь эта гора называется — Пати-пати-бо-бо.

— Врешь ты все. Только что говорила, что гора называется Кати-кати.

— Ну и что? У одной и той же горы отроги могут называться по-разному. Например, на полпути к вершине Фудзи есть Малая Фудзи, горы Нагао и Омуро — отроги все той же Фудзи, разве не так? Ты что, не знал об этом?

— Не знал. Вот оно как! Значит, эта гора называется Пати-пати-бо-бо? Я за свои тридцать… то есть не за свои, а, судя по рассказам тридцатилетнего брата, я всегда считал, что это место называется просто Северным склоном. Ах, что это так жарко стало? Уж не землетрясение ли начинается? Какой-то нехороший сегодня день. Да… Но почему так жарко? Ай! Ужасно жжет. Уй-ююй, спасите, помогите, хворост горит! Ой-ёёй, спасите!

На следующий день Барсук лежал в своей норе и стонал:

— Ох, плохи мои дела. Чуть было не сгорел. Какой же я разнесчастный, стоит только повести себя мужественно, как женщины пугаются и начинают избегать меня. Наверное, и впрямь в нынешние времена не в чести благородная внешность. А может, женщины считают меня женоненавистником, а? Но не святой же я в самом деле! И женщин люблю. А они решили, видно, что я сухарь-идеалист, и не обращают на меня никакого внимания. От этого иногда хочется завыть не своим голосом и бежать, словно обезумев, куда глаза глядят. Я люблю женщин. Ах, больно! Ой, как больно! Какая страшная вещь — ожоги! Болит так, что сил нет терпеть. Только я обрадовался, что не стал супом, как угораздило попасть на эту гору, как бишь ее? Бо-бо, что ли? Ну и гора эта Бо-бо! Хворост ка-ак вспыхнул: «бо-бо» — ужас, да и только. За все свои тридцать с лишним лет… — тут он воровато оглянулся. — А что, собственно, такого? Ну да, мне в этом году тридцать семь исполнится, ну и что? Ха-ха! Что здесь особенного? Сначала тридцать, потом сорок. Ничего удивительного! Так уж заведено, и никто не волен… Ох, больно-то как! Так вот что я хочу сказать: за все тридцать семь лет, которые я прожил на северном склоне нашей горы, я ни разу не попадал в подобную переделку. «Кати-кати», «Бо-бо» — в высшей степени странные имена. Да, чудно все это как-то, чудно, — размышлял он, задумчиво почесывая себе голову.

И тут у входа в нору раздался голос бродячего торговца:

— Бальзам! Кому бальзам, чудо-бальзам! Ожоги лечит, раны заживляет, отбеливает кожу…

Барсук даже ахнул от изумления. Разумеется, его поразили не столько лечебные свойства бальзама, сколько обещание, что он отбеливает кожу.

— Эй, разносчик!

— Кто это меня зовет?

— Я здесь, здесь, в норе. Так ты говоришь, кожу отбеливает?

— Осмелюсь доложить, отбеливает. Всего за один день…

— Хо-хо! — восхищенный Барсук выполз из норы. — А, это ты…

— Заяц, к вашим услугам. Я торговец лекарствами, вот уже тридцать лет хожу здесь по округе.

— A-а, Барсук вздохнул и печально склонил голову набок. — Есть одна Зайчиха, очень похожа на тебя. Говоришь, уже тридцать лет? Впрочем, оставим это. Да и что здесь интересного? Тридцать или не тридцать, какая разница? Так вот всегда и получается… — бессвязно бормотал Барсук, стараясь сбить собеседника столку. — Кстати, видишь ли, какое дело, не уступишь ли мне хоть немного этого бальзама? Я ведь как раз очень, очень страдаю.

— Ой, да у вас все тело в ожогах! Где же это вас угораздило? Так и умереть недолго!

— Да нет, смерти я не боюсь, не обращай внимания на ожоги. Мне, знаешь ли, хотелось бы для отбеливания…

— О чем вы? Разве можно думать о таких пустяках, когда речь идет о жизни и смерти? Ах, на что у вас спина похожа, просто страшно смотреть! Как же это с вами приключилось?

— Да, знаешь ли… — Барсук скривил рот. — Попал на гору с каким-то странным названием, что-то вроде Пати-пати или Бо-бо, но в общем, что об этом говорить теперь… Очень уж я испугался.

Заяц невольно захихикал. Барсук не понял почему, но на всякий случай засмеялся тоже.

— Да-да, я не шучу, не думай. Кстати, имей в виду, что ходить туда не стоит. Сначала там идет гора Кати-кати, потом начинается Пати-пати-бо-бо. Вот это самое страшное место и есть. На гору Кати-кати тоже надо подниматься осторожно, а уж гора Бо-бо… Если попадешь туда, то и с тобой случится то же, что со мной. Ой, жжет-то как! Понял теперь? Советую и не приближаться к ней. Ты еще молод и должен прислушиваться к словам умудренного годами… впрочем, что это я? Какими годами? Ну, во всяком случае, не думай, что я шучу, отнюдь, я просто решил предостеречь тебя, как добрый старший товарищ. Я имею на это право, потому что все испытал на собственной шкуре. Ой, больно-то как!

— Я вам очень признателен и постараюсь быть осторожней. Ну а что вы решили насчет мази? В благодарность за любезный совет я готов отдать вам ее бесплатно. Давайте я намажу вам спину. Вам еще повезло, что я вовремя здесь появился, без моей мази вы бы уже распрощались с жизнью. Само провидение привело меня сюда. Да, видно, судьба.

— Судьба или не судьба, — тихо пробормотал Барсук, — а если мазь действительно бесплатная, то, пожалуй, намажь. Я, знаешь ли, в последние дни что-то не при деньгах. Понимаешь ли, женщины — на них страсть сколько уходит… Выдави-ка каплю мази мне на ладонь.

— Это еще зачем? — забеспокоился Заяц.

— Да просто так, посмотрю хоть, какого она цвета.

— Обычного цвета, такая же, как и другие. Вот видите? — он выдавил на барсучью лапу капельку мази.

Барсук поспешно стал натирать ею щеки, и Заяц, испугавшись разоблачения, схватил его за руку.

— Что вы, что вы! Эта мазь слишком сильна для лица! Разве можно, не делайте этого!

— Ладно уж, не буду, отпусти, — Барсук был в отчаянии. — Ну отпусти же, ты еще молод, тебе не понять… Знал бы ты, сколько мучений претерпел я за свои тридцать с лишним лет из-за слишком смутой кожи! Отпусти же меня. Дай я намажусь. Ты молод, и тебе не понять.

В конце концов Барсуку удалось вырваться и, оттолкнув Зайца, он с молниеносной быстротой втер мазь в кожу лица.

— У меня ведь довольно правильные черты, но все портит эта смугловатость. Вот и все. Ааай! Больно! Щиплет-то как! Сильная мазь, ничего не скажешь! Но так, наверное, и нужно, будь она слабее, не оказала бы никакого действия. Ой, ужасно щиплет. Но ничего, я потерплю. Ах черт, ну и мазь! Теперь эта девчонка у меня по-другому заговорит. Увидит мое прекрасное лицо и… Ой, больно! Она, поди, и не знает, что такое любовь. Пусть теперь умирает от любовного томления, а я буду делать вид, что меня это не касается. Ох, больно-то как! И впрямь хорошая мазь. Можешь теперь намазать меня всего — и спину и прочее. Умирать, так умирать. Мне бы только вот побелеть немного, ради этого и умереть не жалко. Мажь как следует, не стесняйся!

Довольно жалкое это было зрелище.

Но есть ли предел жестокости гордых красавиц? Должно быть, они сродни злым духам. Спокойно открыв банку, Зайчиха смазала ожоги Барсука горчицей и старательно втерла ее в кожу. Бедняга тут же скорчился от боли.

— Ох, ну и мазь. Действует как следует. Ох, ужас какой! Воды! Скорее воды! Где это я? В аду? Пощадите! Я не хочу в ад, не хочу! Ну да, не понравилось мне, что из меня собираются варить суп, вот я и одурачил старуху, только и всего. Я не виноват! Все свои тридцать с лишним лет я страдал из-за смуглой кожи. Женщины на меня и смотреть не желали. А сколько раз я попадал в дурацкое положение только потому, что у меня хороший аппетит? Никому, никому до меня нет дела! Один-одинешенек на всем белом свете. И черты лица у меня вроде бы правильные… — все слабее лепетал он, извиваясь от боли, и в конце концов потерял сознание.

Однако на этом несчастья Барсука не кончились. Даже у меня сжимается сердце от жалости, когда я описываю его злоключения. Во всей Японии не найдется, наверное, человека, который, подобно Барсуку, прожил бы вторую половину своей жизни столь неудачно. Стоило несчастному возрадоваться, что стать супом ему больше не грозит, как он ни за что ни про что попадает на ужасную гору Кати-кати, где получает страшные ожоги; чудом уцелев, он доползает до родной норы, и, казалось бы, ничто не должно помешать ему отлежаться там, но не тут-то было — его обожженную спину густо смазывают горчицей, и он теряет сознание от невыносимой боли. В довершение всего его подло заманивают в глиняную лодку, и он оказывается на дне озера Кавагути. Сплошные неудачи и никакого просвета. Можно, конечно, расценить все его несчастья как обычные неприятности, которые по вине женщин нередко выпадают на долю мужчин, но не слишком ли они бессмысленны? Главное, что ничего высокого и благородного в его страданиях не было.

Три дня Барсук провалялся в норе, и неясно было — теплится ли еще жизнь в его бездыханном теле. На четвертый же день он так проголодался, что взял палку, опираясь на нее, с трудом выполз наружу и, бормоча что-то себе под нос, отправился на поиски пищи. Фигура его была жалка необычайно. Впрочем, от природы он отличался отменным здоровьем, и, наверное, поэтому не прошло и десяти дней, как он оправился настолько, что почувствовал страшный голод. Недолго думая, он отправился к хижине Зайчихи, чего, собственно, делать не следовало.

— Вот наконец и я. Уфф… — застеснявшись, он глупо и противно захихикал.

— А, это ты, — Зайчиха не скрывала своего крайнего раздражения. «Что тебе еще от меня нужно?» — было написано на ее лице. Впрочем, нет, не так, это было бы еще ничего. Скорее, ее лицо выражало другое: «И чего явился, надоел ведь до смерти».

А, может быть, и того хуже: «Вот черт, опять его принесло, негодяй, мерзавец, чтоб ты сдох». Но, к сожалению, нежданные гости редко, крайне редко замечают выражение неприязни и враждебности на лице хозяина. Это весьма любопытное психологическое наблюдение, и я советую всем читателям отнестись к этому факту с должным вниманием. Опыт говорит о том, что когда вы выходите из дому с неохотой, заранее сожалея о потерянном вечере, то, как это ни странно, хозяева дома, куда вы направляетесь, обычно приходят в восторг от вашего появления. И, наоборот, если вы отправляетесь в гости, предвкушая предстоящее удовольствие, и повторяете про себя: «Ах, там так уютно, совсем как дома, даже лучше, единственное место, где можно как следует отдохнуть, ну до чего же приятно ходить туда», — так вот в этом случае хозяева, как правило, завидя вас, ужасаются, и необходимость угощать и развлекать вас представляется им тягостным, докучным бременем. Не знаю, насколько разумно считать чужой дом единственным местом, где можно как следует отдохнуть, это уже другой вопрос, но, по моим наблюдениям, мы чаще всего находимся в печальном заблуждении относительно желательности или нежелательности своего появления в том или ином месте.

Я иногда думаю, что вряд ли вообще стоит ходить с визитами даже к очень близким людям, если у тебя нет к ним никакого особенного дела. Читателей, которых мой совет застал врасплох, убедительно прошу еще раз вспомнить о Барсуке. Ведь он как раз сейчас и совершает ту ошибку, от которой я вас предостерегаю. Зайчиха, увидев его, даже в лице изменилась от негодования и недовольно проворчала: «А, это ты». Барсук же ничего не заметил. Более того, в ослеплении своем, несчастный готов был принять недовольный возглас Зайчихи за выражение удивления и даже радости, вызванной его неожиданным появлением, и растрогаться при мысли о простодушии Зайчихи, до сих пор не научившейся скрывать свои чувства. Утвердившись в своем заблуждении, он даже в нахмуренных бровках своей возлюбленной увидел явный признак душевных терзаний, причиной которым, по его мнению, послужил несчастный случай на горе Бо-бо.

— Да, да, благодарю тебя, — тут же начал раскланиваться Барсук, хотя никто и не думал выражать ему сочувствие. — Ничего особенного, не беспокойся. Все уже позади. Я, верно, в рубашке родился. Ничто меня не берет. Мне на эту гору Бо-бо взобраться, как говорится, что каппе рыгнуть. А кстати, мясо-то у капп, верно, вкусное, я тут как раз думал, как бы мне до них добраться. Да, все это, конечно, пустяки, но испугался я тогда здорово. Пламя-то видела? Так и полыхало, так и полыхало! Ты-то как? Ожогов вроде на тебе не видно, так что, судя по всему, тебе удалось выйти из этого пекла невредимой.

— Не совсем, — поджала губки Зайчиха. — Но ты-то хорош! Сам поскорее смылся, а меня бросил одну в огне. Я чуть не задохнулась в дыму, еле выбралась. Ну и разозлилась же я на тебя! Вот так и раскрывается суть человека. Теперь-то я точно знаю, чего ты стоишь.

— Ну прости, проспи меня, пожалуйста. Ты же видишь, как я обгорел. Не думал, что вообще живым выйду, у меня было такое чувство, словно боги от меня отказались. А о тебе я не забывал, зря ты говоришь, будто я только о себе заботился. Ты же сама видела, как у меня загорелась спина, я просто не успел прийти тебе на помощь, да и не смог бы, так меня сразу скрутило. Как ты не понимаешь? Неужели ты считаешь меня таким бессердечным? Думаешь, так обгореть — это пустяки, да? Еще эта мазь или бальзам, как, бишь, его? Ну и мазь! Хоть бы кожа побелела, а то как был смуглым, так и остался.

— Кожа побелела? О чем ты?

— Да, а что? Липкая такая, темная мазь. Действует и вправду так сильно, что хоть криком кричи. Пришел один малыш, ну, вроде тебя. Чудак такой, говорит: «Отдам мазь бесплатно». Я и думаю, почему бы мне не попробовать? Ну и дал себя намазать. Ох, что со мной было, ты просто и представить не можешь! И как это я не сообразил сразу, что раз бесплатно, то наверняка дело нечисто. Намазал он меня — и словно смерч в моей голове завертелся, боль, страшная боль пронзила все тело. Я — рраз! — грохнулся на землю! Больше ничего не помню.

— Хм, — презрительно хмыкнула Зайчиха. — Так тебе и надо. Не будешь жадничать. Получил, наконец, по заслугам. Как у тебя еще совести хватает рассказывать мне об этом? Пробовать на себе мазь только потому, что она бесплатная!

— Ну зачем ты так говоришь? — заскулил Барсук, продолжая, видимо, оставаться в полном неведении относительно истинных чувств Зайчихи. Разомлевший, он сидел рядом с предметом своей любви и, ни о чем не подозревая, поглядывал вокруг осоловелыми, словно у дохлой рыбы, глазами, тут же закусывая пойманными на лету мошками.

— И везет же мне, — говорил он. — В какие переделки ни попадаю, ничто меня не берет. Видно, я и впрямь в рубашке родился. И тебе вот удалось благополучно отделаться, и моих ожогов как не бывало — сидим рядышком и болтаем в свое удовольствие. Ну просто как во сне.

А у Зайчихи одно на уме — чтобы гость поскорее убрался восвояси. Надоел он ей до смерти. И, решив выставить его побыстрее, она придумала еще один дьявольский план.

— Кстати, ты не слышал? — сказала она Барсуку. — Говорят, в озере Кавагути водятся на диво вкусные караси.

— Не слыхал, а что? Думаешь, это правда?

Глазки его засверкали от вожделения:

— Помню, когда мне было три года, матушка поймала карася и дала мне. Вкусно — страсть! Но, знаешь, ведь я… Нельзя, конечно, сказать, что я такой уж неловкий, наоборот, но вот охотиться в воде я не умею, так что могу только представить себе, как это вкусно. Да, за свои тридцать… Ой! Ха-ха-ха, это надо же, чтобы так привязалось! Братец мой тоже ведь любит карасей.

— Ах, вот оно что, — Зайчиха сделала вид, будто ничего не заметила. — Сама-то я не хочу никаких карасей, но, если ты их любишь, так и быть, составлю тебе компанию.

— Ты правда со мной пойдешь ловить карасей? — Барсук ног под собой не чуял от радости. — Только я слышал, что эти караси — проворные бестии. Еще погонишься за ними, да и свалишься в воду. — Барсук, видно, вспомнил свои прошлые неудачи. — Но ты ведь знаешь, наверное, какой-нибудь хороший способ?

— Что тебе сказать? Во-первых, только дураки ловят сетью. Сейчас, говорят, очень много карасей возле острова Уга-сима. Лучше поехать туда. А грести-то ты умеешь, а?

— Еще бы. Что тут трудного? Это уж само собой, — хвастливо заявил Барсук.

— Значит, умеешь? — Зайчиха, конечно, знала, что это пустое бахвальство, но притворилась, будто верит ему. — Что ж, прекрасно. У меня есть лодка, но она мала и двоих не выдержит. Вообще-то это очень хорошая лодка, я смастерила ее из доски, но если в нее проникнет вода, мы можем пойти ко дну. Мне-то ничего, я боюсь за тебя. Давай-ка лучше смастерим еще одну лодку. Доски, как показывает опыт, не очень подходящий материал, сделаем-ка ее лучше из шины, так будет надежней.

— Простишь ли ты меня? Прости, пожалуйста. Видишь, я плачу. Что-то совсем слаб стал в последнее время. То и дело глаза на мокром месте, — сказал он и притворно захныкал. — Может, ты сама и смастеришь для меня лодочку покрепче? Очень тебя прошу. — Барсук явно решил отлынить от работы. — Как бы я был тебе благодарен! А пока ты будешь заниматься моей лодкой, я запасу еды в дорогу. Тебе не кажется, что из меня скоро выйдет отличный кулинар?

— Да уж… — Зайчиха снова сделала вид, что принимает его болтовню за чистую монету, и простодушно закивала головой. А Барсук подумал: «Как прекрасна жизнь!» — и самодовольно ухмыльнулся. А ведь как раз в этот миг его трагическая участь была окончательно решена. Если бы только этот глупец догадался, что Зайчиха, которая с такой легкостью принимала на веру все его выдумки, лелеяла в душе своей коварный, жестокий план! Но нет, он только блаженно ухмылялся, приговаривая: «Вот повезло-то!»

Итак, наша парочка вышла на берег озера Кавагути. Светлая водная гладь была спокойна и безмятежна. Зайчиха сразу же взялась за дело и принялась месить глину, намереваясь смастерить из нее хорошую, крепкую лодку. Барсук же, приговаривая: «Ах как мне неудобно, ты уж меня прости», — бродил но берегу в поисках пищи. К вечеру, когда подул ветерок, и на поверхность озера набежала легкая рябь, на воду была наконец спущена лодка из глины — глянцевитая, с металлическим блеском.

— Что ж, прекрасно, — проскрипел Барсук и поспешил загрузить в лодку коробку с едой величиной с добрую цистерну. — Ловкая ты девочка, не успел оглянуться, а у тебя уже и лодочка готова. Да какая славная. Ну и мастерица! — неуклюже подлизывался к Зайчихе Барсук, и мысли его невольно приняли более практическое направление. «Вот счастье-то, — думал он, — заполучить такую работницу себе в жены. Лучшей жизни и не придумаешь: жена работает, не покладая рук, я — развлекаюсь в свое удовольствие». Твердо решив держаться Зайчихи и, что бы ни случилось, не упускать ее из виду. Барсук вошел в лодку.

— Ты и гребешь, наверное, прекрасно. Я, например, нельзя сказать, чтоб не умел… Хм, да… Гребец-то я прекрасный, но нынче предпочел бы полюбоваться искусством моей милой женушки. — Барсук все больше наглел и стал забываться. — Я, знаешь ли, когда-то считался мастером гребли, был даже своего рода чемпионом, но сейчас, видишь ли, мне больше по душе прикорнуть вот здесь, на дне лодки и смотреть тихонечко вокруг. Если ты не возражаешь привяжи нос моей лодки к корме твоей. Пусть они плывут себе дружно, тесно прижавшись друг к другу. А коль тонуть, так вместе, — жеманно просюсюкал он, потом завалился на дно своей глиняной лодки и задремал.

Когда Барсук попросил связать обе лодки. Зайчиха встревожилась и испытующе посмотрела на него — неужели этот болван догадался? — но тут же успокоилась, увидев, что он спокойно лежит, ухмыляясь своим слюнявым похотливым ртом, и, кажется, уже видит сны. «Разбуди меня, если карась попадется. Ну и молодчина же эта девчонка. А мне-то уже тридцать семь, да…» — бормотал он во сне. Расхохотавшись, Зайчиха привязала лодку Барсука к своей и резво забила веслами по воде. Лодки отплыли от берега.

Сосновый бор на острове Угасима пламенел в лучах заходящего солнца. Автор не хочет демонстрировать перед читателем свою эрудицию, однако полагает своим долгом заметить, что, по некоторым имеющимся у него сведениям, именно этот бор изображен на коробке сигарет «Сикисима». Мне сообщил об этом человек, на которого вполне можно положиться, так что читатель имеет основания считать это достоверным фактом. Правда, в наши дни сигареты «Сикисима» стали большой редкостью, так что молодым читателям это название, скорее всего, ни о чем не говорит. Да, пожалуй, мое желание показать свою осведомленность в данном случае не очень уместно. Впрочем, подобные желания вообще редко приводят к чему-то хорошему, скорее, наоборот. В лучшем случае, прочитав эти слова, читатели, которым перевалило за четвертый десяток, с легким вздохом вспомнят эти сосны в связи с какой-нибудь гейшей и лениво зевнут.

Так вот, Зайчиха любовалась вечерним пейзажем.

— Ах, как красиво, — шептала она.

Это-то и представляется мне едва ли не самым удивительным. Не думаю, чтобы какой-нибудь отъявленный злодей мог похвастаться подобным присутствием духа, позволяющим ему восхищаться красотами природы за минуту до совершения тяжкого преступления. Однако эта шестнадцатилетняя девственница, прищурив глаза, невозмутимо созерцала вечерний остров. Вот уж действительно — от наивности до злодейства один шаг. Я настоятельно призываю к осторожности мужчин, которые, любуясь не знающей забот своенравной девственницей, восторгаются ее притворной беззащитностью, отвратительной манерностью и, брызгая слюной, толкуют о «чистоте юности». Эта пресловутая чистота юности почему-то всегда представляется мне чем-то вроде необузданной пляски дикарей, сумятицей неосознанных ощущений, ее кровожадность соседствует с умилением. Я бы сравнил ее с пеной в кружке пива и не знаю, есть ли в мире что-нибудь опаснее. Человека, у которого чувственные ощущения подавляют соображения этического порядка, мы называем обычно слабоумным или говорим, что в него вселился бес.

Позволю себе заметить, что в последние годы у нас в стране часто демонстрируются американские фильмы, где фигурируют самцы и самочки, блещущие этой «чистотой юности». Не умея управлять собственными чувствами, они суетливо фривольничают, вертятся, словно заводные. Я не хочу делать поспешных выводов, но мне кажется, что эта пресловутая «чистота юности» является таким же порождением Америки и американского образа жизни, как лыжи — порождением мерцающей снежной стихии. А ведь чаще всего за этой чистотой скрывается способность совершать самые грязные преступления. И что они — слабоумны или одержимы бесами? Впрочем, человек, в которого вселяется бес, как правило, и бывает слабоумным. Наша шестнадцатилетняя Зайчиха не выдерживает никакого сравнения с Артемидой — хрупкой, изящной, с прелестными руками и ногами. Да, куда ей до богини! Рядом с ней она просто жалка. К тому же, скорее всего, она действительно слабоумна. Но если это так, то винить некого.

— А-а-а… — послышалось откуда-то снизу. Это душераздирающе вопил наш дорогой Барсук, отнюдь не блещущий чистотой юности тридцатисемилетний мужчина.

— Ой, вода, остановись же, вода!

— Замолчи. Или ты не знал, что лодки из глины всегда идут ко дну?

— Откуда же мне знать? Ах, что-то я туго соображаю. Я перестаю видеть логику в твоих действиях. Это несправедливо! Ведь не мота же ты, не могла же ты меня… Ах, я просто отказываюсь понимать! Разве ты не моя женушка? Ой, тону! Что уж реально, то реально — я тону, и это ясно как божий день! Если ты решила пошутить, то пора бы и остановиться. А то твои действия можно истолковать, как грубое насилие. Ай, тону! Ой, что ты делаешь? Разве можно, ведь я специально собирал… Там ведь макароны из дождевых червей под соусом из экскрементов колонка! Неужели тебе не жалко? Хрр… Кажется, я захлебнулся. Послушай-ка, всякой шутке есть предел! Ой, ой! Не смей перерезать веревку! Мы же решили — если умирать, так вместе, ведь супруги остаются вместе и в следующем рождении. О, эти веревочные узы, неразрывно связавшие нас! Остановись, не делай этого! Обрезала-таки! Помогите! Я ведь плавать-то совсем не умею. В чем и признаюсь совершенно откровенно. Когда-то немного умел, но, когда тебе за тридцать, суставы теряют гибкость и трудно держаться на воде. В чем и признаюсь совершенно откровенно. Да, мне уже тридцать семь. Не спорю, между нами действительно большая разница в возрасте. Ну и что? Тем более. Старших надо беречь! Не забывай же о почтительности! Хрррр… Ах, ты ведь хорошая девочка, да, ты хорошая девочка и сейчас протянешь мне весло, вон то, которое у тебя в руке. А я за него ухвачусь и… Ой, что ты делаешь! Ты с ума сошла? Не бей меня веслом по голове! Ах, вот оно что, наконец-то до меня дошло. Все очень просто — ты решила меня убить. Как я этого сразу не понял! — так, за миг до смерти, Барсук разгадал наконец коварные намерения Зайчихи, но, увы, было уже слишком поздно.

Бум! — ударило по голове безжалостное весло. Барсук то погружался в воду, то всплывал, появляясь на сверкающей в лучах заходящего солнца озерной глади.

— Ой-ёёй! Я боюсь! Что я тебе такого сделал? Разве это преступление — любовь? — крикнул он и пошел ко дну. А Зайчиха аккуратно вытерла лобик и сказала:

— Ну и вспотела же я!

Может, это сказка, предостерегающая от дурного влияния любовных страстей? А может, назидательная повесть, мораль которой — «Держись подальше от красивых шестнадцатилетних девственниц»? Или учебник хороших манер, предписывающий: «Излишняя назойливость по отношению к предмету твоей привязанности кончается, как правило, плачевно, порой даже трагически. Дабы избежать напрасных мук, проявляй сдержанность».

Или это шуточная история, в которой содержится намек на то, что в повседневной жизни люди чаще всего руководствуются чисто чувственными соображениями — нравится или не нравится, а не соображениями этическими, связанными с понятиями добра и зла. Именно в соответствии с этими чувственными соображениями они осуждают и наказывают, поощряют и подчиняются.

Впрочем, не сосредоточиваясь на теоретической стороне дела, хочу теперь, когда Барсука уже нет в живых, задержать ваше внимание на одном обстоятельстве.

А именно: «Преступление ли — любить?»

Я, должно быть, не ошибусь, если скажу, что этот вопрос с давних пор служит темой самых трагических произведений литературы. Ведь в любой женщине живет безжалостная зайчиха, в любом мужчине скрывается добрый и глупый барсук. Не могу сказать, что за свои тридцать с лишним лет я часто оказывался в подобных ситуациях, но некоторый приобретенный за это время опыт убеждает меня в том, что это действительно так. Возможно, подобный опыт есть и у вас. Так что вряд ли стоит говорить об этом.

Воробей с отрезанным язычком

Книгу, получившую название «Сказки», я писал, рассчитывая хоть немного скрыть безрадостную жизнь людей, чьи силы уходят на то, чтобы выжить посреди поистине неисчислимых бедствий, обрушившихся на нашу страну, я писал книгу долго и трудно, то и дело прерывая работу из-за частых в последнее время недомоганий, отвлекаясь от сочинительства, когда того требовал мой гражданский долг, или когда положение главы семьи обязывало заняться улаживанием тех или иных неурядиц. После сказок «Как черти старика вылечили», «Урасима-сан» и «Гора Кати-кати» я намеревался перейти к «Момотаро» и завершить цикл сказкой о «Воробье с отрезанным язычком». Но потом мне стало казаться, что повествование о подвигах Момотаро, во всяком случае в своем сегодняшнем виде, производит какое-то куцее впечатление, притом что сам Момотаро считается символом идеального японского героя. По-моему, история Момотаро заслуживает скорее поэтического или песенного, но никак не прозаического воплощения. Разумеется, я собирался изобразить Момотаро в преображенном виде, так же как и других своих героев. Была у меня, например, идея наделить чертей с острова Онигасима, мягко говоря, отрицательными чертами характера. Я полагал, что их следует показать коварными, подлыми, злобными, чтобы оправдать таким образом факт их усмирения. Соответственно поход Момотаро и покорение им острова Онигасима должны были возбудить восхищение читателей, а изображение противоборства Момотаро с чертями было рассчитано на то, чтобы у всех дух захватывало от волнения.

Я, конечно, понимаю, что сочинители редко бывают объективны по отношению к своим еще не написанным произведениям, и неизвестно, что из этого получилось бы на самом деле. Тем не менее я считаю своим долгом сказать следующее. Может быть, вам это и ни к чему, но все же послушайте. А потом можете смеяться, сколько хотите. Так вот. Самый страшный и зловредный персонаж греческих мифов — Горгона Медуза, та самая, у которой на голове вместо волос растут змеи. Глубокие морщины бороздят ее чело, в глазах горит неугасимая жажда убийств, пепельно-бледные щеки дрожат от безудержного гнева, тонкие черные губы кривятся злобной, презрительной улыбкой… А на голове копошатся змеи, ядовитые змеи с алыми животами. Стоит показаться недругу, и они, все как одна, вытягивают шеи, с отвратительным шипением устремляя свои жала в его сторону. Рассказывают, что несчастные, которым случилось увидеть Медузу, теряли разум от страха, сердце у них превращалось в лед, тело каменело. Неизъяснимый ужас овладевает человеком при встрече с ней. Причем вид ее оказывает разрушительное действие не столько на плоть, сколько на душу.

Подобные чудища особенно страшны, и их надо уничтожать, не ведая пощады. Японские оборотни, конечно, не идут с ними ни в какое сравнение — они значительно проще, в них даже есть что-то милое, домашнее. Взять хотя бы привидение из старого храма или оборотня с зонтиком — самое большое, на что они способны, — явиться вдруг во мраке ночи какому-нибудь забулдыге и сплясать перед ним, скорее помогая тому коротать ночные часы, чем устрашая. Да что говорить, ведь даже черти с острова Онигасима страшны только на вид, а стоит какой-нибудь обезьяне щелкнуть такого по носу, он тут же завопит благим матом и — лапы кверху. Вот и выходит, что бояться, собственно, нечего. Более того, в этих чертях есть, если разобраться, даже что-то симпатичное. Поэтому рассказ об их заранее спланированном уничтожении способен скорее опечалить, нежели обрадовать. Уничтожение это будет иметь оправдание только в том случае, если на сцене появится чудовище не менее омерзительное, чем Медуза. Иначе нечего и надеяться на сочувствие читателей.

С другой стороны, если сделать слишком сильный акцент на непобедимости Момотаро, читатели непременно проникнутся жалостью к чертям, и повествование уже не будет захватывать их должным образом. Ведь даже бессмертные герои — Зигфрид, например, — обязательно имеют где-то (допустим, на плече) маленькое уязвимое местечко, не так ли? У нашего Бэнкэя[92] тоже были свои слабые места: да что говорить, литература не знает абсолютно непобедимых героев. К тому же я, вероятно, из-за собственной слабости, неплохо понимая (во всяком случае, так мне кажется) психологию слабого человека, совершенно не разбираюсь в психологии силачей. До сего дня я не только сам ни разу не встречал непобедимых людей, но даже не слышал ничего об их существовании. А надо сказать, что я отличаюсь крайней скудостью воображения и не могу написать ни строчки о том, чего не испытал на собственном опыте. Поэтому, даже решись я написать сказку о Момотаро, у меня бы все равно ничего не вышло — я просто не сумею изобразить абсолютно непобедимого героя.

Момотаро, каким я его себе представляю, с детства был плаксой, слабеньким, хилым ребенком, болезненно застенчивым. То есть не подавал ровно никаких надежд стать настоящим мужчиной. Но, встретив на пути своем отвратительных чудовищ, которые безжалостно издевались над людьми, превращая их жизнь в ад, повергая души человеческие в бездну страха и отчаяния, он, не дрогнув, бросается вперед: пусть я слаб, но терпеть не стану. И, положив за пазуху пару лепешек, отважно устремляется в самое логово страшных чертей. Вот каким бы получился у меня, вероятно, Момотаро. И верных его спутников — собаку, обезьяну и фазана — я бы тоже вывел не идеальными сподвижниками героя, а самыми заурядными личностями. Они обладали бы у меня смешными недостатками и затевали бы нелепые ссоры по дороге, да и вообще походили бы скорее на Сунь Укуна, Чжубацзэ и Ша Уцзи-на, известных персонажей из «Путешествия на Запад»[93].

Но когда, закончив сказку о «Горе Кати-кати», я собрался было приступить к написанию следующей и даже уже придумал для нее название — «Мой Момотаро», на меня внезапно напала страшная апатия. Мне вдруг захотелось оставить сказку о Момотаро в ее нынешней примитивной форме. Да и правомерно ли вообще считать эту сказку прозаическим произведением? Это, скорее, поэма, известная многим поколениям японцев и любимая ими. Сюжет прозаического произведения может таить в себе любые противоречия. Однако намеренно переосмысливать благородный дух поэмы о Момотаро было бы просто непатриотично. Ведь, как это ни прискорбно, именно Момотаро и никто иной размахивает над головой знаменем, на котором написано «Япония — первая страна в мире». Но поскольку я не могу, к сожалению, испытать на собственном опыте, что было бы, если б Япония была не первой, а второй или даже третьей страной в мире, то мне вряд ли удастся изобразить храбреца, ставшего символом нашего национального превосходства. Стоит мне только представить себе знамя, которым размахивает наш национальный герой, у меня пропадает всякое желание писать сказку под названием «Мой Момотаро».

Вот почему я и решил закончить цикл сказкой о воробье с отрезанным язычком. Она, равно как и предыдущие — «Как черти старика вылечили», «Урасима-сан», «Гора Кати-кати», — не имеет никакого отношения к приоритету Японии, поэтому я мог обращаться с сюжетом вполне произвольно, не чувствуя особой ответственности за точность изложения событий. Ведь как только речь заходит о приоритете Японии в мире или о том, что считать приоритетным внутри этой почтенной страны, даже форма сказки не позволяет чувствовать себя достаточно свободно. Прочтет, к примеру, такую сказку иностранец и скажет: «Что же — это и есть ваша хваленая Япония, первая страна в мире?» Неудобно как-то получается. Поэтому, даже предвидя упреки в излишней скрупулезности, я все-таки позволю себе еще раз остановить внимание читателей на следующем. Ни старики с шишками, ни Урасима, ни барсук с горы Кати-кати не имеют никакого отношения к национальному превосходству Японии, олицетворением которого является только один герой — Момотаро, а о нем-то я как раз писать и не стал из опасения, что блеск величия Японии может вас, чего доброго, ослепить. Итак, повторяю: герои моих сказок не имеют никакого отношения к первому месту Японии в мире, равно как ко второму, к третьему и так далее. Кроме того, они не имеют никакого отношения и к так называемым типическим представителям. Это самые что ни на есть заурядные персонажи, созданные писателем, именующим себя Дадзаем, на основании его собственного весьма жалкого жизненного опыта и при помощи его собственного скудного воображения. В сущности, все попытки определить важность и значение японцев в мире очень напоминают мне тщетные поиски иголки в стоге сена.

Я очень люблю свою родину, хотя и не считаю нужным особенно распространяться на эту тему. Так вот, именно потому, что я люблю свою родину, я, во-первых, не хочу изображать непревзойденного и несравненного храбреца Момотаро, а во-вторых, изображая других людей, стараюсь, может быть даже слишком настойчиво, подчеркивать в них именно те черты, которые не имеют никакого отношения к пресловутой японской исключительности. Я не уверен, конечно, что эта моя настойчивость придется по душе читателям. Кстати, кто это сказал, уж не Хидэёси[94] ли? «Первый в Японии — это не я».

Так вот, герой сказки «Воробей с отрезанным язычком» не только не может претендовать на роль национального героя, а наоборот, его можно назвать самым никчемным человеком в Японии. Во-первых, он слаб телом, а слабый телом мужчина ставится обычно в народе на одну доску с хромой лошадью. Он все время кряхтит, болезненно покашливает, у него землистый цвет лица. Пробудившись утром, он протирает тряпкой сёдзи, потом хватается за метлу и начинает подметать пол, после чего, обессилев, заваливается где-нибудь в углу и все остальное время либо дремлет, либо не спеша хлопочет по хозяйству, а после ужина, собственноручно разостлав одеяло, ложится почивать. И вот такую никчемную жизнь этот человек ведет более десяти лет.

Ему нет еще и сорока, но он давно уже считает себя стариком и велит домашним звать себя дедушкой. Можно было бы, конечно, назвать его отшельником. Кстати говоря, для того, чтобы стать отшельником, надо иметь хоть какие-то сбережения, потому что если у тебя нет ни гроша за душой, то даже при самом горячем желании тебе вряд ли удастся порвать все связи с миром — в этом случае скорее не ты уйдешь от мира, а наоборот, сам мир отторгнет тебя. А наш старик, хоть и жил в крохотной соломенной хижине, когда-то был младшим сыном местного богача, но не оправдал надежд отца и матери. Не отличаясь особым трудолюбием, он в вёдро сеял, в дождь почитывал книжки и жил так не спеша, пока однажды не заболел, после чего все его родственники во главе с отцом и матерью стали называть его слабаком и неудачником и в конце концов отступились от него, решив посылать ему время от времени немного денег, чтоб не умер с голоду. Поэтому ему и удается вести такую якобы отшельническую жизнь, а соломенная хижина свидетельствует всего лишь об определенном достатке. К тому же именно люди с достатком, как правило, и не находят себе применения в обществе.

Конечно, наш старик не отличался крепким здоровьем, но ведь и калекой он не был, так что вполне мог бы выполнять какую-нибудь полезную работу. А у него и в мыслях не было чем-то заняться. Единственное, что он делал, это читал, причем читал много, но, очевидно, тут же забывал прочитанное, во всяком случае, он никогда и никому не рассказывал о том, что вычитал в книгах. Одним словом, он жил, ничем себя не обременяя, и его общественная ценность была близка к нулю. Положение усугублялось еще и тем, что у него не было детей. Женат он был давно — более десяти лет, но потомством так и не обзавелся. Вот и получается, что он ухитрился уклониться от выполнения всех видов гражданского долга. Многие любопытствовали: что за женщина взяла на себя ведение хозяйства при столь никчемном хозяине?

Некоторым даже удалось разглядеть ее сквозь ветхий плетень, но они были разочарованы: ничего хоть сколько-нибудь примечательного в ней не было. Черна лицом, глаза выпученные, огромные заскорузлые ручищи висят до колен, ходит, скрючившись в три погибели. На вид едва ли не старше самого деда. А на самом-то деле ей было всего тридцать три года — женщина, как говорится, в самом соку. Прежде она была служанкой в доме отца «старика» и ухаживала за ним, когда он заболел. Вот так и вышло, что в конце концов она стала его женой. Была она совершенно неграмотна.

— Снимай-ка белье и давай сюда. Я стирать буду, — сурово приказывает она старику.

— Да успеется, — бормочет он в ответ. Старик сидит за столом, подперев голову руками. Говорит он всегда крайне невнятно. Половина слов застревает у него где-то в горле, и слышны только отдельные звуки — аа или уу… Даже жена, больше десяти лет прожившая с ним бок о бок, не всегда его понимает.

А уж другие — и подавно. Возможно, конечно, что у отшельников просто не принято заботиться о том, понимают их или нет, ведь, в сущности, это им действительно должно быть безразлично, и все-таки как-то странно получается: никаких определенных занятий у старика нет, читает, правда, много, но использовать прочитанное не стремится, в браке состоит уже больше десяти лет, но детей не имеет, в разговорах даже на повседневные темы не может выдавить из себя ничего членораздельного, половину слов проглатывает и говорит крайне невнятно… Что это? — боязнь любой деятельности или что-то иное? Во всяком случае, пассивность его просто неописуема.

— Давай сюда немедленно. Видишь — воротник от грязи лоснится, — настаивает, старуха.

— Успеется, — отвечает старик, еле ворочая языком.

— Что? Да скажи, наконец, яснее!

— Успеется, — повторяет он, не поворачивая головы. Затем, вглядевшись в лицо старухи, выговаривает, наконец, ясно: — Холодно нынче.

— Так ведь зима. Не только нынче, а и завтра, и послезавтра холодно будет. Так-то, — ворчит она, словно выговаривая непослушному ребенку. — Ты бы лучше подумал, кому холоднее — тому, кто день-деньской дома у печки сидит, или тому, кто должен идти стирать к колодцу.

— Откуда мне знать? — только посмеивается старик в ответ. — Ты ведь, небось, уже привыкла.

— Все-то у тебя шуточки, — кривит лицо старуха. — Ты, может, думаешь, я для того и родилась, чтобы вечно стирать?

— А для чего еще? — поддразнивает ее старик.

— Ну ладно, хватит, скорее снимай белье и давай его сюда. А холодно, так надень другое — вон в ящике возьми.

— Я простужусь.

— Ну, как знаешь, надоел, — и старуха, в досаде махнув рукой, уходит.

Действие происходит в районе Тохоку неподалеку от города Сэндай, у подножия горы Атаго, в бамбуковой роще, возле которой шумит река Хасэгава. То ли окрестности Сэндай издавна славятся большим количеством воробьев, то ли еще почему, не знаю, но на гербе этого города красуется пара этих птиц.

Всем, верно, известно и то обстоятельство, что в пьесе «Сэндай хаги»[95] воробьи играли большую роль, чем самые знаменитые актеры. А в прошлом году, когда я путешествовал по этим местам, один приятель, здешний уроженец, познакомил меня со следующей, якобы старинной детской песенкой:

Птичка в клетке, птичка в клетке, в клетке, в клетке воробей!

Воробей, воробей, покажись нам поскорей!

Правда, песенку эту дети распевают не только в Сэндай, но и в других районах Японии, достаточно вспомнить известную детскую игру «птичка-в-клетке», но поскольку строка:

В клетке, в клетке воробей!

уточняет, что «птичкой-в-клетке» является именно воробей, а некоторые слова этой песни носят отпечаток местного диалекта, то я готов согласиться с тем, что родиной данной песенки является именно район Сэндай.

Воробьи жили и в бамбуковой роще, окружавшей хижину старика, они с утра до ночи галдели так, что хоть уши затыкай. И вот, как-то раз в конце осени пошел град. Крупные градины громко стучали по листьям бамбука, а когда град кончился, старик обнаружил в своем саду воробышка со сломанной лапкой, который бился о землю и никак не мог взлететь. Он подобрал его, отнес в дом, положил в теплое местечко и накормил. Скоро наш воробышек пошел на поправку, но, даже когда лапка его совершенно зажила, он не улетел, а остался у старика, летал по комнате, иногда выпархивал в сад, но тут, же возвращался на веранду и там клевал корм, который бросал ему старик. Здесь же он и гадил, вызывая недовольство старухи, гонявшейся за ним с криками: «Ах ты, паршивец!» Старик же в таких случаях молча поднимался с места и клочком бумаги аккуратно убирал помет с веранды. Постепенно воробышек уразумел, с кем как можно себя вести: когда дома была одна старуха, он прятался в саду или под стрехой, но стоило появиться старику, он тут же вылетал из своего убежища, садился ему прямо на голову, скакал по столу, пил воду из тушечницы, прятался в стакане для кистей, словом, шалил ужасно, мешая старику в его занятиях. Но старик делал вид, будто ничего этого не замечает. Он не был похож на иных любителей домашних животных, которые дают своим питомцам диковинные имена и сюсюкают с ними целыми днями: «Ах, ты мой Руми! Ах, ты мой хорошенький! Тебе тоже, маленький, грустно?» Он оставался абсолютно невозмутимым, что бы воробей ни вытворял. Только время от времени молча приносил корм и рассыпал его по веранде.

Так вот, однажды, как только старуха удалилась, этот самый воробей, громко хлопая крыльями, вылетел из-под стрехи и опустился точнехонько на край стола, за которым сидел старик, задумчиво подперев щеку рукой. Даже не изменив выражения лица, старик молча посмотрел на воробья. Вот тут-то и начались события, которые окончились для нашего воробышка трагедией.

Помолчав некоторое время, старик сказал: «А, это ты». Затем глубоко вздохнул и положил на стол раскрытую книгу. Перевернул страницу, другую, потом опять опустил подбородок на руки и стал рассеянно смотреть перед собой.

— Значит, она живет не для того, чтобы стирать… Как это понимать? Кокетство в ней запоздалое проснулось, что ли? — проворчал он и горько усмехнулся.

И вдруг воробей со стола человеческим голосом спрашивает:

— А ты-то сам для чего живешь?

Старик даже не очень удивился:

— Я-то? Ну, скажем, для того, чтобы всегда говорить правду.

— А разве ты вообще говоришь?

— Видишь ли, все вокруг погрязли во лжи, не с кем и словом перемолвиться. Врут, врут, слушать тошно. К тому же в конце концов они сами начинают верить в то, что врут, и это самое страшное.

— Ну, знаешь ли, это пустая отговорка, так все лентяи говорят. У меня сложилось впечатление, что стоит человеку хоть чему-то выучиться, он тут же начинает гордиться собственным бездельем. Ведь ты же совсем ничего не делаешь, не так ли?

Слышал поговорку: «Когда сам лежишь, не буди других». Тебе ли так говорить о людях?

— Ты, конечно, прав, но… — старик не чувствовал себя побежденным. — Но ведь и без таких, как я, не обойтись. Со стороны, конечно, кажется, что я ничего не делаю, но ведь это не совсем так. Где-то на свете есть дело, которое по плечу лишь мне одному. Я не знаю, настанет ли когда-нибудь в моей жизни миг, когда мне удастся показать, на что я действительно способен, но если он все-таки настанет, тут уж все увидят, чего я стою. А пока, в ожидании этого мига, помолчу, почитаю…

— Ну что ж, — воробей склонил головку набок, — потерпевший фиаско Бэнкэй, как правило, стремится прикрыть собственную несостоятельность пышными фразами. Этот тип людей так и следовало бы назвать «потерпевшими поражение и удалившимися на покой». А когда некий дряхлый старец вроде тебя вместо того, чтобы предаваться воспоминаниям о былом блеске — увы, безвозвратно утраченном, — тешит себя надеждами на какое-то недосягаемое будущее, это уж совсем досадно! Ведь здесь и пышные фразы не помогут — прикрывать-то ими нечего! Вот и выходит, что твое поведение просто глупо, и никакого подвига ты никогда не совершишь.

— Может быть, ты и прав, — старик все больше успокаивался. — Но у меня все-таки и сейчас есть одно, вполне определенное назначение в жизни, и я следую ему неизменно. Оно состоит в том, чтобы никогда ничего не делать из корыстных соображений. Это, видишь ли, как раз то, о чем легко говорить, но трудно выполнить. Возьмем, к примеру, мою старуху. Она живет со мной более десяти лет, казалось бы, давно должна была утратить все суетные желания, так нет же! Ничего подобного! До сих пор какие-то женские капризы. И это смешно, хотя сама-то она этого не замечает.

И тут вдруг, откуда ни возьмись, появилась сама старуха.

— Это у меня-то капризы? Ой, а с кем же ты разговаривал? Мне послышался вроде бы молодой женский голос. Куда же ты дел нашу гостью?

— Гостью? — старик, как всегда, еле ворочал языком.

— Да, ту, с которой ты только что разговаривал. Да еще и злословил на мой счет. Когда со мной разговариваешь, тебе лишний раз рот открыть трудно, бормочешь так, что не поймешь ничего, а тут словно заново на свет родился, голос и тот помолодел. Вот уж и впрямь — откуда что берется! Всю хворь как рукой сняло. Да тебе ли говорить о капризах? На себя лучше бы посмотрел, старый козел!

— Что ты несешь? — растерянно пробормотал старик. — Здесь ведь никого нет.

— Ты, видно, меня совсем за дуру считаешь, — рассердившись не на шутку, старуха тяжело опустилась на пол. — Ты что же думаешь, если до сих пор я все сносила, то и дальше так будет? А вот и нет! Конечно, о чем со мной разговаривать, с дурой необразованной! Хватит, надоело! Всю свою молодость я угробила на тебя, вот твои родители и решили — почему бы полностью не переложить на ее плечи ответственность за своего непутевого сыночка?

— Да врешь ты все!

— А что здесь неправда? Ну-ка скажи, в чем я соврала? Разве не так было дело? Кому ты был нужен? Кому? Посмотрела бы я, что бы ты без меня делал! Разве я не отдала тебе всю жизнь? Так что здесь неправда? А ну, скажи! — старуха подступала к нему с искаженным от злости лицом.

— Тогда у тебя не было этих пустых капризов, вот что.

— Что ты имеешь в виду? Не понимаю. Не делай из меня дуру! Я вышла за тебя, думая о твоей же пользе. Какие там капризы! Несешь чепуху. Тебе, небось, и в голову не приходит, как тоскливо сидеть с тобой с утра до ночи. Ведь от тебя ласкового слова не дождешься. Посмотри на других женщин. Уж как ни бедна, а ужинать сядет с мужем — поговорят о том о сем, посмеются, пошутят. Мне ведь немного надо, я готова терпеть. Но если бы хоть иногда я слышала от тебя ласковое слово!

— Глупости, сама не знаешь, что говоришь. Стоит мне подумать, что ты наконец образумилась, как опять все сначала — слезы, попреки. Нехорошо. Ты же не можешь не понимать, что не права. Если у тебя дурное настроение, не обязательно его вымещать на других. Сама подумай, разве не тебе я обязан своим молчанием? А что касается приятных бесед за ужином, то, насколько мне известно, эти достойные супружеские пары, как правило, сплетничают о соседях. Что, разве не так? Или злословят. То есть опять же — выплескивают на друг их собственное дурное настроение. Я вот ни разу до сих пор не слыхал, чтобы ты кого-нибудь хвалила. А я легко поддаюсь постороннему влиянию и в конце концов тоже могу научиться осуждать ближних. Мне этого не хотелось бы. Вот почему я и решил ни с кем не разговаривать. Вы все только и делаете, что выискиваете чужие недостатки, а на собственное уродство не обращаете внимания. Да и вообще я боюсь людей.

— Теперь мне все понятно. Просто я тебе надоела. Да и кому может быть нужна такая старуха? Ясно, что никому. А кстати, что сталось с твоей гостьей? Куда ты ее спрятал? Я слышала женский голос, и ты меня не убедишь, что здесь никого не было. Конечно, коли завел себе молодуху, с такой старухой, как я, уже и говорить не о чем. Да ты посмотри на себя! Тоже мне, праведник! Еще рассуждает о собственном бескорыстии! Стоит только появиться молодой женщине, сразу таким болтливым становится, аж слушать противно.

— Да что здесь плохого?

— А что хорошего? Где твоя гостья? Это же неприлично — уйти, даже не поздоровавшись. Ведь как-никак я в этом доме хозяйка. Так что позволь мне с ней познакомиться. А то получается, что ты со мной совсем не считаешься.

— Да вот она, — и старик мотнул головой в сторону прыгающего по столу воробья.

— Что? Опять твои шуточки? Разве воробьи могут говорить?

— Значит, могут. И кстати, очень даже разумно.

— До какой же наглости надо дойти, чтобы так измываться над бедной старухой! Ну знаешь, с меня довольно! — и резко протянув руку, она грубо схватила воробья. — Вот мы ему сейчас и отрежем язычок, чтобы не говорил больше ничего разумного. А то ты его совсем забаловал, этого паршивого воробья. Да, так я и сделаю. Если ты тайком от меня принимаешь каких-то красоток, то в отместку я вырву язык твоему воробью. Вот и будем в расчете. — Она насильно раскрыла клюв зажатому у нее в ладони воробью и быстро вырвала крошечный, словно лепесток цветка, язычок.

Воробей забил крыльями и взмыл высоко в небо.

Старик молча проводил его взглядом.

А на следующий день пошел искать его в бамбуковую рощу.

Где же ты, воробей, воробей без языка?

Где же ты, воробей, воробей без языка?

Каждый день шел снег. Но старика это не останавливало. Как одержимый, он шарил и шарил по бамбуковой роще. А там — тысячи, десятки тысяч воробьев. Разве найдешь среди них воробья с отрезанным язычком? Но старик упорно продолжал искать.

Где же ты, воробей, воробей без языка?

Где же ты, воробей, воробей без языка?

Впервые в жизни он вел себя столь активно. В нем словно пробудились какие-то затаенные, до сих пор никак не проявлявшиеся силы. Но что это были за силы? Тут и сам автор (Дадзай) умолкает в недоумении. Человек, который в собственном доме чувствует себя чужим, вдруг встречает единственное в мире существо, с которым ему спокойно и хорошо, с которым он может говорить обо всем на свете. Потеряв это существо, он отправляется на его поиски. «Да это же любовь!» — скажете вы и, возможно, будете правы. А может быть, и нет. Просто обрел человек родственную душу. Старик испытывал чувство гораздо более покойное и тихое, чем то, которое принято обозначать словом любовь. И вот он искал и искал. Впервые в жизни предпочитая действие бездействию.

Где же ты, воробей, воробей без языка?

Где же ты, воробей, воробей без языка?

Надеюсь, вы не подумали, что старик бродил по заснеженной роще, распевая эту песенку? Нет, ее тихонечко нашептывал ветер, и в сердце старика тоже рождались слова не то песни, не то молитвы — рождались и соединялись с шепотом ветра.

Однажды ночью был снегопад, такой сильный, какие даже в этом районе бывают редко. Зато на следующее утро небо прояснилось, и взору предстал ослепительный, сверкающий серебряный мир. Старик поднялся пораньше, надел соломенные сандалии и, как всегда, отправился в рощу.

Где же ты, воробей, воробей без языка?

Где же ты, воробей, воробей без языка?

Вдруг с ветки упал огромный ком снега, ударил его по голове и, видимо, сильно ударил, потому что старик потерял сознание и ничком упал в снег. И вот, словно на грани яви и сна, послышались ему тихие голоса.

— Ах, несчастный! Ведь так и умереть недолго!

— Перестань, он просто лишился чувств. С кем не бывает?

— Но ведь если он будет и дальше лежать в снегу, то замерзнет до смерти.

— Это точно. Надо что-то делать. Как же это могло случиться? Надо бы девочке появиться, пока он не замерз окончательно. Как она, кстати?

— Кто, О-Тэру-сан?

— Да. Кто-то сыграл с ней злую шутку и вырвал язык. С тех пор ее что-то не видно.

— Она все лежит. Без языка не очень-то поговоришь, только плачет и плачет, бедняжка.

— Да что ты говоришь? Язык вырвали? Как жестоки эти люди!

— И знаешь, кто это сделал? Жена этого самого старика. Ее вроде и злой-то не назовешь, просто так, попала под горячую руку наша О-Тэру. Вот и лишилась языка.

— А ты что, видела, как это было?

— Да, ужасно! И правда — от людей ничего хорошего не жди.

— Приревновала, небось, старуха. Я этого человека хорошо знаю и жену его тоже. Мне всегда казалось, что он слишком строг с ней. Он просто ее не замечает. Не терплю, когда жен балуют, но такая суровость тоже ни к чему. Ужасно, что О-Тэру-сан так привязалась к этому старику. Да, люди есть люди, ничего не скажешь.

— А сам-то ты не ревнуешь разве? Ты ведь влюблен в О-Тэру-сан. Чего уж тут скрывать? Кто, как не ты, твердил целыми днями, томно вздыхая, что О-Тэру-сан — лучшая певунья в нашей роще?

— Напрасно ты считаешь меня способным на такое низкое чувство, как ревность. Но я и сейчас скажу, что у О-Тэру-сан и голосок получше твоего, и собой она хороша.

— Ну вот, опять ты за свое.

— Ладно, не время ссориться. Лучше подумаем, что же нам с ним делать? Если мы его здесь оставим, он замерзнет наверняка. Жалко ведь. Сколько сил он потратил на поиски О-Тэру-сан, целыми днями бродил по роще. Из-за этого и попал в беду. Неужели тебе его не жаль? Ведь он-то порядочный человек.

— Кто, он? Да он просто глуп. В его возрасте волочиться за воробьем — это ли не верх глупости?

— Ах, зачем ты так? Давай-ка лучше устроим ему свидание с О-Тэру-сан. Ведь и она, как мне кажется, очень не прочь повидаться с ним. Вот только языка у нее нет, и говорить она не может. Когда я сказала, что старик ее повсюду разыскивает, бедняжка только залилась горючими слезами. Его-то мне, конечно, жаль, но О-Тэру-сан — жальче. Давайте-ка попробуем им помочь.

— Я против. Чувственная любовь никогда не вызывала во мне сострадания.

— О чем ты? Какая тут чувственная любовь! Да тебе просто этого не понять! Ну так как, решено? Я очень хочу, чтобы они встретились. Да разве это не разумнее всего?

— Ну ладно, делайте что хотите. А я пойду помолюсь. Это самое лучшее, когда хочешь сделать что-то для другого человека, особенно если это что-то выходит за рамки здравого смысла. Так когда-то говорил мой отец. Считается, что в таких случаях боги непременно помогут, что бы у них ни попросили. Вот что, вы подождите меня здесь, а я пойду помолюсь местному божеству.

Когда старик открыл глаза, он увидел себя в хорошенькой маленькой комнатке с бамбуковыми стенами. Поднявшись, он огляделся. Тут раздвинулись фусума, и к нему вышла похожая на куклу девочка ростом примерно в два сяку.

— Ну как, проснулись?

— Да, — снисходительно улыбнулся ей старик. — А где это я?

— В воробьином домике. — Миловидная девочка аккуратно уселась перед стариком и отвечала, старательно хлопая круглыми глазенками.

— А-а… — сразу успокоился старик и кивнул головой. — Так, значит, ты и есть воробей с отрезанным язычком?

— Нет, что вы. О-Тэру-сан лежит в задней комнате. А меня зовут О-Судзу, я ее самая близкая подружка.

— Так, значит, воробья, у которого вырвали язык, зовут О-Тэру?

— Да, и она очень милая, добрая. Пойдемте к ней скорее. К сожалению, она теперь не может говорить и только плачет целыми днями.

— Пойдем, — старик встал. — Где она?

— Я провожу вас, — О-Судзу живо поднялась и, взмахнув длинным рукавом, вышла на веранду.

Старик осторожно, боясь поскользнуться, перешел через маленькую, узкую веранду, выстланную зеленым бамбуком.

— Сюда, пожалуйста.

Вслед за О-Судзу он вошел в комнату. Здесь было светло. В саду за окном виднелись заросли мелкого бамбука, журчали проворные ручейки…

О-Тэру-сан лежала, прикрывшись красным шелковым одеялом. Она тоже напоминала куклу, но показалась старику еще изящнее и милее, чем О-Судзу. Вот только личико было бледновато. Она посмотрела на старика своими большими глазами и горько заплакала.

Старик сел на корточки у изголовья и молча стал глядеть на бегущие по саду ручьи. О-Судзу тихонько вышла.

Хорошо было так сидеть и молчать. Старик тихонько вздохнул. Но вовсе не оттого, что ему вдруг взгрустнулось. Нет, впервые в жизни он испытывал чувство тихого блаженства и умиротворения. Оттого-то и вздохнул.

Тихонько вошла О-Судзу и принесла вино и закуски.

— Угощайтесь, — сказала она и вышла.

Старик налил себе немного вина и выпил, потом опять стал смотреть на ручьи в саду. Старик вовсе не был пьяницей. Поэтому одной чашечки вина ему вполне хватило. Он взял палочки и, подцепив кусочек жареного бамбука, стал его медленно жевать. Бамбук оказался необычайно вкусным. Но старик не был и обжорой, поэтому, прожевав, отложил палочки.

Раздвинулись фусума, и снова вошла О-Судзу с вином и закусками. Сев перед стариком, она предложила:

— Не налить ли вам еще?

— Нет, благодарю. А вино у вас прекрасное, — он вовсе не хотел польстить хозяйкам, просто сказал первое, что пришло ему на ум.

— Рада, что вам нравится. Это роса с бамбуковых листьев.

— Пожалуй, оно даже слишком хорошее.

— Что?

— Слишком хорошее.

Слушая разговор старика с О-Судзу, О-Тэру улыбнулась.

— Смотрите-ка, О-Тэру-сан смеется! Наверное, хочет что-то сказать.

Но О-Тэру отрицательно покачала головой.

— Да зачем говорить, и так хорошо, верно ведь? — старик впервые обратился к О-Тэру.

О-Тэру захлопала глазами и несколько раз радостно кивнула.

— Ну что ж, мне пора. Как-нибудь загляну еще.

О-Судзу удивила такая поспешность:

— Как, вы уже уходите? Вы столько дней искали ее по роще, чуть не замерзли из-за этого, а теперь уходите, так и не сказав ни единого ласкового словечка…

— Да уж насчет ласковых слов увольте, — старик горько усмехнулся и приготовился уходить.

— О-Тэру-сан, неужели мы так и отпустим его? — воззвала к подруге окончательно растерявшаяся О-Судзу. О-Тэру, смеясь, кивнула головой.

— Ну что ж, как хотите, — О-Судзу тоже засмеялась. — Заходите еще.

— Зайду, — серьезно ответил старик и собрался было выйти из комнаты, но остановился снова. — А где вас искать?

— В самом центре бамбуковой рощи.

— Да ну? Это в бамбуковой-то роще такой диковинный домик?

— Да, — сказала О-Судзу и, взглянув на О-Тэру, улыбнулась. — Только не всем дано его увидеть. Если захотите к нам в гости, падайте ничком в снег на том же самом месте, что и сегодня, и мы тут как тут.

— Очень вам благодарен, — старик вышел на зеленую веранду. О-Судзу снова провела его в маленькую гостиную, и он увидел, что там стоят разные корзинки — и большие и маленькие.

— Нам очень стыдно, что мы не смогли оказать вам достойный прием, вы появились слишком неожиданно, — уже другим тоном промолвила О-Судзу. — Прошу вас, возьмите на память о воробьином домике одну из этих корзинок. Какая вам больше нравится, ту и берите.

— Да не нужно. К чему это? — проворчал старик, даже не взглянув на корзинки. — Где тут мои сандалии?

— Нет, вы уж возьмите одну, — чуть не плача просила О-Судзу. — А то О-Тэру-сан на меня рассердится.

— Да чего ей сердиться? Она и не умеет, наверное. Уж я-то знаю. Но где же мои сандалии? Я хорошо помню, что на мне были такие грязные соломенные сандалии.

— Мы их выбросили. Так что придется вам возвращаться босиком.

— Как же так?

— А если не хотите идти босиком, извольте взять одну из корзин. Ну возьмите же, очень вас прошу, — она умоляюще сложила свои хорошенькие ручки.

Старик усмехнулся и посмотрел на расставленные по комнате корзины.

— Слишком уж они все большие. Терпеть не могу таскать тяжести. Нет ли какого-нибудь подарка, чтобы уместился за пазухой?

— Но вы же видите…

— Раз нет, тогда я пошел. Придется, видно, босиком идти. А уж тащить что-то на себе — увольте, — заявил старик и уже готов был и впрямь спрыгнуть босиком с веранды.

— Постойте, подождите. Я спрошу О-Тэру-сан, — и О-Судзу побежала в задние комнаты. Скоро она вернулась с рисовым колоском во рту.

— Вот вам шпилька О-Тэру-сан. Не забывайте ее, ладно? Заходите к нам.

Тут старик очнулся. Он лежал ничком на снегу в роще. Или все это ему только приснилось? Но в его правой руке был зажат рисовый колосок. Странно было видеть его посреди зимы. К тому же от него исходило чудесное благоухание, словно от розы. Старик бережно принес колосок домой и поставил на стол в стакан для кистей.

— Это еще что такое? — старуха сидела и что-то шила, но своим острым взглядом тут же приметила колосок.

— Рисовый колосок, — как обычно еле ворочая языком, пробурчал старик.

— Что еще за колоски зимой? Откуда ты его взял?

— Я его не брал, — тихо сказал старик и, раскрыв какую-то книгу, уставился в нее.

— Ну не чудеса ли? Шляешься целыми днями по роще, приходишь еле живой, а сегодня вдруг возвращаешься сам не свой от радости да еще ставишь в стакан какой-то паршивый колосок. Нет, что-то здесь нечисто. А если ты его не брал, то откуда он у тебя? Неужели трудно сказать все, как есть?

— Мне его подарили в воробьиной деревне, — нехотя промямлил старик.

Но эти слова, разумеется, не удовлетворили старуху-реалистку. Она продолжала приставать к старику с расспросами. А поскольку он не умел говорить неправду, ему пришлось в конце концов рассказать о своем удивительном приключении.

— Надо же такое выдумать, — старуха даже засмеялась от изумления.

Но старик молчал. Подперев лицо руками, он сидел, не отрывая глаз от книги.

— И ты думаешь, я этому поверю? Тут уж точно можно сказать, что все вранье — от начала до конца. От меня ничего не утаишь. С того дня, как у тебя в гостях побывала та девица, ты стал совсем другим человеком. Все-то тебе не сидится, все-то ты вздыхаешь, влюбился, что ли? Смотреть противно! В твои-то годы? А от меня тебе ничего скрыть не удастся, не выйдет. Я все вижу. Ну-ка отвечай, где она живет? Уж, наверное, не в бамбуковой роще. Меня не проведешь. Говоришь, в роще есть маленький домик, в котором живут хорошенькие девочки, похожие на куколок? Я не такая дура, как ты думаешь. Меня детскими сказками не обманешь. А если это правда, изволь в следующий раз принести корзинку, которую тебе там предлагали, тогда и посмотрим. Это же надо такое выдумать! Вот если бы ты приволок из этого удивительного домика хотя бы одну корзинку, я, может быть, еще и поверила бы, а то принес какой-то паршивый колосок, да еще говоришь, будто это не колосок, а шпилька. Будь же хоть раз в жизни мужчиной и скажи правду. Ведь я многое могу понять, больше, чем ты думаешь. Да и что мне твои женщины? Сколько их у тебя — одна, две?

— Понимаешь, я не люблю таскать тяжести.

— Ах вот оно что? Тогда пойду я. Что ты на это скажешь? Говоришь, значит, нужно просто упасть ничком в снег? Ну так я пошла! Не возражаешь? Да неужели у тебя совсем совести нет?

— Иди, пожалуйста.

— Ну и хитер! Сам знаешь, что все вранье, а говоришь — иди, пожалуйста. А я вот возьму и пойду. Что ты на это скажешь? — и старуха ехидно ухмыльнулась.

— Тебе так хочется получить корзинку?

— Хочется, а что? Я ведь жадная, сам знаешь. И люблю получать подарки. Так что я пойду и возьму самую большую и тяжелую корзинку. О-хо-хо-хо… Глупо, конечно, но я все равно пойду. И не делай вид, что ты тут вообще ни при чем. Посмотрим, чего стоит твоя хваленая правдивость! Хватит разыгрывать святошу! Значит, говоришь, стоит лечь ничком в снег, и окажешься в воробьином доме? Это надо же такое придумать! Отправляйся вот теперь неведомо куда из-за твоих бредней. Попробуй мне только сказать потом, что я вру, я тебе покажу!

Старуха — раз уж сама затеяла этот разговор, делать нечего — убрала шитье, вышла в сад и, увязая в снегу, потащилась в рощу.

А что было потом — того не знает и сам автор. Когда спустились сумерки, в роще нашли лежащую ничком старуху. Она уже окоченела, а за спиной у нее болталась огромная корзина. Видно, из-за нее-то она не смогла подняться и замерзла. В корзине же, говорят, было полным-полно блестящих золотых монет. И может быть, именно благодаря этим монетам старик вскоре разбогател и стал известным по всей стране человеком. Люди звали ею воробьиным министром и судачили о том, что, дескать, своей карьерой он обязан прежде всего любви к воробьям, но старик, слушая эти пересуды, каждый раз горько улыбался: «Нет, все это — благодаря жене. Много горя я ей причинил». Во всяком случае, так мне рассказывали.

Примечания

1

Мусуби — колобки из вареного риса, как правило, завернутые в тонкие пластинки сушеной водоросли «нори».

2

Существуют две японские сказки, первая о том, как лисицу выдавали замуж, вторая о том, как выдавали замуж мышь. Существует поверье, что лисы зажигают огни в горах, чтобы дурачить людей, поэтому, когда ночью в горах и лугах мелькают блуждающие огоньки, говорят, что это свадебный кортеж лисицы. Что касается мыши, то в сказке говорится о том, что, выдавая дочь замуж, родители хотели получить в зятья самое могущественное существо на земле. Поочередно они обращались к солнцу, облакам, ветру, стене и в конце концов пришли к выводу, что самое могущественное существо на земле — это мышь.

3

Цубо — 3,3 кв. м.

4

Хакама — широкие полуюбка, полуштаны, принадлежность официального мужского костюма.

5

Седзи — перегородки в японском доме, отделяющие внутренние помещения от окружающей дом веранды.

6

Сяку — 30,3 см.

7

Гэта — японская национальная обувь, что-то вроде сандалий на деревянной подошве.

8

Го — 0,18 л.

9

«Манъесю» — первая японская поэтическая антология, VIII век.

10

«Повесть о Гэндзи» — одно из самых знаменитых произведений классической японской прозы, автор Мурасаки Сикибу, начало XI века.

11

«Дневник Сарасина» — одно из классических прозаических произведений XI века. Героиня его, жившая в провинции, мечтала попасть в столицу и прочесть знаменитую «Повесть о Гэндзи», ничто, происходящее в реальной жизни, ее не волновало.

12

Строки из стихотворения Байрона «Прости» («Элегия»), перевод И. И. Козлова.

13

Хибати — традиционный обогревательный прибор, работающий на древесном угле. В данном случае имеется в виду так называемое длинное хибати (нагахибати) — что-то вроде деревянного шкафчика (60x36x33 см), имеющего справа три или четыре выдвижных ящичка, а слева — духовку с металлическими противнями и специальным котелком для кипячения воды.

14

Название японской одежды, халата (няньки), специально приспособленного для ношения на спине ребенка.

15

Мера длины, равная 3,927 км.

16

Праздник возвращения душ умерших.

17

Лист клевера обычно имеет три лопасти. В Японии существует поверье, что лист клевера с четырьмя лопастями (четырехпалый клевер) приносит счастье.

18

Праздник девочек (3 марта). Во время праздника дом. где сеть девочки, украшают традиционными куклами, выставляя их на специальную подставку.

19

«Землетрясение, гроза, пожар и отец» — японская поговорка о том, чего следует в жизни бояться.

20

Шелковая акация (Albizzia Julibrissin Durazz), яп. нэму — игра слов, название растения по звучанию похоже на слово «сонный» — яп. нэиуй.

21

«Ранте» — японская музыкальная пьеса, отождествляемая с направлением «енннай» в жанре дзерури (вид японского песенного сказа в XV XVI вв.). Полное название «Вакаги но аданагуса». Ранте — имя главного героя сказа.

22

Хи но мару — название японского флага: красный круг солнца на белом фоне.

23

Юката — тонкое домашнее кимоно.

24

Нанива-буси — жанр японского искусства. Рассказ с пением на темы классических произведений.

25

Нику-набэ — блюло японской кухни, когда в кастрюле варят кусочки мяса, птицы и разных овощей.

26

For Aomori — Аомори — префектура на севере о-ва Хонсю.

27

Сэн (сэна) — одна сотая йены, основной денежной единицы Японии.

28

Дзэндзо Касаи (1887 1928) — японский прозаик, земляк Дадзая.

29

Минамото Ёсицунэ (1158–1189) — японский полководец, герой средневековых военных хроник, повествующих о борьбе за власть двух кланов — Тайра и Минамото.

30

Махагэяма буквально: «Лошадиная гора».

31

Дзс — мера длины, равная 3,03 м.

32

Те — расстояние, равное примерно 110 м.

33

Ямафуто — здесь: сказочное существо, обитающее в горах.

34

Das Gemaine — пошлость, вульгарность (нем.). В названии игра слов. Немецкое «das Gemaine» по звучанию близко к «даскэ майнэ», что на диалекте п-ва Цугару (север Хонсю, родина Дадзая) значит: «поэтому нельзя».

35

Персонаж нескольких популярных пьес театра Кабуки. Крестьянин из Сано, живший во времена Гэнроку (конец XVII в.) и убивший из ревности нескольких гейш из квартала Ёсивара.

36

Первым день 5-го месяца по лунному календарю, день уборки чая.

37

Доктор Плагэ в 1937 г. приехал в Японию как представитель литераторов Европы и Америки для защиты их авторских прав. Разоблачив ряд нарушений, стал причиной явления, вошедшего в историю под названием «шквала Плагэ».

38

Кинтян — уменьшительно-ласкательная форма имени Кику.

39

Сайго Такамори (1827 1877) видный японский полководец и государственный деятель периода реставрации Мэйдзи.

40

Синке (сокращение от Синкокёгакудан) — новый симфонический оркестр. Был создан Коноэ Хидэмаро. В то время был известен как первый симфонический оркестр на Востоке.

41

Таки Рэнтаро (1874–1903) — известный композитор.

42

Ямада Косаку — руководитель симфонического оркестра.

43

Строка из стихотворения П. Верлена «Песня без слов» («И в сердце растрава, И дождик с утра…» пер. Б. Пастернака).

44

Бог урожая.

45

Гибкость, податливость (англ.).

46

Важная новость (англ.).

47

Хаорн — широкая накидка с рукавами, на которой часто бывает выткан фамильный герб. Является частью парадного или официального костюма, но также употребляется как верхняя одежда взамен пальто.

48

Дадзай описывает Токийский университет (ранее университет Тэйко-ку). Ворота с гербом хризантемы главный вход на территорию Токийского университета.

49

Имеется в виду писатель Хамао Сиро (1896–1935). который учился когда-то в Токийском университете на юридическом факультете.

50

Сато Харуо (1892 1964) известный японский поэт и прозаик, принадлежал к школе эстетов.

51

At home — дома (англ.).

52

Дзндзо-сама (санскр. Кшитагарбха) бодхисаттва милосердия, спаситель грешников, покровитель путников и детей Один из самых почитаемых в Японии бодхисаттв, изваяния его часто устанавливаются по обочинам дорог

53

«Кодзики» («Сказания о делах древности») — свод древних японских мифов (712 г.).

54

Контаминация цитат из хайку Мацуо Басе, входящих в путевой дневник «По тропинкам севера». В переводе Т. Л. Соколовой-Делюсиной. «Исписанную // Бумагу срываю с веера. Печаль расставанья», «На две половинки / Распалась ракушка. В Футами Уходит осень».

55

Район в Токио.

56

«Дневник Асагао» — пьеса для кукольного театра Тикамацу Токусо (1751–1810).

57

Кикути Кан (1888–1948) — японский писатель.

58

Сатоми Тон (1888–1983) — японский писатель.

59

Симадзаки Тосон (1872–1943) — японский писатель.

60

Ноги Марэсукэ (1849–1912) — японский военачальник, прославившийся во время русско-японской войны.

61

Имеется в виду эпизод из исторической хроники «Повесть о доме Таира», свиток IX, глава 2, «Состязание у переправы». Самурай Сасаки кричит эти слова сопернику, чтобы хитростью задержать его и переправиться через реку первым.

62

Ногути Хидос (1876–1928) — выдающийся японский бактериолог.

63

Минамото-но Санэтомо (1192–1219) — японский военачальник, известный поэт.

64

Садакуро — имя злодея в драме театра Кабуки «Тюсингура». В ходе действия убивает старика, забирает его деньги, но вскоре сам погибает от пули, предназначенной для дикого кабана.

65

Игральные карты, использующие традиционный японский алфавит «ироха», составленный в виде стихотворения.

66

Евангелие от Матфея, 5: 44–48.

67

Икута Теко (1882–1936) — литературный критик, беллетрист, драматург, переводчик.

68

Название скалы, в которую по легенде превратилась красавица Тама-мо-но маэ, наложница императора Коноэ (1139–1155), после того как ее разоблачили как лису-оборотня. Считалось, что прикосновение к этой скале приносит несчастье.

69

Имеются в виду год рождения по традиционному восточному календарю, где названия годов, в соответствии с шестидесятилетним циклом, включают, кроме названий животных («год крысы», «год быка»), обозначения элементов природы (дерево, огонь, земля, металл, вода).

70

Намек на рассказ Дадзая Осаму «Одежда из рыбьей чешуи».

71

Роман Одзаки Кос (1867–1903), печатавшийся в 1897–1903 гг. и оставшийся незаконченным. Роман, сатирически описывающий становление капитализма, пользовался большой популярностью. О-Мия невеста главного героя, бросает его ради сына банкира. Обманутый герой бросает учебу, становится ростовщиком («золотым демоном») и, разбогатев, мстит обществу и своей бывшей возлюбленной. Одна из драматичных сцен романа происходит в Атами на берегу моря, что и отмечено на упомянутой выше стеле.

72

В ходе военного мятежа в Токио 26–29 февраля 1936 г. было убито несколько политических деятелей и захвачен центр столицы в попытке государственного переворота. Мятеж был быстро подавлен, лидеры приговорены к смерти и казнены, тем не менее, по оценкам историков, он оказал сильное влияние на последующее развитие политической ситуации в Японии.

73

Район в Токио, расположенный у слияния двух рек.

74

Нагаи Кафу (1879–1959) — романист так называемого «эстетического» направления, прославился как автор романов, описывающих быт «веселых кварталов»

75

Сига Наоя (1883–1971) — выдающийся японский писатель.

76

Фудзифуса и Суэфуса — приближенные и сподвижники императора Годайго, участвовали вместе с ним в мятеже 1331 г. (так называемый мятеж годов Гэнко), потерпев поражение, вместе с императором пытались спастись бегством на горе Касаги (к югу от Киото).

77

«Мореное дерево» повесть известного японского писателя Мори Огая (1862–1922).

78

Тацуно Ютака (1888–1964) — известный специалист по французской литературе, эссеист. Выпускник Токийского университета.

79

Исикава Такубоку — известный японский писатель-классик.

80

Герой детективных романов французского писателя Мориса Леблана.

81

«Янагидару» (полное название «Хайфу янагидару») — сборники сатирических и шуточных стихотворений, издавались в конце XVIII — начале XIX вв.

82

Желающих прочесть эти сказки в их традиционном виде отсылаем к изданию «Японские народные сказки». М., 1958.

83

«Подобранные сокровища Удзи» («Удзисюи-моногатари») — сборник новелл буддийского содержания, появившийся в 1218 г.

84

«Анналы Японии» («Нихонги», первая четверть VIII в.) — один из древнейших памятников японской словесности.

85

«Мириады листьев» («Манъссю», VIII в.) — первая японская поэтическая антология.

86

«Императорское собрание сказаний о богах и небожителях» («Хон-тссин-сэндэн», ок. 1098 г.) — сборник новелл буддийского толка. Автор — Оэ Ма-сафуса.

87

(Дубоуз сёё, 1859–1935) — японский писатель, драматург, критик, теоретик реалистического направления в японской литературе.

88

«Пред вами монах» — пародия на начало лирической драмы театра Но.

89

Чжун Куй — божество, по поверью изгоняющее демонов и излечивающее от болезней. Согласно легенде, однажды к танскому императору Сюянь-цзуну во сне явился ученый Чжун-куй и изгнал угрожавших императору демонов, после чего тот выздоровел.

90

Остров Хорай (кит. Пынлай) — мифический остров, плавающий в океане на трех черепахах. Обитель бессмертных небожителей.

91

Каммэ (кан) — мера веса, равная 3.75 кг.

92

Бэнкэй — популярный герой японского военного эпоса, сподвижник знаменитого военачальника Минамото Есицунэ (см. примеч. к с. 88). Храбрец и силач.

93

«Путешествие на Запад» («Сиюцзи», 1570) — китайский роман.

94

Хидэеси (Тоетоми Хидэеси, 1536–1598) — известный японский политический деятель, сподвижник Ода Нобунага, сыгравший большую роль в объединении Японии.

95

«Сэндай хаги» (или «Мэйбоку сэндай хаги» — «Прекрасный вечный хаги») — известная пьеса театра Кабуки.

Content

Дадзай Осаму
Избранные произведения

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЗАКАТНОЕ СОЛНЦЕ

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Воспоминания

Поезд

Обезьяна

Одежда из рыбьей чешуи

Дас гемаинэ

Обезьяний остров

Цветы шутовства

Обратный ход

Записки слепого

Блуждающие огоньки

Human lost

Осенняя история

О самках

Завершение срока обета

Листья вишни и флейта

Красавица

Кузнечик

Кожа и сердце

Припадаю к Вашим стопам…

«О» — осень

Предостережение женщинам

Не ради развлечения

Антидекадентское

Мой скромный фонарь

Сад неудач

Лиза

Беги, Мелос!

Восемь видов Токио

Жду!

Жена Вийона

Тук-тук-тук

Вишни

СКАЗКИ

Как черти старика вылечили

Урасима-сан

Гора Кати-кати

Воробей с отрезанным язычком

Примечания