Михал Вивег

Лучшие годы — псу под хвост[1]

Этот роман — как и большинство романов — являет собой обычную смесь так называемой правды и так называемого вымысла. Но каково бы ни было соотношение этих частей, нет никаких оснований утверждать — как это часто делают иные читатели, — что герои романа живут, на самом деле и что изображенные в нем события действительно происходили. Столь же неверным было бы утверждать — как в подобных случаях убеждают нас многие авторы, — что «лица и события описываемой истории целиком вымышлены».

I

1) По Зитиным прогнозам, Квидо должен был появиться на свет в первую неделю сентября тысяча девятьсот шестьдесят второго года в родильном доме в Подоли.[2]

К этому времени за плечами его матери было двенадцать театральных сезонов, однако большую часть своих, преимущественно детских, ролей в пьесах Ирасека, Тыла, Когоута и Макаренко она считала слегка компрометирующими грехами молодости. Она, кстати, изучала право, была уже на четвертом курсе юридического факультета и свое нынешнее амплуа статистки в театре Чехословацкой армии воспринимала лишь как необязательное занятие (что, впрочем, не мешало ей срок родов — обстоятельство, совершенно случайно падающее на конец театрального сезона, — изображать перед своими более удачливыми коллегами как факт само собой разумеющейся профессиональной дисциплины). Как ни парадоксально, но при всей своей наигранной восторженности мать Квидо — бывшая звезда школьных спектаклей — по сути, отличалась чрезвычайной застенчивостью и, кроме Зиты, никому другому не позволяла себя осматривать. Пани Зита, главный врач Подольского родильного дома и давняя подруга бабушки Либы, знавшая мать Квидо с пеленок, старалась терпеливо сносить ее причуды и обещала ей организовать родовспоможение таким образом, чтобы в этот критический день в отделении не дежурил ни один врач мужского пола.

У Зиты в Подоли

роды без боли, —

рифмовала за столом бабушка Либа, и даже дедушка Йозеф, отец Квидова отца, априорно скептичный по отношению ко всему коммунистическому, в том числе, естественно, и к здравоохранению, готов был допустить, что вероятность размозжения головки новорожденного акушерскими щипцами на этот раз все-таки несколько меньше, чем когда-либо прежде.

Единственной никем не учитываемой неожиданностью была мокрая черная овчарка, что двадцать седьмого июня появилась в красноватом свете заката на влтавской набережной как раз в тот момент, когда мать Квидо грузно выползала из такси, и в коротком бесшумном прыжке прижала женщину к теплой штукатурке дома на углу Аненской площади. Нельзя утверждать, что помыслы этого бродячего пса были явно враждебными — он и не думал кусать ее; однако достаточно было и того, что пес всей своей тяжестью повис на ее хрупких плечах и дохнул ей в лицо — как позднее не совсем удачно выразилась она сама — «прогорклой вонью давно не чищенного рта».

— Аа-аа-аа! — завизжала мать Квидо, слегка опомнившись от внезапного испуга.

Отец Квидо, поджидавший жену у входа в театр «На забрадли»,[3] услыхал крик и опрометью бросился на помощь. Хотя он и не был уверен, кому принадлежал этот искаженный страхом голос, однако у него вдруг зародилось странное подозрение, которое необходимо было тотчас развеять.

— Ааа-ааа-ааа! — завизжала мать Квидо еще пронзительнее, так как пес передними лапами буквально молотил ее по хрупким ключицам. Подозрение отца Квидо, к сожалению, подтвердилось. На миг он застыл, парализованный какой-то неведомой силой, но затем, опамятовавшись, кинулся на самый что ни есть дорогой для него голос. Исполненный любви и гнева, он несся по гранитной мостовой площади, полагая, что его жена подверглась нападению одного из тех выпивох, которых она — с тех пор как сыграла официантку Гетти в уэскеровской «Кухне»,[4] — вместо того чтобы осторожно обходить, старалась в чем-то переубеждать. Однако он тут же увидел, как его жена пытается из последних сил стряхнуть с себя огромную черную тяжесть, навалившуюся на ее слабые плечи, и, не долго думая, совершил поступок, вследствие которого в глазах Квидо раз и навсегда перерос свои сто семьдесят два сантиметра: он схватил на бегу урну, высоко вскинул ее и, ударив собаку днищем, уложил на месте.

Позже мать Квидо утверждала, что урна была полной, хотя это, пожалуй, довольно легко можно и опровергнуть. Занятнее другое: на сознательное участие во всей этой истории претендовал и сам Квидо.

— Разумеется, я не отрицаю, что был тогда, как и любой другой плод, вероятнее всего, слепым, — рассуждал он позднее, — однако каким-то образом я, несомненно, воспринимал мир, а иначе как объяснить ту особую растроганность, какая охватывает меня, когда я наблюдаю за работой мусорщиков?

Очевидно, в стремлении превзойти Льва Толстого, чья память, по некоторым свидетельствам, простиралась до первых младенческих лет, Квидо заходил еще дальше: своему младшему брату, например, спустя годы он стремился внушить — с серьезностью, в которой было нечто поистине леденящее, — что способен отчетливо представить себе этот «по-рембрандтовски потемневший образ материнского яйца, прилепившегося к слизистой оболочке матки наподобие ласточкина гнезда».

— Господи, Квидо, ну ты и ловок трепаться.

— За исключением этого инцидента с собакой, период беременности, надо сказать, для любого мало-мальски интеллигентного плода — немыслимая тягомотина, — невозмутимо продолжал Квидо. — Особо подчеркиваю — для интеллигентного плода, а уж конечно не для голых, оцепенелых пещерных протеев, каким, кстати, был ты, причем даже спустя несколько дней после своего рождения, когда мне, увы, пришлось-таки взглянуть на твою гнусную фиолетовую физиономию. Ты хотя бы можешь представить себе, какая дикая скукота эти примерно двести семьдесят сплошь одинаковых дней, на протяжении которых уже пробудившееся сознание осуждено безучастно глазеть в околоплодные воды и время от времени вяло пинать в брюшную стенку, чтобы те, снаружи, зря не паниковали? Двести семьдесят долгих дней, которые молодой интеллигентный человек гуманитарного склада вынужден, словно мастера синхронного плавания, тратить на то, чтобы сосредоточиться перед олимпиадой! Двести семьдесят дней без единой приличной книги, без единого печатного слова, если, конечно, не принимать во внимание эту ничуть не оригинальную выгравированную надпись на Зитином перстне! Девять месяцев в погруженном во тьму аквариуме! Последние три месяца я только и молился, чтобы мать наконец нарушила хоть одно из этих дурацких табу и прокатила меня на мотоцикле по ухабистой дороге либо угостила меня двумя-тремя изрядными сигаретными затяжками, если уж не бокальчиком белого вермута. Братишка, поверь мне: этого пса ниспослало мне само небо!

Впервые самым решительным образом Квидо выразил свое нетерпение минуту спустя после того, как его мать с истеричным плачем бросилась в объятия отца. Сам по себе мертвый пес уже не возбуждал интереса столпившихся зрителей, и лишь мысль о возможном скандале, на сей раз в виде преждевременных родов, была нестерпима для матери. Поэтому она, быстро осушив слезы и расточая мужественные улыбки, на все заботливо-трогательные вопросы отвечала, что она в полном, абсолютно полном порядке.

— Моя мать, — рассказывал впоследствии Квидо, — никогда при людях не уходила в туалет, если ей не удавалось это сделать абсолютно незаметно. Более того, достаточно было кому-то просто высморкаться, как она уже приходила в явное смущение.

Этой своей необычной застенчивости, в которой сквозило что-то девическое, мать Квидо была обязана хроническим гайморитом, воспалением мочевого пузыря и привычными запорами, а с двадцать седьмого июня тысяча девятьсот шестьдесят второго года еще и родами «на театре». Первые схватки начались у нее уже тогда, когда она в гардеробе снимала легкую клетчатую размахайку; и все же — загипнотизированная умоляющими взглядами мужа — она сумела противостоять напористости Квидо до самой заключительной сцены — но ни на минуту дольше. А точнее: как только Эстрагон и Владимир обменялись последними репликами и наступил привычный миг коротенькой тишины, предшествующей буре аплодисментов, у матери Квидо вырвался первый мучительный крик, за которым последовала целая серия столь же душераздирающих стонов. Отец Квидо вскочил со своего кресла и, пройдя вдоль ряда оторопевших зрителей, протиснулся в фойе, откуда вылетел в ночь, чтобы — как он, очевидно, полагал — спокойно и рассудительно предпринять все необходимое. По счастью, сидевшая справа от матери Квидо некая пожилая дама тотчас спохватилась: она поручила двум своим соседям вызвать по телефону «скорую», а сама попыталась вывести роженицу из переполненного и душного зала. Мать Квидо всячески старалась унять женщину — она не допускала и мысли о том, что роды могут случиться перед столькими зрителями мужского пола, и к тому же — как она утверждала позднее — ей представлялось бестактным нарушить беккеровскую атмосферу экзистенциальной безнадежности чем-то столь оптимистичным, как рождение здорового ребенка. Однако, несмотря на свое упорство, она рухнула к ногам своей провожатой, когда они продвигались по проходу вдоль авансцены — куда в конце концов и вознесли ее двое мужчин, причем чуть ли не к самым ногам Вацлава Слоупа и Яна Либичека,[5] выходивших кланяться и в эту минуту застывших как истуканы. Зрители — за исключением двух-трех десятков женщин, что, позабыв про свои вечерние туалеты, возбужденно вскакивали на подмостки в желании поделиться с молодой мамочкой хотя бы малой толикой своего опыта, — преимущественно оставались на своих местах, по-видимому полагая, что сцена родов, к которым явно клонилось дело, является не чем иным, как частью нетрадиционной трактовки пьесы.

— Воды! Горячей воды! — деловито выкрикивал кто-то. — И чистых простыней!

— Покиньте зал! — распоряжался один из двух присутствующих врачей, которому наконец удалось протиснуться к роженице.

— Выйдите отсюда! — настоятельно просил он, но никто не трогался с места.

— Аа-аа-ааааа! — надрывно кричала мать Квидо.

А уже через несколько минут по залу прокатилось верезжание новорожденного мужского пола.

— Он пришел! — воскликнул Ян Либичек во внезапном вдохновении, которое чуть было не стало для Квидо роковым.

— Годо! Годо! — восторженно скандировала публика, в то время как оба врача скромно выражали свою благодарность. (По счастью, прозвище не привилось.)

— Мы спасены! — восклицал Вацлав Слоуп.

— Имя ему будет Квидо! — прошептала мать, но никто ее не слышал. С набережной донеслась сирена подъезжавшей машины «скорой помощи».

2) — Для ясности, — спустя годы сказал Квидо редактору, — я решительно не собираюсь рисовать так называемое родословное древо и трясти его раскидистые ветви, покуда не упадет с них какой-нибудь давно почивший в бозе советник — строитель или управляющий владениями Тунов,[6] — и мне не скажут, кто я, откуда родом и что Масарик[7] стрелял в рабочих.

— Масарика, — примирительно заметил редактор, — лучше не будем касаться. Дедушка ваш по отцовской линии был горняк?

— Да, вы умеете сделать правильный выбор, — засмеялся Квидо. — Ему хотелось содержать гостиницу. Послушали бы вы его! Когда в Тухловицы нежданно нагрянула делегация, товарищи, не успевшие сменить дедушку, так и не дали ему подняться наверх. В то время как горняки беседовали с партийной делегацией, покинутый в глубоком подземелье дедушка чертыхался и бешено колотил по трубам. Шахтеры прозвали его Золушкой.

— Это хорошо, — сказал редактор. — Только что из этого…

— Вот именно, — сказал Квидо. — Что из этого…

Отец Квидо родился с богатым интеллектом, но в убогом антураже. На протяжении двадцати одного года он наталкивался на него каждодневно: вечно раскиданные пуховики, запах газа и подгоревшей еды, пустые бутылки и разбросанный птичий корм. Прямо под окнами их однокомнатной квартиры на первом этаже по Сезимовой улице что ни вечер блевали пьянчуги, выходившие из ближнего трактира «У Бансетов». Замызганная штукатурка нередко окрашивалась кровью нусленских[8] цыган. Рано утром или сразу после обеда дедушка отправлялся на шахтерском автобусе в Кладно; а когда бывал дома, обычно курил и расхаживал по комнате, растаптывая птичий корм.

— Жизнь-подлянка, — говаривал он.

А то целыми часами кормил попугайчиков или на всю катушку запускал пластинки Луи Армстронга и Эллы Фицджеральд. Бабушка занималась скорняжным ремеслом и постоянно находилась дома — с утра до вечера шила. С полным ртом булавок она тяжело — так, что скрипели половицы, — топталась вокруг старого манекена. Отец Квидо старался бывать дома поменьше: с приятелем Зварой они лазали по вышеградским крепостным стенам или прятались в запасных вагонах на Вршовицком вокзале. Случалось, ночевали в гимназии. А позже — по желанию отца Квидо — просиживали в актовом зале факультета или же — по желанию Звары — в кафе «Деминка». Нередко ходили на заработки, но два вечера в неделю отец Квидо проводил в языковой школе. Возвратившись ночью домой, он читал при свете маленькой настольной лампы учебник английского языка, прислоненный к загаженной птичьей клетке, и нередко испытывал чувство, будто произносит слова какой-то таинственной молитвы.

Как-то в начале четвертого курса Звара принес отцу Квидо билет в театр. По выражению его лица было ясно, что та, кому исходно предназначался билет, по какой-то причине отвергла его.

— А на что? — спросил отец Квидо. — Кто автор? — В театр он не ходил и вряд ли мог полагать, что название пьесы что-то скажет ему, и спросил лишь из желания оставить для себя лазейку на случай, если билет окажется слишком дорогим.

— На что? На какое-нибудь говно, — сказал Звара, словно рассчитывал на сочувствие окружающих. — Наверное, Шекспир, кто же еще.

Но он ошибся. Давали «Чудесную башмачницу» Лорки. В антракте друзья встретили бывшую подружку Звары, которая представила им свою знакомую — стройную девушку в очках и синем бархатном платье с белым кружевным воротником.

— Причем не загаженным попугайчиками, — никогда не забывал присовокупить Квидо.

Это была его мать.

Спустя три месяца отец Квидо был впервые введен в квартиру на площади Парижской коммуны. Разумеется, он отметил величину обеих комнат, высокие потолки, полированный рояль и множество картин, но самое неизгладимое впечатление произвел на него кабинет дедушки Иржи: по всей длине дальней стены стоял книжный шкаф красного дерева по меньшей мере с тысячью томов, а перед ним так называемый американский письменный стол, такого же темного дерева, с раздвижными дугообразными створками, за которыми прятались пишущая машинка и уйма всяческих канцелярских принадлежностей, в том числе семейная печатка, воск для нее и нож для разрезания бумаги.

— Садитесь, — кивнул дедушка Иржи, указывая на кожаное кресло.

— Вы едите морковный паштет? — поспешила спросить бабушка Либа из кухни.

— Уже более двадцати лет, — мрачно сказал дедушка Иржи и закурил сигарету марки «Дукс».

— Я не тебя спрашиваю, — насмешливо улыбнулась бабушка. — Я спрашиваю пана инженера.

— Я ем все, — с неподдельной искренностью ответил отец Квидо. — Не утруждайте себя.

— Не беспокойся, — несколько загадочно сказала мать Квидо. — Мама не утруждает себя.

Несмотря на некоторую, можно сказать минимальную, настороженность, не покидавшую дедушку и бабушку (в конце концов, мать Квидо была их единственной дочерью), визит получился удачным. Отец Квидо нисколько не выламывался, разумно взвешивал каждое свое слово и потому показался дедушке Иржи гораздо симпатичнее тех молодых актеров, поэтов и сценаристов, что ходили в дом читать свои собственные творения, обвиняли дедушку во всех ужасах пятидесятых годов и заливали его стол красным вином.

— Заходи, — довольно лаконично сказал он ему на прощание, но мать Квидо в эту минуту поняла: отец Квидо экзамен выдержал.

3) — Таким образом, я был недоношенным ребенком, — рассказывал Квидо. — Обе бабушки просто сходили с ума. В год я весил четырнадцать кило, но они не щадя сил старались сохранить мне жизнь. Даже в мои пять лет они все еще продолжали бороться за мое существование посредством бананов в шоколаде.

Квидо был первым внуком в обеих семьях, и его буквально рвали на части. Все (за исключением дедушки Иржи) отчаянно соперничали друг с другом — кто, к примеру, большее число раз поведет Квидо в зоопарк. Бегемотов, страусов и кенгуру Квидо довольно долгое время считал домашними животными.

Из зоопарка они, естественно, отправлялись в кондитерскую.

— Чем тут пахнет, Квидушка? — спрашивала бабушка Вера.

— Кофейком, — отвечал маленький упитанный Квидо так сладенько, что присутствующих в кондитерской охватывало чувство труднообъяснимого отвращения.

Когда мать Квидо представляла своего сына кому-нибудь в театре, в ее голос закрадывались вызывающе-предупредительные нотки.

— Особенно после того, как один довольно известный режиссер короткометражных фильмов попросил у нее позволения снять меня в их научно-популярном ролике, посвященном преимуществам гормональных контрацептивов, — рассказывал Квидо. — Тем не менее, насколько я понимаю, это был единственный период в моей жизни, когда я был максимально любим, подавая для этого абсолютно минимальный повод. Меня любили просто за то, что я был. О, где вы, эти времена?

Дедушка Йозеф брал Квидо на рыбалку, на футбол или кормить чаек.

— Ура-а! Приехали! — кричал дедушка, сходя в Эдене близ спортивного комплекса.

— Ну лопай, лопай! — подзывал он на берегу Влтавы чаек.

— Цыц! Шкуру порву! — сердился он, когда дождевой червь, извиваясь, никак не желал насаживаться на крючок.

Все это совершалось в бешеной и непонятной тогда для Квидо спешке. Когда они были дома, дедушка стремился поскорее попасть на футбол; еще до конца первого тайма он уже рвался к проходу за пирожками; не успев их прожевать, они торопились назад, чтобы никто не занял их место; а минут за двадцать до конца матча уже пробирались сквозь галдящих зрителей домой. Дедушка спешил на рыбалку и спешил с рыбалки, спешил на работу и с работы, в трактир и из трактира. Стоило ему куда-нибудь заявиться, как что-то уже гнало его прочь. Прошло немало времени, покуда Квидо понял причину этого внутреннего беспокойства: его дедушка потому торопился, что хотел поскорее покончить с этой жизнью-подлянкой.

Квидо — в отличие от своего отца и дедушки — любил маленькую квартирку на Сезимовой улице. Здесь он не жил, но, чтоб мальчику не ходить в детский сад, бабушка Вера часто оставляла его у себя. Здесь он мог играть с ласковыми меховыми лоскутками, здесь летали три прекрасных голубых попугайчика. И Квидо не без злорадства сознавал: в то время как его сверстники выполняют какую-то нудную воспитательную программу, он нежится на подушках из овечьих шкурок и глазеет, как попугайчики карабкаются по прокуренным занавескам. Бабушка настолько приручила их, что спокойно могла оставлять окна открытыми — попугайчики никуда не улетали. Они прохаживались по подоконнику, и лишь когда к ним шумно слетал один из тысяч нусленских голубей, они всполошенно впархивали назад в комнату к своей заступнице и усаживались на голову и на плечи. Чтобы летом их коготки не царапали плечи, бабушка прикрепляла к бретелькам комбинации два пустых игольника.

— Когда все три птички садились на нее, — рассказывал Квидо, — две на плечи и одна на голову, бабушка достигала поистине алтарной симметрии.

Но что не выносил Квидо, так это отвратительную дедушкину привычку делиться с попугайчиками пищей: подходящую еду он сперва тщательно разжевывал, а потом широко разевал рот — птички тотчас слетались к нему и, стуча клювиками по его пожелтевшим зубным протезам, требовали своей доли.

— Никогда в жизни, ни в одном порнофильме, какой мне когда-либо доводилось смотреть, — рассказывал Квидо, — я не видел ничего отвратительнее этих трех обслюнявленных хохлатых головок, поочередно совавшихся в дедушкин рот, полный мясной подливки.

Если дедушка Иржи относился к Квидо чуть сдержаннее остальных, то вовсе не потому, что недостаточно любил его: с одной стороны, работая в канцелярии президента, он был занят больше других членов семьи, с другой — не опускался, по его же выражению, до какого-либо соперничества в борьбе за благосклонность внука, не говоря уже о тайных его похищениях у кого-то из близких — чем с азартом занимались обе бабушки. Но если мальчик все же оставался на его попечении, он до мельчайших деталей продумывал для внука программу, так что тот не скучал ни минуты, — они летали в Карловы Вары, на пароходике плыли на Слапы, взбирались на десятки пражских башен, посещали музеи, Петршин, Вышеград, планетарий и, разумеется, Пражский Град. У дедушки был пропуск, открывавший перед ним все двери, а посему, к примеру, королевские регалии Квидо увидел на несколько лет раньше прочих смертных. И потом, у дедушки было редкое качество уловить момент, когда внимание этого обычно любознательного малыша начинало ослабевать: тогда он сразу же заканчивал просмотр, нырял с внуком в какой-то заманчивый проход или пробегал с ним по незнакомой улочке — и они вдруг оказывались на остановке трамвая, увозившего их куда-то, где они пили лимонад и съедали по большому куску мяса с очень маленькой порцией гарнира.

Во время этих прогулок дедушка бывал немногословен, но то, что он говорил, маленький Квидо с достаточной точностью запоминал.

— Все важно, — поучал он однажды из ванны свою мать, — но нет ничего, что было бы важнее всего.

— Кто тебе это сказал? — спросила мать с улыбкой.

— Дедушка Иржи, — сказал Квидо и склонил голову к красно-белому плавающему пароходику — на шее у него образовались три округлых, как трубки органа, подбородка.

Восхищенная подобными эскападами Квидо, его мать — как, впрочем, большинство матерей — полагала, что под жировыми складками сына скрывается недюжинный талант, который рано или поздно проявит себя. А потому еще двухлетнему Квидо она с чувством декламировала отрывки из пьес, причем не только детских и не только тех, в которых играла сама.

Да, мой отец убит; Родриго дерзновенный

Омыл свой первый меч в крови его священной.

Пролейтесь, токи слез, над злейшей из кончин!

Увы! Моей души одна из половин

Другою сражена, и страшен долг, велевший,

Чтоб за погибшую я мстила уцелевшей,[9] —

часто, например, читала она Квидо. Конечно, она была далека от мысли, что мальчик достаточно глубоко понимает стихи Корнеля, однако надеялась, что с их помощью сын станет немного другим, чем все эти дети, воспитанные на чешских сказочных персонажах — на Ферде-Муравье и Спаличке.

— В конце концов ей это действительно удалось, — спустя годы рассказывал Квидо. — Мы с моим психиатром так и не смогли ей этого простить.

Но первые результаты ее воспитания посредством искусства были настолько неубедительны, что в какой-то момент у нее возникли сомнения: уж не передались ли Квидо исключительно отцовские гены. А посему она окружила сына еще и «импульсами технического характера», едва не лишившими его жизни. Кроме прочего, она преподнесла Квидо старый разбитый приемник, который, по ее словам, должен был стать «индикатором склонности мальчика к электронике». В одно ненастное воскресное утро Квидо украдкой включил приемник в сеть, оторвал заднюю крышку и просунул внутрь руку в поисках несомненно самого сильного импульса для всего своего онтогенеза. Вид выпученных остекленевших глаз почти бездыханного сына, лежавшего под столом на персидском ковре, настолько ужаснул мать, что долгие годы потом она довольствовалась лишь абсолютно классическими и — как она выразилась — «интеллектуально совершенно стерильными» карандашами и пластилином. Но Квидо принял это — особенно цветные карандаши — с большой благодарностью: среди самых больших его удач была картинка «Парашютисты под дождем».

— Вы только взгляните, как он нарисовал грибы в ельнике! — восторженно восклицала мать Квидо, невольно предвосхищая картину многих его позднейших бесед с редакторами издательств.

Но одним талантом маленький Квидо обладал бесспорно, а именно читательским. При том что никто из родни не прилагал к этому ни малейших усилий (ибо каждый считал это делом преждевременным), в свои четыре года мальчик знал весь алфавит. Со всей очевидностью это обнаружилось в начале сентября тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, на одной из первых репетиций пьесы Когоута «Август Август август».[10] Правда, уже до этого Квидо дважды блеснул дома, прочитав несколько коротеньких заголовков из «Пламена» и «Литерарних новин», но оба его подвига потонули в суматохе, вызванной экзаменами матери Квидо на соискание докторской степени. В то памятное утро ее внимание сосредоточивалось не столько на двух-трех коротеньких репликах роли, сколько на штудируемом ею за кулисами объемистом курсе лекций по экономическому праву. Тем временем ее сын лазал по красным бархатным креслам, оглаживал позолоченную лепку ложи — поскольку не раз прерываемая репетиция тянулась уже добрых два часа — порядком скучал. В конце концов костюмерша, пани Бажантова, сжалилась над ним и принесла ему большую стопку театральных программок. Квидо шепотом вежливо поблагодарил ее и продвинулся ближе к сцене, чтобы лучше видеть буквы. Как раз в тот момент, когда он с полной охапкой цветных программок усаживался в кресло, режиссер Дудек обернулся и слегка улыбнулся ему. Квидо расценил эту улыбку как поощрительный жест.

— «Странная история, или Как не выдать дочь замуж», — полушепотом прочел он строчку из зеленой программки, лежавшей сверху.

— Тссс, — одернул его режиссер.

Павел Когоут, сидевший на репетиции по левую сторону от Квидо, подозрительно посмотрел на него.

— Послушай, Павел, — прошептал Квидо и со знанием дела лизнул указательный палец, дабы легче было листать страницы. — «О мать людей, мать сущего, о мать букашек, дай силу им вернуться в мир сей страшный», — бегло прочел он.

— Боже правый! — воскликнул Павел Когоут. — Неужто этот малец умеет читать?

Репетиция на миг была прервана. Актеры Властимил Бродский и Владимир Шмераль с любопытством смотрели на тучного мальчика.

— Простите, пожалуйста, — извинилась, пылая румянцем, мать Квидо и поспешила увести сына. — Павел, прости.

— Постой, — сказал Когоут, — пусть дочитает.

Он пальцем ткнул в соответствующую строку в тексте.

— «…они хрупки и нужно их все более в том мире, где лишь чудищам приволье», — дочитал Квидо.

— Браво! — одобрительно закричал Владимир Шмераль. Многие актеры зааплодировали. Сомнений не было: Квидо умел читать.

4) Комната родителей Квидо. Вечер. Квидо спит.

Отец (откладывая «Правила дорожного движения»). Главное, чтоб в январе не было гололедицы. Для меня это верная смерть.

Мать (гладит). Хоть убей, не могу понять, как ты умудрился намотать три часа вождения, не отъезжая от бензоколонки.

Отец. Меня дико раздражал инструктор. Он пристрастен ко мне. Еще во дворе автошколы орал, что экзамена у меня не примет, — не иначе как из-за этой сумки с мясом, которую надо было кинуть в багажник…

Мать (замирает). А ты куда ее кинул?

Отец. Под капот. Я дико волновался.

Мать (смеясь). Когда же это обнаружилось?

Отец. На Чернокостелецкой. Мент, что сидел позади, знай твердил, что пахнет подгоревшим шашлыком.

Мать. Ты этого мне не рассказывал.

Отец. Забыл. Понимаешь, я просто представить себе не могу, что когда я проезжаю мимо встречной машины, то от верной смерти отделяет меня одно-единственное едва заметное движение руки. В этом вся проблема. Несколько сантиметров — и капут. Отделение интенсивной терапии в лучшем случае. Представь себе: там нет дня посещений.

Мать. Нельзя так к этому относиться. Ты должен больше верить в себя.

Отец. Я верю только в одностороннее движение. Обожаю одностороннее движение. Мой стиль езды там совершенно меняется.

Мать. Как у бензоколонки. Или как тогда на шоссе.

Отец. Шоссе — это совсем другое дело. Никогда в жизни больше на него не въеду. Я не космонавт.

Мать. Почему ты вообще сдаешь на права?

Отец. Потому что ты этого хочешь.

— Современный человек, — сказал Квидо редактору, — не может обойтись без машины. Кстати, это мясо мне кое-что напоминает.

5) — Бабушка, — нередко говаривал за столом дедушка Иржи, — спору нет, опытная, отличная повариха. Жаль только, что в девяти случаях из десяти она тратит свой несомненный талант на приготовление немясных блюд.

Он говорил правду: шесть раз в неделю на обед подавались картофельные клецки «шкубанки», блинчики, макароны с творогом, картофельная запеканка, жареная картошка с яйцом и шарлотка.

— Пока дедушка дает мне так мало на расходы, я, право, не могу покупать мясо, — со слезами на глазах защищалась бабушка Либа, поливая при этом сиротливые кнедлики знаменитой укропной подливкой. — С такими деньгами не выкрутишься.

Конечно, все члены семьи отлично знали, что бабушка Либа не только «выкручивается» с такими деньгами, но их у нее остается еще столько, чтобы каждый год с Зитой и другими подружками отправляться в заграничные путешествия.

— В этом году хотим с девочками поехать в Ялту, — объявила бабушка весной тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года семье, и ее лицо залил восхитительный девичий румянец. — Я вам уже говорила?

(— В Ялту?! — вскричал дедушка Йозеф, узнав об этом. — Она будет преспокойненько отдыхать именно там, где нас на веки вечные продали большевикам?!)

— Кажется, не говорила, — напротив, очень вежливо сказал дедушка Иржи и с поистине восточной невозмутимостью доел последний кусочек сельдерейного рагу.

Уже много лет спустя, когда после трехчасовой супружеской ссоры Квидо ледяной водой обливал одетую Ярушку, он вдруг во внезапном озарении вспомнил это выражение непостижимого для него понимания, которое светилось тогда на дедушкином лице.

— Бабушка Либа была заядлой туристкой, — рассказывал Квидо. — С самого детства она все праздники проводила в лучших французских и английских домах. Позднее она ездила на Сильвестра[11] в Швейцарские Альпы. Теперешняя жизнь не устраивала ее: для нее это был непомерно затянувшийся вояж в родные пенаты, а она любила, как нередко сама выражалась, скорее познавательно-тематические маршруты. Дедушка при всей его внимательности был, однако, тяжелым на подъем спутником.

Из Ялты, как, впрочем, из всех поездок, бабушка прислала черно-белую открытку с собственными стихами.

Под Ялтой на солнечном пляже

Сидим мы, болтаем и вяжем!

И в теплой, уютной компании

Предаемся воспоминаниям! —

было написано там, а затем следовало обычное «Всем привет! Вы — Либин свет!».

Квидо, пребывая в этот день в отличнейшем расположении духа, ибо дедушка после бабушкиного отъезда набил холодильник копчеными языками, телячьей печенкой и свиными отбивными, попытался пошутить.

— Всем привет — от наших бед! — выкрикнул он вполне находчиво.

У его отца вырвался короткий смешок, но дедушка Иржи не улыбнулся. Мать размахнулась и влепила Квидо пощечину — это был один из тех неудачных ударов, которые наносятся с некоторым опозданием, а потому не могут считаться импульсивными.

У Квидо опустились уголки губ, но он был полон решимости отстаивать свою правоту.

— Всем привет — от наших бед! — упрямо повторил он и схлопотал вторую пощечину.

Его лицо тотчас сморщилось в двойном усилии: он старался, с одной стороны, не расхлюпаться, с другой — придумать еще более дерзкую рифму.

Дедушка, отец и мать, не спуская с него глаз, наблюдали, как его пухлый подбородочек начинает все заметнее вибрировать.

— Всем привет — а мяса нет! — выкрикнул наконец Квидо.

Мать, поджав губы, замахнулась в третий раз, но дедушка перехватил ее руку.

— Человеку не подобает быть невежливым, — сказал он Квидо. — И даже тогда, когда, возможно, он прав. Ты постараешься это запомнить?

Квидо еще успел покивать головой, но следом его сотряс взрыв облегчающего плача.

— В этот день, — позднее рассказывал он, — я в первый раз — но отнюдь не в последний — познал драматичные последствия того обстоятельства, когда неумолимый закон творчества обращается против семьи самого же творца.

Кстати, первым, кто в прямой связи с Квидо провидчески обмолвился о словесном искусстве, был его отец. (Конечно, говорил он это с немалой долей иронии, ибо даже ему — хотя вслух он не высказывался — весь этот сонм молодых поэтов, драматургов и бардов, постоянно крутившихся вокруг его жены, все больше действовал на нервы.)

— Думаешь, он проявил хоть малейший интерес к этим зверушкам? — жаловалась на Квидо его отцу бабушка Вера после весенней премьеры в зоопарке. — Ничуть не бывало. Он все время читал о них в той книжке, что купил ему дед у входа.

— Ну что ж, — сказал отец Квидо. — Сейчас он помешан на чтении.

— Но мы-то ходим туда, чтобы посмотреть на них живых, — настаивала бабушка.

И она ничуть не сгущала краски: в то время как настоящие, живые звери прыгали, ползали и летали перед ними так близко, что они могли ощутить их запах и видеть каждую их шерстинку, каждую блестящую чешуйку, каждое яркое перышко, Квидо, поставив упомянутую книжку на парапет перед клетками, читал тексты под не очень качественными фотографиями. Бабушка не знала, что делать. Квидо настолько ошеломил ее своим поведением, что на сей раз — в отличие от прошлого — она готова была вопреки своим педагогическим установкам показать ему даже спаривающихся обезьян, однако те спали.

— Ну что это за ребенок? — допытывалась бабушка у отца Квидо. — Скажи мне, что из него выйдет?

Отец Квидо на минуту представил себе, как в местах, где желто-черные жирафы обгладывают самые высокие макушки деревьев, где львы рвут тридцатикилограммовые куски кровавой говядины, а орлы своими крыльями образуют большую тень, чем все зонты в соседнем летнем ресторане, его сын невозмутимо читает книжку о животных.

— Наверное, писатель, — сказал он весело.

— А знаешь, где он не читал? — задумчиво добавила бабушка. — Когда мы стояли у вольера с собаками.

6) В канун Рождества шестьдесят седьмого года бабушка Либа вместе с матерью Квидо готовили традиционный картофельный салат. Отец Квидо сидел за кухонным столом и полушепотом читал английский текст на последней странице «Пламена»:

— «We would like to call our readers’ attention to the following contributions in the December edition of Plamen…»[12]

— А я вот думаю, — сказала мать Квидо, — нормально ли, что чешский читатель в чешских журналах читает по-английски одно резюме?

— Нет, ненормально, — сказала бабушка Либа.

— Почему? Я люблю лаконичные обобщения. В них — вся суть. Как ты думаешь, почему мне удалось доучиться?

— Когда же мы будем украшать елку? — не выдержал Квидо. — Только время тянем. Вы не можете представить себе, как это действует мне на нервы.

— Как только папе удастся укрепить елку в подставке, — объяснила ему мать.

— Ну же, папка, — приставал к отцу мальчик, пытаясь отнять у него журнал.

— Только после того, как ты мне что-нибудь почитаешь.

— Постой, — вспомнила что-то мать, вытерла полотенцем руки и, полистав журнал, нашла страницу с отчеркнутым текстом: — Прочти вот это.

— Такой длинный? — протянул Квидо, казалось бы, разочарованно, но в действительности был рад, что сможет еще раз продемонстрировать свое мастерство на сколько-нибудь связном тексте.

— «Одной из духовных примет сталинизма было сужение русла творчества до авторитарно регулируемых и де-юре непреодолимых берегов единственно „правильного“ и „прогрессивного“ метода, для которого общепринятой стала формула „социалистический реализм“, — надрывался что есть сил Квидо. — Эстетические нормы и принципы этой концепции по сути своей восходят к прозе девятнадцатого века, которая якобы сумела объективно отобразить реальность жизни и в особенности то, что для марксистского понимания функции искусства было первостепенным: движение и конфликты общественных классов».

— Молодец, Квидо, — одобрила мать. — Ты колбасы нарезал? — обратилась она к отцу.

Отец уже долгое время следил за кулинарными манипуляциями тещи.

— Не положить ли туда колбасы? — спросил он.

— В картофельный салат? — ужаснулась бабушка Либа.

— Тебе все до лампочки, — сказала мать Квидо. — Единственное, что тебя волнует, это колбаса в салате.

— Колбаса в салате меня не волнует. Меня занимает лишь вопрос возможности ее отсутствия.

— Колбаса — в картофельный салат! — качала головой бабушка Либа. — Вот это идея!

— Мы будем наконец украшать елку? — просто уже изнемогал Квидо.

— Поди сюда, — сказал ему отец.

Квидо подержал подставку, а отец, сравнив диаметр ствола с отверстием в подставке, попросил нож и аккуратно, чуть ли не с нежностью, стал снимать часть коры.

— Аромат-то какой! — сказал отец. — Люблю дерево.

— Больше лаконичных резюме? — спросила мать.

— Больше.

— Но меньше одностороннего движения?

— Несомненно, — засмеялся отец. — И меньше, чем тебя, разумеется.

В замке загремел ключ.

— Дедушка! — воскликнул Квидо.

— Добрый всем вечер, — сказал дедушка Иржи, когда семья вышла в коридор встретить его. На полях шляпы и плечах шубы лежал слой мокрого снега. — Франтишек задержал меня. Затащил поужинать.

— На ужин у меня котлеты, — укоризненно сказала бабушка Либа.

— Капустные котлеты, — уточнила мать.

— Сполосну руки, — сказал дедушка, — и с удовольствием с вами поем.

— Одну котлетку, — весело вставила мать.

— А что он говорил? — поинтересовался отец, когда дедушка вернулся из ванной.

— Франтишек? Что люди, дескать, нам верят, — ответил дедушка с несколько загадочной улыбкой. — «Ты имеешь в виду людей здесь, на Викарке?» — подтрунил я еще над ним. «Нет, — отвечает, — я имею в виду людей в республике». — Мы, дескать, не должны упустить свой исторический шанс.

— Я ему верю, — сказала мать Квидо. — И люблю его. Всем вам верю, правда. И все вы, кого я люблю, теперь у власти и оздоровите нашу страну.

— А ты что ему на это сказал? — спросил отец Квидо.

— Что можно сказать на политические прогнозы? — проговорил дедушка с сомнением. — Ничего. Сказал, что я юрист и что никакого шанса лично у меня нет, а стало быть, никому ничего не обещаю. Что я, конечно, тоже буду рад, если нам удастся задуманное, и потому попытаюсь сделать максимум того, что могу.

— Это ты хорошо сказал, — одобрила бабушка Либа. — О визах он ничего не говорил?

— Нет, — ответил дедушка несколько недоуменно. — К визам он не имеет никакого касательства.

— Будь любезен, скажи, — вдруг спохватилась бабушка. — В картофельный салат кладется колбаса?

— Ну, — протянул дедушка и быстрым взглядом окинул кухонной стол, — это зависит от характера поварихи.

— Нет уж, не кладется, — отрезала бабушка Либа.

— У нас в Академии, — торопливо сказал отец Квидо, — тоже творятся небывалые вещи: знаете, что Шик[13] велел написать на двери? ПРОДАЖА ИНДУЛЬГЕНЦИЙ ЗА ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ОШИБКИ. Мне вчера Звара это показывал.

— Господи! — воскликнул Квидо. — Будем мы наконец украшать елку?!

7) Когда двадцать первого августа тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года дедушка Йозеф, собираясь на работу, проснулся в кухне в половине пятого утра, то услышал странный незнакомый шум, проникавший в квартиру через окно откуда-то с темного неба. Он тихо поставил на газовую плиту чайник, но его предосторожность оказалась излишней, ибо бабушка по причине упомянутого шума уже долгое время не спала.

— Что это? — с укоризной спросила она из комнаты.

— А я знаю? — взорвался дедушка. — Мусорщики, должно быть.

И вдруг он замер, осознав, что до сих пор не видел ни одного из попугайчиков. Он заглянул в комнату, зажег свет, потушил его и, вернувшись в кухню, посмотрел на шкаф, на карниз, отогнул занавеску — птичек нет как нет.

— Где попки? — крикнул он, глядя в открытое окно. — Их здесь нет.

— Ты что, ослеп? — крикнула бабушка. — Где ж им быть?

— Откуда мне знать! — испуганно вскричал дедушка, озираясь кругом. — Если ты такая умная, найди их.

Увы, он был прав: попугайчики улетели.

Квидо проснулся около восьми. Сощурив глаза, он удивленно поглядел на дедушку, который уже давно должен был уйти на шахту, а вместо этого сидел в пижаме у окна и слушал радио.

— Улетели наши пташечки, — грустно сказала бабушка. — Верно, что-то напугало их.

Квидо обратил глаза к потолку, потом приподнялся в кровати, чтобы взглянуть на клетку. Она была пуста.

— А что? — спросил он.

Однако никакой жалости он не испытывал. Его огорчало, конечно, что он не увидит, как попугайчики лазают по занавескам, как садятся бабушке на голову, но при этом не мог и не радоваться, что никто не будет больше садиться на край его тарелки и совать коготки в картофельное пюре.

— Как что? — крикнул дедушка. — Как что? Да то, что товарищ Брежнев объявил нам войну!

— Прекрати, слышишь! — завизжала бабушка так, как она на памяти Квидо еще никогда не визжала. — Прекрати! Это никакая не война, заруби себе на носу!

Она сразила дедушку взглядом и присела к внуку на кровать.

— Дед с ума сходит, — сказала она и поцеловала Квидо в щеку. — Здесь фильм про войну снимают, а он думает, что и вправду война.

Квидо встал и с любопытством подошел к окну, но ни кинокамер, ни солдат не увидел. Бабушка насыпала на подоконник немного птичьего корму.

— Иди завтракать, — сказала она внуку. — Булка на холодильнике.

Она вычистила клетку, поменяла воду в мисочке и, усевшись в кухне на диван, устремила взгляд в пустое окно.

При виде бабушкиной печали Квидо устыдился и попытался заставить себя тоже грустить по птичкам: за завтраком он старался сосредоточенно думать об их чудесном голубом оперении, об их бархатных перышках и глазах-бусинках. Думал так усердно, что даже расплакался.

— Не хлюпай, — растроганно сказала бабушка. — Пойдете вместе с дедушкой расклеивать объявления.

Дедушка вынул изо рта сигарету:

— Какие еще объявления?

— Такие! — отрубила бабушка. — Что они у нас улетели.

— Сейчас? — вскричал дедушка. — В такой момент я буду думать о птичках?

— А когда же еще? Я что, виновата, что они улетели именно в такой момент?

— Я сам расклею, — сказал Квидо. — Если смогу…

— Цыц! Шкуру порву! — кричал дедушка Йозеф всякий раз, когда какая-нибудь из нарезанных карточек с объявлением о пропаже трех попугайчиков с Сезимовой улицы, 2 никак не хотела приклеиваться. Глаза у него пылали, и серебряная прядка волос то и дело падала на вспотевший лоб.

(— Еще до сравнительно недавнего времени, пока я не вспомнил про бабушкино скорняжное ремесло, — рассказывал Квидо редактору, — в этой излюбленной дедушкиной поговорке я не улавливал никакого дополнительного смысла…

— Э, полноте, — сказал редактор. — Давайте без натурализма. Эту главку мы все равно выбросим.)

Сперва они обклеили фонарные столбы на своей улице, а потом и на площади. По одному объявлению налепили на телефонную будку, на табачную лавку и на столб у трамвайной остановки.

— Господи! И вы сейчас думаете о попугайчиках?! — закричал позади них какой-то мужчина, прочитав объявление. — Тоже мне патриоты!

Дедушка, даже не обернувшись, широко махнул рукой и пробубнил какое-то невнятное проклятье. Упрека мужчины Квидо не понял, но задумываться над этим не было времени — он старательно водил взглядом по небу, по деревьям и по карнизам домов: попугайчиков как ветром сдуло. Они перешли Ботич, прошли под виадуком и по Нусленским ступеням поднялись наверх.

— Будем здесь расклеивать? — поинтересовался Квидо.

— Ясное дело, — сказал дедушка и закурил.

Они расклеили оставшиеся объявления и в парке на Тыловой площади ненадолго присели на лавочку. Мимо шли толпы людей, причем не только по тротуарам, но и по мостовой, а кто и по трамвайным путям.

— Смотри! — вдруг закричал Квидо: от Карловой площади подъезжали два зелено-коричневых бронетранспортера — по сравнению с припаркованными автомобилями они показались мальчику угрожающе огромными. Дедушка продолжал оцепенело сидеть, но Квидо, с малых лет считавший актеров театра и кино своими добрыми друзьями, вскочил и весело замахал им рукой.

— Словом, я был одним из тех восьми или девяти человек в Праге, что улыбались интервентам, — сказал Квидо редактору.

— Не переводите бумагу, — качал головой редактор. — Пощадите леса!

Дедушка увлек Квидо в сторону и, ничего толком не объясняя, запретил махать киношникам. Квидо пообещал, как и подобало, но тем не менее был полон желания смотреть съемку дальше. Однако дедушка решительно отверг его предложение и сказал, что перво-наперво должен смыть с языка гнусный привкус клейкой ленты. И как сказал, так и сделал.

— Ну, крепыш, что ты про это скажешь? — окликнула Квидо какая-то пожилая светловолосая женщина и тем помешала ему смотреть со смешанным чувством отвращения и интереса на дедушкины передние зубы, увеличенные гладью пива в пол-литровой кружке.

— Не знаю, — ответил он. — Я еще ничего не видел.

— Ясно, — сказала женщина. — Зато мы видели! Правда, Пепик? В марте тридцать девятого!

— Еще бы! — сказал дедушка Йозеф. — Повесить бы всех! На их же березах!

— Дело говоришь! — сказала женщина.

Когда они часа полтора спустя снова вышли на улицу Квидо приметил, что походка у дедушки на удивление неуверенная. Он уже знал, что это значит, но из приличия старался делать вид, что ничего не замечает, и стал рассказывать всякие забавные истории, связанные с переименованием команды «Динамо» (Прага) на «Славию» и слышанные когда-то от Павла Когоута в театральном клубе.

— Об этом комсомольце ты мне лучше не говори, — сказал дедушка с невыразимым презрением.

К немалому изумлению Квидо, в квартире на Сезимовой улице, помимо бабушки Веры, их ждала вся семья в полном составе. Было просто невероятно, как в столь тесном пространстве все ее члены сумели не только поместиться, но и рассесться — не пренебрегая, как, например, отец Квидо, даже корзиной с грязным бельем. Дедушка Иржи и мать Квидо курили, и все помещение полнилось серовато-голубым дымом.

— Наконец! — воскликнула бабушка Либа, которая первая услышала голос внука на лестничной площадке и побежала открывать. — Бог мой, где вы были? — напустилась она на дедушку еще в дверях.

— Ходили прикладываться, — сказала мать Квидо голосом официантки Гетти. — Не ошибаюсь, правда?

— Господи, папа, — сказал в отчаянии отец Квидо. — Мы здесь три часа трясемся от страха.

— Где?! — закричал дедушка Йозеф и выпятил подбородок в сторону бабушки Либы. — Где?! Ходили смотреть на них — на этих ваших дружков-приятелей из Ялты.

— Прекрати, слышишь! — зашипела бабушка Вера.

— Ну уж извини, — защищалась бабушка Либа. — Если я, возможно, и говорила, что это были милые, приветливые люди, то это вовсе не значит, что я во всем с ними соглашалась. Целыми вечерами — спросите у Зиты — мы вели с ними долгие и весьма острые споры. Особенно Григорий — я, кажется, вам о нем рассказывала — был ужасно неуступчив во взглядах. Представьте, он протестовал даже против…

— Овощей? — спросила мать Квидо.

— Что ж, — вздохнула бабушка. — Такого я не заслужила. Это, наверное, за то…

— Дайте Йозефу выспаться, — сказал дедушка Иржи. — Пора нам разойтись по домам. И я был бы очень рад, — добавил он с упором, — если бы вы все там отсиделись.

Откуда-то из центра города донеслась стрельба.

— Какой ужас! — воскликнула бабушка. — Что теперь будем делать? Ты звонил Франтишеку?

— Горевать, — сказала мать Квидо и продекламировала: — «Всеобщий траур теперь задача наша. За стенами тюрьмы мы переждем могучих сил отлив-прилив, рождаемый луной».

— Франтишек, — сказал дедушка Иржи слегка раздраженно, — нам теперь не поможет, и, очевидно, нам не поможет даже Шекспир.

— Повесить их, — сказал дедушка Йозеф. — Это бы помогло.

— Мама, — воскликнул отец Квидо, — пусть он наконец уляжется! Мы уходим. Пусть он ляжет в кухне.

— В том, что они так припозднились, и Квидо виноват! — воскликнула его мать. — В часах он с трех лет разбирается.

— Она ревнует к киношникам, — шепнул Квидо дедушке Иржи.

— Что-что? — услышав, крикнула мать.

— Что ты ревнуешь к киношникам, — пропищал Квидо и спрятался от замахнувшейся на него матери за дедушкины ноги.

— Бог ты мой! Я всегда думала, что он гений, — сказала мать разочарованно. — А сегодня вижу, что он идиот.

— Оставь ребенка в покое! — загремел дедушка Иржи. — Ведешь себя по-дурацки. Как долго, по-твоему, он будет это терпеть?

— Привязать к березе, согнуть — и отпустить! — гудел дедушка Йозеф из глубин своего мрачного воображения.

— Вы видите, какой он? — раскричалась бабушка Вера. — Вы видите?

— Это еще не самое страшное, — сказал отец Квидо примирительно. — Куда хуже, что мы слышим его.

— Простите меня, — сказала вдруг мать. — Прости, Квидо. Вы все простите меня. Правда, простите, — расплакалась она. — Нервы сдали.

— Не извиняйся, — сказала бабушка Либа. — Я уже все тебе простила. Сейчас не самый подходящий момент для всяких личных раздоров. Нас ждут нелегкие времена. Всем придется сжать зубы и экономить. Впрочем, кто знает, как будут обстоять дела с турпоездками?

— Боже святый, — сказал дедушка Иржи, — идете вы наконец или нет?

— Идем, — уже тише сказала мать Квидо. — Но куда?

II Из дневника Квидо

20 сентября 1968

Переезжаем в какую-то Сазаву! Так никто и не сумел мне вразумительно объяснить почему. Сказали только, что в Сазаве буду еще один год ходить в детский сад. Просто ужас! Кроме того, никто не знает, где эта Сазава. На карте ЧССР мы ее не нашли. Папа сказал, что завтра принесет другую, побольше. Он все время поет «Катюшу». Мама молчит.

21 сентября 1968

Сазавы нет и на той, что побольше. Папа сказал, что принесет еще одну, совсем большую. Мама истерически засмеялась и предложила ему взять карту у солдат. Если, конечно, у них вообще какая-нибудь еще имеется, добавила она. Я спросил папу, почему я должен одним махом разорвать все душевные связи с Прагой, которые я развил в себе. Потому что я не хотел ждать, пока меня выбросят с работы, ответил папа. А если я, мал, люблю Брунцвика,[14] то он создаст мне все условия по выходным навещать его. Мне показалось, что он подтрунивает надо мной.

22 сентября 1968

Папа и мама будут работать на сазавском стекольном заводе, где производится якобы всемирно известное огнеупорное стекло для домашнего обихода и лабораторий. Жить мы будем якобы в заводской вилле с большой застекленной верандой и после работы купаться в реке, которая шумит прямо под окнами, говорил папа. Завтра, мол, съездим туда посмотреть. Мама состроила скептическую мину и назвала отца Франтишеком Грубином.[15] А потом сказала мне, что тогда это была никакая не съемка, а нормальная оккупация. Бабушка сказала, что это была не оккупация, а настоящее бедствие для туристов.

23 сентября 1968

Сегодня мы впервые были в Сазаве. Монастырь еще сойдет, но когда я увидел окрестности, мне стало абсолютно ясно, что монахи ушли отсюда по своей воле. Осмотрам мы с папой и заводскую виллу. Мне понравилось, что у нее в штукатурке разноцветные стеклышки. Мама все время оставалась в машине. Я сказал ей, что вилла называется «КАРАУЛКА». Она сказала, что это приятное название. Потом пошел дождь. Когда я покупал шоколад в магазине, меня поразило, что на прилавках шоколад лежит рядом с мылом и тому подобным. Папа объяснил мне, что это магазин со всевозможным товаром, в котором практически осуществляется идея, во многом опережающая свое время, хотя политура для мебели в морозильную камеру, скорее всего, попала по ошибке. Дождь шел все сильнее, и мы побежали прятаться в ближайший ресторан. Бежали мы с полчаса. Мама кричала, что водитель, который боится ездить под дождем, должен обратиться к психиатру. В ресторане было много туристов. За голенища сапогу них были засунуты ложки, что показалось мне явно негигиеничным. Отец с мамой поспорили: имеет ли вывеска «СКУПКА ШКУРОК» прямой смысл или переносный? Когда мы съели сосиски, дождь перестал. Я собрался уходить, но отец настойчиво просил нас подождать, пока высохнет дорога. Мама заказала ром. Потам попела с туристами, но на четвертой песне расплакалась. Когда я спросил ее почему, сказала, что ее расстроил трогательный припев «А НУ-КА ДВИНЬ ПО ЯЩИКУ». В Праге отец заставил нас проторчать в парке битый час, чтобы мама не выглядела заплаканной. Дедушке она потом сказала, что Присазавье — край теплый, полный своеобразных милых людей, но тем не менее она лично с нынешнего дня будет считать его чешской Сибирью.

29 сентября 1968

Сегодня после обеда мы переезжали. Под окнами «Караулки» собралась толпа незнакомых людей. Мама сказала, что оба грузчика наверняка наклюкались, раз несут ее кровать на застекленную веранду. Отец сказал, что она обвиняет их совершенно несправедливо, потому что эта веранда действительно будет нашим временным жильем. Мама села перед виллой в плетеное кресло и примерно час наблюдала оттуда за речной рябью. Потам взяла меня за руку и сказала отцу, что мы уезжаем в Прагу. Отец сказал, что он всегда мечтал жениться на девушке, которая пойдет за ним в огонь и в воду, но, как теперь видит, скорее всего, взял в жены принцессу на горошине. А каково инженеру Зваре, спросил отец, ведь он уже третью неделю живет со своей невестой в трансформаторной будке? Когда стемнело, мама сказала мне, что жизнь с моим отцом все больше похожа на дурной сон.

30 сентября 1968

Веранда застеклена с трех сторон. Мама вчера стеснялась надеть пижаму. Говорила, что за этими стеклами следят за ней сотни глаз. Мне было немножко жалко ее. Я забрался к ней под перину и прижался к ее плащу-болонье. Отец читал книжки про стекло.

1 октября 1968

Начался октябрь. Я спросил отца, что он будет делать, если ледяной северный ветер надует сюда снежные языки, — он мне ответил, что пропылесосит их. Иногда я спрашиваю себя, может ли он вообще быть маме или мне хоть чуточку опорой. Он либо читает про стекло, либо вырезает красивые трости. Обыкновенная дудочка, которую я уже не раз просил его сделать, скорее всего, ему не под силу. Послезавтра они впервые идут на работу, я — в детский сад. Метафора — ключ к реальности. Читаю книжку о писательстве и помогаю маме. Когда ей нужно переодеться, сооружаю для нее бункер из матрасов.

2 октября 1968

Сегодня мы с папой ходили к реке. Он сказал, что ему нужно подыскать какое-нибудь дерево для вырезания. Я спросил его, что ему все время надо от этого дерева. Он сказал, что дерево — материал с потрясающими психогигиеническими качествами, какие в странах Восточного блока трудно переоценить. Вечером наконец он сделал для меня дудочку. Тянулось это целую вечность!

3 октября 1968

Детский сад, за исключением учительницы Гайковой и творога с малиной, отражает плачевное состояние нашего дошкольного воспитания. Я им это тоже сказал. Учительница Конечная, которая пришла из младшей группы поглядеть на меня, сказала, что для детского сада я буду настоящим сокровищем. Я сижу рядом с Ярушкой Мацковой. Это довольно хорошенькая деревенская девочка, до отказа набитая наивными предрассудками относительно метафорических выражений и жирноты. Мама принесла с работы четыре сумки бумаг. Я продудел ей в качестве приветствия «Сон любви», но она подскочила ко мне и выбросила дудку в окно. Я кричал, что прыгну за ней, по мама засомневалась, смогу ли я при моей толщине вскарабкаться хотя бы на стул, чтобы с него потом перелезть на подоконник Отчуждение между мной и мамой растет, как мухомор после обильного дождя. С завтрашнего дня отказываюсь от всех сладостей.

4 октября 1968

Вчера ночью была гроза. Я забрался к маме в постель, но отец втерся между нами. Мы смотрели, как синеет и белеет небо, а потом снова гаснет. Отец сказал, что это лучше, чем полнометражный фильм в кинотеатре «Альфа». Дождь стучал по крыше, как толпа бешеных кровельщиков. Отец гладил маму, что по отношению ко мне было явно бестактно.

5 октября 1968

Сегодня в детском саду я отказался от пирожного в пользу Ярушки Мацковой. (Вчера был апельсин.) Во время мертвого часа она в награду показала мне свою пипку.

6 октября 1968

Мацковой захотелось посмотреть и на мою пипку! Я сказал ей, что завтра отдам ей пирожное. Мама с каждым днем все больше нервничает. Вечером отец предложил ей пойти прогуляться, но через четверть часа они вернулись, потому что в темноте упали в сточную канаву у польского общежития. Воняли, как давно не мытые хорьки. Я им это тоже сказал.

14 ноября 1968

Сегодня я пишу при страшном гвалте, так как отец с мамой затащили к нам домой инженера Звару и его невесту. Мою кровать загородили метровой баррикадой из коробок, до сих пор так и не распакованных после переезда: пытались создать у меня впечатление, что таким манером получилась отдельная детская комната. Потом они пели советские военные песни и распивали водку из керамических изоляторов, которые украл инж. Звара из своего трансформатора.

15 ноября 1968

Сегодня я попросил учительницу Гайкову разрешить мне — в виде исключения — перенести послеобеденный сон на дообеденный. Она согласилась, но захотела узнать причину, так что мне пришлось вкратце рассказать ей, до которого часа ночи я вынужден был слушать думки и частушки. Хотя она и изображала на лице сочувствие, но, пожалуй, по-настоящему поверила мне, только когда я показал ей свою майку, которой отец в темноте вытер пролитую водку. Она положила меня спать на диване в директорской! Я дрых без задних ног, в то время как мои деревенские сверстники должны были играть в свои дебильные тематические игры.

16 ноября 1968

Ни отец, ни мама со мной не разговаривают. Мне приказано ложиться спать ровно в 19 часов, как какой-нибудь сонной курице. С наступлением этого часа оба родителя начинают демонстративно перешептываться. Что касается мамы, так это все равно зря — еще со времен своей театральной карьеры она привыкла шептать чудовищно громко. Я ей это тоже сказал.

17 ноября 1968

18 ноября 1968

Все выходные я провел за коробками. Никто со мной не разговаривает, и я тоже ни с кем. Читаю эссе Монтеня. В ряде случаев должен с ним согласиться на все сто. Но когда я прочел, что «кто научит людей умирать, тот научит их жить», у меня создалось твердое впечатление, что у него тоже сильно поехала крыша.

19 ноября 1968

Мама и отец наконец снова стали со мной разговаривать. Мама только немножко, потому что своим театральным шепотом она заработала воспаление связок. Когда я спросил ее, почему она шепчет так громко и оттого сильно напрягает связки, она ответила мне, что таким образом — как, мол, и каждый уважающий себя актер — солидаризируется с бедными студентами на третьей галерке. Отец утверждает, что мою майку использовал по ошибке, — он, мол, наполовину ослеп из-за того, что мать сигаретой прижгла ему роговицу. Я сказал, что завтра объясню это учительнице Конечной. «Лучше уж ничего не объясняй!» — просипела мама. У нее были такие выпученные глаза, что я подумал даже, что скоро повезем ее в психушку в Богнице.

20 ноября 1968

Мне удалось найти для отца два больших куска редкостного эбонитового дерева, которые кто-то совершенно непростительно выбросил на свалку под Белым Камнем. Когда я притащил дерево домой, там никого еще не было. Родители приходят с работы все позже и позже. Я сказал им, что нечего было браться за работу, которая им явно не по зубам. Все нормальные люди приходят домой в половине третьего.

21 ноября 1968

Отец объявил, что это не эбонит, а обгорелый бакелит, но что, несмотря на это, он все равно мне благодарен. Он вел себя со мной немного холодно. Но мама похвалила меня и сказала, что у меня островная ментальность. А вообще-то они, конечно, разговаривают исключительно о работе, хотя еще два месяца назад про огнеупорное стекло не знали ни фига. Я им это тоже сказал.

22 ноября 1968

Детсад буквально разрывается от проблем: утром светило солнце, так что нас погнали в сад, словно каких-то телят. Учительница Конечная заставляла меня идти играть в один из этих ужасных жестяных домиков. Я спросил ее, во что, по ее мнению, я должен там играть. Она сказала, что я мог бы там, к примеру, принимать гостей. Я сказал ей, что идиотский обычай, каким в этой стране является прием гостей, особая тема, там более что домик скорее напоминает тесное купе в поезде, а то и вовсе обгорелый макет на танковом полигоне, и что я с большим удовольствием — разумеется, с ее согласия — дочитал бы на какой-нибудь не очень отдаленной скамейке Генриха Бёлля. Она сказала, что она, разумеется, не согласна, потому что мы занимаемся не каким-то там Бёллем, а играми на развитие коммуникабельности. Тогда я спросил ее, хочет ли она действительно развивать мою развивающуюся личность, как указано у нее в рабочем плане или скорее подавлять ее. Она сказала мне, что единственное, что хочет она в данный момент, так это спокойно дожить до пенсии. Мне показалось, что учительница вот-вот расплачется, и, чтобы развеселить ее, я послушно пошел общаться с Ярушкой Мацковой. Общались мы в красном домике. Довольно интересно было видеть Ярушкину пипку при совсем другом свете!

23 ноября 1968

Сегодня у нас была учительница Гайкова, и повсюду царили тишина и спокойствие. Утром, играя в кегли, я сшиб портрет президента Людвика Свободы, стекло разбилось и прорезало пану президенту верхнюю губу, так что он немного стал похож на старого зайца. Ярушка Мацкова над этим очень смеялась. Учительница Гайкова спросила меня, собираюсь ли я танцевать с Ярушкой на рождественском утреннике. Я сказал, что, наверное, да. хотя, с другой стороны, не очень-то хочется заранее связывать себя с одной-единственной деревенской девочкой. Когда я пришел домой, меня буквально затрясло от холода. Я открыл окно и набросал на кровать и на мебель несколько горстей мокрых листьев, собранных в саду, чтобы отец воочию осознал, что на дворе действительно кончается осень. Когда отец вечером это увидел, он запустил в меня рейкой, заготовленной для цветочной подставки, но вместо меня попал в маму. Когда наконец все успокоились, отец с мамой уселись спиной к электрообогревателю и стали расспрашивать меня, как было дело с этим портретам. Отец не хотел верить, что сделал я это нечаянно, и утверждал, что портрет можно сбросить, только играя в футбол или в баскетбол, но уж никак не в кегли. «Кеглей сбросить портрет может только идиот!» — кричал он. Мама сказала, чтобы я не сердился на отца, потому что сегодня на работе он проходил проверку в отделе кадров.

25 ноября 1968

Вчера была суббота. Мы собирались ехать в Чешский Штернберк,[16] но отец вместо этого целый час вдалбливал мне, что у него есть два свидетеля, которые подтвердят, что я, угодив в портрет, якобы крикнул: «Попал! Попал!» Я признался, что действительно это крикнул, но только для того, чтобы скрыть от детей свой промах. Отец вздохнул и пошел в подвал доделывать свою подставку под цветы. Мама сообщила мне, что отцу явно нужен психиатр и что в Штернберк мы поедем после обеда. Но еще до обеда отец рассек себе полукруглой стамеской бедро, и пришлось ехать к врачу в Углиршске Яновице. Вез нас инженер Звара, потому что в таком состоянии отец категорически отказался вести машину. Он всю дорогу как-то странно смеялся и без конца говорил о каком-то Шперке из завкома. Мне было холодно, и я грустил по Праге. Пойду напишу дедушке.

III

1) Мать Квидо была твердо убеждена, что зачала Пако в первую июльскую субботу одна тысяча девятьсот семидесятого года, этак за четверть часа до полуночи. Она утверждает, что произошло это в нескольких метрах от догорающего костра, в спальном мешке военного образца, под звуки песни Крила[17] «Саломея», которую неподалеку, наигрывая на гитаре, пел инж. Звара своей новоиспеченной супруге (наконец-то он с ней переселился из трансформаторной будки в семейное общежитие). Эта уверенность позволяла ей позднее объяснять с кажущейся рациональностью страсть Пако к бродяжничеству. Однако отец Квидо с самого начала заявлял, что подобные умозаключения навеяны вульгарной наукой о влияниях, и полностью отрицал гипотезу жены относительно зачатия, доказывая это сравнительно хорошим знанием ее циклов.

— Но ты должен учесть, — возражала мать Квидо, — что в ту теплую ночь, а тем более у костра, я впервые после десяти или невесть скольких месяцев на этой ледяной террасе как следует согрелась!

Это давно не испытываемое тепло, объясняла она серьезно, с одной стороны, пробудило в ней былой витализм, благодаря чему она смирилась даже со столь бродяжническим образом жизни в тот субботний вечер, а с другой — явно ускорило и время ее овуляции.

— Вот уж бред сивой кобылы! — смеялся отец.

Как ни верти, а беременность жены была неоспорима.

— Никаких сомнений, девочка, — сказала ей в Подоли в августе месяце Зита. Выглядела она уставшей, но глаза, как всегда, ярко синели. — Рожать будешь в своей губернии?

— Придется, — сказала мать Квидо, одеваясь. — Ты же знаешь, я всегда хотела рожать у тебя.

— И могла! — сказала Зита с заметным укором. — Но в тот раз ты предпочла доктора Либичека.

— Признаю, это отменный портач, — сказала мать Квидо. — Представь себе, он не сумел даже перекусить пуповину.

— Настоящая катастрофа.

— Прощаешь меня?

— Нет, — сказала Зита с улыбкой.

Они расположились в бежевых креслах. Мать Квидо вдруг вспомнила, как в этих самых креслах Зита утешала ее, когда она однажды, еще девочкой, прибежала к ней в ужасе от первых месячных. Сейчас она испытывала какую-то ностальгическую жалость. Что за необыкновенная женщина, думала она.

— Зита?

— Да?

— А сейчас уже поздно?

Главный врач, глубоко вздохнув, чуть приподняла брови — над переносицей прорезалась горькая морщинка. Погрустнела улыбка.

— В январе? — сказала она не очень уверенно. — В январе семьдесят первого?

— Формально я могла бы прописаться в Нусле, — сказала мать Квидо.

— Не о том речь, — сказала Зита. — Поздно, девочка моя.

— Поздно? — недопоняла мать Квидо.

Главный врач, наклонившись к ней, взяла ее за подбородок, пошлепала по щеке. Глаза ее заметно увлажнились.

— В январе я уже буду билетершей в «Реалистическом»,[18] — сказала она. — Тебе ясно?

— Она ошибалась, — рассказывал Квидо впоследствии. — Она стала гардеробщицей в кинотеатре «Ялта».

— Дедушка! — крикнул Квидо.

— Здравствуй, Квидо! — обрадованно воскликнул дедушка Иржи, но на сей раз не заключил внука в объятия — уже долгое время он чувствовал недомогание. Он вынужден был расстаться со своей многолетней должностью в президентской канцелярии и, хотя, по счастью, профессию менять не пришлось, с новым местом свыкался трудно. Даже знаменитая укропная подливка с куском настоящего мяса, а не с дежурным яйцом, приготовленная бабушкой Либой для гостей, не смогла вернуть ему привычного настроения.

— Что поделывает пан Франтишек? — спросил отец Квидо с неподдельным интересом, когда семья расселась в кухне.

— Точно не знаю, — сказал дедушка. — Где-то под Прагой, в лесном хозяйстве.

— Ужасно! — вздохнула мать Квидо.

— Напротив, — возразил дедушка с какой-то смиренной иронией. — Он на воздухе, на природе… Другим пришлось куда хуже.

— Карлу не пустили в Швейцарию, — сказала бабушка Либа. — Ну можно в это поверить?

— И не говори, — сказала мать Квидо. — В самом деле?

Когда мать Квидо отказалась от сигареты к чашечке кофе и сообщила наконец дедушке Иржи свою сногсшибательную новость, тот немного ожил.

— Это точно? — спросил он с улыбкой.

— Я была у Зиты, — сказала мать, покраснев, ибо такие слова, как гинекологическое обследование, она не в силах была произнести в кругу даже самых близких. — Думаю, опять мальчик.

— Мальчик? — обрадовался дедушка. — Как же вы его назовете?

— Пако, — сказала мать Квидо. — По отцу, — кивнула она на мужа.

— Да? — промычал дедушка нейтрально.

— Меня отроду зовут Йозеф, — сказал отец Квидо сдержанно.

— Никогда не слыхала, чтобы кого-нибудь звали Пако, — сказала бабушка Либа.

— Я тоже, — с надеждой в голосе сказал отец Квидо. — Будто мало нам одного Квидо.

— Ну-ну, потише! — вскинулся Квидо.

— Квидо — очень красивое имя, — сказал дедушка.

— Пако — тоже интересное, — сказала мать Квидо. — По крайней мере, не менее интересное, чем «Караулка».

— Какая тут связь? — запротестовал отец Квидо.

— Прямая!

— Пако, — повторял раздумчиво дедушка Иржи. — Пако… Звучит не так уж плохо. Пако.

— Пако. С Пако, — сказала мать Квидо. — Хорошо, что его не надо будет склонять.

— Так же, как и Квидо, — сказал дедушка. — Да, это хорошо.

— Если вы выбираете имя потому, склоняется оно или не склоняется, его можно было бы назвать, допустим. Филе, — сказал Квидо. — Оно-то уж точно не склоняется.

— Как видите, пан редактор, — сказал Квидо, — в грамматике я всегда был силен.

— Второй ребенок? — возмутился дедушка Йозеф. — Сейчас?

Проходя по комнате, он шлепанцами растаптывал рассыпанный птичий корм. На карнизе уже опять сидели три попугайчика, на этот раз зеленые. Квидо заметил, что окно закрыто.

— В такое время — ребенок?! — гудел дедушка. — Хотите, чтобы какой-то большевик пристрелил его?

— Ради всего святого, прекрати! — взвилась бабушка Вера. — Прекрати сию же минуту!

— Мне — прекратить, а им стрелять в людей?!

— Папа, прошу тебя, не кричи, — подал голос отец Квидо. — Крики нам не помогут.

Дедушка жадно затянулся сигаретой.

— Ладно, молчу, — сказал он, с трудом овладевая собой. — Ну а что нам поможет, на твой взгляд?

— Откуда мне знать, папа, — беспомощно сказал отец Квидо.

— Ну так я тебе скажу! — Дедушка Йозеф снова повысил голос. — Повесить их, оно и поможет!

— Не поможет, — сказал отец Квидо. — Но психиатр тебе явно помог бы.

2) В последующие месяцы отец Квидо не раз испытывал ощущение, что психиатр нужен ему самому, — несмотря на все посулы, он до сих пор не получил для своей жены и детей квартиру. В сентябре ему выделили трехкомнатную квартиру на первом этаже «Караулки», но в конце концов она досталась другой семье. Отец Квидо был на грани отчаяния. Прошлогодняя зима, проведенная на веранде, оказалась таким испытанием, о котором было страшно и вспомнить. В морозные дни термометр показывал не более тринадцати градусов, хотя электрокамин и обогреватель работали на полную мощность. Стулья, стол и кровать неприятно холодили руку, а ночами, когда за окном мороз крепчал, дыхание мгновенно превращалось в беловатый пар. Квидо и его мать без конца простуживались, а он сам. хотя и не признавался в этом, мучился от ревматических болей в суставах.

— Я обещала делить с тобой и радость и горе, — сказала ему жена на исходе лета, — но при температуре ниже восемнадцати градусов жить не буду. Поступай как знаешь.

Отец Квидо лез из кожи вон: ходатайство о квартире он дополнил справкой о беременности жены, сам лично следил за продвижением очередников, затем и устно и письменно без конца напоминал о своем ходатайстве, отвечал на десятки предложений, написал даже жалобу, но все впустую. Незаметно начался сентябрь, река сплошь покрылась листьями, и по утрам с ее глади поднимался все более холодный туман. Мать Квидо, придя с работы, тотчас забиралась в постель, и он неизменно направлял оранжевое сияние обогревателя на тот самый холмик под периной, каким обозначался ее животик. Квидо ревниво смотрел на этот освещенный маленький бугорок, под которым в тепле нежился Пако, и нарочито громко стучал зубами. В середине сентября он, естественно, подхватил грипп, и мать оставалась с ним дома в течение целых десяти дней. Лежали они вместе, пили горячий чай и ели в больших количествах витамины. Когда у Квидо спала температура, мама позволила ему читать ей пьесы Дюрренматта — а сама читала ему сказки Андерсена. Порой они лежали просто молча, рассматривая сквозь шестьдесят маленьких оконных стеклышек, окружавших их с трех сторон, разные формы и краски облаков, и мечтали.

Однажды в такую минуту Квидо представил себе некую неведомую экзотическую страну. Естественно, посреди нее стоял Пражский Град и Старый город, а потом — каскадом белых скал — вся эта страна полого спускалась к морю. Песок на тамошних пляжах был горячим и серебристо-золотым. В тени ближних пальм сидели учительница Гайкова, дедушка Иржи, Павел Когоут и пани Бажантова из костюмерной. Они читали разные пьесы, смеялись и пили кокосовое молоко прямо из орехов. Вокруг них кружились лазурно-голубые попугайчики, порой они садились на загорелые плечи Квидо и Ярушки Мацковой — на лапках у них были маленькие бархатные подушечки, так что их коготки не царапали ни Квидо, ни Ярушку. Квидо и Ярушка собирали ракушки, купались, а потом ложились на большие бобровые и норковые шкуры, чтобы погреться на солнце; когда Квидо хотелось, Ярушка показывала ему пипку. Видение этого края настолько захватило Квидо, что он часто вызывал его в своем воображении и в последующие дни. Опасаясь забыть все эти волшебные образы, он решил запечатлеть их навсегда: как-то вечером он взял в постель блокнот и ручку и все, что он, зажмуривая глаза, пока еще отчетливо видел, старательно записал.

— Сегодня, разумеется, это не может быть напечатано, — саркастически сказал Квидо редактор. — Даже без Когоута. Это попахивает сюрреализмом и детской порнографией, а эта группа под пальмами начисто выпадает из структуры классовых отношений.

— Ребенок мечтает о тепле, — сказала мать Квидо своему мужу, прочтя тайком сочинение сына. — Сделай что-нибудь.

— Сделай что-нибудь! — взорвался отец, до этой минуты молчавший после прихода с работы, для молчания у него и вправду был достаточный повод. — Но что делать? Если ты такая умная, подскажи мне, что я мог сделать и не сделал. Насколько было возможно, — добавил он раздраженно. — Разве что не вступил в коммунистическую партию!

— Не кричи! — Мать Квидо обернулась к спящему сыну. — Ты, к примеру, не ходил к Шперку. Говорят, это самое главное.

— Был я у Шперка. Даже дважды. Разве я виноват, что он меня ни разу не принял?

— Звару, говорят, принял…

— Да, Звару принял. Вероятно, у Звары было для него интересное сообщение…

— Что? — Мать Квидо присела в постели. — Уж не хочешь ли ты сказать, что Звара…

— Вот именно, — сказал отец с каким-то странным смирением. — Звара.

— Я не могу… не могу в это поверить.

— Он говорит, что несчастненькие наводят на него тоску, — сказал отец Квидо. — Он смекнул, что путь к справедливости лежит через хитрость. Такое время. Они, мол, наши недруги, а против недругов надо применять определенную тактику. Иначе это донкихотство. Животное выживает благодаря тому, что сливается с окружением. Весь этот красный цвет — лишь защитная окраска. Человек должен идти в ногу со временем — тем более что он, Звара, в своей трансформаторной будке простудил почки.

— Все ясно, — сказала мать Квидо.

— У меня, на его взгляд, нет ни малейшего инстинкта самосохранения…

— Это правда, — сказала мать Квидо и, внезапно осознав ситуацию, добавила: — Значит, они получат квартиру, хотя ждут только первого ребенка!

Отец Квидо замялся на миг, а потом сказал, отводя ВЗГЛЯД В сторону:

— Не получат, а уже получили.

Мать Квидо, засмеявшись коротким смешком, снова легла и уставилась в потрескавшийся потолок.

— А их комната в общежитии?.. — тихо спросила она.

— Уже отдали…

— Гавелковым?

— Нет.

— Тондловым?

— Нет.

— Третьи в списке мы… — сказала мать Квидо.

— Тех, кому дали, вообще не было в списке.

— Гадость, — сказала мать Квидо. — Гадость, гадость и еще раз гадость.

— Да, ты права. Гадость.

— А ты садишь сложа руки. Ну скажи, как я могу уважать тебя после этого?

— Прочту вам, что говорит профессор Михаил Бедны: «Девушка, выходящая замуж, должна помнить, что самый короткий путь к вдовству и сиротству ее детей лежит через постоянное давление на супруга: ты должен, ты должен! Я слабая женщина, я не могу. Психологи знают, что обычно такие слабые женщины, как правило, самые требовательные». Что вы на это скажете?

— Что мы теряем драгоценное время. Мы договорились, что это будет юмористический роман, а вы вместо этого подробно изображаете, как вам в детстве было холодно, не говоря уже о том, что невесть почему обвиняете в этом членов партии.

— Я знаю почему, — сказал Квидо. — Мы с Господом Богом оба это знаем.

— Тогда не морочьте мне голову со своим романом! — взорвался редактор. — Большинство главок, что вы мне пока принесли, никогда здесь не выйдут, вы что, действительно не понимаете этого? Если же вы и вправду не способны написать два абзаца, чтобы при этом пять раз не лягнуть коммунистов, скажите прямо и мы распрощаемся. Пошлите меня подальше, пишите в стол или обратитесь в «Sixty-Eight Publishers».[19] А иначе нечего дурака валять…

3) Декабрь шестьдесят девятого года был даже не слишком холодным, но мать Квидо, невзирая на это, все уик-энды и, конечно, рождественские праздники провела у родителей в Праге. В связи с известными обстоятельствами отец Квидо сперва опасался этих визитов, однако вскоре с удивлением убедился, что его жена ни словом не пожаловалась; напротив, была в веселом настроении, не скупилась на цитаты из самого разного театрального репертуара и часто, но приметно лишь для него одного, прижималась спиной к большой изразцовой печи в дедушкином кабинете.

Вскоре после их возвращения в Сазаву выпал первый снег. Немного, да и был он достаточно мокрый, но его хватало на то, чтобы кататься на санках, и местная горка Жаворонок после уроков всегда бывала обсыпана детьми. Квидо и Ярушка тоже ходили кататься. Квидо хотел, чтобы Ярушка садилась на санки впереди — он был немного выше ее, но Ярушке страшно было смотреть, как быстро на спуске приближаются к ней деревья у подножья Жаворонка, и потому предпочитала садиться сзади. Когда они спускались, она, смеясь, прижималась лицом к его плечу и закрывала глаза, слепо доверяя его отнюдь не блестящим водительским способностям.

— Самое ужасное, — говорил уже после свадьбы Квидо с какой-то смесью гордости и ужаса, — что именно так она со мной и живет.

Ярушка носила тогда шерстяной белый пуловер, черные гамаши и красные сапожки, доставшиеся ей от старшей сестры. Они были немного велики ей и то и дело при спуске спадали. Квидо нравилось, что Ярушка горячо дышит ему в шею, но и немало огорчало, что она поневоле дотрагивается до его жирного живота: во все последующие дни он прежде всего стал туго затягивать себя эластичным бинтом. Теперь уже ничто не омрачало его настроения и он мог кататься на санках каждый день дотемна!

Однако в ближайшую субботу Квидо вернулся с Жаворонка неожиданно рано. Был весь мокрый, дрожал от холода. Мать уложила его в постель, заварила чай, измерила температуру: было тридцать девять. К вечеру температура и вовсе подскочила до сорока, но более всего ее ужасал надсадный, прерывистый кашель сына. Отец пошел звонить в «скорую».

— Дозвонился? — с тревогой спросила мать Квидо.

— Через час они здесь.

Мать Квидо, которую последний месяц беременности вместе с четырьмя надетыми свитерами практически сделали неподвижной, с трудом уселась в кресло напротив сына.

— Мы здесь все перемрем, я это всегда тебе говорила.

Минут через сорок на щебеночной дороге перед «Караулкой» заскрипели колеса «скорой». Отец Квидо выбежал навстречу доктору и, к ужасу того, провел его на застекленную веранду.

— Ну и дела! — пробормотал врач, окинув взглядом помещение, и склонился над обессиленно лежавшим мальчиком. — Возможно, воспаление легких, — сказал он наконец, — но в любом случае мы увезем его отсюда. — Не веря своим глазам, он еще раз огляделся.

— Если вас не затруднит, — сказала мать, — может, вы и меня прихватите. Все равно через несколько дней мне ехать в Кутна-Гору.

— Как, уже? — воскликнул отец Квидо.

— Разумеется, — сказал врач. — А вы не хотели бы с нами? Мы и для вас что-нибудь придумаем.

— Нет, не получится, — засмеялся отец Квидо после недолгого колебания.

Мать Квидо стала собираться в путь, достав из шкафа кожаную сумку. Пришел водитель, он же санитар.

— Мамаша едет с нами, — сказал врач.

— Тем лучше, — засмеялся водитель-санитар. — Двух мух — одним ударом!

— Удачное сравнение, — сказала мама и захлопнула сумку.

Больничные корпуса, в которых лежали Квидо и его мать, разделялись примерно тридцатиметровой полосой заснеженного сада. Волею судьбы их палаты оказались напротив, но на разных этажах (Квидо — на четвертом, его мать — на втором), и лишь хвойная рощица мешала им видеть друг друга. Одна милая сестричка помогала им каждый день обмениваться записками, но, когда Квидо хотел видеть мать, ему приходилось идти в соседнюю палату.

— Добрый день, — всякий раз говорил он взрослым пациентам. — Скажите, пожалуйста, могу я из вашей палаты помахать маме?

— Помахиванию, — объяснял Квидо впоследствии, — в нашей семье придавалось особое значение.

— Разумеется, молодой человек, разумеется, — хрипел пан Главатый, пенсионер-астматик, которого очаровывала вежливость мальчика.

Квидо благодарил и несколько неуклюже взбирался на радиатор центрального отопления — иначе сквозь молочно-белые стекла окна ничего было не разглядеть. В таком весьма неудобном положении ему приходилось поначалу выстаивать довольно долго, пока мать наконец не устремляла взгляд в правильном направлении, но потом они условились на десять утром и на четыре после обеда, и несколько дней подряд у них это превосходно получалось.

Однажды утром мать Квидо в окне не появилась, не появилась она и после обеда. На следующее утро он пришел в соседнюю палату уже в половине десятого и под прозрачным предлогом побеседовать с паном Главатым простоял на радиаторе до половины одиннадцатого. Но маму так и не увидел. Разочарованный, он вернулся в свою постель и стал листать альбом Карла Плисецкого «Пражский Град», подаренный дедушкой Иржи. Вошла сестра, он спросил ее, не прислала ли мама записку.

— Какая мама? Какая записка?

Квидо понял, что сестра торопится, и, чтобы окончательно не оттолкнуть ее, он, максимально сосредоточившись, изложил ей всю ситуацию в одной-единственной, логически и стилистически совершенной фразе. Вид у него был настолько серьезный, что сестре стало жалко его. И она присела к нему на кровать.

— Если твоя мама там, — она указала на окна родильного отделения, — то, наверное, ей некогда с тобой переписываться, теперь у нее другие заботы.

Сестра не ошиблась. Когда наконец, к неописуемой радости Квидо, его мама появилась в окне, в руках у нее была большая белая подушка.

— Почему она показывает мне эту подушку? — кричал Квидо, нервничая оттого, что не понимает смысла всей сцены на противоположной стороне.

— Какая еще подушка? — прохрипел пан Главатый, которого уже начинало утомлять частое присутствие Квидо. Врач, как раз осматривавший астматика, подошел к Квидо и поглядел в указанном направлении.

— Так это не подушка, а ребенок! Ты что, паршиво видишь?

Врач как в воду глядел: на свет появился Пако, а Квидо начал носить очки.

4) Двумя днями позже в парке перед родильным отделением. Ночь.

Отец (бросает в окно камушки). Фьюю! Фьюю!

За окном возникают белесые тени ночных рубашек и лица улыбающихся женщин. Потом тени исчезают, окно открывается, и появляется мать Квидо.

Мать.

Ах, кто же ты, что под покровом ночи

Подслушал тайну сердца?[20]

Отец. Не сходи с ума!

Мать.

Смерть ждет тебя, когда хоть кто-нибудь

Тебя здесь встретит. Как ты попал сюда?

Скажи, зачем пришел?

Отец (гордо). Я не пришел. Приехал.

Мать (изумленно). Что, ночью? Ты? А где машина?

Отец. Оставил за городом. Ты же знаешь, я не выношу стоянок.

Мать. Значит, ты ехал ночью? Ты же всегда утверждал, что в темноте у тебя куриная слепота.

Отец. Решил рискнуть. Ночь ясная. (Над хвойной рощицей взошла большая яркая луна.)

Мать (польщенная). И все ради меня?

Отец. Наибольшие опасения внушали мне лесные звери: вдруг из леса ни с того ни с сего выскочит большущая косуля! Ты можешь представить себе это кровавое месиво? Кошмар! Всю дорогу сигналил на всякий случай!

Мать. Ты ехал лесом? Каким путем ты сюда ехал?

Отец. Лесом я не ехал. Но где написано, что косули не могут быть и в поле? Во всяком случае, не думаю, что лесник привязывает их в лесу за ноги.

Мать. И то правда. Ты мой герой. Это я серьезно. Честное слово.

Отец. Пожалуй, в автошколе слишком мало часов отводят ночной езде. При том что ночная езда имеет массу совершенно специфических…

Мать (перебивает его). Люблю тебя!

Отец (оторопело). Я…

Мать. Меня ты любишь? (Мечтательно декламирует.)

Знаю, скажешь: «Да».

Тебе я верю. Но, хоть и поклявшись,

Ты можешь обмануть: ведь сам Юпитер

Над клятвами любовников смеется.

О милый мой Ромео, если любишь —

Скажи мне честно.

Отец. Не сходи сума! Как дела с мочой?

Мать (растерянно). Не кричи. Потом скажу. Нас могут услышать.

Отец. Кто?

Мать (показывает на этаж выше). Мужчины из урологии.

Отец. Ну и что? Разве я не могу спросить, в порядке ли у тебя моча?

Мать (краснеет). Тссс! (Шепчет едва слышно.) В порядке.

Отец. Что? Совсем не понимаю тебя!

Мать (краснеет еще сильнее, продолжает шептать). Моча в порядке.

Отец. Что? Черт подери, ничего не понимаю!

Мать (взрывается). О таких вещах на людях вообще меня не спрашивай!

Отец. А кровь? Про кровь я все-таки могу спросить?

Мать. В порядке.

Отец. Серьезно?

Мать. Серьезно. Кровь в порядке.

Отец (шепчет). А моча?

Мать (взрывается). Черт возьми! Говорю же, что…

Отец успокаивающе). Ну хорошо, хорошо. Спокойно… Что делает Пако?

Мать. Сейчас? Спит.

Отец. А Квидо?

Мать. Очевидно, тоже спит. (Иронично.) Это тебя удивляет?

Отец. Он чистил вечером зубы?

Мать (иронично). К сожалению, не знаю, но завтра спрошу главного врача.

Отец. Будем надеяться, что чистил. Ты ведь знаешь его.

Мать (все с той же иронией). Будем надеяться.

Оба молчат.

Мать (преднамеренно очень громко). Должна ли я думать, что ты ехал ночью тридцать пять километров сквозь табуны косуль лишь ради того, чтобы спросить, чистил ли твой старший сын зубы? В таком случае школьный врач обязан тебе купить коробку конфет.

В палате раздается взрыв смеха.

Отец (с улыбкой). Не для того. (Принимает серьезный вид.) Я приехал сообщить тебе нечто важное.

Мать. Что случилось? (Испуганно.) Ты разбил обогреватель?

Отец. Да нет же. Я ни в коем случае не хочу драматизировать ситуацию, но тебе лучше сесть.

Мать. О господи! (Она садится и теряет из виду отца.) Надеюсь, ты не вступил в партию?! (Вполголоса к женщинам в палате.) Из-за этого человека у меня прекратится лактация! (Громко.) Ты там?

Отец (громко). Да.

Мать (резко встает). Ты вступил в партию?!

Отец. Нет, что ты дуришь? Спятила ты, что ли? Что ты все время со своей партией?

Мать. Ну так что, скажи наконец?

Отец (торжественно). Я поступил в УМЛ.[21]

Мать. Ты с ума сошел? Почему в УМЛ?

Отец (с улыбкой вынимает связку ключей). Чтобы нам дали квартиру.

Мать (потрясенная). Квартиру?

Женщины (столь же потрясенные). Квартиру?

Занавес.

— Заходи, товарищ, — встретил Шперк отца Квидо в тот памятный день в своем кабинете. — Приветствую тебя в Сазаве.

Отец Квидо несколько растерянно прошел по красному ковру и взял руку, протянутую ему улыбающимся Шперком.

— Живу тут уже более года, — заметил он. — Вернее, мерзну.

— И даже летом? — засмеялся Шперк.

— Летом, разумеется, нет, — сказал отец Квидо и поднял взгляд к дипломам и плакатам на стене, скользнул им по книжному шкафу темного полированного дерева, где на полках, кроме нескольких брошюр в красных обложках, были в основном образцы огнеупорного стекла. Он выжидал. Шперк наблюдал за ним.

— Я решил, — сказал он наконец, — что мы дадим тебе еще одну возможность. Поэтому я и пригласил тебя.

— Еще одну? Разве какую-то я уже получил?

— А разве не получил? Разве ты не получил место в торговом отделе? — улыбался Шперк.

— Получил. Но…

— Что «но»?

— Но поскольку я пять лет изучал торговлю и три года занимался ею в Академии, то, конечно, логично, что получил место референта в торговом отделе, во всяком случае, более логично, чем если бы получил место референта в бухгалтерии.

— Невзирая на то, что в той же самой Академии работал и некий господин Шик? — ухмыльнулся Шперк.

— О боже, — вздохнул отец Квидо. — Разве я виноват в этом?

— А я разве виноват, что здесь дача того самого Когоута? — засмеялся Шперк. — И что Прага это видит? И я за это в ответе. Ты знаком с ним?

— Я? — несколько опешил отец Квидо. — Нет. Лично нет. Разве что по телевидению видел, — солгал он.

— Та еще контра — такого поискать надо! А раньше не был таким — помню, у жены в кружке ребятки его стишки декламировали. Кстати, жена говорила, что твой паренек тоже классно читает. На виду мальчонка!

— Квидо? — польщенно сказал его отец. — Да, старается.

— А ты вот тушуешься, тебя не видать!

— Меня? Десять часов кряду можете видеть меня на одном и том же стуле в конторе. А то и двенадцать. Приходите, пожалуйста, посмотрите.

— Не о том речь, — улыбался Шперк. — Я не про контору, я имею в виду — среди людей, в политическом смысле.

— В политическом?

— В УМЛ ты не поступил, на собрания носу не кажешь, общественную работу не ведешь, все тебе до лампочки, словом — пустое место!

Отец Квидо пожал плечами.

— Никакого чуда я от тебя не жду. Достаточно, если будешь в Народном фронте. Или, может, в пожарники подашься?

— В пожарники?

— Ну да, в пожарники — ты же огня не боишься?

— В зависимости от высоты пламени, — сказал отец Квидо.

— Н-да, — сказал Шперк. — А как насчет футбола, играешь? Команда «Б» продулась, знаешь про это?

— Слыхал, — снова приврал отец. — Но в футбол не играю. Куда! Честно говоря, я не очень спортивный тип.

— Значит, футбол исключается?

— Пожалуй, да.

— В Свазарме[22] не состоишь?

— Нет.

— Ну вот что, — неожиданно сказал Шперк. — Поступишь в этот самый УМЛ, и я дам тебе квартиру.

Отец Квидо почувствовал слабое покалывание за грудиной.

— Хорошо, — сказал он. — На веранде мы в самом деле замерзаем.

— А знаешь где? Вот тебе, без дальних слов! — засмеялся Шперк и вытащил из ящика стола связку ключей. — Держи, это та самая заводская вилла под Жаворонком. Подгребай туда, сразу же протопи, не то трубы у тебя лопнут! С тех пор как мы выселили оттуда Питору, там не отапливалось. С неделю, должно, будет.

— Виллу? — недоуменно сказал отец Квидо.

— Ага, ее самую, — смеялся Шперк. — Да еще с садом. Тебе тоже даю ее на время.

— Не ожидал, — искренно сказал отец Квидо. — Спасибо вам.

— Надеюсь, не подведешь. И упаси тебя бог не вывесить флаги — у нас проводятся шествия с фонариками, так вот как раз там мы мимо проходим.

— Флаги? — придурковато спросил отец Квидо.

Только сейчас стали до него доходить слова Шперка. Чувствуя несказанную радость и несказанное облегчение, он не в силах был даже сосредоточиться.

— Флаги! — хохотал Шперк. — Не забывай вывешивать!

— Сегодня?

— Рехнулся ты, что ли? Знаешь, какая бы это была провокация? Я имел в виду вообще вешать, а не то чтобы вывесить сразу!

— Непременно буду их вешать, — опамятовался отец Квидо. В общем-то, что в этом плохого?

— Питора тоже так говорил, — скалился Шперк. — А как кончил! Да, вот еще что, — сказал он отцу Квидо уже под завязку. — Тебе нужна собака — теперь, когда у тебя сад.

— Собака? Дело в том, что…

— Продам тебе щенка, — авторитетно сказал Шперк. — Причем с родословной. У меня собаководческая ферма, слыхал, наверно?

— Да, но я…

— За три тыщи. Заходи!

— Не выйдет, — сопротивлялся отец Квидо. — Дело не в деньгах, но жена с ума сойдет. Она до ужаса боится собак!

— Ничего, привыкнет. Моя тоже привыкла. Да и вообще овчарки — что твои телята.

— Овчарки? — опешил отец Квидо. — Только этого не хватало! Жена умрет со страху. Как раз с овчаркой когда-то у нее случилась довольно скверная история. Она и собака — это просто немыслимо!

— Какая собака?! — сказал Шперк с улыбкой. — Говорю же тебе — щенок!

IV

1) Небольшая вилла у подножья Жаворонка, куда семья окончательно переселилась после возвращения матери Квидо из родильного дома, напоминала бабушке Либе прелестный женский пансион в Лозанне, где она бывала не раз. Тот же цоколь красного песчаника, те же оконные рамы цвета охры, та же заросшая диким виноградом веранда и так же расположенные ели и туи в саду — все это рождало в ней весьма сентиментальные воспоминания.

Весной этого года она с двумя приятельницами отправилась в Германскую Демократическую Республику. Почти неделю они жили среди чудесной пробуждающейся природы Гарцкого леса, и тем больше удручало бабушку скорое возвращение в грязный, задымленный город. В последнее время она страдала расстройством дыхания, целиком относя это за счет пражского воздуха, и так же, как обе ее приятельницы, не исключала для себя возможности заболеть раком легких.

В ресторане, в пуще Гарцкой,

Подают на стол нам яства.

А съедим все подчистую,

«Noch einmal!» — звучит повсюду, —

по традиции изъяснялась она стихами на черно-белой открытке, правда, далее на сей раз следовало непривычное добавление в прозе: «Кислородом дышим про запас — авось хватит его и на Прагу!»

— Что ты об этом думаешь? — спросила мужа мать Квидо, держа открытку в одной руке, а маленького Пако — в другой.

Отец Квидо перечитал открытку еще раз.

— Бредятина какая-то! — заявил он.

— Если бы, — сказала его жена, печально улыбнувшись.

Апрельское солнце нагревало кафельный пол на веранде так, что на нем было приятно даже сидеть. Слышалось жужжание пчел, а в кроне ближней яблони под розоватыми цветами уже набухали будущие летние яблоки.

Лицо матери Квидо отражало большое счастье, но и не меньшую настороженность.

И она была вполне оправданна, хотя ни к чему путному так и не привела: уже в середине мая бабушка Либа заявилась с двумя чемоданами в полной решимости помочь своей дочери нянчить маленького Пако. Приехала она совсем неожиданно, как-то в пятницу, после обеда, что, однако, не помешало ей уже с порога отчитать отца Квидо за то, что не пришел ее встретить.

— Ты решилась оставить папу одного в Праге? — недоумевала мать Квидо.

— А он что, маленький? — аргументированно оправдывалась бабушка. — По крайней мере, сможет покупать себе мясо.

В Праге, утверждала она, оставаться ей больше нельзя ни минуты, она, мол, задыхается от тамошнего смога — и в доказательство своих слов она продемонстрировала семье забитый мокротой фильтр ручного респиратора, которым пользовалась теперь на всех оживленных перекрестках.

— Смог, — заявила она, — канцерогенный!

Слово «канцерогенный» она произнесла с каким-то благоговейным трепетом.

Что ж, матери Квидо пришлось смириться, а его отцу приложить все свое столярное мастерство, чтобы соорудить для тещи в пока еще нежилой мансарде уютный летний уголок.

— Вопреки отчаянному упору, который отец делал на слове «летний», — рассказывал впоследствии Квидо, — бабушка оставалась в Сазаве не только всю будущую зиму, но и до самой своей смерти в восемьдесят седьмом году.

— Эта комната зимой практически не отапливается! — предупреждал бабушку отец Квидо.

— На сей раз ты должна ему верить, — убеждала ее мать Квидо. — С неотапливаемыми помещениями у него большой опыт.

Но бабушку было не застращать, и, к ужасу отца Квидо, она, забрав к себе электрокамин и старый обогреватель еще со времен житья на веранде «Караулки», делала вид, что любой холод ей нипочем. Оба электроприбора способны были раскрутить счетчик, точно граммофонную пластинку, и от мысли, что придется оплачивать не только дорогую отопительную нефть, но еще и электричество, у отца Квидо голова шла кругом.

В морозные зимние ночи он нередко выбирался на лестницу, чтобы осветить фонариком счетчик.

— Он был похож на призрак отца Гамлета, только очень расчетливого, — описывая позднее эту картину, мать Квидо воспользовалась столь экстравагантным сравнением.

Бабушкина неожиданная боязнь рака, как ни странно, не покидала ее и в чистом сазавском воздухе. Поначалу бабушка отказывалась лишь готовить в алюминиевых кастрюлях, есть канцерогенных цыплят, которых, невзирая на все ее предупреждения, постоянно покупал отец Квидо, и мыть посуду «сапонатом», в результате чего тарелки стали вскоре такими жирными, что выскальзывали у всех из рук. Постепенно круг объявленных бабушкой запретов все более расширялся.

Двадцатого мая семья отмечала тридцатилетие отца Квидо. Жарко припекало солнце, но свод барвинка над верандой дарил желанную тень, так что Квидо решил накрыть стол к обеду там. У него для отца был припасен набор стамесок, и он не мог дождаться минуты, когда можно будет вручить их.

— Идите к столу! — нетерпеливо кричал он.

Первым пришел сам отец, принес бутылку шампанского. Мать шла следом за ним с большой кастрюлей супа, зажав под мышкой газету.

— Ты только послушай, — смеялась она. — Надеюсь, он не думает так всерьез.

— Наверное, нет, — сказал отец, — раз у меня сегодня день рождения.

Бабушка Вера кивнула на дедушкину рюмку.

— Ему не наливайте! — потребовала она.

— Нет, вы только послушайте ее! — выкрикнул дедушка Йозеф, взывая к сочувствию всех сидящих за столом. — Мне что, уж и с собственным сыном нельзя чокнуться?

— Прочту тебе только кусочек, — настаивала мама, — дорогого стоит.

— Иди же к столу, дедушка! — звал Квидо.

— Иду, иду, — крикнул дедушка Иржи, что был на обязательном осмотре овощных грядок бабушки Либы и сейчас возвращался, чуть задыхаясь. Квидо заметил, что дедушка немного похудел.

— Что скажешь на это? — крикнула ему бабушка Либа.

— Красота! — вздохнул дедушка и обвел взглядом все вокруг — до самого леса вдоль речной долины, так что было не совсем ясно, относится ли его восторг к сельдерею, цветной капусте и ревеню или же к окрестностям.

— Еще бы! Сазава принадлежит к числу наиболее популярных туристических объектов, — сказала мать Квидо по-русски.

— У тебя есть чем похвастаться! — сказал с презрением дедушка Йозеф. — У тебя отличный русский…

— Прекрати! — сказала бабушка Вера. — Вот дом у тебя отличный, девочка, правду говорю тебе…

— Одна беда — здесь жутко узкий гараж, — сказал отец Квидо. — Тот, кто строил дом, был явно полный идиот. На нашей «октавии» задом никак не выедешь…

— Попытаемся поменять его на ангар, — сказала мать Квидо. — А не удастся, придется ему учиться давать задний ход, минуя открытые двери.

— Не сгущай краски, — сказал отец Квидо. — Ну, давайте выпьем!

— Не разбуди Пако, ради бога!

Наконец вся семья собралась вокруг стола. Отец Квидо выстрелил пробкой и стал разливать шампанское в бокалы.

— Боже! — воскликнула бабушка Либа. — Хрусталь?! Ты что, хочешь нас всех отравить?

— Ей-богу, не хочу, — улыбался отец Квидо. — Уверяю вас, если жена не будет читать нам «Руде право», мы все переживем этот тост в полном здравии!

— Я не собираюсь облизывать этот свинец! — кричала бабушка Либа, брезгливо отстраняясь от хрустального бокала.

Все подозрительно склонились над своими бокалами.

— Что за чушь? — удивился дедушка Йозеф.

— Свинец, — с чувством своего превосходства отчеканил отец Квидо, — в свинцовом стекле молекулярно связан. Так что возможность слизать, как вы изволили выразиться, даже один его микрограмм абсолютно исключена.

— Знаете, кого я вчера встретила? — Мать Квидо попыталась свернуть разговор на другую тему. — Павла Когоута.

Бабушка Либа обернула бокал бумажной салфеткой.

— За здоровье, — сказала она с вызовом.

— За ваше, — поднял бокал отец Квидо. — За ваше.

— Экология, притом оригинально, — сказал редактор. — Это пойдет. Разумеется, без Когоута. Вот видите, получается, если хотите…

2) Мы знаем, что Квидо бегло читал еще до того, как стал ходить в первый класс. И конечно, можно было предполагать, что первые фразы букваря — как обычно бывает с детьми в подобных случаях — будут скучны ему, однако его проблема заключалась в другом: поскольку он соединял слоги, как и любой искушенный читатель, совершенно автоматически, подсознательно, то он не совсем хорошо постигал смысл слов, приводимых в учебнике лишь с целью усвоения тех или иных сочетаний. Квидо не мог поверить, что все эти слова напечатаны просто так, без всякого умысла, и, читая их, напряженно старался докопаться до их тайного значения. Да, зная уже, что все слова в книгах или театральных пьесах отнюдь не случайны, он отказывался допустить, что слова на первых страницах букваря подбираются по другому принципу. Поэтому такие слова, как МАМА, КОЛЕСО, МОЛОКО, Квидо произносил со странно настойчивой, драматической интонацией, какую слушатели сразу же улавливали, но не могли объяснить.

— Совершенно банальная фраза типа ЭММА РЕЖЕТ МЯСО звучала в моей интерпретации, — рассказывал впоследствии Квидо, — как суггестивное, экзистенциальное сообщение или даже как короткая цитата из неизвестного готического романа. Все от этого были в полном отпаде!

Слава Квидо вскоре докатилась и до товарища Шперковой, руководительницы школьного кружка художественного чтения, и она тут же пришла его послушать.

— Встаньте, дети! — воскликнула товарищ учительница Елинкова, когда ее коллега из старших классов появилась в дверях.

— Садитесь, дети! — улыбнулась товарищ учительница Шперкова. — Я пришла послушать, как хорошо вы читаете.

Когда вроде бы случайно дошла очередь до Квидо, ему достались три короткие фразы о зеленой горошине. Непроизвольно имитируя Владимира Шмераля в роли Пия XIII, он вдумчиво прочел их.

Учительницы переглянулись.

— Не хотел бы ты со старшими детьми читать хорошие стихи? — спросила Квидо товарищ учительница Шперкова.

— По правде говоря, не знаю, — ответил Квидо. — В конце концов, это исполнительское искусство, а я хочу попробовать написать что-то свое.

— Писать ты можешь и после выступлений, — несколько опешив, сказала товарищ Шперкова. Хотя она и была уже о нем наслышана, все же личная встреча с ним — нечто другое.

— Не знаю, — сказал Квидо. — Еще подумаю.

— Ну хорошо, подумай, — сказала учительница Шперкова несколько чопорно.

Ее коллега заговорщицки подмигнула ей.

— Вы могли бы выступать на пару с Ярушкой, — предложила она Квидо. — Ярушка тоже прекрасно читает.

Интерес Квидо к декламации — как справедливо предположила учительница — несколько возрос.

— Может, она не захочет.

— Как это — не захочет? — засмеялась учительница, порадовавшись своей педагогической удаче. — Ярушка, поди сюда!

Ярушка, послушно подбежав, остановилась перед учительницами. Ее косички еще с минуту раскачивались. Квидо улыбнулся, но Ярушка на него не смотрела.

— Ярушка, ты хотела бы читать хорошие стихи?

Ярушка робко кивнула и опустила глаза.

— Хотя ангажемент двух первоклассников в истории кружка был беспрецедентным, Шперкова не колебалась, — рассказывал впоследствии Квидо. — Ярушка и я в тот же день были приняты.

Когда Квидо еще на веранде «Караулки» немного смущенно напяливал на себя голубую рубашку с октябрятским значком, мать его даже не улыбнулась, напротив, выглядела весьма серьезной.

— Это будет в школе? — спросила она.

— На собрании, — сообщил Квидо.

— Ну-ну.

Отец Квидо зашел на веранду с целой охапкой плашек, из которых задумал смастерить ящик для обуви.

— Почет и уважение красному флагу! — сказал он, заметив приготовления Квидо.

Жена окинула его выразительным взглядом.

— А что вы будете читать? — поинтересовалась она.

— Разное, — сказал Квидо не очень охотно.

— Естественно, в суть проблемы я тогда еще не вдавался, — рассказывал спустя годы Квидо, — но уже чувствовал, что в этой декламации есть какая-то лажа.

— А ты что прочтешь?

— «И гордым будь!»[23]

— «И гордым будь, что выстоял, что ложью не осквернил уста и грудь свою», так ведь? — вспомнила мать Квидо собственное детство, наполовину проведенное на радио в ансамбле Дисмана.[24] — Н-да, — задумчиво сказала мать Квидо. — А кто прочтет «Ленин — маяк, Ленин — набат»?[25]

— Ярушка, — сказал Квидо и покраснел.

Для всех присутствующих на собрании, а стало быть не только для коммунистов, участие пионеров — поющих и декламирующих — столь самоочевидно, как лимонад на столах, но маленький Квидо, который в революционных стихах Неймана и Скалы находил столь же мало смысла, как и в простых фразах букваря, читал их с таким вдохновенным проникновением, какого до сей поры они не знали.

— Кто этот чокнутый малец?

— Да это отпрыск адвокатши и того инженера.

— Чешет как по писаному!

— Во дает!

— Вы только поглядите на этого шпингалета!

— Ну и навострился, паршивец!

Пусть иные реплики и были весьма нелицеприятными, одно было несомненно: люди заметили вдохновенного чтеца и запомнили.

— С этого собрания меня и запомнили, — объяснял потом Квидо брату. — Так сказать — в благоприятном контексте. Благоприятном — для отца! Оба они делали ужасно снисходительный вид, какой напускают на себя родители, когда их чадо выбирает безвкусную игрушку, — им самим она ни капли не нравится, но, коль скоро он выбрал ее, не хотят ему в ней отказывать. Однако отцу это пришлось весьма кстати — и потому он мне не мешал, да, слово найдено: они просто не мешали мне. Я, братишка, выполнял за них грязную работу один раз «И гордым будь!» для коммунистов завода, два раза «Песнь мира»[26] на уличном комитете — и папаша мог лететь в Лондон!

— Перегибаете палку, — сказал редактор Квидо. — Как всегда, перегибаете палку. Да и есть ли вообще смысл терять на это время, — присовокупил он.

— Ясно, перегибаю, — сказал Квидо. — Но этим хочу вам показать, какие компоненты могли взаимодействовать тут наряду со всем прочим. Для вас это, возможно, прозвучит бессмысленно, но я по-прежнему убежден, что моя декламация стихов для коммунистов, покупка собаки у Шперка и отцовский футбол были, я бы сказал, тремя источниками и тремя условиями его последующей короткой карьеры.

3) — Так как живется-можется, товарищ? — смеялся Шперк, подсев на минутку к отцу Квидо в заводской столовой.

— Хорошо, спасибо, — сказал отец Квидо. — В самом деле, несравнимые вещи — прежняя веранда и теперешнее жилье.

Хотя он и был искренно благодарен Шперку, ему, однако, неприятно было показывать людям, что он с ним на дружеской ноге.

— Флаги были у тебя, видел, — ухмылялся Шперк.

— Были, — сказал отец Квидо.

— Но вообще-то тебя не видно, — напомнил ему Шперк. — Ты в футбол играешь? Мне нужен кто-нибудь в «Б».

— Я уж вам говорил, что никогда не играл, — пожал плечами отец Квидо. — Разве что в армии, но об этом лучше не вспоминать.

— Ну ладно, — улыбался Шперк, — значит, футбол исключается?

— Разумеется. Упаси бог!

— Ну, будь по-твоему, — сказал Шперк. — Нет так нет. Но собаку ты должен у меня купить — уговор дороже денег.

— Ну что вы! — испугался отец Квидо. — Я же вам говорил: жена травмирована собаками.

— Да брось ты! — хохотнул Шперк. — За три тыщи такую овчарку! Деньги не к спеху, не бойся!

— Не о том речь. Жена как огня боится собак. Это я серьезно. Как-то одна искусала ее, она даже в больницу попала, кошмар какой-то! — в отчаянии импровизировал отец Квидо. — Какая там еще собака!

— Говорю же тебе — не собака это! — сказал Шперк несколько раздосадованно. — Щенок! Завтра зайди ко мне!

— Значит, ты считаешь, — сказала в тот вечер мать Квидо своему мужу, — что я, у которой при виде непривязанного пса любой породы преждевременно начинаются месячные, горю желанием приобрести для нас собаку, причем именно овчарку?

— Нет, я далек от этой мысли, — удрученно сказал отец Квидо.

— Или ты считаешь, что наш Квидо мечтает об этом? Квидо, у которого при неожиданном собачьем лае начинается непроизвольное мочеиспускание, а то и хуже того?

— Нет, я и этого не считаю, — вздохнув, сказал отец Квидо.

— Или, может, о здоровенной овчарке мечтает маленький Пако? Он что, выразил тебе свое желание в какой-нибудь форме?

— Нет, совсем нет!

— Стало быть, в нашей семье о собаке мечтаешь ты один!

— Да не мечтаю я о собаке, — возразил отец. — Я хочу лишь получить приличную работу.

— Постой, — удивилась жена, — объясни мне, пожалуйста. Значит, ты не хочешь эту собаку? Ты тоже не хочешь ее? Выходит, никто из нас не хочет ее, но, несмотря на это, она будет у нас? Несмотря на это, ты завтра пойдешь за ней? Почему?

— Я же объясняю тебе: чтобы я мог делать свое дело!

— И чтобы ты мог делать свое дело, ты должен купить у Шперка за три тысячи это косматое дозволение?!

— О боже! — простонал отец Квидо. — Разве я виноват в этом?

Сразу было ясно, что редактора осенила какая-то мысль.

— Так его перетак! — воскликнул он. — Только теперь до меня дошло! — Он громко хлопнул себя по бедрам и энергично поднялся с кресла. — Я все время вас журю за минимальную самоцензуру, возмущаюсь, что вы придерживаетесь лишь минимальных ограничений, но на самом-то деле для вас не существует вообще никаких ограничений. Вы вообще не признаете никакой цензуры!

— Да, — вынужден был согласиться Квидо, — пока действительно я не очень, но…

— Стало быть, — перебил его редактор, — вы как бы бьете наотмашь, режете правду-матку, ни с кем и ни с чем не церемонитесь и даже готовы смириться с тем — ибо не так уж вы наивны, чтобы не понимать этого, — что я буду потом по-иезуитски вычеркивать из вашего текста все эти штучки, не так ли? Что вы на это скажете?

— Да вроде бы так, — сказал Квидо, идя на попятную.

— То-то же! — воскликнул редактор и драматически понизил голос: — Однако потом, потом черкать уже не получится!

— Не получится?! — испугался для виду Квидо. — Вот те на! Что же делать? Я тут бьюсь над правдивой историей, а в конце концов выясняется, что из нее нельзя ничего вычеркивать!

— Вам кажется это забавным? — холодно сказал редактор. — Я думал, вы хотите издать свой роман. И в таком случае вам надо порядком из него повычеркивать. А это вряд ли получится, ибо он весь построен так, что, если слишком много из него вычеркнуть, он сразу развалится и рухнет вам на голову.

Редактор победно подошел к открытому окну, забарабанил пальцами по подоконнику и рассеянно выглянул на улицу. По Народному проспекту проехал трамвай.

— Ничего не поделаешь, — сказал Квидо. — Пусть рухнет!

Отец Квидо, заплатив Шперку три тысячи крон, получил полугодовалую суку по кличке Tepa. Кличка с самого начала ему не понравилась: звучала она резко, холодно, а главное, напоминала фильм «Торра! Торра! Торра!» — известную драму времен войны. Всю дорогу от Шперка домой он говорил себе, что неплохо бы назвать сучонку как-нибудь совсем по-другому, более мягко и ласково, что выражало бы — как он надеялся — ее миролюбие, преданность и привязчивость и произвело бы на жену и на Квидо исключительно успокаивающее впечатление. И даже зная, что переименование собаки, привыкшей уже в течение нескольких месяцев к своей первоначальной кличке, считается в кинологии немалым прегрешением, он все же решил пойти на это, ибо, с одной стороны, опасался реакции семьи на кличку Tepa, а с другой — несколько утешался мыслью, что если и не сумел повлиять на выбор имени для своих сыновей, по крайней мере выберет его для своей собаки.

С минуту им владело искушение дать собачке женский вариант своего имени, назвав ее Йозефино, но, к счастью, он тут же отверг эту тщеславную идею, хотя мысль о переименовании собаки по-прежнему не оставляла его.

— Мила. Вилла. Ванилька, — проговаривал он вполголоса. — Милка? — произнес он, но это имя почему-то сразу вызвало в нем картину собачьей случки, и он тотчас от него отказался.

В таких раздумьях он быстро одолел дорогу и вот уже оказался вместе с собакой, которую все еще звали Терой, у красных песчаниковых столбиков садовой калитки. Мобилизуя весь свой интеллект, находчивость и остроумие, отец Квидо двинулся к дому. В голове его в течение этих десяти-двадцати секунд пронеслось добрых пятьдесят существительных женского рода, но ни одно из них — он это чувствовал всей душой — не было тем искомым. Он завернул за угол и увидел на веранде жену, выметавшую опавшие листья барвинка. Из-под кремового свитера выглядывал белый воротничок. Ура, имя найдено!

— Вот она! — выкрикнул он весело. — Зовут ее Нега!

Как ни странно, но лучше всех в семье принял Негу Квидо: несмотря на некоторую настороженность, все еще сквозившую в его движениях, он брал ее на руки, гладил, играл и всячески возился с ней. Бабушка Либа встретила ее разве что как липшего едока, которого знай корми мясом, а Пако был слишком мал, чтобы щенок мог доставить ему радость. Мать Квидо решила игнорировать щенка — отсюда возникла серьезная опасность, что во время своих стремительных и гневных перебежек из комнаты в комнату она попросту затопчет его. Когда эта беготня слишком затянулась, отец Квидо не выдержал.

— Плохо играешь, — остановил он жену. — Неправдоподобно! Взгляни на Квидо. Не смешно ли делать вид, что ты боишься щенка?

— Я не боюсь. Пока! — сказала она. — Но я была против, ты это знал.

Для начала отцу Квидо хватало и того, что она не боится.

— Ну что ж! — сказал он с облегчением. — Да и как можно бояться такого игривого, ласкового, доверчивого шарика? Почему, думаешь, ее назвали Негой?

— Что до меня, так это всегда будет черный, злой, зубастый, жуткий и вонючий пес! А назвать ее можно хоть Мирославой.

— Оставь! — смеялся отец Квидо. — Поди лучше погладь ее. Посмотри, какая она мягкая, нежная.

— Ни за что! И наконец привяжи ее где-нибудь.

— Ты что, в своем уме? Щенков не привязывают.

Отец Квидо недоуменно покачал головой и нагнулся к Неге. Сучонка подняла мордочку и посмотрела на него темными блестящими глазами.

— Ну погладь ее. Пожалуйста!

Мать Квидо заколебалась.

Потом протянула руку и положила ладонь ей на голову.

Нега обернулась.

Мать Квидо отдернула руку.

— Вот видишь! — ублаготворенно смеялся отец. — Ничего не случилось. — Только сейчас мать Квидо открыла глаза. — Что ты чувствовала?

— Будто я погладила дохлую крысу, — сказала она.

— Пока Нега была щенком, особых трудностей она не создавала. Естественно, она сгрызла не одну ножку у стола, объела не одну книжку, мочилась на ковер, но серьезных проблем с ней не было, — рассказывал спустя годы Квидо. Однако по мере ее роста проблем прибавлялось. Отец Квидо, пытавшийся дрессировать ее по системе классика немецкой кинологии Хегендорфа, с беспокойством убеждался, что сучка, которая должна была бы по идее становиться «более спокойной, услужливой и сдержанной, чем кобель», на самом деле являла собой полную противоположность: Нега была дикой, упрямой и очень непослушной. В другом пособии он прочел, что речь, видимо, идет «о собаке сурового нрава с преобладающим лидерским инстинктом, которая в стае собака — человек уступает человеку лидерство очень и очень неохотно».

— Вот те на! — ужасался отец.

Затем он прочел, что надежным критерием для распознания собак сурового или мягкого нрава служит их реакция на строгий ошейник: злая собака якобы переносит его хорошо. Стало быть, он без особого труда мог бы установить, к какому типу собак относится Нега, но он блаженное неведение предпочитал устрашающей правде и покупку строгого ошейника постоянно откладывал. Тем большее внимание он уделял дрессировке. Поначалу он долго сомневался: применить ли в воспитании принудительный метод, рекомендуемый Хегендорфом для собак сурового нрава, или же метод подражательный, что больше соответствовало его собственному характеру.

— Подражательный метод? — воскликнула его жена. — Я не ослышалась? Значит, ты обладаешь какими-то качествами, способностями и умением, которым собака должна подражать?

Отец Квидо, конечно, к нападкам своей жены был уже давно невосприимчив и продолжал терпеливо дрессировать Негу, комбинируя оба упомянутых метода. Он отказался от мысли принудить ее ползать, не говоря уже об апортировке, и был бы предельно доволен, если бы Нега хотя бы садилась или ложилась по его команде, если бы не тащила его на поводке, а спущенная с него, прибегала бы на его зов обратно. Даже эти цели казались ему подчас слишком недостижимыми, и он постепенно утрачивал былой энтузиазм.

Тем сильнее возмущался он, ежели кто-то, возможно по неведению, сводил на нет единичные результаты его дрессировки.

— Что за команды ты ей даешь? — напустился он однажды на жену, услышав целую «серию» ее приказов. — «Давай ложись!» или даже «Укладывайся здесь!»? Тысячу раз говорил тебе, что надо дать команду «Down!».

— Ну так будь любезен, скажи своей бестии, чтоб не кусала меня в лицо! — развизжалась мать Квидо.

— Она никогда тебя не кусала! Она тебя только лижет, — горячо возражал он. — Надо радоваться, ведь так она выражает свое послушание. Если бы ты наконец прочла Хегендорфа, ты бы знала! Когда члены стаи лижут лапу вождя, они тем самым проявляют свое послушание и подчиненность, — цитировал отец Квидо.

— Мою лапу она лизать не будет! — кричала мать Квидо. — Плевать я хотела на такое послушание! Для меня послушна та собака, которая меня не облизывает!

— О боже! — вздыхал отец.

Он бы и рад был отучить Негу лизать лицо жены — как и от множества других вредных привычек, — но был далек от уверенности в успехе своей дрессировки. Его инструкторский апломб испарялся день ото дня. Спустя несколько месяцев он сделал наконец то, чего так долго избегал: купил в Праге строгий ошейник. Надевая его Неге на шею и проводя по острию шипов подушечками пальцев, он с надеждой думал, что ему уже не придется изо всех сил удерживать ее на поводке. Но как только он сошел с веранды на камушки садовой дорожки, Нега припустила вперед в полном равнодушии и к его надеждам, и к острым шипам ошейника. Она тащила его всю дорогу с прежним упорством.

— К сожалению, теперь все ясно, — сказал он своей жене, когда, вконец измотанный, вернулся с прогулки. — Эта собака так называемого сурового нрава.

— Так что же из этого вытекает?

— Трудно сказать. Она не всегда нас слушается. Наверное, часто будет настаивать на своем.

— Не всегда! — повторила жена. — Что ты донимаешь меня своими эвфемизмами? Что эта собака никогда не будет нас слушаться — это я знала с самого начала и без твоего Хегендорфа!

— Конечно, я буду по-прежнему ее дрессировать, — уверил жену отец Квидо.

— Что? Ты? — удивилась мать Квидо. — Ты со своим инстинктом подчиненности хочешь дрессировать собаку лидерского типа? Не кажется ли тебе это абсурдом?

— Кажется, — признал отец Квидо свое поражение.

4) Отец Квидо впал в мрачное настроение, но неудачи в дрессировке Неги были не единственной тому причиной; напротив, сейчас ему казалось, что причин таких у него более чем достаточно.

Замзавом предприятия стал его давний друг, инж. Звара, — отец Квидо и раньше предполагал эту передвижку, но понять ее смысл никак не мог. Внешне они продолжали оставаться друзьями, но оба, словно договорившись, избегали слишком пристальных воспоминаний о прошлом, в частности о том, кто из них окончил вуз с красным дипломом, кто кому написал дипломную работу и кто в совершенстве владеет двумя европейскими языками. Правда, однажды сам Звара сделал косвенный намек на эти достойные внимания обстоятельства.

Произошло это в один из октябрьских дней семьдесят второго года, когда его впервые послали в командировку на Запад — на Франкфуртскую промышленную ярмарку.

Всю неделю до своего отлета Звара только тем и занимался, что подсчитывал выданные ему и каким-то иным путем приобретенные марки, сосредоточенно рассматривал свой авиабилет, беспрестанно раскладывал и складывал план города и тщетно вспоминал забытые немецкие слова.

— Послушай, как сказать «Вы замужем?»? — спрашивал он, не поднимая глаз от разговорника.

— Sind Sie verheiratet, — сказал отец Квидо.

— А «Разденьтесь!»? — продолжал Звара, подмигивая секретарше.

— Ziehen Sie sich aus.

— А «Откройте рот!»? — спрашивал Звара с похотливой улыбочкой.

— Öffnen Sie den Mund, — вздохнул отец Квидо. — А знаешь, что такое «Ich habe einen Ausschlag, Herr Doktor. Es juckt»?

— Нет. А что это?

— У меня сыпь, господин доктор. Зудит.

Секретарша хихикнула.

— За меня будь спок! — смеялся Звара. — Я не дам маху.

— Daran zweifle ich nicht.

— Что это?

— Я в этом не сомневаюсь, — перевел отец Квидо уже с некоторым раздражением.

Он не завидовал ему, по крайней мере в обычном смысле этого слова, и не хотел, чтобы Звара думал, что он завидует ему. Однако разделять с ним его радость — радость человека, отъезжающего в загранкомандировку, — ему было трудно. И его лицо выражало это. А посему он повернулся к своему столу и сделал вид, что загружен срочной и важной работой. Естественно, Звара это заметил.

— Я знаю, ты стоишь больше меня.

— Что? Что? — вроде не понимая, спросил отец Квидо.

— Ты знаешь, почему туда еду я, а не ты, хотя ты и лучше меня?

Отец Квидо ощутил привычное покалывание за грудиной.

— Оставь меня в покое, — сказал он как можно равнодушнее.

— Я серьезно, — сказал Звара. — Знаешь почему?

— Не знаю, шеф. Может, ты объяснишь мне? — Отец Квидо попробовал перейти на более легкий тон, но внезапно возникшее напряжение от этого не уменьшилось.

— Потому что ты осел!

— Вот как, — сказал отец Квидо чуть приглушенно, — а я-то, дурак, все время думал, что я никуда не езжу, потому что не состою в коммунистической партии.

— Правильно думал. Именно потому ты и есть осел!

На какой-то миг отцом Квидо овладело неодолимое искушение ударить друга, но он раз-другой вздохнул, и какая-то внутренняя волна смыла его ярость.

— Знаешь что, шеф? — сказал он миролюбиво. Глаза его вновь стали чистыми. — Может, положим на это с прибором?

— Фи, пан инженер! — возмутилась для вида секретарша.

— Сержант Звара! — выкрикнул спустя какое-то время отец Квидо.

— Я! — рявкнул по уставу Звара. Казалось, он напрочь забыл о предыдущем разговоре.

— Смотри, не выкинь чего на Западе.

— Слушаюсь! — по-военному отрапортовал Звара.

Все трое рассмеялись.

— И так бывало всегда, — рассказывал спустя годы Квидо. — Отвращение отца к конфликтам, его физическая неспособность их переносить брали свое. Мысль, что ему придется сорок часов в неделю проводить с тем, с кем он вздорит, была для него настолько невыносима, что со Зварой он ни разу так и не поссорился. Как только он почувствовал, что их расхождения во взглядах стали приобретать более глубокий характер, он уступил. Вряд ли какая-нибудь истина стоила того, чтобы портить себе нервы!

— Неужто ты так и не скажешь ему, что ты о нем думаешь? — напирала на него жена.

— А зачем? Мы непременно поссоримся. Или ты думаешь, что я открою ему глаза и он изменится? Я собак не умею воспитывать — тем более людей!

— И то правда, — в порядке исключения согласилась с ним жена, но тему продолжила: — Стало быть, тебе не важно, что ты живешь во лжи?

— Важно, — сказал отец. — Но это для меня чуточку менее важно, чем восемь часов кряду сидеть в конторе с кем-то, кто оскорбленно швыряет на стол что попадает под руку. А я всякий раз вздрагиваю. От этого у меня выступает лихорадка.

— Так что ты живешь во лжи из-за лихорадки!

— А ты не живешь во лжи?

— Естественно, живу. Мы все живем во лжи. Но я борюсь против нее! По-своему, внешне неприметно, но борюсь!

— Юридическим способом, — бросил отец.

— Да, именно так. Я правовед, значит, с помощью права.

— В стране, где нет права, — уточнил отец Квидо. — Тебе не кажется, что в этом есть нечто неразрешимое?

Он коснулся явно чего-то болезненного для жены, ибо она отреагировала весьма раздраженно:

— Зато ты борешься за правду в столярной мастерской!

— Нет, не борюсь. И никогда не утверждал ничего подобного. Я лечу там нервы. Не представляешь, как это меня успокаивает. Мастерю какую-нибудь полочку и напрочь забываю обо всем на свете.

— Полочку! — вскричала мать Квидо. — Лучше найди ЛСД. Тогда забудешь о мире гораздо быстрее и по крайней мере это обретет какую-то форму!

— Чего там ЛСД! Лучше попробую найти какое-нибудь дерево!

Отец Квидо говорил правду: он купил по дешевке старый токарный станок, расширивший его столярные возможности, но найти подходящий материал ему не удавалось, и он долгое время довольствовался лишь какими-то обрезками. Из них он вытачивал рыболовные поплавки, хотя сам не рыбачил, или разные подвески, которые никто не носил, — и все лишь для того, чтобы подольше находиться в мастерской.

— Когда у него не осталось ни одного куска дерева, который можно было бы закрепить в станке, он начал вручную вырезать всякие миниатюры с глубоким символическим смыслом, — рассказывал Квидо. — Самым значительным творением этого периода, несомненно, был уменьшенный макет пограничного шлагбаума в Розвадове.

— Дружище, вы никак дурака из меня делаете! — сказал редактор. — Жизнь во лжи, государство без права… Договорились мы кое о чем или не договорились?

— Но ведь против правды не попрешь, — упрямо сказал Квидо. — Какой смысл, если это будет неправда?

— Смысл?! — сказал редактор. — Вы в самом деле еще ребенок! С каких это пор, скажите на милость, мы в Чехии можем спрашивать, имеет ли наша литература смысл? Такую роскошь наша страна никогда не могла себе позволить! Здесь всегда только и спрашивают, существует ли вообще литература. Есть ли она у нас. Разве вы этого не понимаете?

— Нет, — сказал Квидо. — Не понимаю.

Как только отец Квидо раздобыл нужный материал и в мастерской появились ровные сосновые и еловые доски, светлые дубовые многогранники, фанера, короткие и подлиннее планки, красноватые чурбачки дикой сливы и прочее, он с упоением, долго подавляемым, принялся за новую работу. Для затравки он выстругал несколько мисок, подсвечник и раму для зеркала, затем взялся за карниз для занавесок, о которых так мечтала мать Квидо, обшил деревом радиатор центрального отопления в детской, смастерил для Квидо простую книжную полку и покрыл лаком лавку на веранде. Но он постоянно чувствовал, что его поделкам чего-то недостает. Во всем, что он выносил из мастерской, при свете дня всегда было нечто, накладывавшее на его изделия черты дилетантства: в сочленении чуть расходились углы или же вдруг обнаруживалась узкая щель, в лаковом покрытии — несколько вздувшихся пузырьков. А если изделие с точки зрения ремесла было в полном порядке, то с точки зрения эстетики обычно оставляло желать лучшего.

— В этом плане стоит сказать о журнальной этажерке, — рассказывал Квидо. — Отцу она удалась, но он сделал ее такой массивной, что все гости уже с порога обычно спрашивали, почему у нас в гостиной стоит кормушка.

Отец Квидо не выносил дилетантства. Все свое детство и юность он провел среди расшатанных, расклеенных, разваливающихся вещей, которые опять же по-дилетантски ремонтировал его отец, дедушка Йозеф. Даже сейчас, стоило ему только вспомнить все эти двери шкафа, закрепленные сложенными бумажками, электрические шнуры, обмотанные лейкопластырем, и расшатанные паркетины, законопаченные жвачкой, его бросало в дрожь. Уж коль его работа в торговом отделе подчас бессмысленна и неэффективна, так пусть хоть работа по дереву будет на уровне, с надеждой рассуждал отец Квидо, но, как он ни старался и каким бы качественным ни был материал, эта надежда всегда оказывалась тщетной. Видимо, ему не хватало какого-то врожденного чутья, которое он пытался возместить временем, проведенным в мастерской.

— Мой отец, — утверждал Квидо, — силился преодолеть собственные гены.

Крупный, хотя и несколько своеобразный заказ получил он в это время от бабушки Либы, которую последовательная профилактика в отношении канцерогенных веществ побудила не только собирать различные лекарственные травы, но и привела ко всяким мистическим заморочкам. Однажды приглашенный за определенное вознаграждение корзинщик подтвердил ее предположение, что всепроникающие электромагнитные волны проходят через ее мансарду по диагонали, и с легкостью убедил ее, что кровать всенепременно должна учитывать это направление. Таким образом, классический прямоугольный комод сразу же стал неприемлемым, и возникла потребность в шкафчике совершенно иной формы — трехгранной.

— Угловые диваны я видел, — сказал отец Квидо, ознакомившись с бабушкиными требованиями, — но угловой шкафчик для перин, вероятно, будет первым и единственным в республике. Мы еще дождемся того, что я буду сколачивать для нее ложе факира, — мрачно сказал он жене, но про себя был рад, что у него нашелся вполне легальный повод пропадать в мастерской до поздней ночи.

Пожалуй, еще более впечатляющим, чем вера в силу электромагнитных волн, было убеждение бабушки в том, что походы с подругами на восток, то бишь в направлении, противоположном вращению Земли, способствуют ее физическому омоложению. Отец Квидо не раз и не два пытался доказать ей — однажды даже с помощью круглой кухонной люстры, цветных фломастеров и ручного фонаря, — что эти ее теории, мягко говоря, иррациональны, но доводы его ни к чему не привели — он только сорвал с крюка на потолке люстру. Поистине с галилеевским упорством бабушка утверждала, что с каждым поворотом шоссе или лесной тропы на восток она-де однозначно ощущает, как своими ногами буквально раскручивает Землю, примерно так, как медведь в цирке лихо раскручивает цилиндр или шар.

— А на поверку получается, что я иду против времени, — объясняла она.

Мать Квидо не верила бабушке, считала, что та играет с ними какую-то глупую шутку, цель которой, возможно, заставить семью более сочувственно относиться к ее солидному возрасту. Но как-то раз Зита убедила мать Квидо, что бабушка к своим теориям относится абсолютно серьезно.

— Она идет в нескольких шагах впереди нас, в руке компас, и вдруг бросается вперед как безумная, — с грустью описывала Зита эту картину.

— Куда ты летишь, Либушка, — кричат ей вдогонку подруги, но бабушка их не слышит: своими ногами она раскручивает планету и летит сквозь время. С ее икр исчезают варикозные вены, дряблые мышцы становятся упругими, каждый шаг легче и пружинистей предыдущего. Сгорбленные плечи расправляются, крепкие, полные груди натягивают ткань клетчатой рубашки. Седые волосы обретают цвет и блеск, густеют, пряди, выбиваясь из пучка, при каждом шаге подпрыгивают вокруг гладкого, молодого лица. Воздух чистый и свежий, дышать им — одно наслаждение. Деревья так и мелькают кругом, а там впереди, на опушке леса, ждет, возможно, красивый, умный юноша, что куда симпатичнее всех этих незнакомых старушек, выкрикивающих что-то у нее за спиной. Сердце ее бьется спокойно, ритмично, белозубой улыбкой она улыбается миру. На дворе — тысяча девятьсот тридцатый год, и бабушке восемнадцать лет.

— За ближним поворотом все равно догоним ее, — успокаивает Зита запыхавшихся подруг.

И в самом деле: когда дорога сворачивает на север, бабушка Либа останавливается и ждет. Прислонясь к дереву, она с трудом переводит дыхание, глаза ее источают какую-то нечеловеческую усталость.

— Все будет хорошо, девочка, — говорит ей Зита с тревогой и дает таблетку. — Вот мы и опять здесь.

5) Наступило Рождество. Дедушке Иржи предстояла операция, и, стало быть, приехать он не смог. Поэтому Квидо, его мать и бабушка Либа привезли ему подарки в больницу, за день до праздника. Дедушка был бледен, но улыбался. На столике у его кровати Квидо увидел маленькую, довольно толстую книгу; обложки не было, так что ни названия, ни автора не определить.

— Что ты читаешь? — спросил деда Квидо, ибо книги возбуждали в нем все большее любопытство.

— И не спрашивай! Сонеты Шекспира! — засмеялся дедушка. — Иными словами: теряю разум. Знаешь, что значит, когда юрист начинает читать Шекспира? — весело обратился он к дочери.

— Не знаю, — ответила она.

— Притвора, знаешь! — сказал дедушка. — А как поживает Пако?

Сочельник с утра проходил в умиротворенной обстановке; не нарушила ее даже Нега, которая еще утром сожрала половину приготовленного на ужин индюка, ни мать Квидо, сделавшая из его остатков отбивные и поджарившая их на канцерогенной тефлоновой сковороде, ни даже бабушка Либа, с отвращением спустившая эти отбивные в унитаз, — непривычное отсутствие дедушки делало всех чрезвычайно терпимыми. Эту умиротворенность частично нарушил Квидо.

— Что это за дребедень? — спросил он без околичностей, не обнаружив даже в последней коробке своих подарков ни желанной черной шляпы с широкими полями, ни черно-белого кожаного футбольного мяча. Он нимало не старался скрыть своего разочарования, тем паче симулировать какую-то радость. Родители загадочно улыбались. Маленький Пако увлеченно возился со своими подарками.

— Вы в самом деле купили это для меня? — спросил Квидо ломающимся голосом. — Наверное, это шутка? Если да, то плохая.

— Погоди… — Мать Квидо откашлялась, но он не дал ей договорить:

— Раз уж я не отказался от участия в этой унылой церемонии с воображаемым посланием младенцу Иисусу и совершенно недвусмысленно сказал, что мне позарез нужна черная шляпа с широкими полями, то я ожидал, что вы хотя бы учтете мое желание! — раздраженно заявил Квидо.

— Квидо! — с укором сказал отец.

— Я мог бы понять, — продолжал Квидо, повысив голос, — если бы не получил ничего… Бог свидетель — ваше экономическое положение я всегда максимально учитываю и, естественно, простил бы вас, получи я в подарок темно-синюю или коричневую шляпу, хотя в таких цветах на трезвую голову и выйти стыдно на улицу, но тут по крайней мере было бы явное стремление удовлетворить мое желание! Однако этот фиговый футбольный мяч я вам ни за что не прощу…

Пако испуганно взглянул на брата.

— На Целетной я видела море черных шляп, — сказала бабушка Либа. — И дешевых.

— Ради бога, мама! — сказала мать Квидо.

— Подожди, Квидо… — сказал отец.

— Не подожду, — заблеял Квидо, — я знаю, я и сам прекрасно знаю, что я не спортивный, очкастый, неловкий, толстый и интровертный тип, а значит, излишне, совершенно излишне делать на это такие дорогостоящие намеки!

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумным сопением Квидо. Его отец возвел глаза к потолку и из коробки за спиной вытащил черную шляпу с широкими полями.

— Это действительно была шутка! — сказал он, растерянно разводя руками.

— У тебя нет чувства юмора? — сказала мать Квидо. — Бабушка, например, смеялась, когда получила компас.

— А теперь не смеюсь. Дурацкий компас! — сказала бабушка Либа.

— Тебе же понравился, — возразила мать Квидо.

— А теперь разонравился! — решительно заявила бабушка.

— А кому же этот мяч? — осторожно спросил Квидо.

— Мне! — сказал отец Квидо и, нагнувшись, ухватил мяч ладонями. Протянув руки вперед, он уставился на мяч очень странным взглядом.

— Как так? — сказал Квидо.

— Именно так, — сказала его мать. — Он уж, верно, забыл, что именно из-за футбола ему пришлось в армии, в Опатовице, бегать ночью в пижаме по спортивной дорожке.

Что муж купил футбольный мяч действительно для себя, она узнала только вчера и до сих пор не могла понять этого.

— Без пижамы, — уточнил отец Квидо, и взор его обратился куда-то в темное прошлое.

— Без пижамы?! Бедненький! Этого ты мне не говорил!

— А причина? — робко спросил Квидо, стыдясь своего недавнего выпада.

— Игра рукой, — коротко сказал отец.

— А теперь расскажи, — продолжала развлекаться мать Квидо, — как солдаты из твоего взвода отняли у тебя очки и после учений на стрельбище прикрепили их к жестяному манекену…

— Перед учениями, — неохотно сказал отец Квидо. — По счастью, никто не попал. Пришлось потом проехать по ним походной кухней…

— Ты мне этого не говорил, — смеялась мать. — Ты вообще многое от меня утаил!

— Игра рукой? — участливо спросил Квидо.

— Это тоже. И в свои ворота!

— Так что ты купил мяч, чтобы, так сказать, повспоминать прошлое! — сквозь слезы смеялась мать Квидо. — Но, учитывая характер воспоминаний, это, боюсь, будет скорее походить на психоанализ.

— Компас, конечно, лучше, — сказала бабушка Либа, очнувшись на мгновение от полусна.

Отец Квидо поднял мяч на уровень лица.

— Возможно, это даже не мяч, — сказал он загадочно.

— Конечно! — воскликнула мать Квидо. — Это ключ к твоей личности!

— Нет, не то. Знаете, что это? Моя последняя жертва богам карьеры.

— Что?

— Реальность есть шифр. Видимость обманчива. Пусть тебя не смущают размеры, — сказал отец Квидо без улыбки. — Возможно, это та пуля, которая сразит Голема.

— Возможно, — смеялась мать. — Если, конечно, это не дух твоего армейского командира.

Отец Квидо поднял мяч еще выше. Язычки елочных свечей изогнулись, взвихренные воздухом.

— Примите мою жертву, боги, — сказал он.

Квидо с матерью переглянулись. Бабушка спала.

— Прошу вас, — настойчиво сказал отец.

— Все! Точка, — сказала мать Квидо. — Что бабушка навязывает нам всякую мистику, дело известное. Однако я не ждала, что ею вдохновится самый убежденный рационалист в семье.

— Этому рационалисту не остается ничего другого, — сказал отец Квидо. — Он пять лет выполняет работу на уровне средней школы и получает за нее менее двух тысяч крон.

Пако поднял голову от игрушек.

— Дай мяч! — потребовал он. Отец бросил ему мяч.

— У меня красный диплом, сданы госэкзамены по английскому и немецкому, рекомендация Академии, пятилетняя практика, УМЛ, собака и сын, прекрасно декламирующий, — сказал он. — Еще я научусь играть в футбол и на этом поставлю точку.

— Он и вправду принял ЛСД! — воскликнула мать Квидо.

Не обращая внимания на ее реплику, отец Квидо обратился к старшему сыну:

— Ты хоть знаешь правила игры? Игра рукой, офсайды и прочее…

— Правила в основном я знаю, — сказал Квидо в некотором недоумении, понимая, однако, что отец говорит все это всерьез. — Я смотрел, как играют мальчики в школе.

— Отлично. У тебя найдется завтра минутка-другая?

— Конечно! — гордо кивнул Квидо.

— В первый день Пасхи мы пошли тренироваться, — рассказывал Квидо. — У отца не было, как, впрочем, и никогда в жизни, за исключением разве что школы и армии, ни тренировочного костюма, ни спортивной обуви, так что ему пришлось надеть свитер, вельветовые брюки и старые полуботинки, каблуки которых все время увязали в мягкой лужайке.

Нелегко было найти и подходящее место для тренировок: отец Квидо пытался отыскать — из понятных соображений — наиболее отдаленное место, каким было то, где он когда-то безрезультатно натаскивал Негу и куда из какого-то суеверного страха не хотел возвращаться. В конце концов они нашли такой уголок — повыше сада, у самого подножья Жаворонка. Отец Квидо прежде всего решил повторить элементарные короткие пасы, но поскольку они с Квидо все ближе и ближе придвигались друг к другу, то большую часть времени проводили в поисках мяча, отлетавшего в кусты орешника.

— Тут одни кротовые кочки, — объявил отец Квидо, словно извиняясь перед кем-то третьим. — Тоже мне спортивная площадка! — Он принес мяч и долго устанавливал его на воображаемой отметке.

— Бери! — крикнул он наконец, резко ударив по мячу, но мяч остановился в слежавшейся траве прежде, чем Квидо успел подбежать.

— Тут высокая трава! — крикнул отец как бы в оправдание.

— А там ее нет! — крикнул Квидо, чтобы немного взбодрить его, хотя оба прекрасно понимали, что даже на ровном, выкошенном газоне вся эта картина выглядела бы ничуть не лучше.

С каждой последующей тренировкой отец Квидо убеждался в непреложной истине: движения игроков, что кажутся на телеэкране столь легкими, плавными и естественными, на практике таковыми отнюдь не являются. Его движения были, напротив, порывистыми, судорожными и совершенно нескоординированными. Бегал он неуклюже, а пробежав немногим более двухсот метров, и вовсе выдыхался. Пасуя, он посылал мяч либо слишком далеко от себя, либо спотыкался о него. Обойти с мячом противника, которого самоотверженно представлял его сын, ему удавалось лишь тогда, когда Квидо стоял на месте точно вкопанный; но стоило тому отбежать в сторону, избранную отцом для нападения, как они зачастую небезопасно сшибались. Пасы по земле отец проделывал способом, обычно применяемым при затаптывании горящей спички или назойливой осы. Мяч чаще всего выскальзывал у него из-под ноги, занесенной для удара, а если он и попадал ею в мяч, то делал это так резко, что тут же растягивался на земле. Мячи в воздухе отец Квидо вскоре вообще перестал брать: головой он не мог брать их из-за очков, рукой — не дозволяли правила игры, грудью — из-за реальной опасности потерять дыхание. Его ударам недоставало ни силы, ни точности, но самым худшим было то, что при приближении мяча отец Квидо от чрезмерного усилия высовывал язык — это придавало его лицу абсолютно дебильное выражение.

— Не удар, а бомба! — тем не менее хвалил его Квидо.

— Человеку априорно не идут его движения, — впоследствии утверждал Квидо. — Чтобы они по-настоящему ему шли, он должен обстоятельно вжиться в них, проникнуться ими. К примеру, мой отец, который провел тысячи и тысячи часов за рабочим столом, чрезвычайно ловко протягивал левую руку к книжной полке, в то время как правая с импонирующей самостоятельностью продолжала что-то писать или считать на калькуляторе. Кроме того, он делал — как и каждый из нас — миллион других более или менее подходящих, будничных движений, а также движения определенно неловкие: например, когда он, изображая в профсоюзном доме отдыха в Крконоше белого медведя, поскользнулся на мокрых ступенях и упал или когда в Сазаве играл в футбол…

Несмотря на то что некоторые успехи отца Квидо сводились лишь к частичному устранению самых кричащих его недостатков, он ходил тренироваться по нескольку раз в неделю на протяжении всей зимы. Купив себе скромный, черного цвета тренировочный костюм, желто-черные матерчатые футбольные бутсы, он наконец получил возможность выбегать из укрытия орешниковых кустов на маленькую спортивную площадку, не привлекая к своему наряду изумленных взглядов прохожих. Практически он перестал спускаться в свою мастерскую, утром принимал холодный душ и стал читать спортивную страничку газет. Прочел он также воспоминания Бикана[27] «Пять тысяч голов» и «Дуклу среди небоскребов» Оты Павела,[28] хотя, разумеется, ничто из прочитанного не отразилось на его спортивных успехах. И Квидо, по большей части верно сопровождавший отца на спортивное поле, сосредоточивал свое внимание прежде всего на том, не видит ли их кто из соседей.

— Это был тихий ужас, но кое-какую пользу из этого я извлек, — рассказывал Квидо позднее. — Во-первых, я сбросил несколько кило, а во-вторых, понял, что если и буду чем-то импонировать Ярушке, то определенно не своим самоотверженным участием в разработке стремительных контратак.

В начале марта отец Квидо как бы случайно забрел на первую тренировку сазавской команды «Б». Товарищ Шперк, традиционно присутствовавший на открытии весеннего сезона, приветствовал его с непритворной радостью, чего нельзя сказать про игроков, принявших новичка, непрестанно распространявшегося о Йозефе Бикане, с нескрываемым недоверием.

Последующие два часа, к сожалению, подтвердили справедливость такого отношения: отец Квидо нисколько не устраивал их ни своей технической, ни физической подготовкой. Получая мяч, он тотчас терял его, да и вообще повторял большинство из своих прежних ошибок. Раза два он упал, причем всякий раз ближайший противник находился слишком далеко от него, чтобы можно было говорить о постороннем вмешательстве. Его два удара, неожиданно удачно направленных в ворота, вратарь отбил кулаком с явным презрением.

— Инженер, а говно! — выразился он достаточно громко.

— Ну вот, вы сами видели! — сказал отец после тренировки Шперку.

— Что делать! — засмеялся тот. — Зато ты был на виду.

Однажды — в двадцатых числах мая — к отцу Квидо, доедавшему в заводской столовой говядину с рисом, подсел со своим алюминиевым подносом Шперк.

— Честь труду! — засмеялся он. — Чего ж не взял себе кнедликов?

— Предпочитаю рис, — сказал отец Квидо. — Добрый день!

Шперк принялся за кнедлики.

— Как поживает Tepa? — спросил он с полным ртом.

— Tepa? — не понял поначалу отец Квидо. — Ах да… Хорошо поживает!

Сразу было заметно, что ответ не очень-то и волнует Шперка.

— Наши едут в Англию, знаешь про это? — спросил он.

— Вроде бы слышал, — уклончиво сказал отец Квидо.

— Видишь ли, я тут подумал, а не стоит ли иной раз съездить и тому, кто понимает толк в деле да еще балакает на языках, — затрясся от смеха над своей тарелкой Шперк.

Цинизм такого откровенного признания в первую минуту каким-то извращенным образом позабавил отца Квидо, и он уж было хотел посмеяться, но вдруг засомневался, не говорит ли Шперк об этом всерьез.

— Наверное, стоит, — сказал он с осторожностью.

— Вот то-то, — смущенно заулыбался Шперк. — Все подумываю о подходящих кандидатурах.

Отца Квидо привычно кольнуло за грудиной.

— Да? — сказал он с напускной заинтересованностью.

— Пожалуй, поедешь ты, — весело сообщил ему Шперк. — Дорогу молодым, не так ли? Естественно, мне пришлось за тебя поручиться.

V

1) Отцу Квидо предстояло лететь в Англию в начале июля.

Бабушка Либа, благодаря последовательному чередованию в еженедельном семейном рационе шарлотки, тыквенных блинчиков, капустных котлеток, морковных оладий, картофельных клецек «шкубанок», фасоли с рисом и печеного черного корня, скопила наконец денег на желанную поездку по Италии и улетала уже в конце мая.

Обстоятельство, что она улетает раньше отца Квидо, стало для нее источником поистине детской радости. Не меньшая радость просыпалась в ней и тогда, когда она получала возможность эти обе страны не без издевки сравнивать; совершенно ясно, что страна на Апеннинском полуострове неизменно выходила из этого сравнения победительницей: бабушка с наслаждением говорила о сырых лондонских туманах, холодном море и британской спеси, и в глазах у нее мелькали веселые искорки. Отец Квидо, поневоле уязвленный бабушкиными восторгами, в свою очередь нажимал на душную жару, карманных воров и итальянскую кухню, большинство блюд которой готовится, мол, на алюминии и тефлоне. Бабушка, до сей поры спорившая с ним практически непрестанно, теперь принимала отцовские провокации весьма великодушно, простив ему даже совершенно неуместный вопрос, как по-итальянски будет звучать «злокачественная опухоль». Мать Квидо, которая, как и ее сын, никогда не бывала дальше Высоких Татр, выслушивала их взаимные подковырки со все растущим неудовольствием, хотя при этом каждому из них искренно желала приятного вояжа. Зачастую после ужина она не успевала даже убрать со стола — оба путешественника нетерпеливо раскладывали карты и проспекты прямо поверх грязных тарелок.

— Ну вас к дьяволу! — сердилась она. — Кому охота все время выслушивать вас!

Двадцатого мая бабушка уехала в Прагу, и дедушка Иржи проводил ее в аэропорт. Через девять дней в Сазаву пришла черно-белая открытка с интерьером храма S. Maria Gloriosa dei Frari в Венеции.

В автобусе мы катим

Гаремом на закате.

Потом ногами ходим

Под синим небосводом.

А коли захромаем,

Гондолу подзываем! —

было на открытке, и, как всегда, следовала приписка в прозе: «Я ужасно усовершенствовалась в итальянском и английском! Всем привет — вы мой свет! Бабушка Либа».

— Что ж, вполне возможно, — комментировал написанное отец Квидо, — только вот со стихами у нее что-то не ладится. «Ногами ходим»! Вероятно, иной раз она и на руках ходит!

— На почте опять отлепили марку! — рассерженно сказал Квидо.

— Я, дура, что-то никак не пойму, — сказала мать Квидо, — «…ужасно усовершенствовалась в итальянском и английском». Любопытно, что поэт хотел этим сказать?

По мере приближения бабушкиного возвращения нервозность в семье возрастала: все более экономной с годами бабушке и самые дешевые сувениры казались несносно дорогими, а потому неизбежные подарки для своих самых близких она нередко добывала своим, причем несколько обескураживающим, способом. Ее приезды становились для семьи сущим конфузом. Правда, родители Квидо уже научились принимать все эти красивые вазы и скатерти с названиями отелей, где бабушка останавливалась, с каким-то сочувственным юмором, но Квидо в подобных ситуациях испытывал немалые муки. Обычно — как, например, в тот раз, когда по возвращении бабушки из ГДР он получил от нее охотничий нож с коряво нацарапанным посвящением Хельги П. Гюнтеру К., — он говорил «спасибо», краснел и на несколько часов скрывался в своей комнате.

— Что она нам теперь привезет? — язвительно бросил отец Квидо накануне бабушкиного приезда. — Любопытно.

Квидо захохотал.

Его мать для виду попрекнула обоих, но в действительности обрадовалась, ибо в саркастическом смехе Квидо усмотрела гарантию того, что на сей раз он воспримет приезд бабушки гораздо легче.

И она не обманулась: когда на следующий день бабушка открыла свой знаменитый серый чемодан и с виноватым выражением неисправимо расточительной женщины одарила маленького Пако растекшимся шоколадом, а Квидо — мертвым крабом, тот и бровью не повел.

— Grazie, — сказал он серьезно, — именно такой мне и нужен был.

Слава богу, пронесло, подумала мать Квидо. Но на сей раз — в порядке исключения — она ошиблась: худшее было впереди.

— Обратите внимание, — сказал Квидо редактору, — на этот достаточно ключевой момент: вместо того чтобы как следует всыпать взрослым, я иду с ними на первые компромиссы.

— Первые, но никоим образом не последние, — многозначительно сказал редактор. — Читайте.

Да, бабушкины традиционно трудные возвраты в будни на сей раз переросли в нечто более серьезное. Она, точно ребенок, съевший свои конфеты и ревниво наблюдающий за тем, у кого они еще есть, начала ужасно завидовать отцу Квидо. В первые дни по возвращении она еще пыталась шутить на тему «лондонских туманов», но это ни у кого уже не вызывало улыбки, да и сама она чувствовала, что этим никого не проймешь: в конце концов, и вероятный туман в Лондоне лучше, чем солнце в Сазаве. Когда ни на кого не подействовали даже «тараканы во всех отелях на левом берегу Темзы», она, окончательно разобидевшись, заперлась в своей мансарде и выходила оттуда лишь по ночам, чтобы разжиться чем-нибудь съестным из холодильника. Ибо когда мать Квидо звала ее к обеду или к ужину, она решительно отказывалась.

— Он едет, а я нет! — добавляла она плаксиво.

— Мама! — укоризненно кричала мать Квидо. — Ты ведешь себя как девчонка!

И в самом деле: бабушка Либа возвращалась в детство. Все говорило о том, что она переживает рецидив периода первой строптивости.

— Несправедливо! — временами доносилось из ее комнатушки. — Нет и еще раз нет!

В такие минуты все члены семьи, чем бы ни были они заняты, замирали как вкопанные и устремляли завороженные взоры к потолку. Судя по тому, как потолок время от времени дрожал, Квидо был убежден на все сто, что бабушка одновременно с криками еще и злобно топает ногами.

— Пресвятая Дева Мария, — шептал отец Квидо, — уж лучше я никуда не поеду!

Когда бабушка просидела в своей комнате три дня кряду, мать Квидо, собравшись с духом, предприняла последнюю попытку «все толком объяснить». За час до обеда она закурила сигарету, сварила кофе и поднялась к матери в мансарду. Отец Квидо во избежание лишней нервотрепки увел детей в сад, якобы для короткой футбольной разминки. Однако старания его оказались тщетными — из открытого окна бабушкиной комнатки до них долетало каждое слово.

— Несправедливо! Нет, тысячу раз нет!

— Мама, ты ведь уже была!

— Ну и пусть! Что из того!

— Подавай! — крикнул отец старшему сыну.

— Тогда запри собаку! — кричал Квидо. — Из-за твоего футбола она еще прокусит мне ногу!

— Мама, опомнись! Ты же не умеешь заключать контракты!

— Пасуй сюда!

— Запри собаку, черт бы ее побрал!

— Да, мама, я знаю, что ты владеешь английским и немецким!

— Отдай мяч, отдай мяч! — завывал Пако.

— Пасуй сюда! — орал отец Квидо голосом настоящего психа.

— Прошу тебя, поднимись сюда! — Мать Квидо, стараясь не терять самообладания, высунулась из окна. — Объясни ей, что не можешь взять ее с собой.

— С собой?! — сказал отец Квидо, испуганно взбегая в мансарду.

— Известно, что супруги президентов подчас сопровождают своих мужей в поездках. Но чтобы… чтобы президент, тем паче рядовой чешский чиновник, мог взять с собой свою старую тещу, такого я еще не слыхал!

— Не ругайтесь! — кричал из сада Квидо. — Я отказываюсь расти в такой обстановке!

— Ты слышала? — визжала бабушка. — Ну хорошо. Эта старая теща не останется тут ни минуты!

Отец Квидо уже не владел собой:

— Не пробуждайте в людях напрасных надежд!

— Уезжаю! Не желаю жить под одной крышей с таким эгоистом!

— Значит, вы без зазрения совести уезжаете? — кричал отец Квидо. — Сперва вы регулярно приучаете нас к тыквенным оладьям, а потом берете и уезжаете? Это подло! Неужто вы не оставите нам даже рецепта?

— Мамочка! — ревел в саду Пако, которого сшибла с ног Нега.

— Уезжаю! Ни минуты здесь не останусь!

— Излишне говорить вам, как вас будет не хватать в доме! — сказал отец и оглядел систему бабушкиных отопительных приборов: к центральному отоплению, электрокамину и обогревателю в прошлую зиму прибавились еще электрогрелка и электробашмак. — А наша электростанция и вовсе без вас пропадет! Представьте, сколько людей из-за вашего отъезда останется без работы!

— Ничтожество! — с ненавистью кричала бабушка. — Какое ничтожество!

Отец Квидо отогнал от себя мимолетное желание крепко сдавить пальцами ее загорелую шею.

— Мамочка! — истошно вопил Пако.

— Пошли обедать, — спокойно сказала мать Квидо. — Иду, иду, птенчик мой! — нежно крикнула она Пако.

— Я пойду к нему, — сказал отец Квидо. Покачал головой и, вздохнув, улыбнулся.

Мать Квидо догнала его на лестнице.

— Она не злая. Она просто старая. — Что-то в ее голосе заставило отца Квидо оглянуться: в глазах жены стояли слезы. — Если бы я могла, я оплатила бы ей круиз вокруг света, — сказала она.

2) Запад поразил отца Квидо так же, как и многих до и после него.

— Запад напомнил мне матушку из эрбеновского «Клада»,[29] — живописал он позднее свои впечатления Павлу Когоуту.

Хотя его шутливое сравнение и пришлось драматургу по нраву, оно было не совсем точным: отца Квидо потрясла красочность и чистота улиц, великолепие старой и современной архитектуры, роскошь витрин и так далее и так далее, но всем этим он не был даже временно ослеплен, как это случилось с горемыкой Эрбена. А кроме прочего, сравнение не отражало того, что завораживало отца Квидо на Западе более всего: нисколько не преувеличенное, но неизменное и естественное уважение к его образованию, его работе и знаниям. Он чувствовал это постоянно: и когда проводил совещания, и когда за ним присылали из фирмы машину, и когда в его номере установили телефон, и когда приглашали осмотреть Лондон или поужинать, хотя контракт был уже заключен. Перед ним открывались все двери: если они не были автоматизированы соответствующим образом, их открывал швейцар, лифтер, специальный служащий. Телефоны-автоматы работали. Такси по требованию останавливались. Полицейские улыбались. Водители роскошных лимузинов на переходах притормаживали, уступая ему дорогу. В туалетах стоял приятный аромат. На почте ручка, которую пока еще никто не свистнул, не текла и красиво, тонко писала. Ему весело предлагали газеты, билеты на скачки, посещение храма, разноцветное мороженое, дома на продажу, массаж, обувь, путешествие на Филиппины. Женщины в Сохо с готовностью предлагали ему свою любовь. Вещи, на которых он стоял, сидел, лежал или писал, сияли чистотой, не шатались и уж тем паче не были загажены попугайчиками. Шампунь, который он купил, не вытек в портфель, а вымыв им два раза волосы, он совершенно избавился от перхоти, что сыпалась ему на плечи тридцать лет кряду. Впервые в жизни он не стесняясь пошел к парикмахеру, а тот впервые в жизни подстриг его так, что прическа соответствовала форме его лица. Он сразу показался себе красивее.

Он показался себе удачливее.

Продавец в магазине с товарами для собак не осмеял его, когда он попросил антиблошиный ошейник, и предложил ему сразу четыре вида. Блюда в ресторане не были ни пережаренными, ни остывшими. Официанты были бесконечно любезны.

— Без овощей! — обычно просил он.

Его унизительно-подобострастное отношение к официантам, заставлявшее его глотать пирожное с прокисшими взбитыми сливками и при этом корчить благодарную мину, осталось в прошлом. Он вел себя энергичнее и увереннее. Бросая нищему на Парк-Лейн пять пенни, он забывал, что в игре с футбольным клубом «Белокозлы» он был сменен уже на восьмой минуте.

Однако испытываемое им довольство — и когда гостиничный служащий относил ему чемодан в номер, и когда он стоял перед зданием парламента — не было тщеславием: это была радость пациента, у которого успешно затягивается рана.

— Подобно тому как бабушка, дабы чувствовать себя моложе, направляла свои стопы на восток, отец, дабы чувствовать себя человеком, должен был ездить на Запад, — сказал Квидо редактору. — Это было между ними строго разграничено.

Ввиду позднего прибытия самолета компании British Airways в Прагу, семья, как и было условлено, ждала отца Квидо дома, в Сазаве, а в аэропорту встречал его лишь водитель служебной машины.

Когда часом позже он высадил отца Квидо недалеко от ворот его дома, было уже совсем темно. Отец Квидо очень тихо открыл калитку и, пройдя по темному саду, подошел к кухонному окну. Подтянувшись за подоконник, заглянул в кухню — первое, что он увидел, была какая-то старуха арабка, чье лицо до самых глаз закрывал черный платок. Старуха решала кроссворд. Правда, секунду спустя он уже осознал, что это его теща. Никого другого в кухне не было.

— Well, — засмеялся он. — Let’s go.[30]

Как только он открыл дверь в прихожую, с лестничной площадки кинулась к нему Нега: приветствуя его, она высоко подпрыгивала, подвывала и лизала ему лицо. Несколько раз потрепав и погладив Негу, он посмотрел ей строго в глаза и на пробу скомандовал:

— Down!

Нега послушно прижалась к полу и, положив голову между передними лапами, радостно стала подметать хвостом кафельный пол.

«Чудеса!» — подумал отец Квидо и великодушно выпустил ее в сад. Ручка двери в гостиную повернулась, дверь приоткрылась, и в нижней части проема возник маленький Пако.

— Ку-ку! — сказал ему отец.

— Папка! — закричал Пако и кинулся в раскрытые объятия отца.

Из гостиной донеслись торопливые шаги.

— Привет, отец, — с хрипотцой сказал Квидо, оглядев отца. — Ты стал похож на Йозефа Абрагама.[31]

— Ну здравствуй, — сказала мать Квидо несколько удивленно. — Где собака?

— Hallo, boys. Hallo everybody.[32] — Отец Квидо широко улыбался. — Собака в саду. Ничего вам, мальчики, не привез, I’m sorry. Краба я просто не смог убить — вы бы не поверили, с каким укором он смотрел на меня. Добрый вечер! — громко крикнул он бабушке в кухню. — Приветствую вас!

Ответа он не удостоился. Поставив Пако на пол, привлек к себе жену.

— Здравствуй, — сказала она, поцеловав его. — Ты отлично выглядишь.

— Эта исламская сепаратистка все еще сопротивляется? — шепнул отец.

— Не обращай внимания. — Мать закрыла дверь в кухню. — Она не хочет дышать испарениями того бесцветного лака, которым ты покрыл обшивку, — объясняла она мужу с напускной серьезностью, не сводя с него глаз: нестоптанные каблуки новых светлых мокасин, купленных в Праге еще до отлета, заставляли его держаться непривычно прямо. Пиджак был старый, но сегодня он сидел на нем, как ей казалось, гораздо лучше.

— Что за чушь! Это было два года назад! — ужаснулся отец.

Мать Квидо пожала плечами. В глазах у нее сверкали веселые искорки, и, несмотря на первые морщинки, появившиеся на лбу и вокруг глаз, она все еще выглядела девочкой.

— Но мама знает одного человека, который также покрыл у себя вагонку бесцветным лаком. А когда его вскрыли, в животе была опухоль с кокосовый орех.

— Когда вскроют меня, там будет опухоль с тыквенную оладью!

— Оставь, пожалуйста. У тебя новые часы?

— Покажи! Покажи! — закричал Пако.

— Подарок от фирмы, — сказал отец Квидо жене. — Потом покажу тебе, как они светятся.

Он опустил руку, чтобы сыновья смогли разглядеть часы. Пако прикрыл их своей ладошкой.

— Ничего не светятся! — разочарованно крикнул он.

Отец Квидо посмотрел на жену и сказал:

— Они светятся только под периной.

— Боже! — воскликнула мать Квидо. — С каких это пор ты делаешь эротические намеки? Ты что, соблазнил стюардессу?

— Отложите эта штучки на другое время, хорошо? — попросил с явным неудовольствием Квидо. — Здесь ребенок, да будет вам известно.

— Never mind, boy![33] О таких вещах надо говорить абсолютно открыто.

— Только не в моем присутствии, — попросила мать Квидо. — Уж не заскочил ли ты в Сохо? Что-то у тебя прибавилось самомнения. Помни, это первый шаг к аварии!

— Take it easy,[34] — смеялся отец Квидо. — Ужин будет? Я голоден как волк. В последний раз я ел где-то над проливом. Разумеется, я имею в виду пролив Ла-Манш, — предвосхитил он вопрос Пако. — Квидо покажет тебе это на карте. Что у нас?

— Суп из черного корня и омлет с кресс-салатом, — сказала мать робко.

— Это шутка?

— К сожалению, нет.

— Вы хотите принудить меня к эмиграции?

— Нет, — засмеялась мать. — Это, конечно, шутка. У нас отбивные и салат.

— Я ни минуты не сомневался в тебе, — сказал отец Квидо. — Так что же нам делать с сушеным мясом, которое я купил у лапландцев в самолете?

— Отдадим собаке, — весело сказала мать Квидо и обняла мужа с небывалой преданностью. — Я рада, что ты уже дома, — добавила она. — Я ужасно боялась этой суки.

3) Отец Квидо, вернувшись из Лондона, действительно несколько изменился. Квидо и его мать были не единственными, кто это заметил. И многим на предприятии, знавшим его раньше, теперь он казался более энергичным и решительным. Он стал более разговорчивым и временами даже склонным пошутить. Его традиционно частые выступления на совещаниях теперь стали критичнее, ироничнее и при этом концептуальнее. Разумеется, по большей части он ничего ими не добивался и, потерпев поражение, обычно предавался какому-то упрямому молчанию, которое теперь, однако, не производило прежнего впечатления подавленности. Люди теперь не без удивления замечали, что он способен даже повысить голос, который наряду с его походкой и жестами приобрел определенную уверенность.

— Take it easy! — часто с улыбкой говорил он.

Небольшие изменения происходили и дома. Торговый отдел, скованный тысячью предписаний, не предоставлял достаточного простора для энтузиазма отца Квидо, поэтому некоторые идеи или хотя бы частицу их он пытался осуществить в собственной семье.

— Разве в семье действуют другие законы? Что представляет собой хорошая семья, как не отлично слаженную команду? Не является ли хорошая семья прежде всего группой сработавшихся друг с другом профессионалов? — восклицал он.

— Он перестал быть отцом, — рассказывал впоследствии Квидо. — Он стал семейным менеджером.

Однажды отец Квидо принес домой большой настольный календарь от фирмы IBM; на каждой странице было по семь столбцов, соответствующих дням недели; в каждом столбце — по четыре прямоугольных поля, отличавшихся сочностью зеленого цвета. Именно количество этих прямоугольников и подсказало отцу Квидо оригинальную идею. Воскресным вечером он надписал все понедельничные поля именами членов семьи, естественно, исключая бабушку Либу, и за каждым закрепил определенные задачи: убрать игрушки и полить цветы (Пако), вымыть посуду, вынести мусор и решить несколько примеров из «Сборника математических задач» (Квидо), прополоть альпийскую горку под верандой (мать Квидо). В его же поле стояло: поужинать с группой бельгийских коммерсантов, посетивших стекольный с торговыми целями, причем указывался и телефон, по которому можно будет ему дозвониться в экстренном случае.

— Пусть это кажется вам чересчур педантичным, но со временем вы несомненно убедитесь, что это чрезвычайно полезная штука, — уверял он в среду утром свою жену, усиленно стирая при этом ее дополнительную приписку «убить Негу (отец Квидо)», — так что не превращайте все это в пустую забаву.

— От тебя несет бельгийской водкой, — парировала его жена, — если это не бельгийские духи, конечно.

— Что ты! Это обыкновенная русская водка.

— Вот-вот, — сказала мать Квидо. — Именно поэтому. Этим все и объясняется. А то всю ночь я не могла отгадать…

— Что?

— Почему ты относишься ко мне, как Александр Васильевич Суворов.

— Да что ты? — удивился отец Квидо. — Серьезно? В таком случае извини. Прости. Не знаю, что на меня нашло. Эти бельгийцы лакали что твои датчане!

— Отличное сравнение! — сказала мать Квидо.

Другим нововведением была стенгазета в прихожей.

Отец постепенно сосредоточил в ней всякого рода информацию, которую считал в семейном обиходе незаменимой: телефоны скорой медицинской помощи, пожарной команды, охраны общественного порядка, школы и детского сада, часы приема в поликлинике, часы работы магазинов и различных мастерских, а также школьное расписание Квидо и расписание движения поездов и автобусов по маршруту Прага — Сазава и обратно. Стенгазета содержала, кроме прочего, важный раздел «Финансы», куда он кнопками прикалывал неоплаченные счета и денежные переводы, раздел «Потери и находки», раздел «Разное», в котором со временем остался лишь перечень дней рождения в семье и праздников, и, наконец, раздел «Долгосрочные задачи», куда он вносил — в отличие от календаря IBM — цели более отдаленные, как-то: изучение английского по программе языковых школ (Квидо), подготовка к сдаче адвокатских экзаменов (мать Квидо) или обшивка потолка в кухне деревом (отец Квидо). И это нововведение также подвигло Квидо и его мать к разного рода инсинуациям: так, они расширили приведенную информацию, указав время работы собачьей площадки, к расписанию местных поездов добавили расписание вылетов в США, а в список перспективных задач включили и такие, как, например, «отучиться от игры рукой (отец Квидо)».

Иной раз, прочтя какую-нибудь газетную передовицу, мать Квидо в ту же колонку вписывала и обязанности семьи: например, и в дальнейшем способствовать успешной «нормализации» после 1968 г. (все).

— Это намек на меня? — спросил отец Квидо.

В качестве автора стенгазеты он начинал слишком личностно воспринимать весь этот мелкий саботаж.

— На всех нас, — сказала мать Квидо. — Ты разве не умеешь читать? Там же стоит «все».

— В том-то и дело, что я никакой нормализации не способствую, — продолжал отец Квидо несколько агрессивно.

— В самом деле?

— Нет и нет! У меня чистые руки. Я ни разу в жизни не совершил ни одной подлости!

Мать Квидо помрачнела. Она уж пожалела, что поддалась минутному искушению написать эту фразу, отражавшую ее теперешнюю депрессию, вызванную ситуацией в стране. Зачем усугублять ее бесплодными разговорами, что кончаются еще большей безнадежностью? Однако напускная уверенность отца Квидо вывела ее из себя.

— Но ни разу в жизни и не помешал ни одной. Даже не попытался это сделать, — сказала она.

— Ни о каких подлостях я не знаю!

— Ну, раз ты о них не знаешь, значит, они не совершаются. Значит, все в порядке. Их нет в природе. Папу не выбросили с работы. Юристы не работают садоводами. Опытные врачи не стали билетершами в кинотеатрах. История, как положено, продолжается. Крестьяне, как положено, собирают урожай, колеса на заводах, как положено, вертятся, а через так называемый железный занавес преспокойно летают наши перспективные инженеры, чтобы с помощью замечательных контрактов обеспечить нам замечательное будущее.

— Не изводи меня! Я, естественно, имел в виду, что не знаю ни о чем таком, чему я мог бы помешать и не помешал. А что касается рассуждений на тему, остановилась ли наша история или нет, — пусть этим занимаются твои пражские интеллектуалы. Я боюсь, что мое мнение было бы несколько искажено обстоятельством, что я работаю от звонка до звонка и, к сожалению, перемен не предвидится.

— Оставим этот разговор, — попросила мужа мать Квидо.

— Что ты от меня хочешь? Скажи, что я мог или могу сделать и не делаю?! Писать на стенах? Сфотографировать министерство внутренних дел? Жаловаться в ООН? Или отправиться в Миловице и из лука застрелить советского офицера? Если кого я и не переношу, так это абстрактных моралистов.

— Оставим этот разговор! Ты лжешь сам себе.

— К чертям собачьим! — вскричал Квидо. — Еще из-за них будем ссориться!

В конце года многоопытный заведующий торговым отделом по состоянию здоровья ушел на пенсию; на его место с первого января был назначен инж. Звара, а его заместителем стал отец Квидо.

— Мы с тобой покажем этим мужланам, где раки зимуют! — кричал Звара, когда они вместе отмечали свое назначение.

В апреле месяце их обоих послали в командировку на Пулский стекольный завод в Югославию. Отец Квидо, узнав, что в Пулу они не летят, а отправляются на служебной машине, вести которую им придется по очереди, слегка опешил.

— Мы поедем по автостраде?

— А как же еще? — сказал Звара. — Что за дурацкий вопрос?

— Окольным путем было бы романтичнее, — прощупал почву отец Квидо.

— Не валяй дурака! — одернул его Звара.

В конце концов отец Квидо освоил езду не только по автостраде, но и по горным альпийским дорогам, где в метре от колес машины нередко зияла скалистая пропасть. Но однажды они неожиданно задержались, и с приближением сумерек отец Квидо не без опаски вспомнил про свою возможную куриную слепоту.

— Предупреждаю тебя — в темноте я ни черта не вижу, — сказал он Зваре, садясь за руль перед последней стокилометровкой.

— Я тоже, это нормально, — сказал Звара. — Надо включить фары.

Он приглушил радио и уснул.

Когда часа через два отец Квидо разбудил его, они стояли у самого начала какого-то широкого бетонного мола, о который шумно плескалось море.

— Мы в Пуле! — кричал отец Квидо, тормоша коллегу. — Мы в Пуле!

— А где ж нам еще быть? — спросонья сказал Звара и глянул вправо от себя, где в сиянии фонарей автострады в море качались десятки яхт. — Куда ты заехал? Идиот, можно ли вообще тут стоять?

— Знаешь, сколько я за эту неделю наездил? Свыше тысячи километров! — хвастался отец Квидо. — Жить можно, не так ли?

«Жить можно, не так ли?» — говорил он, когда ему повысили жалованье.

«Жить можно, не так ли?» — говорил он, когда описывал дома уютный гостиничный номер.

«Жить можно, не так ли?» — говорил он, когда подсчитывал, сколько всего ему удалось съесть на халяву в самолете.

— Видите ли, — сказал спустя годы Квидо редактору, — он уверовал в то, что из мира, загаженного попугайчиками, действительно шагнул в мир, где жить можно. Когда за тобой посылают машину и когда в самолете можно есть на халяву бифштексы. Короче, он уверовал в непреложность своей трансцендентности.

Теперь практически было исключено, чтобы какое-либо ироническое замечание Квидо или его матери в разделе «Долгосрочные задачи» могло уязвить отца Квидо. С великодушной улыбкой он пренебрегал ими. Успех второй служебной командировки означал для него примерно то же, что для начинающего писателя — успех второй книги, а именно самоутверждение. Он сыпал остротами и был полон энтузиазма. Жизнь — длинная, но простая математическая задача, которую можно, как утверждал отец Квидо, решить, и весьма элегантным способом. Все, за что он ни брался, удавалось ему. Он не читал никаких инструкций, не пользовался никакими пособиями. Он уверовал в себя и в свою интуицию.

— Я рискую не больше, чем если бы вычистил зубы кремом для бритья.

Нет, теперь уж было немыслимо представить себе, чтобы, въезжая в гараж, он выходил из машины и складным метром измерял с обеих сторон расстояние от нее до дверных косяков. Большинство проблем решалось по телефону, он меньше просил, больше требовал. И все шло как по маслу.

— Take it easy! — постоянно повторял он.

Он умел быть твердым и беспощадным. Он перестал осторожничать, мерить пульс и смазывать крайнюю плоть фрамикоином. Мать Квидо впервые познала оргазм. Отец Квидо впервые понял, что книги, которые она читала, не только основаны на мистификации — он стал изобличать их авторов в туманности, сентиментальности и в элементарной оторванности от реальной жизни.

— Все это мура собачья! — говаривал он теперь без излишнего пиетета.

Кое-каких успехов добился он и на футбольном поле. Его спортивная форма и техника по-прежнему оставляли желать лучшего, однако он приобрел нечто не менее важное: взгляд свысока. На его лице надолго поселилась симпатичная ироническая усмешка, которая любую его промашку в игре, как, впрочем, и всю игру в целом, заранее ставила на должное место.

— Кто мыл руки в фонтане на площади Пиккадилли и собственной спиной прислонялся к Вестминстерскому аббатству, тот не станет делать проблему из встречи команды «Б» с клубом «Славое-Черчаны», — пояснял он.

4) Головокружительные успехи отца Квидо требовали постоянных почитателей. С этим, правда, возникали трудности: Квидо и его мать уже отказывались внимать ему, Пако был слишком мал, бабушка Либа по известным причинам вообще не принималась в расчет, а время от времени навещавший семью дедушка Иржи, к похвалам которого отец Квидо отнесся бы с восторгом, был слишком утомлен жизнью, чтобы стать благодарным слушателем всех этих бесконечных баек о Западе. Оставался дедушка Йозеф, чье некритично-восторженное отношение к этой части света было общеизвестно, и еще бабушка Вера.

Они приезжали в Сазаву раз в месяц, в одну из суббот, прямым поездом с Вршовицкого вокзала. Дедушке запрещалось в поезде читать газету, чтобы понапрасну не нервничать, но поскольку он не мог еще и курить, то все равно бывал раздражителен и на все, что бабушка ему говорила, реагировал очень бурно.

— Вы ее слышите? Нет, вы только послушайте ее! — призывал он к участию перепуганных пассажиров, дробя зубами мундштук незажженной трубки так же, как эпилептик — свой деревянный шпахтель.

— Прекрати! — в отчаянии кричала бабушка.

Рано или поздно она изрекала фразу, которая окончательно и бесповоротно подбрасывала дедушку с зеленого кожимитового сиденья и гнала его по тамбурам вагонов все дальше от нее, словно затравленного зверя. Его подпрыгивающий бег через рюкзаки негодующих пассажиров обрывался лишь в конце или начале состава — там, дико блуждая взглядом по буферам локомотива или по убегающим назад шпалам, он стоял, едва переводя дыхание, и старался отогнать прочь «налетевший шквал безумья», как назойливую муху.

Все эти эскапады кончались тем, что по прибытии в Сазаву каждый из них выходил из другого вагона. Это, естественно, прежде всего сбивало с толку Негу, ходившую в сопровождении отца Квидо встречать их. В своем строгом ошейнике она дергала его из стороны в сторону и растерянно выла.

— Папа, — укоризненно говорил отец Квидо, — что вы здесь опять комедию ломаете?

Квидо их приезд, вернее, заключительную его часть предпочитал наблюдать из-за занавески своего окна: на повороте дорожки сначала показывался дедушка — выброшенный злобой на передовую линию, он вышагивал, искрясь яростью, и издавал невразумительные проклятья. И лишь в тридцати — сорока метрах за ним плелись бабушка Вера, отец и Нега. Отец Квидо нес бабушкину сумку и улыбался, как внимательный и преуспевающий сын.

— Идут, — говорил Квидо, что было для его матери косвенным сигналом к тому, чтобы потушить сигарету.

— Что ж, добро пожаловать! — говорила она решительно.

В то время дедушка был уже на пенсии и работал вахтером в одном из крупных пражских учреждений Внешторга. Немалую часть своего рабочего времени он проводил в сравнениях зарплаты и положения тамошних коммунистов с положением и зарплатой тех, кто в партии не состоял.

— Результат подобных сравнений, казалось, с настойчивым постоянством неприятно поражал дедушку, однако выводы, к которым он приходил, в середине семидесятых годов ни для кого не были откровением, — заключал впоследствии Квидо.

И все же ничто не мешало дедушке возмущенно разоблачать с угодной ему регулярностью несправедливость, совершаемую по отношению к беспартийным.

— Как только все перевернется, всех их повесим! — объявил он и на сей раз во время обеда.

— Кого? — полюбопытствовал Пако, единственный, кто еще не знал надлежащего ответа.

— Ешь, — сказала мать Квидо. — Дедушка шутит.

— Вы слышите его? — кричала бабушка. — Вы его слышите?

— Не горячись, папа, — с улыбкой успокаивал его сын. — Кое-что покажу тебе, — добавил он таинственно, имея привычку утихомиривать своих мальчиков тем, что переводил их внимание с одной вещи на другую, и вынул из нагрудного кармана рубашки серебряную самописку с электронным указателем времени.

Трюк удался: дедушка, которого минуту назад пластмассовый столовый прибор так и не сумел привести в состояние, близкое к религиозному экстазу, на этот раз вынул трубку изо рта и спросил:

— Английская?

— Итальянская, — небрежно бросил отец Квидо.

— Ну-ну, — сказал дедушка утвердительно. — Толковая вещь.

Он положил трубку на стол и осторожно, боясь неловким движением как-то повредить самописку, взял ее пожелтевшими от табака пальцами и стал неспешно рассматривать.

Отец Квидо окинул взглядом лица остальных сидевших за столом: все они, казалось, были целиком заняты помешиванием своего кофе и не замечали его педагогического триумфа.

— Красивая вещь! — авторитетно сказал дедушка. — Как есть красивая!

— А, просто пустячок! — польщенно отмахнулся отец Квидо.

— Пустячок? — повысив голос, сказал дедушка. — Пустячок, говоришь? Тогда скажи мне, почему такой красивый пустячок эти паскуды коммунисты не привезут сюда к нам?!

5) В начале сентября с Пулского стекольного в Сазаву прилетела торговая делегация из трех человек — двое мужчин и одна женщина — для продолжения переговоров, первый раунд которых был успешно завершен еще весной.

Естественно, всех троих экономистов отец Квидо хорошо знал и если не мог создать им условия, сравнимые с его комфортным пребыванием в Пуле, то по крайней мере пытался сделать для них все возможное. Безрадостный вид выделенных для гостей комнат в заводском общежитии поверг его в отчаяние.

— Одноместный номер особенно ужасен, — делился он с женой. — Что стоит один шкаф и ковер. Видела бы ты этот кошмар!

— А тараканы? — с улыбкой спросила мать Квидо, почувствовавшая, куда он клонит. — Тараканов там нет?

— Тараканов? — Отец Квидо секунду колебался, может ли он сослаться и на тараканов. — Кто знает. Но одна стена вся в плесени.

— В плесени? Ну ясно. А как обстоят дела в этом одноместном номере с клопами?

Отец Квидо понял, что его раскусили.

— Нет, я серьезно. Это был бы международный скандал, если бы бедной Миряне пришлось в нем жить.

И наконец, сославшись на традиционное славянское гостеприимство, которым он-де чувствует себя связанным, он, как и предполагалось, спросил, нельзя ли им на несколько дней приютить молодую инженершу в бабушкиной мансарде.

— А бабушка? — удивилась мать Квидо. — Впрочем, я уже знаю: она перейдет к детям.

— Она и сама много раз жила за границей в частных домах, — веско аргументировал свое предложение отец Квидо. — Я уверен, она войдет в наше положение.

— Сегодня это еще детская комната, — объявила бабушка, узнав о предстоящем переселении, — но завтра это будет концлагерь для престарелых!

Оскорбленная, она все же подчинилась решению, и Миряна смогла поселиться в ее комнатушке.

В первый же вечер молодая югославка приготовила для всей семьи (конечно, за исключением бабушки, не выходившей из детской) какое-то национальное блюдо вроде местного лечо. Оно было несколько непривычно на вкус, и маленький Пако весь ужин тотчас выдал обратно. Зато отец Квидо при всем своем холодном отношении к овощам потребовал добавки и обстоятельно расспрашивал Миряну о способе его приготовления. Говорили они по-английски, что напомнило Квидо и его матери, практически не понимавших их, о временах, когда отец с бабушкой предавались беседам на тему географии туманного Альбиона.

После ужина зашла речь о работе.

— Миряна говорит, что во внешней торговле ее прежде всего привлекает возможность постоянного общения с интересными людьми, — переводил отец Квидо жене.

— Замечательно! — сказала мать Квидо и мило улыбнулась Миряне.

— Ну а дальше? Что ты на это скажешь? — судорожно улыбался отец Квидо. — Я же должен что-то перевести.

— На это я ничего не скажу.

— Как так «ничего»?

— А так. Ничего. Nothing.

Миряна, обнажив в улыбке белоснежные зубы, вопросительно подняла брови. Отец Квидо чертыхнулся про себя и что-то произнес по-английски. Квидо показалось, что он услыхал слово «interesting».

— Обычный треп, — бросил он матери.

— Меня удивило бы обратное, — сказала его мать.

— Миряна хочет, чтобы ты рассказала ей что-нибудь о себе, — снова начал отец Квидо. — Ей кажется, что в тебе есть какая-то необычная мудрость и уравновешенность.

— Скажи ей, что это старость и апатия.

Отец Квидо пронзил жену взглядом.

— А дальше? Что делаешь, что делала… Ну открой же рот! — наседал отец Квидо.

— Не устаю удивляться — вот что делаю, — сказала мать, широко улыбаясь. — А что делала? Да что могла. По большей части что-то, чтоб не замерзнуть. Еще детей делала. А языки не учила. Папа говорил мне, чтобы учила, а я его не послушалась. Ходила на балет, в театр, на лодке кататься, в кино, но учить языки — ни в какую! Послушайся я его…

— Ты что, не можешь остановиться? — оборвал жену отец Квидо и что-то перевел Миряне.

— Не выглядела бы я сейчас дура дурой, — докончила мать.

— Пусть она выучит чешский, — сказал Квидо матери, — если хочет нас понимать.

— Что, спрашивает она, ты любишь? — снова сказал за Миряну отец Квидо.

— Иди в задницу! — сказала мать Квидо.

— А не можешь ли ты сказать Миряне, что ты любишь в жизни?

— О господи! Вишневый мармелад. Театр. Теплый ветер. Интимную жизнь. Карлов мост. Пододеяльники и наволочки из модротиска.[35] Семью. Якуба Шиканедера.[36] Вкус, ум и терпеливость. Американскую папу для курильщиков. И тебя. Иногда. Переведи ей это, размазня ты эдакая!

— Пусть Квидо тоже что-нибудь скажет. — Отец Квидо улыбнулся Миряне. — Уже два года учит язык.

— Ничего говорить я не стану, — сказал Квидо.

— Если не будешь знать языки, Европа, — отец Квидо указал на Миряну, — никогда для тебя не откроется.

— Потрясающая метафора, — сказала мать Квидо и с улыбкой зевнула. — Я иду спать, — обратилась она к мужу. — И была бы очень рада, если бы Европа на этой неделе не открылась даже для тех, кто знает язык. Good night everybody![37]

Получасом позже к матери в спальню пришел Квидо. Мать читала.

— Ты преспокойно оставляешь их вдвоем? — недоумевал Квидо. — Тебе это безразлично?

— Любить, — сказала она, — не значит владеть. Не будь таким старомодным, Квидо. Тебе ведь всего четырнадцать.

Однако ни одного из них эти слова особенно не убедили.

— Что в дому, то не возьму, — упреждал отца Квидо инж. Звара не без следа зависти в голосе. — Это же вековая мудрость, болван ты эдакий!

— Не беспокойся за меня, — смеялся отец Квидо. — Я малый не промах!

— О пан инженер! — сделала большие глаза секретарша. — Вы, право, меня потрясаете!

То, что они с Миряной близкие друзья, отец Квидо ничуть не старался утаить; напротив, подчас казалось, что он как раз хочет обратить на эту дружбу внимание окружающих. Так же как и в апреле в Пуле, он и сейчас позволял себе не больше, чем раз-другой с упоением поцеловать Миряну, и, пожалуй, сильнее самой красивой югославки его возбуждала мысль, что коллеги считают ее тайной его любовницей. На все вопросы он отвечал лишь притворно-возмущенными улыбками, и шепотом произнесенные реплики, которые он там-сям улавливал, доставляли ему удовольствие. Авторитет его рос, и секретарши заглядывались на него.

— Take it easy! — смеялся отец Квидо.

После двух очень дождливых дней началось сказочное бабье лето. Отец Квидо, очевидно страдающий от мысли, что поречье Сазавы не может предоставить Миряне столько же радости, сколько ему Пула, устремил очарованный взор в безоблачное небо и предложил ей прогулку на семейном каноэ.

— Возьму с собой Пако, — сказал он жене.

— И не думай, — решительно сказала жена. — Пако не умеет плавать. Он может выпасть из лодки, а я не уверена, что ты заметишь это.

Взгляды их встретились. Отец Квидо сдался первым.

— Тогда пусть Квидо, — сказал он.

— Ты что, совсем сбрендил? — сказал Квидо. — Что я тебе, Джек Лондон? С меня хватит твоего футбола!

— Тебе, уверен, понравится. Ты же как-то сказал, что хочешь тоже попробовать.

— Да, но не с внучкой Иосипа Броз Тито!

— Не болтай глупости! Идешь или нет?

В прихожей воцарилось напряженное молчание.

— Ступай, Квидо, — сказала мать.

Квидо вдруг понял, что ее непринужденность стоит ей немалых усилий. Мать улыбнулась ему.

— Впрочем, я люблю летние виды спорта, — сказал Квидо. — Let’s go!

— Возвращайтесь засветло! — сказала мать Квидо мужу. — Не забудь, что у тебя куриная слепота.

— Если мать думала, что мое присутствие будет достаточной гарантией целомудренности мероприятия, то она ошибалась, — спустя годы рассказывал Квидо.

Как только они скрылись из поля зрения матери, отец Квидо стал все чаще обнимать Миряну за плечи, при этом заговорщицки подмигивая Квидо. Квидо покрылся краской.

— Да брось ты! — смеялся отец. — Мужчина ты, в конце концов, или нет?

Миряна весело поглядывала на них, а потом побежала на луг собирать цветы.

Когда они добрели до деревянного сарая, где стояла лодка, отец Квидо сам — жилы на его шее, казалось, вот-вот лопнут — отнес ее на воду. Квидо прикинул, не стоит ли кроме спасательного жилета взять еще и какой-нибудь из лежавших на полке желтых шлемов, но потом сообразил, что в местах, где нет ни волн, ни скал, это будет выглядеть несколько преувеличенной мерой предосторожности. Миряна сняла полотняную юбку, разулась и на цыпочках — в одних полосатых трусиках и майке — последовала за отцом в воду. Отец Квидо, чьи движения с ее приходом приобрели грациозность танцовщика, помог ей сесть в лодку, дважды при этом коснувшись ее груди. Затем вскочил в лодку сам, чем угрожающе раскачал ее.

— Oh, my God![38] — смеясь, воскликнула Миряна.

Квидо, мрачно наблюдая за ними, проклинал свою слабость, помешавшую ему отказаться от прогулки. Отец его, свесившись наполовину из лодки, схватил весло так, словно собирался углубить им речное дно.

— Come on, boy![39] — крикнул он Квидо. — Залезай!

— Не высовывай язык, ты похож на идиота! — сказал Квидо и, прежде чем сесть, подумал о том, чей вид будет для него более переносим — вид токующего отца или его потенциальной любовницы. В конце концов свой выбор он решил в пользу Миряны, хотя и предпочел бы сидеть спиной к обоим.

— Шапки долой, мы выплываем! — закричал отец Квидо.

Но прежде чем по-настоящему начать грести, он показал своей гостье еще технику трех видов гребли, правильную посадку и чету уток на вывороченном стволе ольхи.

— What a nice day! — кричал он радостно, несколько раз при этом мощно взмахнув веслами.

— Какой прекрасный день, — раздраженно сказал Квидо, отчасти и для того, чтобы дать понять отцу, что отдельные слова он все-таки понимает.

Погода явно удалась: подувал свежий ветер, тихо шелестел тростник, из последних сил палило солнце. Когда они преодолели первую излучину, Миряна, видимо желая позволить себе то, что в Пуле позволяют себе лишь иностранные туристки, стянула с себя майку. Положив весло, она осторожно повернулась и уселась на нос, лицом к солнцу и обоим членам экипажа. Она запрокинула голову, прищурила глаза и тихо замурлыкала по-хорватски песенку, слова которой Квидо — в связи с обстоятельствами — запомнил навсегда:

Расцветали розы и фиалки,

травушка-муравушка цвела,

расцвели калина и малина,

вишня и черешня зацвела…

Если Квидо при виде ее больших обнаженных грудей почувствовал лишь сильное смущение, тотчас вылившееся в непреодолимое желание лечь ничком на дно лодки, то отец его тем же самым зрелищем был низвергнут в пучину истерии.

— Жить можно, не правда ли? — как безумный кричал он Квидо, то и дело многозначительно подталкивал его, кивая в сторону Миряны, дико хохотал, говорил на двух языках и кружил лодку на одном месте.

— Are you crazy?[40] — смеялась Миряна, повизгивая от восторга.

— Yes, I’m![41] — гоготал отец Квидо, которому для полного счастья не хватало лишь самой малости: чтобы мимо медленно прошел прогулочный катер, до отказа забитый служащими национального предприятия «Сазавский кавалер».

— Перевернешь нас! — орал Квидо. — Ты что, рехнулся?

— Take it easy! — кричал отец Квидо.

В следующую минуту весло угодило глубоко под самую лодку, и она плавно перевернулась вверх днищем. Но прежде чем Квидо своим телом прорвал вздувшуюся речную гладь, он еще успел подумать, что отец, скорей всего, сделал это нарочно.

— Help me![42] — крикнула Миряна, захлебываясь водой и смехом, как только убедилась, что ногами достигает каменистого дна. Отец, перевернув тем временем лодку, добился лишь того, что она снова зачерпнула воды, и мигом кинулся к Миряне.

Квидо, которого спасательный жилет надежно держал на поверхности, отрешенно смотрел, как семейное каноэ быстро наполняется водой. Совершенно незамеченным проплыло оно мимо весла.

Отцовская помощь только щекотала Миряну.

Лодка безнадежно уходила под воду.

Квидо увидел еще, как течение чуть повернуло ее в зеленовато-желтой воде, а затем окончательно поглотило.

Он опустил голову на высокий воротник жилета, прищурил глаза и отдался медленному течению.

Отец что-то кричал ему вслед, но он не понимал.

— Расцветали розы и фиалки, — повторял он, — травушка-муравушка цвела…

А назавтра в соответствующем зеленом поле календаря IBM появилась запись: «Немедленно подавить в себе склонность к полигамии (отец)».

— И купить новую лодку, — подсказал матери Квидо.

6) Квидо перешел в восьмой класс, и его ожидали немалые трудности. Ярушка на добрых три сантиметра переросла его и на переменах общалась — как ему казалось — лишь с несколькими преждевременно созревшими одноклассниками, которые все как один были на голову выше его. Пусть практически он и избавился от прежней толщины (малость лишнего жира на бедрах, конечно, останется у него навсегда) и его мать вместо роговых очков достала ему модную оправу из тонкого позолоченного металла, он все равно выглядел неказистым и уродливым. Квидо проводил долгие минуты перед зеркалом, и отцовское «Take it easy!» не улучшало его настроения. Разговаривать с Ярушкой становилось как никогда трудно.

— Пошли кататься на санках? — решился он однажды хрипло задать вопрос.

— Ты что, спятил? — покачала головой Ярушка. — Не рано ли ты спрашиваешь? Сентябрь ведь на дворе!

— Я имел в виду, когда выпадет…

— Что?

Нет, она смеялась над ним. И это совсем убивало его.

Снег, хотел он сказать, но голос захлебнулся в горле.

А тут еще родители Квидо вздумали перевести его в бенешовскую гимназию уже на следующий год.

— Все-таки год не потеряешь, — убеждал его отец, считавший про себя всю девятилетнюю школу лишь бездарным препятствием на пути Квидо к карьере. — В двадцать два сможешь получить диплом, а в двадцать три обскачешь всех остальных на целый год!

Но пока что Квидо терзало одно: рядом с Ярушкой, решившей, напротив, окончить девятый, после каникул может оказаться какой-нибудь из ее высоких, мускулистых одноклассников. Эту картину Квидо по-всякому рисовал себе и домысливал, так что вскоре она стала для него источником невыносимой муки. Все эти сильные, хвастливые, прыщавые мальчики с пробивающимися усиками были ему заранее ненавистны. И когда бы Квидо ни сравнивал свои редкие, а на пижаме с рисунком и вовсе неприметные следы эякуляции с истинным половодьем, которое якобы еженощно переживали они, он с немалой яростью вспоминал бабушкину немясную, а стало быть, как он полагал, неполноценную кухню.

«Всем привет — мяса нет!» — кипятился он втихомолку.

— Скажи еще спасибо, что Ярушка вообще собирается в гимназию, — успокаивала его мать. — Через год там встретитесь… А что бы ты делал, вздумай она идти в медучилище?

— Не знаю, — уныло признался Квидо.

С приближением срока подачи заявления о приеме в гимназию отец Квидо стремился усилить воспитательное воздействие на сына. Он полагал, что его бесспорные и многими восторженно принятые трудовые успехи, увенчанные недавней командировкой в экзотическую Японию, дают ему все основания для применения подражательного метода; однако Квидо в силу своей пубертатной критичности отказывался признать даже такую очевидную и жизнью подтвержденную истину, гласящую, что счастье человека прямо пропорционально выраженной в километрах длине его служебных командировок, и отец вынужден был иногда прибегать, пусть нехотя, к принудительному методу.

— Гав! Гав! — провокационно тявкал Квидо всякий раз, когда отец приходил заниматься с ним. А однажды, когда тот принес уже заполненный бланк о приеме в гимназию, он и вовсе в знак протеста надел на себя строгий ошейник.

Отец несомненно желал Квидо добра, более того, желал самого прекрасного, что только мог представить себе. В конце концов, речь шла не о том, начнет ли Квидо учиться в гимназии годом раньше или позже, и даже не о том, что в дальнейшем он успешнее остальных займется математикой или химией; речь шла о гораздо большем: отец хотел — по крайней мере, отчасти — сократить для сына изнурительно извилистый путь Познания Жизни, изобразив ему этот путь в пока непостижимых для Квидо подробностях и с той труднодоступной отдаленной точки, откуда он, сын, уже отчетливо виден и куда он, отец, спустя долгие годы наконец-то добрался. А поскольку это Познание он решил преподнести сыну совершенно безвозмездно, из самых добрых отцовских побуждений, он никак не мог взять в толк, почему Квидо от такого рода благодеяния упорно отказывается.

— Он еще не однажды возмущался такой моей тупостью, — рассказывал впоследствии Квидо. — Не преуспев в своих педагогических потугах на суше, он отправился с нами летом в Болгарию и прожужжал мне все уши наставлениями в воздухе, в самолете, а затем в воде, в море, словно искал особые физические условия, в которых можно-таки передавать свой опыт.

Примерно в то же время Квидо написал свой первый рассказ, назвав его «Лавка Жестокость».

Действие его происходит в некоем вымышленном магазине, где на низеньких, но просторных прилавках расположен один-единственный товар: живые мальчики, помещенные в прозрачные, слегка приоткрытые коробки. К правой руке у них привязаны товарные ярлыки с именем, размером и ценой. Говорить они, естественно, не могут.

Покупательницы, напротив, одни девушки, и среди них, конечно, Ярушка. Они с трудом толкают вдоль полок огромные коляски и тщательно выбирают товар, осматривая не только одежду мальчиков, но и их глаза, рот, зубы, изучают цвет волос и чистоту кожи, слой подкожного жира и объем мускулов, рост, фигуру, форму ног и, наконец, их половые органы, проверяя, покрылись ли они растительностью или еще нет. Качество выставленных мальчиков они, естественно, сравнивают и во всеуслышание оценивают. При выборе иной раз им на помощь приходят продавщицы, сильно накрашенные взрослые женщины с огромными грудями.

— А черноволосых, высоких и загорелых у вас уже нет? — спрашивает у одной из них Ярушка.

— Нет, остались только незагорелые, загорелые были утром, — отвечает продавщица вполне любезно. — Их сразу же разобрали.

В одной из коробок стоял, разумеется, Квидо. Девушки, в том числе и Ярушка, более или менее равнодушно проходили мимо. Порой отпускали то или иное замечание.

— Купи этого маленького очкарика! — подначивали они друг друга.

— Спасибо, даром не надо! Купи его сама!

Квидо переписал рассказ красивым почерком и в один прекрасный день вручил его Ярушке.

— Странный, — сказала, прочтя рассказ, Ярушка. — Странный и глупый.

Квидо, покраснев, криво ухмыльнулся.

— Что ж, вы их так выбираете! — сказал он с вызовом.

— Не я! — сказала Ярушка. — И вообще я не хочу, чтобы ты писал про меня!

VI

1) Карьера отца Квидо кончилась на склоне лета тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, причем так же внезапно, как и началась.

Правда, уже прошлой осенью случилась одна, казалось бы, пустяковая история, в которой иной, у кого на такие вещи особый нюх, мог бы углядеть некую увертюру, некий первый симптом будущего кризиса: маленький Пако — точно таким же образом, как когда-то его старший брат, — сбросил, играя в детском саду в кегли, застекленный портрет президента, но на сей раз уже, конечно, не Людвика Свободы, а Густава Гусака.

Падающая рама и длинные острые осколки стекла и на сей раз, по счастью, никого не задели. Однако нельзя было бы утверждать, что сброшенный портрет никому не навредил: одна из старших воспитательниц мгновенно вспомнила подобный случай с Квидо и каждому встречному и поперечному рассказывала об этом как о некоей невероятной случайности. И потому упомянутый эпизод вскоре получил широкую огласку и далеко не каждому представлялся всего лишь забавным.

— Будь внимательным к таким вещам, — сказал отцу Квидо Шперк. — Люди могут усмотреть в этом взаимосвязь.

— Он же ребенок… — растерянно оправдывал младшего сына отец.

— То-то и оно! — сказал Шперк. — Недооцениваешь!

— Ставлю доллар против спички, что наш балбес сделал это нарочно, дабы сравняться с Квидо, — кричал дома отец, в чьей фразеологии в то время сквозила подсознательная мечта отправиться в служебную командировку еще и в Соединенные Штаты.

— А почему ты кричишь на меня? — спрашивала мать Квидо вполне обоснованно.

— Нормальные дети, когда катят по полу шар, не сбрасывают портрета, что висит в двух с половиной метрах над полом, — не уставал кричать отец. — Нет, нормальные дети портретов не сбрасывают!

— Уж не винишь ли ты меня в том, что я родила двух ужасно бездарных игроков в кегли? — спокойно сказала мать.

— Нет, не виню! — орал отец и в приступе слепой злобы влепил Пако пощечину.

Пако расплакался.

Квидо встал перед братом, чтобы защитить его собственным телом.

— Ты что, в своем уме? — закричала возмущенно мать. — Ты почему его бьешь? Совсем ополоумел!

Она с усилием подняла Пако на руки.

— Это ему и за папу и за маму — из-за него мы теперь ссоримся, — сказал отец растерянно.

Мать вытерла мальчику слезы и выставила за дверь.

— Тебе надо было влепить ему еще одну, — насмешливо сказала она. — За Гусака.

— Это была первая политическая пощечина, которую получил Пако, — рассказывал впоследствии Квидо.

2) Итак, отец Квидо старался быть внимательным к таким вещам. И было это вовсе не просто, кроме прочего еще и потому, что в Сазаву после высылки из Праги переселился на постоянное проживание Павел Когоут, с января подписант «Хартии 77».[43] Если родители Квидо видели его и раньше, когда он лишь изредка наезжал сюда, то было в высшей степени невероятно не встретить его сейчас.

Случилось это одним субботним утром в местном универмаге. Позднее, пытаясь восстановить в памяти эту встречу, они никак не могли прийти к единому мнению: кто из них первым увидел преследуемого драматурга и, следовательно, обязан был подать сигнал к отступлению. Мать Квидо утверждала, что заметила его только в тот момент, когда он — лицом к ней — склонялся к голубым молочным пакетам; а поскольку она как раз направлялась к полкам (отец наверняка это помнит) за хрустящим картофелем и за маслом, то избежать встречи можно было только в том случае, если как-то неловко развернуть тележку с продуктами и улизнуть. Хотя отец и допускал мысль, что она заметила Павла Когоута лишь у молочных пакетов, тем не менее он настаивал на том, что драматург стоял лицом к пакетам — что, впрочем, весьма логично, — а следовательно, спиной к ней, и посему у нее было достаточно времени вполне спокойно и ловко развернуть тележку и уйти, как сделал бы любой покупатель, вспомнивший вдруг, что с предыдущей полки забыл взять — ну, предположим, овсяные хлопья.

— Короче говоря, твое утверждение, что ты не могла избежать встречи, довольно сомнительно, — заключил отец.

— Не более сомнительно, чем и твое утверждение, что все то время, пока я стояла у этой полки, ты рассматривал дату на консервной банке с мясным завтраком, хотя никогда этого не делаешь, ибо отлично знаешь о своей фантастической способности есть без всяких последствий даже самое тухлое мясо — это ты неоднократно мне доказывал, в последний раз в позапрошлом году на берегу Лужнице.

— Какая демагогия! — защищался отец. — Если на берегу Лужнице я и съел колбасу, которая в хмуром утреннем свете показалась вам почему-то позеленевшей, то вовсе не потому, что я был уверен в своем вполне возможном иммунитете против ботулотоксина, а потому, что по определенным причинам даже старое мясо предпочитаю свежим овощам.

— За исключением югославского лечо, — вскользь заметила мать Квидо.

— Но уж коль ты упомянула о нашем спортивном прошлом, — продолжал отец, как бы пропуская мимо ушей ее реплику, — я должен заметить, пусть мне и не хотелось бы копаться в таких смешных мелочах, что каждый мало-мальски опытный спортсмен, занимающийся греблей, угадывает направление лодки по движению носа, а он — говоря о твоей тележке с покупками — направлялся не к полкам, а прямо к молочным пакетам.

— Кто-нибудь мне может сказать, о чем идет речь? — спросил Квидо.

— Оставь, — осадила его мать, — ни о чем.

— Напротив, — провидчески сказал отец, — обо всем.

— В определенном смысле он не ошибся, — утверждал впоследствии Квидо.

— Привет, Павел, — сказала тогда с сияющей улыбкой мать Квидо Павлу Когоуту, давая тем самым понять продавцам, покупателям и не в последнюю очередь самой себе, что не боится заговорить на таком бойком месте со столь знаменитым теперь диссидентом.

Отец Квидо, который несколько изменился в лице, в последнюю минуту решил сделать веселую мину.

Павел Когоут, естественно, мгновенно узнал незабываемую Яну из своей пьесы «Хорошие песни», а впоследствии свою приятельницу по театру — впрочем, не прошло и двух лет, как в последний раз они виделись в Сазаве, — и в его глазах появился проблеск неподдельной радости:

— Привет!

Но потом он как-то смешался и вернулся к тому сдержанно-любезному тону, который уже давно выработал в себе для подобных встреч и который имел лишь одну цель: относиться с особой настороженностью к тем, с кем в данный момент он разговаривает. Однако и по прошествии нескольких минут улыбка на лице матери Квидо не увяла, и посему он решился произнести столь расхожую вежливую фразу, какую в последнее время произносил весьма редко, ибо понимал, что в его устах она тотчас оборачивается жестким психологическим нажимом.

— Заходите как-нибудь — когда вам будет удобно, — сказал он с некоторой оглядкой.

Не желая показаться невежливым, он, видимо, при этом пытался оставить им некий необходимый простор для отступательного маневра, который был бы вполне понятен ему.

— И случилось то, что случилось. Роковая минута, — сказал Квидо редактору.

Никто, конечно, и не подозревал о ее приближении. Ни отец Квидо, ни мать Квидо, ни соотечественники, проходившие мимо, ни даже жужжащие над пахучими сырами мухи. Родители Квидо, как и большинство супружеских пар, вращающихся в обществе, в течение долгих лет непроизвольно разрабатывали целую систему бессловесного общения: от знакомых, как бы случайных жестов, взглядов и экивоков вплоть до столь маловыразительных знаков, как то: быстрый вздох, едва слышное причмокивание или практически неприметное топтание на месте, — однако эта обычно безотказно действующая система на сей раз не сработала, причем совершенно неожиданно, ибо раньше они с успехом уклонялись (даже не без определенной элегантности) от приглашений весьма настойчивых.

— Если бы речь шла о письменном приглашении, я на все сто уверен, что они не приняли бы его, — утверждал Квидо. — Дня этого у них было бесконечно много веских аргументов. Но так, лицом к лицу… Это было достаточно сложно. Для этого они были слишком воспитаны.

— А что, если сегодня вечером? — с восторгом предложила тогда мать Квидо и возвела затуманенные очи к мужу.

— Что ж, я — за! — просиял отец Квидо и почувствовал резкое покалывание за грудиной.

— Сегодня? — Павел Когоут был приятно поражен столь спонтанным ответом. — Ну и отлично!

— А может, зажарим цыпленка? — Превозмогая боль, мужественно спросил отец Квидо и кивнул в сторону холодильной полки. — Вот я сразу два и куплю!

Мать Квидо одарила мужа восхищенным взглядом.

— Одного, — весело сказал Павел Когоут. — Второго куплю я.

3)

Нам покорятся бури, ненастья и тоска,

Пусть жизнь взлетает вольной птицей,

И пусть любовь вся в песню превратится,

Что радостно взмывает в облака! —

декламировала мать Квидо со смесью иронии и сентиментальности, когда в тот знаменательный день, собираясь на условленный пикник, прихорашивалась перед зеркалом.

— Если бы я хотел водить дружбу с оппонентами режима, я мог бы остаться в Праге, — для вида сетовал отец Квидо, но на самом деле был весьма восхищен собственным мужеством. — Не для того я бежал в деревню, чтобы поджаривать с ними цыплят!

— Цыплята — это твоя идея, — с улыбкой заметила мать Квидо, не отрывая взгляда от зеркала.

— Под цыплят я запросто подведу базу, но мне любопытно, как ты будешь объяснять встречу с этими оппонентами?

— Что цыпленок, что петух[44] — один черт, — пошутила мать Квидо. — Впрочем, нам вовсе не обязательно идти туда…

— Именно обязательно, — вздохнул отец. — Из-за твоей картошки и масла нам придется туда идти!

— Нет, из-за твоего мясного завтрака! — Мать Квидо в последний раз взглянула на себя в зеркало. — Ну, как я выгляжу?

— Бог ты мой! Она меня еще спрашивает, как она выглядит!

— Послушай, может, детям пойти с нами? — вдруг спросила мать Квидо. — Квидо мог бы прочесть свой рассказ.

В ее предложении — как правильно понял отец Квидо — смешивалась здоровая материнская гордость с несколько менее здоровой перестраховкой: если наряду с цыплятами будут еще и дети, наверное рассуждала она, встреча может выглядеть не столь конспиративной.

— А почему бы нет? — сказал отец Квидо.

Лишь после того как Павел Когоут и его жена Елена ввели своих гостей в курс последних внутриполитических событий и ознакомили их, в частности, еще и с фактом, что они постоянно находятся под колпаком Госбезопасности, отец Квидо понял, в какой серьезной пьесе — пусть в роли зрителя — ему предстоит участвовать. Чтобы чем-то занять руки, он возложил на себя обязанность переворачивать шампуры, но изображаемый им при этом восторг гурмана не мог до конца скрыть его нервозности. Его причмокивания, которыми он сопровождал свои замечания по поводу золотисто-хрустящей корочки, никого не могли ввести в заблуждение — тем более что он поминутно смотрел на часы и на небо, словно никак не мог дождаться наступления темноты. А один-единственный кусочек куриной грудки, который он в кричащем противоречии со своими гастрономическими восторгами проглотил, чуть позже с не очень убедительным объяснением срыгнул в живую изгородь.

Да и мать Квидо вскоре осознала, что риск, связанный с этим визитом, пожалуй, несколько больший, чем она еще час назад могла предположить. Однако сильнее опасения возможных последствий был ее ужас перед таксой Когоута. Стоило той в темноте коснуться ее ног — визгу, пугавшему хозяев, не было конца.

— Я могу вполне допустить, что женщина боится собак, пауков и мышей, — полушутя-полусерьезно сказал Павел Когоут, не имевший понятия о глубине ее фобии, — но я терпеть не могу, когда женщина преподносит свой страх как некое достоинство…

Пако и Квидо спасали положение: они не боялись не только маленькой таксы, но и тайного сыска и потому вели себя совершенно естественно. Правда, Павел Когоут поначалу сомневался, уж не из тех ли Квидо бойких юношей, что после двух-трех рюмок вина станет резко осуждать его, Павла, комсомольское творчество; однако многолетнее увлечение Квидо трескучей декламацией, которое теперь вызывало в нем чувство стыда и в общем-то мало отличалось от когоутовских «интеллектуальных проколов», было достаточной порукой тому, что до язвительного исполнения стихов о Сталине дело на сей раз не дойдет. Оба мальчика нравились драматургу, и он без конца шутил с ними.

Когда очередь дошла до чтения рассказа Квидо, Павел Когоут, несколько оробев, стал было придумывать какие-то щадящие оговорки с непременным, как водится, одобрением. Однако рассказ, пусть и начинающего автора, приятно удивил драматурга, хотя он и был не согласен с его пессимистическим звучанием, причину которого он правильно усматривал в том, что мальчики, которые продавались в «Лавке Жестокость», не могли говорить.

— Зато мы можем говорить, и это наше единственное спасение! — сказал он Квидо и, смеясь, продемонстрировал прослойку своего подкожного жира. — К тому же любой женщине можно запудрить мозги.

— Вы уверены? — с любопытством спросил Квидо.

Вскоре после десяти они услыхали, как на дороге притормозила машина.

— Ну-ну, — тихо сказал Павел Когоут. — Наша охрана!

Он обошел гараж и выглянул в ворота.

Отец Квидо почувствовал резкое покалывание за грудиной.

— Местные, — сказал драматург. — Вам надо пройти задами через колею. Они могут узнать вас.

Визит закончился.

Квидо и Пако велено было молчать.

Семья стала торопливо прощаться.

Они прошли в конец сада, стараясь не задеть ветви яблонь. Трава была мокрая. Из сада вышли сквозь лаз в проволочной сетке.

— Держитесь! — прошептала мать Квидо.

— До свидания! — прошептал отец Квидо.

Темнота милосердно скрывала его бледность.

Они спустились на узкую тропу над железнодорожными путями. В нескольких метрах от них засветились глаза собаки.

Мать Квидо пронзительно завизжала в последний раз.

— Вечер добрый! — сказал кто-то. — Попрошу ваши документы!

— Что случилось? — испуганно крикнул Павел Когоут, вернувшись к забору.

Никто ему не ответил.

— В гости ходили? — сказал Шперк с мерзкой улыбочкой. — Все в порядке, — бросил он двум мужчинам, стоявшим сбоку.

Отец Квидо ответить не смог.

Мать Квидо схватила обоих сыновей за руки.

— Ну идите, — сказал Шперк. — Идите, идите.

VII

Размышляя над тем, что могло так сломить отца и заставить его при переходе на другую работу из пяти предложенных мест, в том числе и трех чиновничьих, выбрать должность вахтера, Квидо думал не о загадочном разговоре в органах, о котором отец отказывался делиться с ним, и даже не о той передаче по радио под названием «Дело Когоута», где об организованной группе врагов социалистического строя среди прочих высказывался и товарищ Шперк, — причину этого он усматривал прежде всего в инженере Зваре.

— Бред собачий, дружище! — сказал отец Квидо Зваре на следующее же утро после инцидента со Шперком.

— Бред, дружище, какой-то дикий бред! — сказал он ему также, вернувшись с допроса на Бартоломейской.

Он говорил это с явно уловимым вопросом в голосе, надеясь, что коллега одернет его, скажет, чтобы он не делал из мухи слона, что все это выеденного яйца не стоит, что он не совершил ничего предосудительного и что с ним ничего не может случиться. Однако Звара его не одернул. Не одернул он его и тогда, когда в один прекрасный день отец Квидо пришел в отдел со списком упомянутых пяти мест и сказал несколько приглушенно, но с тем же явно уловимым вопросом:

— Придется, видно, работать вахтером, дурак ты эдакий!

— Вахтером?! — искренно ужаснулся Звара.

— Ага. Взгляни, что мне предлагают… — смеялся отец Квидо, но бледность его лица резко контрастировала с этой деланной беззаботностью. Он был рад, что Звару также огорошила эта новость, и надеялся, что теперь-то уж его друг наверняка стукнет кулаком по столу и, вскочив, побежит к кадровику выяснять, что же это за бредятина, с каких это пор инженеры, свободно изъясняющиеся на двух европейских языках и имеющие ценные коммерческие связи в Лондоне, Пуле, Дюссельдорфе и Токио, с каких это пор такие люди должны работать на предприятии вахтерами?! Однако Звара не стукнул кулаком по столу, не вскочил, а сказал лишь, что нечто подобное и вправду может случиться только у нас.

— Это и решило дело, — утверждал Квидо впоследствии.

Не отвергая гипотезы Квидо, доктор Лир какое-то время спустя высказал вместе с тем убеждение, что отец Квидо своим добровольным выбором самой низовой должности стремился — сознательно или нет — угодить карающей власти, ибо просто боялся разгневать эту власть, спустившись всего лишь на одну-две ступеньки ниже, ну, скажем, на место референта отдела по ценообразованию. В этой связи доктор Лир указывал даже на выразительную символику случившегося: прежняя контора отца Квидо располагалась на девятом этаже, а проходная была, естественно, на первом, стало быть, речь шла о полном социальном падении, что напрямую соответствовало его склонности к мученичеству.

Мать Квидо — вопреки подобным теоретическим комментариям — решение мужа так и не смогла понять или, точнее, отказывалась понимать.

— Но почему, скажи на милость, именно вахтер? — кричала она на мужа утром в тот исторический понедельник. — Почему ты не согласился на референта? Ты хочешь сказать, что проведешь сегодня восемь часов в этом завшивленном курятнике?

— Вахтер, — вздохнул отец Квидо, — проводит свое рабочее время в проходной. А завшивлена она или нет, точно сказать не могу, хотя и сомневаюсь в этом.

— Значит, ты запросто снимешь свой твидовый пиджак и кремовую рубашку и наденешь этот клоунский костюм с серебряными пуговицами величиной с пудреницу и встанешь на входе?

— Именно так.

Негодование матери Квидо возрастало соразмерно с осознанием ею самых различных последствий этой перемены:

— И на голову напялишь фуражку со значком?

— Да.

— А на руку натянешь эту отвратительную красную повязку?

— Да, — сказал отец Квидо несколько рассеянно, ибо не нашел ни одного висячего замочка, на который можно было бы запереть шкафчик в раздевалке.

— О господи! — ахнула мать Квидо. — Ты, видно, и вправду чокнулся.

Итак, отец Квидо стал вахтером. В его кожаном портфеле, еще несколько дней тому назад густо набитом исписанными блокнотами, календарями, заметками с заседаний, разными докладными, результатами экспертиз, зарубежными специальными журналами, записными книжками и десятками визитных карточек, помещались сейчас баночка с небольшой порцией кофе, кусок булки, ручка и два-три вырезанных из газет кроссворда.

Если у него бывало утреннее дежурство, он приходил на работу в начале шестого, чтобы вовремя сменить коллегу после ночной смены, переодевался, расписывался в получении оружия, тщательно разлиновывал графы в тетради посещений и становился на положенное место у главного входа. В его движениях и выражении лица не было ничего, кроме деловой сосредоточенности новичка и еще, пожалуй, какого-то извинения за то, что он в такую рань шокирует едва очухавшихся от сна людей тем, что предстает перед ними в столь неожиданной роли, в неловко сидящем серовато-голубом костюме и фуражке, то и дело съезжавшей на самые очки. Порой он скашивал взгляд в сторону шефа, желая лишний раз убедиться, что способ, каким он приветствует приходящих и проверяет их документы, не вызывает у того никаких возражений. И шеф, чувствуя себя не совсем в своей тарелке, кивал ему с преувеличенным одобрением.

В понедельник утром оба родителя Квидо пришли на работу вместе; мать, не попрощавшись, торопливо покинула отца. А добравшись до своей канцелярии и закурив сигарету, вся отдалась мысли о том, что уже завтра ей придется, как и всем остальным, предъявить мужу служебный пропуск. Целый день она только и думала об этом, а уходя в пятом часу с работы, уже твердо знала, что эти пятнадцать-двадцать шагов перед тем, как запустить руку в сумку за документом, станут, наверное, самой сложной выходной ролью в ее театральной карьере.

Утро в среду целиком подтвердило ее опасения. Первая репетиция окончилась полным провалом: широко раскрытые глаза, рука, судорожно протягивающая пропуск, словно ее муж — некий страшный призрак, которого можно припугнуть предъявляемым документом, — так пересекла мать Квидо проходную, пошатываясь и натыкаясь на красную перегородку.

— Привыкнет, — сказал отцу Квидо начальник.

Отец Квидо, по счастью, дежурил и ночью, так что его жена была избавлена от половины подобных испытаний, да и ему самому удавалось избежать многих встреч с бывшими коллегами, чьи утренние бодренькие фразочки, брошенные, разумеется, на лету, а потому, как правило, недоговоренные, каким-то странным образом повергали его в уныние. По ночам у него оставалось больше времени на чтение, хотя, по правде сказать, он не всегда был способен сосредоточиться; частенько в такие дежурства он убивал время на многократные и с точки зрения его обязанностей излишние обходы всего административного здания: медленно плетясь по темным коридорам, он читал таблички на дверях, заглядывал в знакомые помещения и лучиком фонаря обшаривал семейные фотографии под стеклами рабочих столов. А случалось, забавлялся и тем, что заходил в свой бывший отдел и изучал пометки в блокнотах своих продолжателей — Звары и его нового заместителя.

— Ну и балбесы, — хихикал он потихоньку. — Ну и кретины!

2) Если на службе отец Квидо делал вид, что он вполне удовлетворен новой должностью, что, по крайней мере, с ее помощью обрел неведомый до сей поры покой, то дома он оставался самим собой и целиком погружался в уныние. Он устало бродил по дому, равнодушно проходя мимо утративших свою актуальность предписаний как в настольном календаре фирмы IBM, так и в стенгазете в прихожей.

— Теперь в семье всем заправляла мать, — рассказывал впоследствии Квидо. — Патриархат рухнул.

Большую часть времени отец Квидо проводил в подвальной мастерской: он вернулся, как и всегда в тяжкие времена, к своим поделкам по дереву. С трогательным умилением он осматривал запыленный, но еще приятно пахнущий стройматериал, оглаживал сосновую фанеру, брал в руки светлые липовые многогранники и темные сливовые планки, как бы извиняясь перед ними, что мог забыть о них в угоду чему-то столь эфемерно нелепому, как служебные командировки. Он тщательно убрал и подмел в мастерской, наточил на дисковом шлифовальном станке все шведские резцы, а затем с помощью керосина любовно направил их на арканзасском камне. И потихоньку принялся за работу: резал, шлифовал, строгал, клеил и покрывал лаком. При этом нередко забывал о времени: случалось, Квидо, плетясь под утро в полусне в туалет, видел, как отец, собираясь на боковую, в ванной смывает с запястий остатки опилок. Однажды, когда Квидо с матерью смотрели ночью телевизор, из глубин дома донесся высокий звук пилы — оба испуганно вздрогнули. Спустя минуту Квидо заметил в глазах у матери слезы.

— Мама? — спросил он глухо.

В слабом мерцании экрана высвечивались ее морщинки.

— Отец морил мать подобно дереву, чем еще выразительнее очерчивал рисунок ее возраста, — рассказывал впоследствии Квидо.

Да и чему удивляться: он в основном находился в проходной или в подвале, вылезая оттуда лишь по мере надобности: когда шел спать, хотел есть или изредка посмотреть телевизионные новости, все более его огорчавшие. Не раз он уходил, так и не дослушав их, чтобы, спустившись в подвал и сделав несколько точных зарубок по ореховому дереву, чуть-чуть прийти в себя.

Мать Квидо была на пределе сил: все заводское делопроизводство, которое она вела, по существу, одна, занимало у нее столько времени, что она часто приходила домой затемно. Дома стоял дикий кавардак, и это никого не волновало. Квидо тратил все свое время исключительно на сочинение рассказов и изучение сексологических пособий; Пако, чей врожденный мальчишеский интерес к играм в индейцев и разбойников перерос в странное равнодушие ко всему прочему, целыми днями вместе со старшим другом по кличке Медвежья Шкура скитался по лесам. Только бабушку Либу, продолжавшую дышать сквозь мокрые платки, с которых повсюду капала вода, этот кавардак возмущал до такой степени, что она отказывалась жить в нем и — подобно Квидо — запиралась в своей комнате. И дом день ото дня рушился.

Дом действительно рушился, ибо он гораздо больше, чем в выточенных столбиках к лестничным перилам, нуждался в каждодневном уходе и ремонте. Сад зарос сорняками. Калитку, забор и оконные рамы давно надо было покрасить. От кухонного окна, которое Пако разбил кожаным лассо, несло холодом. Кучу неубранного угля мочил дождь. Комнатные цветы, до которых мать не могла дотянуться, увяли, а в миксере, который она не смогла развинтить, уже несколько месяцев гнили остатки молочного коктейля. Входная дверь с обеих сторон была ободрана собакой, о которой отец стал забывать. Из кранов капало, а лед в холодильнике достиг такой толщины, что не закрывалась дверца. Зеркало в ванной было забрызгано зубной пастой настолько, что в нем ничего не было видно, а стульчак, некогда сияющий белизной, теперь был покрыт желтыми пятнами засохшей мочи.

— Писалось мне плохо, — спустя время рассказывал Квидо. — Царил невообразимый хаос! А я люблю гармонию и симметрию!

3) В пятницу вечером. Кухня. Мать Квидо с большим трудом расставляет тарелки на кухонном столе, и без того заваленном грязной посудой, остатками еды, старыми газетами и журналами, футбольными наколенниками, жестяными банками с «люксолем», обрезками дерева и сосновой коры. Она выключает плиту, на которой варятся сосиски. Выходит из кухни и останавливается в прихожей. Долгая пауза.

Мать (громко, устало). Ужинать!

Никто не отзывается.

Мать (громче). Ужинать!!

Никто не отзывается.

Квидо (из комнаты). Уже иду!

Отец (из мастерской). Уже иду!

Бабушка (из комнаты, приглушенно сквозь мокрый платок). Горит, что ли?

Все постепенно собираются.

Отец (бабушке). Вы не видели моей маленькой стамески?

Бабушка (открывает лицо из-под платка). Я?! (Закрывает лицо платком.)

Отец. Такой полукруглой…

Бабушка (открывает лицо из-под платка). А что мне с ней делать? (Закрывает лицо платком.)

Квидо. Скорее, может, полукруглой булки?

Мать (Квидо). Где опять Пако?

Квидо. У меня в комнате его не было.

Мать (отцу). Где Пако?

Отец. У меня в мастерской его не было.

Мать (возмущенно). Так… А вообще-то ты помнишь, когда видел его в последний раз?

Бабушка (открывает лицо из-под платка). Пожалуй, очень давно! (Снимает платок с лица.)

Отец (раздраженно — бабушке). У меня нет времени смотреть за сыном, когда из-за вас я должен поминутно смотреть на счетчик!

Мать (вздыхая). Перестаньте. Кому сколько?

Квидо (пролистывая газету). Мне четыре.

Отец. Мне только одну. Сегодня что-то не хочется. На работе я перекусил.

Мать (насмешливо). Уж не бросают ли тебе люди карамельки?

Отец (растроганно). Начальник дал мне целую «чабайку».

Бабушка. Ты очистила их? Они что, баночные?

Мать. Да, баночные, но кожуры на них не было. (Нетерпеливо.) Сколько тебе?

Бабушка (подозрительно). В самом деле? Поверьте мне: целлофан для желудка — верная смерть.

Мать (с трудом сдерживая себя). Без сомнения.

Бабушка (заглядывая в кастрюлю). Они выглядят неочищенными.

Мать (кричит). Они выглядят неочищенными, потому как они не очищены, они не очищаются!

Бабушка. Пожалуйста, не кричи на меня! Я все еще твоя мать.

Мать. Извини. Я было подумала, что ты районный санитарный врач.

Квидо (показывает отцу газету с фотографиями Владимира Ремека на трапе космического корабля). Вот что я называю служебной командировкой! Наверное, он счастливый человек!

Мать. Не подливай масла в огонь! Ешьте. Приятного аппетита!

Квидо. Приятного аппетита.

Отец. И тебе того же. Хлеб этот…

Мать. Пятидневный. Никто не сходил за свежим.

Квидо. Я решительно не могу. Пока не напишу рассказ… А в «сам-бери» я вообще войти не могу. Рискую получить нервное расстройство.

Мать (решительно). Завтра утром пойдешь туда за покупками даже в том случае, если для этого тебе придется принять диазепам!

Квидо. Почему я?! Пусть отец — ему делать нечего…

Мать (бросив иронический взгляд на отца). Ты что, в своем уме? Отец кончает инкрустированную шахматную доску! Разве я могу отвлекать его такими вещами?

Квидо (презрительно). Ха! На двери шкафа! О господи! Покажи мне шахматиста, который захочет играть, повалив сперва для этого шкаф с одеждой!

Мать (с явным удовольствием). Ты судишь об этом слишком прагматично! Прежде всего это красивая вещь! Нечто вроде самописки с часами.

Отец хочет что-то сказать, но ему мешает приход Пако. На нем жилет из телячьей кожи, на шее — кожаный шнурок с кабаньим клыком, в руке — стамеска. Он весь в грязи.

Квидо. Я могу понять, что иные не любят мыться, но не понимаю, почему из-за этого нужно становиться бродягой.

Мать. Где ты был?

Пако. Доделывал тотем…

Отец (замечая стамеску). Моей стамеской! Я убью тебя!

Мать. Почему ты никому не сказал, куда ты идешь? Почему ты хотя бы не оставил записку?

Пако. Я оставил записку!

Мать (подозрительно). Оставил? Где?

Пако (в беспорядке на кухонном столе находит кусок сосновой коры). Вот!

Мать рассматривает черточки на коре). Что это?

Пако. Пиктографическое письмо.

Короткая пауза.

Мать (покорно). Хорошо, Пако. Но в будущем пиши нам нормально. Как пишешь в школе. Мы, бледнолицые, пользуемся латиницей. Сколько тебе сосисок?

Пако. Я уже ел. Медвежья Шкура зажарил мне ворона.

Мать хочет что-то сказать, но ее прерывает телефонный звонок. Отец Квидо замирает. К телефону бежит Квидо. Мать не спускает с него глаз.

Квидо. Да? Привет! (Кричит в кухню.) Дедушка! Опять в больнице? (Тише.) Что с тобой было? Да-а… А виды на будущее? Преувеличиваешь! В Бенешове!.. И не спрашивай, в толк не возьму, как Ванчура[45] мог терпеть этих филистеров… Нет, в школе в целом нормально — что касается директора и этих картин в актовом зале. Я же тебе рассказывал?

Отец (с беспокойством). Не забывайся — ты говоришь по телефону!

Квидо. Пако? Отлично… Поужинал вороном… Нет, это шутка!. Никаких овощей, у нас были знаменитые сосиски, серьезно! В самом деле, вне всякой связи… честное слово!

Мать. Дай мне его! Ну пожалуйста!

Квидо. Отец? Нет, пока не спекся. Правда, говорит, что все его предали. Съели его цыплят и эмигрировали!

Отец. Ты обалдел?! Повторяю — ты говоришь по телефону!

Мать. Дай мне его!

Квидо. Нет, ни за что… (Улыбается.) Он жутко завидует Ремеку… Кто это? Ты не знаешь? Не читаешь газет? Ага… Ну-ну… А что ты читаешь? О жизни кого?.. Главное, что о жизни, да?.. А что Зита? Хм… Еще что? Мать заставляет меня в четвертой четверти сдавать на права, представляешь? Нормальные матери своим сыновьям такого не советуют… Думаю, она одержима скоростью, или как?

Мать. Не болтай вздор! Дай мне его!

Квидо. Отец? Нет, он опять не ездит… Нет… Не хочет, дескать, чтобы ему пришили неумышленное убийство. Именно этого, дескать, и ждут не дождутся гэбисты…

Отец (кричит). Возьми у него трубку… или я вырву розетку из стены!

Квидо. Нет, это был отец… Дам тебе маму… Ну привет, до воскресенья! Чао!

VIII

В Сазаве у матери Квидо не раз возникали недоразумения с почтой. Помимо нескольких отлепленных иностранных марок, с чем она легко смирилась, нередко пропадали письма, исчезли две книги, заказанные ею в Клубе читателей; зато бандероли, адресованные ей на работу, почему-то оставляли для нее на почте, и она вынуждена была тащиться за ними лично. Однако на все эти безобразия она смотрела сквозь пальцы.

Но в то памятное утро, когда она стояла в больничном коридоре с абсолютно ненужными семейными фотографиями, персиковым компотом и новой книгой по истории Праги, а телеграмма о смерти ее отца, отосланная из больницы, как выяснилось, еще в субботу в 11.35, провалялась где-то на почте, терпение ее иссякло: она поклялась себе на сей раз дела так не оставить.

Однако после двух бессонных ночей она почувствовала, что у нее нет сил идти на почту добиваться правды, и попросила мужа сделать это за нее. Отец Квидо, взявший на себя все хлопоты по организации похорон, деликатно отказался выполнить ее просьбу, утверждая, что брать на себя еще одну заботу и портить себе и без того расшатанные нервы лишено сейчас всякого смысла.

— Оставим все как есть, — взмолился он.

Квидо уловил, что за колебаниями отца скрывается нечто другое, а именно известная боязнь даже самых незначительных конфликтов, которая с момента истории с Когоутом приобрела у него поистине болезненные формы.

— Как бы не так! — возмутился Квидо. — Если ты боишься туда идти, пойду я!

— А ты сможешь? — спросила мать.

— Думаю, да, — сказал он после недолгого раздумья.

Кабинет начальника почты, куда провели Квидо, благодаря темной мебели и бордовому ковру производил впечатление куда большей парадности, чем можно было ожидать от столь скромного учреждения.

— Садись, — вежливо предложил ему начальник, но Квидо продолжал стоять. — Догадываюсь, что тебя привело к нам, — улыбнулся начальник. — Но прежде всего разреши выразить тебе мое искреннее соболезнование.

Квидо чуть приметно усмехнулся, но протянутую руку пожал.

— Я понимаю твое смущение. То, что случилось, всех нас огорчает, но при этом не хотелось бы, чтобы эмоции взяли верх над разумом. Это может плохо кончиться…

— Что вы имеете в виду?

— Видишь ли, я не утверждаю, что на почте все в идеальном порядке. Возможно, и у нас есть просчеты и жалоба, с которой ты пришел, в некоторой мере оправдана…

— В некоторой мере? — не сдержался Квидо. — Что вы такое говорите? Мы приехали навестить дедушку — а он мертвый! Вы можете себе это представить?!

— Печально, — сказал начальник, — но поверь, мы сделаем все, чтобы подобное не повторилось.

— Рад слышать, — с сарказмом сказал Квидо. — У меня ведь еще один дед!

Он окинул взглядом противоположную стену, увешанную почетными грамотами. Начальник почты чем-то раздражал его, но чем именно — определить пока было трудно.

— Послушай, — сказал тот, — скажу откровенно: критиковать умеет каждый. Ломать, все оплевывать легче легкого, а вот внести конкретное деловое предложение, как что-то улучшить, у нас мало кто может. Даже ты не можешь.

— Я?! — вскричал, не веря своим ушам, Квидо. — Я разве начальник почты? Разве я что-нибудь понимаю в этом деле? Что я могу улучшить? Разве это не ваша работа?!

— Ну видишь! — улыбнулся начальник. — Сам признаешь, что в нашем деле ты ни бум-бум, а при этом готов с пеной у рта критиковать почту.

Что мог Квидо сказать? Раздражение его росло.

— Надо учитывать возможности почты, — продолжал начальник. — Людей мало, задач много, где тут все враз успеть? Рим и тот не в одну ночь был построен.

— Господи, да кто от вас требует построить Рим в одну ночь? Было бы уже здорово, если б вам хватало сорока часов, чтобы доставить телеграмму на расстояние в неполный километр.

— По понятным причинам ты очень взволнован и не даешь мне договорить. А я хотел сказать, что мы в курсе наших недостатков, но наивно полагать, что мы можем враз устранить их. Только нетерпеливой молодежи все хочется сразу. Потому-то и пришел с жалобой ты, а не твой отец.

— Возможно. Но я не могу согласиться, что все хочу сразу, — меня вполне устроит даже то, если почта будет приходить просто вовремя. Хотя бы телеграммы и срочные бандероли. Что касается открыток, я прощу вам и их двух-, трехдневное опоздание, чтобы их могли действительно прочесть все ваши сотрудники, а не только те, к кому они в ту или иную смену непосредственно попадут в руки… Более того, я даже не против, если кто-нибудь отлепит марку, — в конце концов, коллекционеры, как сказал Гёте, счастливые люди… Следите только за тем, чтобы не попортить сам текст.

Высказавшись, Квидо собрался было уходить.

— Думаю, каждый критик в первую очередь должен начать с себя, а потом уж…

— Господи! — воскликнул Квидо. — О чем мы здесь говорим?

— О чем? Да о том, что ты, как любой демагог, не замечаешь ничего хорошего, что было сделано на этой почте. О том, что ты стараешься очернить всех, кто честно здесь каждый день трудится. О том…

— Неправда, — сказал не без усталости Квидо. — Тех, кто честно здесь трудится, я безусловно уважаю. Но меня взбесила ваша сотрудница, которой было насрать на телеграмму о смерти моего дедушки, и она, возможно, сунула ее в виде закладки в «Бурду»!

— Чем дальше тебя слушаю, тем больше убеждаюсь, что тебе еще нужно учиться вести дискуссию, — сказал начальник с холодной улыбкой, — и повышать свою словесную культуру. Попробую кое-что тебе объяснить. Посылал ли ты от нас какое срочное письмо, телеграмму или денежный перевод?

— Естественно, — сказал Квидо, прикидывая, свидетелем какого прыжка мысли он сейчас окажется.

— Одним словом, ты регулярно пользуешься нашими услугами. Мы регулярно тебе и твоей семье идем навстречу, и вам это кажется естественным…

— Ни в коем случае! — уже свирепея, сказал Квидо. — Нам это не кажется естественным, это и есть естественно. Ни одна из перечисленных вами услуг не выходит за рамки ваших прямых обязанностей. Почта здесь именно для того, чтобы люди могли посылать посылки, телеграммы и деньги. Уж не хотите ли вы мне сказать, что я в порыве благодарности должен плюхаться на задницу всякий раз, когда вы приносите мне заказное письмо?

— А что наша сослуживица укрощает вашу собаку — это тоже естественно?

К этому вопросу Квидо не был готов.

— И что нынче ходит жаловаться даже самый распоследний вахтер — это тоже естественно?

Оскорбление так задело Квидо, что у него на миг перехватило дыхание.

Начальник, побагровев от гнева, смотрел на Квидо с нескрываемым презрением и ненавистью:

— Или его заумный пащенок? А ну пшел вон!

Подталкивая Квидо животом, он выставил его в коридор и захлопнул за ним дверь.

Квидо в бешенстве пнул ее ногой.

Дверь открылась.

— А ты не смей тыкать! — уже на бегу крикнул Квидо.

2) Мать Квидо никогда не могла сказать с полной уверенностью, что вырванная страница с 66-м сонетом Шекспира, которую она нашла в понедельник вечером в свертке с личными вещами отца, действительно выражает его осознанное желание предварить этим сонетом извещение о смерти. Но, хорошо зная отца и понимая, что ничего подобного он никогда не сделал бы с книгой, не будь для этого какого-то веского основания, она поверила именно в такую версию. Она вновь и вновь растроганно перечитывала сонет и вопреки пронизывавшей ее боли испытывала определенную радость при мысли, что это стихотворение, напечатанное ею в виде эпиграфа к траурному тексту, как бы дает отцу некую дополнительную возможность еще раз обратиться к своим самым близким и самым давним друзьям с чем-то, о чем, возможно, он думал перед смертью и что считал по-настоящему очень важным.

— Ей в этом было отказано, — рассказывал Квидо редактору.

Мать Квидо поняла это в тот момент, когда ее муж вернулся из похоронного бюро, что было в Углиршских Яновицах.

— Не получится! — сказала она, увидев выражение его лица и удивляясь теперь своей наивности.

— Нет, не получится!

Мать Квидо пошла назад к столу, села, обхватила ладонями чашку чая, но не сделала ни глотка.

— Не получится! — повторила она задумчиво.

— Я сделал все, что мог, но разговаривать с ними бесполезно. Нет этой цитаты в их списке, и хоть ты тресни!

— В списке?

— В списке дозволенных цитат, — уточнил ее муж.

— Дозволенных цитат?! Шекспир, выходит, не дозволен?! Разве я хочу, чтобы напечатали цитату из Муссолини? Ты им сказал, что это Шекспир?

— Сказал.

Мать склонилась над чаем.

— О Боже! — сказала она.

— Я не виноват, поверь мне, — сказал отец Квидо, пододвинув к жене стул. — Я пробовал сунуть мужику все четыре сотни, что были при мне…

— Ну и что?

— Он сказал, что еще не родился такой идиот, который за четыре сотни хотел бы угодить за решетку…

— Не разрешили Шекспира! Они и вправду могут запретить нам уже все…

— Наш заказ на музыку тоже не взяли, — неохотно сказал отец Квидо. — К счастью, в списке был Малер.

— Я же говорю, завтра запретят нам жить, — горько усмехнулась мать. — Что ж, теперь даже умереть человек не может свободно?

— Я ему и это сказал, а он в ответ: «Э-э, друг мой, как живем, так и умираем».

— И то правда, — подтвердила мать Квидо.

3) На похоронах дедушки Квидо не проронил ни слезы. Он смотрел на гроб, заваленный цветами и венками, и сжимал колени, как это делал, сидя в кресле у зубного врача. Он раздраженно слушал Малера и был благодарен матери, что она отказалась от надгробных речей. Думал он не только о дедушке, но и о его друге Франтишеке, о Зите, о своем отце и с тихим упорством бормотал сонет Шекспира.

В школе он был теперь замкнут и нервозен. Наскакивал не только на своих одноклассников, но и на лучшего своего друга Шпалу, а то и на учителей. И постоянно обнаруживал вокруг какую-то ложь.

— Что с тобой? — с беспокойством допытывался Шпала.

— Все меня бесит, — говорил Квидо.

Дома после похорон ему и вовсе было невыносимо; в субботу он отправился со школой на уборку картофеля.

Завезли их куда-то за Невеклов. Для конца сентября было довольно тепло, и сквозь клочковатые облака по временам прорывалось даже солнце, но дул ужасный ветер, особенно сильный в открытом поле, и потому большинство девушек повязали головы платками. В этом, думал Квидо, есть что-то удивительно женственное и исконное, как и сам труд, в котором за многие-многие столетия мало что изменилось: такая же согнутая спина, такие же выставленные округлые ягодицы, груди, прижатые коленями, ловкие женские пальцы. Бог знает почему Квидо вдруг пришло на ум, что все эти взбалмошные гимназисточки через пару-тройку лет станут матерями.

Девушек на поле было много больше, и Квидо с ребятами едва поспевали оттаскивать полные корзины картошки на грузовик. Ярушка была со своим классом, и корзины ее на сей раз относил другой мальчик. Но Квидо это не волновало — он ловко перешагивал борозды и размышлял о жизни и смерти.

В перерыве он сел в сторонке от остальных и, опершись о тонкий ствол дикой яблони, устало наблюдал, как вдали над лесистой кромкой горизонта медленно кучкуются беловато-серые облака.

— Что с тобой? — неожиданно спросила Ярушка. На ней был черный свитер ручной вязки, туго облегавший ее грудь, и старые джинсы, заправленные в запыленные красные сапожки.

— А что со мной может быть?

— Не знаю, — сказала Ярушка и присела на корточки. — Что-то такое… Ты не ел? — спросила она, заметив неразвернутый завтрак.

— Нет. Не могу есть, раз ты не любишь меня, — пошутил Квидо.

— Что с тобой? — спросила она, удивленно глядя на него из-под синего платочка.

— Да ничего! — закричал Квидо. — Думаешь, если я не подношу тебе корзины, так со мной уже что-то случилось?

— Квидо! Что с тобой, Квидо? — Ярушка коснулась его плеча.

Он закрыл глаза.

— Мы похоронили дедушку. Кроме всего прочего.

— Почему ты мне не сказал? — Она смотрела на него так сочувственно, что он улыбнулся.

— А зачем говорить? Ты вообще не знала его.

— А кому же еще говорить? — сказала она серьезно.

Наконец он рассказал ей обо всем: о телефонном разговоре с дедушкой, об ужасном посещении больницы, о скандале на почте. О сонете.

— Ты знаешь этот сонет наизусть?

Квидо смешался: он уже много лет читал стихи Ярушке, но сейчас в этом было что-то другое.

— Ты мог бы прочесть его?

— Здесь?

Он огляделся: ветер гнал по полю облака пыли. Вдалеке по шоссе вдоль аллеи проехал автобус. Зубчатая стена леса на горизонте полого спускалась к деревне. Ярушка взяла его за руку. Он расслабился, перестал стесняться. Вспомнил дедушку: как изнеможенно он опирался о подушку в изголовье больничной койки. Квидо начал читать тихо, но с каждой строкой голос его звучал увереннее.

66

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг,

Но как тебя покинуть, милый друг![46]

— Красиво, — сказала Ярушка.

— Шперкова порадовалась бы, — сказал Квидо, — или, скорее, нет. Но, может быть, он меня слышал.

Ярушка погладила его по руке, и в глазах под платочком вдруг вспыхнули искорки.

— Пойдем завтра кататься на санках? — спросила Ярушка.

Выходит, Когоут был прав, подумал Квидо. Я ей нормально запудрил мозги.

IX

Впрочем, это был последний раз, когда отец Квидо повысил дома голос: в последующие дни все чаще — а позднее уже исключительно — он говорил шепотом. Создавалось впечатление, что в доме кто-то целыми днями спит.

— Отец, скажи, пожалуйста, почему ты все время шепчешь? — не удержался однажды Квидо.

— Я — шепчу? — удивленно прошептал отец Квидо.

— Да, шепчешь. Все время шепчешь! Мама, скажи ему, что он все время шепчет.

— Да, шепчешь, — подтвердила мать Квидо. — Шепчешь, бьешь стекло и прячешь куда-то наши книги и фотографии.

— Почему ты это делаешь? — повысил голос Квидо.

— Если ты еще до сих пор их не сжег, — добавила мать Квидо. — Как и подобает настоящему агенту.

Отец Квидо посмотрел на нее в упор и открутил на полную мощь кран.

Квидо насмешливо крякнул.

— Я шепчу, поскольку в некотором смысле опасаюсь, — хрипло сказал его отец.

— За что ты опасаешься? — взорвался Квидо. — За свое место вахтера?

— За всех нас, — прошептал его отец. — Они могут все, разве вы этого не понимаете?

На следующий день после обеда он подвел свою жену и сына к окну в спальне и с опаской отогнул занавеску.

— Взгляните… если не верите, — прошептал он.

Квидо с матерью посмотрели в указанном направлении.

У поворота железнодорожного пути под Жаворонком среди деревьев стояла будка, привезенная сюда два дня назад и служившая временным жилищем для нескольких рабочих, которые бетонировали тоннель. У будки сидели трое мужчин.

— А что это, по-твоему? — спросила мать Квидо с явно выраженным презрением ко всей этой комедии. — Бункер КГБ?

— Обратите внимание на антенну, — прошептал отец Квидо.

— Отец, это же телевизионная антенна.

— Я давно слежу за ними, — сказал отец, пропуская реплику сына мимо ушей. — Их шестеро, и они регулярно чередуются, но примечательно, что один из них постоянно остается в будке.

— Отец! — воскликнул Квидо. — Они тут ремонтируют тоннель. Тебе это каждый скажет.

Отец посмотрел на сына с сочувствием.

— Тоннель! — прошептал он. — Ты думаешь, их может интересовать какой-то дурацкий тоннель?

Отец Квидо все более удручал семью своими странностями. Он практически перестал читать, бродил из мастерской в спальню и обратно, поев, срыгивал, точно малое дитя.

— Это была, по всей вероятности, начальная стадия его психоза, — сказал позднее доктор Лир матери Квидо. — Несомненно, его фантазии не являются в полном смысле слова галлюцинациями! Госбезопасность отнюдь не призрак!

В осторожности, с какой отец Квидо приподнимал оконную занавеску, было что-то невыносимое для матери Квидо. Обычно она читала в спальне, но стоило ему теперь туда зайти, как она тотчас уходила, шумно хлопнув за собой дверью. Казавшаяся некогда забавной история о дядьке мужа, который всю жизнь торговал в скобяной лавке, считая себя при этом придворной дамой Людовика XIV, теперь уже совсем не смешила ее.

Над семьей навис призрак безумия.

Однажды, когда отец Квидо торчал у окна в спальне чересчур долго, нервы у нее не выдержали. Она сдернула с себя передник и вбежала в спальню.

— А теперь садись и смотри! — крикнула она ему.

Она потушила сигарету, мгновенно обулась, причесалась. В ее поспешности было что-то угрожающее.

— Если у них нет собаки, ты увидишь кое-что интересное! — крикнула она мужу и хлопнула дверью.

Отец Квидо повернулся к сыну, словно требуя от него объяснения, но Квидо неприязненно пожал плечами. Оба посмотрели в окно. Небольшая фигурка матери Квидо направлялась к белому домику. С шоссе она свернула на дорогу, по ней — к стальной колее. Поскольку она приспосабливала шаг к расстоянию между шпалами, у нее заметно изменилась походка. Отец Квидо стоял и судорожно сглатывал слюну.

— Если тебя снова вырвет, сам будешь убирать, — сухо предупредил его Квидо, не спуская с матери глаз.

От строительной будки ее отделяло менее двадцати метров. Скорее всего, она что-то крикнула мужчинам, сидевшим у будки по пояс обнаженными, так как оба посмотрели на нее одновременно. Один из них, поднявшись, сделал шаг-другой навстречу ей. Затем все трое о чем-то поговорили и исчезли в домике.

— Я иду туда! — сказал Квидо, когда и по прошествии сорока минут его мать все еще оставалась в будке. Помимо воли и его стал одолевать безумный отцовский страх.

— Нет, ты никуда не пойдешь! — закричал отец, который в течение этих сорока минут раз двадцать спускался и поднимался по лестнице, ведущей в подвальную мастерскую. — Я не хочу потерять еще и сына! — кричал он, совсем позабыв о своем постоянном шепоте.

— Отец, прошу тебя, прими оксазепам и успокойся, — сказал Квидо.

— Я тебя не пущу! — страдальческим голосом кричал отец. — Что ты знаешь обо всем этом?! Что ты знаешь о казнях?! Что ты знаешь о массовых депортациях?!

— Шизик! — взвыл Квидо и выскочил из дому.

Чем больше он волновался за мать, тем большее раздражение испытывал против отца. Уже на шоссе он непроизвольно пустился бежать и чуть было не разбил лодыжку о красноватые камни между рельсами. Но когда прибежал, запыхавшийся, к будке, нашел там лишь двух молоденьких, чуть постарше себя, солдатиков. Они лежали на расстегнутых спальных мешках и, передавая друг другу полупустую бутылку, поочередно потягивали из нее.

— Если ищешь мать, то ее уже нет. Уехали все, — засмеялся один из них.

— Куда? — выкрикнул Квидо.

Солдатик пожал плечами.

— Почему? — крикнул Квидо, буквально теряя рассудок.

— Не ори, парень, — сказал второй солдатик. — И успокойся. Я тебе что, фараон?

— Все о’кей! — сказал Квидо и бросился назад.

Он увидел мать, только когда она в сопровождении трех солдат возвращалась через сад домой. Чуть под хмельком, она весело смеялась и, как обычно в таких случаях, очень мягко выговаривала слова.

— А я прокатилась на дрезине, — похвалилась она сыну.

Отец Квидо с блуждающей улыбкой вышел на террасу.

— Сержант Мига, строительно-дорожные войска «Прага», — по-словацки представился ему командир. — Если вы нам, пан инженер, не верите, запросто подпишу вам, что Густав Гусак старый мудак!

— Ну хорошо, хорошо, — смиренно сказал отец Квидо.

2) Но и это наглядное доказательство не освободило его от ощущения неведомой опасности. Он по-прежнему оставался встревоженным, мнительным, продолжая мучиться постоянными приступами какого-то неосознанного самобичевания. Когда Квидо или его мать проходили мимо него, он отводил взгляд. Но мать Квидо не сдавалась. Вытащу его из этой ямы, уверяла она себя. Интуиция подсказывала ей, что спасительной могла бы стать смена обстановки, и она, немного подсуетившись, заказала на первые две недели школьных каникул четырехместный номер в заводском доме отдыха в Крконошах.

Сперва ей в самом деле казалось, что пребывание в горах действует на отца благотворно: проводя большую часть времени в поисках оригинальных коряг и подходящего дерева для своих поделок, он при этом не раз находил прекрасные, ярко окрашенные подосиновики и, похоже было, вновь после долгого времени обрел радость жизни. Он отправлялся с семьей на небольшие прогулки, по вечерам немного бегал, стал больше читать. К удовольствию жены, у него улучшился аппетит: на Колинской турбазе он съел даже полстакана мороженого со взбитыми сливками. А когда однажды они с Пако погрузились по шейку в ледяную реку, она и вовсе сочла его скорое выздоровление делом решенным, и Квидо напрасно старался умерить ее преждевременные восторги.

Несомненно, семейный отпуск пошел на пользу прежде всего Пако. Он презрел мещанское спанье под крышей дома и на опушке леса в переплетении ветвей корявой березы соорудил себе подвесное ложе, где провел все последующие ночи. Днем он учился вязать петли лассо, лазал по скалам и упражнялся в метании ножа.

Свистит лассо и травы гнет,

И рыжая коняга громко ржет,

И, с платья пыль стряхнув, ковбой,

Ей вторит песней удалой! —

с издевкой напевал Квидо, когда его младший брат, грязный и загорелый, время от времени появлялся в дверях дома, обычно для того, чтобы мать вытащила ему клещей.

— А тебе что? — задиристо говорил Пако.

Квидо был тоже доволен жизнью: написал несколько рассказов, успел даже переписать их, а из фраз, оставшихся в конечном счете неиспользованными, составлял еще и письма для Ярушки.

Как-то раз после обеда отец Квидо и Пако отправились в лес выслеживать зверя. Но не прошло и двадцати минут, как мать Квидо увидала из окна, что они лугом возвращаются назад к дому.

— А как же олень? — крикнула она им. — Или вы просто обшариваете наши холмики?

Пако презрительно махнул рукой в сторону отца.

— С ним толку не будет! — сказал он.

— В чем дело? — обеспокоилась мать Квидо.

— Мне надо кое-что уточнить, — сказал отец Квидо.

Поднявшись в дом, он попросил жену еще раз перечислить ему все различия между простым объяснением и свидетельскими показаниями.

Руки матери Квидо на какой-то миг замерли над сушилкой с грибами, но она, тотчас овладев собой, осадила отца шуткой. Но он настаивал на своем, и она терпеливо, в какой уж раз, стала объяснять мужу как существующие различия, так и вытекающие из них юридические последствия. Говорила она медленно, поскольку муж, как всегда, делал письменные заметки. Когда мать Квидо кончила, он с минуту задумчиво глядел на исписанный лист бумаги.

— Если я хорошо понимаю тебя, за ложные сведения при даче объяснений могут подвергнуть штрафу, но не привлекают к уголовной ответственности, — сказал он чуть погодя.

— Да, — подтвердила мать Квидо. — Ты правильно понял. В конце концов ты же человек с высшим образованием, и, кроме того, тебе это объясняют далеко не в первый раз.

Вошел Квидо.

— О Боже, — сказал он. — Снова ликбез?

— И никаких исключений? — спросил отец Квидо.

— Никаких! — вздохнула мать.

Отец Квидо сунул записи в нагрудный карман.

— Постой, постой, — сказал Квидо. — Разве ты не съешь эту бумагу? Или не засунешь ее хотя бы в задний проход? Ты разве не представляешь себе, какому риску ты подвергаешь семью? Ты что, не слышал о массовых депортациях на дрезинах?

— Не подливай масла в огонь! — сказала мать. — Ты написал бабушке?

— Да, — засмеялся Квидо и вытащил из книжки черно-белую открытку.

— Где ты достал такую? — улыбнулась мать Квидо и на обороте открытки прочла:

Опять нам шарлотку несут

на даче в горном лесу.

Не надо нам пищи такой.

Долой воздержанье! Долой!

— Безукоризненно! — воскликнул отец Квидо.

Следующий день встретил Квидо и всю семью замечательным утром.

— «В горах крконошских над долом глубоким прекрасное утро взошло. И темные ели и сосны в одеждах росистых верхушками в небо глядели…» — декламировала мать Квидо.

Они сытно позавтракали, отец Квидо уложил еще в небольшой рюкзак полдник для всех, и отправились на дальнюю прогулку. Спустившись к селению Пец, они подошли к Обржему долу, затем, держась за железные поручни, поднялись к самому подножью Снежки. Оттуда собирались было идти дорогой чехословацко-польской дружбы к Шпиндлеровой избе, а потом вдоль течения Белой Лабы вернуться назад, но отец Квидо воспротивился. Похоже было, ему прежде всего мешало то обстоятельство, что эта дорога отчасти проходит по польской территории.

— Ну и что из этого? — не мог взять в толк Квидо.

— Ничего, — сказал отец. — Я не хочу идти этой дорогой. Я не выношу демонстративные жесты.

— Помилуй, какие жесты?

— Мне совсем ни к чему доказывать какую-то сомнительную смелость тем, что я сделаю тридцать шагов от пограничного камня!

— Ты сведешь меня с ума! — сказал Квидо.

— Перестаньте, — осадила их мать Квидо. — Пошли без всяких разговоров!

Она схватила мужа за руку, но он вырвался с каким-то непостижимым упорством.

— Я же сказал — не пойду.

— Но почему? — в отчаянии спросила мать Квидо.

— Почему? Да потому, что мне кажется совершенно излишним идти по этой дороге и провоцировать пограничников, если мы с таким же успехом можем пройти по другой дороге.

— Черт подери, о какой провокации ты говоришь? — закричал Квидо. — Эта дорога открыта для всех. Тут нет ничего запретного.

Проходящие мимо туристы удивленно оглядывались. Отец Квидо потупился.

— Здесь все ходят, взгляни сам, — втолковывала ему мать Квидо.

Отец Квидо упрямо качал головой.

Губы его были крепко сжаты.

Он тяжело дышал.

— Какой толк с ним разговаривать, — сказал Пако.

— Отец, — с какой-то отчаянной настойчивостью проговорил Квидо, — оглядись вокруг: каждые десять минут по этой дороге на виду у пограничников проходит по меньшей мере сто человек.

По какой-то непонятной причине ему представлялось ужасно важным убедить отца. И в самом деле, выражение непоколебимости на отцовском лице несколько смягчилось, и теперь он выглядел скорее удрученным, чем решительным, но тем не менее снова покачал головой.

— Я не вынесу этих биноклей, направленных мне в спину, — прошептал он. — Даже подумать не могу, что еще когда-нибудь кто-то будет проверять мои документы. Вы что, не понимаете этого? Вы серьезно не можете этого понять?

Он поглядел на мать умоляющими глазами.

— Но ведь все это выдумки, — сказал Квидо. — Наш отец и вправду шизанулся.

— Нет, мы можем понять, — вдруг решительно сказала его мать. — Пойдемте другой дорогой.

— Он придуривается, — прошептал Пако брату. — Польша просто недостаточно хороша для нашего пижона.

3) В начале октября мать Квидо окончательно решила найти для мужа психиатра, поскольку была вынуждена признаться себе, пусть и с тяжелым сердцем, что ей даже при ее интуиции не справиться с его странным неврозом. Особенно озадачивал ее явно политический фон его мании, и она опасалась реакции на нее совершенно незнакомого врача; как-то по «Свободной Европе» она слыхала о злоупотреблениях психиатрии в политических целях, и, хотя эти факты касались Советского Союза, подобные мысли не оставляли ее.

Мать Квидо отправилась в Прагу посоветоваться с Зитой. Кинотеатр был переполнен — шел американский фильм «Челюсти», но на улице еще было тепло, и Зита не была перегружена в гардеробе работой.

— Захватывающий фильм, сидят затаив дыхание, — проинформировала Зита мать Квидо. — Полный восторг. Идет уже пятую неделю. Хочешь посмотреть?

— Пожалуй, нет. О чем это?

— Точно не знаю, девочка. О водолазах, что ли? — неуверенно сказала Зита. — Я еще не видела, но собираюсь…

Мать Квидо погладила ее по рукаву темно-синего халата.

— Думаю, самое лучшее наведаться тебе к молодому Лиру, — посоветовала Зита, выслушав просьбу матери Квидо. — Его отец был прекрасным психиатром.

— Сколько ему?

— Во всяком случае, он старше тебя, — успокоила ее Зита. — Говорят, толковый. В Америке ему предложили стипендию.

— Ты знаешь его?

— Я была первой, кто увидел его на этом свете.

— Серьезно? — улыбнулась мать Квидо. — А где он теперь работает?

— В «Бланике». Истопником.

4) Итак, с октября месяца отец Квидо стал ездить к доктору Лиру в котельную кинотеатра «Бланик». В отношении Квидо к отцу наступила определенная перемена: он впервые допустил, что странное поведение отца и его упадочные настроения могут быть проявлением настоящего заболевания; психиатр, к тому же, по слухам, весьма знающий, наверняка почувствовал бы, что отец симулирует, рассуждал Квидо. Поэтому он стал относиться к отцу внимательнее, деликатнее, и это пошло на пользу их взаимоотношениям.

Близились выпускные экзамены, и отец часто занимался с Квидо: они сидели за кухонным столом и при мягком свете лампы под плетеным абажуром решали задачи. Математика традиционно была слабой стороной Квидо, но отец в отличие от прошлых лет бесталанность сына переносил теперь довольно спокойно, терпеливо объясняя ему необходимое.

— Врач прописал ему какие-нибудь таблетки? — спросил однажды Квидо мать, пытаясь найти разгадку этой метаморфозы.

— Нет, никаких таблеток, — сказала мать. — Это было моим условием.

— Тогда понять не могу, — пожал плечами Квидо, вспоминая те их занятия, когда отец в подобных случаях стучал калькулятором по столу так, что красные пластиковые кнопки летали по всей кухне.

Подчас, когда Квидо уж слишком уставал от математики, отец беседовал с ним об экономике. Он с определенной ностальгией говорил о некоторых теориях шестидесятых годов, которым симпатизировал тогда и от которых, как выяснялось, не хотел отказываться сейчас. Мать Квидо нередко окидывала их долгим взглядом: Квидо от напряжения ерошил волосы, а отец заполнял тетради схемами движения товаров, и с его запястий на белые страницы осыпались микроскопические опилочные пылинки.

Так Квидо с течением времени поднаторел в вопросах экономики и мог теперь в школе отпускать самые саркастические замечания по адресу народного хозяйства.

— Наш экономист, — говорили о нем одноклассники.

Естественно, Квидо с большим удовольствием услышал бы о себе, что он писатель, но и это было лучше, чем ничего. И потому он добровольно согласился с отцовским на удивление робким предложением поступить в экономический вуз.

— В моем решении ключевую роль сыграли три фактора, — рассказывал впоследствии Квидо. — Благодарность за опеку, которой в те годы окружил меня больной отец, детская мечта привезти родителям из загранкомандировки микроволновую печь и хорватская песня «Расцветали розы и фиалки».

X

1) Однажды теплым вечером на каникулах, когда в излучине реки отражалось бледное сияние луны, Квидо попросил Ярушку показать ему свое сокровенное местечко. Ярушка заколебалась: покачав головой, она уставилась на темную мокрую траву и всякий раз, когда Квидо пытался заговорить, закрывала ему рот своей горячей ладонью.

В самый канун отъезда Квидо в Прагу на занятия они догола разделись в лесу над Белым Камнем. Стоя в носках на хвое, они чувствовали себя ужасно неловко. Квидо, ничего не различавший вокруг, вспомнил отцовскую куриную слепоту. Ярушка, устав стоять, свернулась калачиком на кучке своей одежды. Квидо смущенно опустился возле нее на колени и лишь понапрасну воскрешал в себе воспоминание о той веселой естественности, с какой Ярушка обнажалась перед ним в детском саду, и тот спокойный взгляд увлеченного очкастого исследователя, каким он тогда рассматривал ее. Никто из них не знал, что делать дальше.

— Давай оденемся, — прошептала Ярушка.

Квидо протянул вперед в темноту руки и с испугом наткнулся на грудь Ярушки. Она беспомощно приникла к нему. Квидо, кусая губы, болезненно простонал и оросил ее живот липкими брызгами сладострастия.

— Не важно, — сказала Ярушка.

Так было в одном фильме, который она смотрела.

Даже полтора года спустя, к концу третьего семестра, на счету у Квидо не было ничего, кроме дюжины подобных провалов. Квидо страдал. Ничто на свете не доставляло ему столько страданий.

— Мои затруднения не были следствием теоретической неподготовленности, напротив, они вытекали из того, что я слишком много знал о сексе, — рассказывал впоследствии Квидо. — О дефлорации я прочел абсолютно все: я знал рекомендуемые позы, оптимальный угол наклона, давление и температуру, уйму психологических и технических нюансов, я превосходно знал, чего следует избегать, и сумел бы, пожалуй, теряющей сознание девушке, только что ставшей женщиной, оказать первую помощь, однако я до сих пор еще не понял, как все это можно связать воедино. Еще и поныне мне не до конца ясно, как можно быть одновременно «уверенным в себе, нежным и естественным» и при этом смазывать презерватив вазелином.

К затруднениям, испытываемым Квидо, добавлялись еще и Ярушкины: не говоря уж о ее неопытности, речь прежде всего шла об ее аллергии на самые разные цветы и травы, пыльца которых вызывала у нее довольно большие отеки на лице, а иной раз и приступы удушья. У них не было своего уголка, где они могли бы спокойно остаться наедине, и все их встречи происходили под открытым небом, где Ярушкино «Не здесь!» обычно означало: «Нет, не в сене!», «Нет, не в мать-и-мачехе!», «Нет, не в крапиве!». Это, разумеется, нисколько не облегчало задачу Квидо.

— Найти в окрестностях Сазавы естественный излом рельефа, на склоне которого, согласно пособию, дефлорация оказывается якобы наиболее легкой, дело нехитрое. Найти такой излом в рельефе, который был бы легкодоступным, но при этом скрытым от взора прохожих, уже несравнимо труднее, — впоследствии объяснял ситуацию Квидо. — А найти скрытый от посторонних глаз и легкодоступный рельефный излом требуемого наклона, на котором не растет ни одно из примерно шестидесяти самых ординарных растений, уже почти невозможно, поверьте мне. Единственное такое место в радиусе трех километров — это наклонный бетонный подъезд к пожарной цистерне, но, конечно, только в том случае, если из зазоров между панелями сразу же удалить все побеги дикой ромашки…

Таким образом, любовная связь, эта радостная игра двух тел, для Квидо и Ярушки со временем превратилась в неприятную, строго регламентированную задачу. Когда в пятницу вечером Квидо приезжал из Праги, они брались за руки и шли выполнять эту задачу, шли молча, угрюмо, как два человека, отправляющихся на работу в ночную смену, и сознание предшествующих поражений уже заранее парализовывало их. Поведение влюбленных стало неловким, судорожным и надрывным. И единственными встречами, когда они смеялись и шутили, были те, что случались с поразительной регулярностью в периоды Ярушкиных месячных. Иногда они рассказывали друг другу о том, как ходили кататься на санках, и сами себе задавали вопрос: что же встало теперь между ними?

Однажды Квидо загадал Ярушке странную загадку:

— Черный конь к нам прискакал, под себя весь двор подмял — что это?

— Не знаю, — с сомнением сказала Ярушка.

— Секс, — хмуро сказал Квидо.

Из книг он знал и то, как поступают в подобных случаях: сексолог в консультации предложит незадачливой парочке некий временный запрет на всякие попытки половой близости, но парочка, освобожденная от травмирующих обстоятельств, при ближайшей возможности его запрет спонтанно и успешно нарушит, однако парадоксально то, что именно знание этого метода мешало ему применить его.

— Таков удел интеллектуала, — горько сетовал Квидо. — Такова роль всяческого познания.

2) Не будь Квидо девственником и не относись он к этому вопросу столь трепетно, равнодушие к изучению экономики, которое он очень рано начал испытывать, могло бы привести его на известный путь балованного сынка-студента.

— Я мог бы шляться по кабакам и любить смазливых субреток, — рассказывал Квидо. — Но я всего лишь шлялся по кафе.

Конечно, Квидо преувеличивал: он ходил в кино и в театр, причем тщательно выбирая спектакли. Хотя он ежедневно и наведывался в кафе Дома культуры, но и там зря времени не терял: написал десятка два рассказов, три из которых отослал в «Млады свет». Вечера, правда, проводил куда упорядоченнее, чем ему хотелось бы, — с бабушкой Верой и дедушкой Йозефом. Дедушка слушал «Свободную Европу» и «Голос Америки».

— Вот оно! — выкрикивал он всякий раз, когда ему удавалось поймать станцию. — А большевики теперь пускай заткнутся!

Бабушка Вера вздыхала и с полным булавок ртом тяжело обходила шубу на манекене.

К счастью, спать ложились рано. Квидо участвовал в сложном процессе расстилания: на кухонный стол он наваливал матрасы с дивана так, чтобы деду не мешал свет лампы. Затем забирался между матрасами сам, стряхивал разбросанный птичий корм и до поздней ночи читал там, прислонив книжку к загаженной пометом клетке. Иногда писал письма Ярушке или очередной рассказ, но занимался там редко, а со временем и вовсе перестал.

Занятия все больше разочаровывали Квидо. Он учился брать интегралы, склонять русские существительные и выводить кривые потребления искусственной кожи до будущего столетия — но он так и не мог понять, для чего все это. Ему объясняли, как столетие назад организовывался пролетариат, как в Португалии выращивают пробковые дубы и как включить сыры с плесенью в товарную номенклатуру — но никто так и не объяснил ему, почему все это ему объясняют. Квидо ждал, что в расписании лекций наконец появится какой-нибудь ключевой, основополагающий предмет, который объединит все эти частности и придаст им смысл — как, скажем, возведенный дом придает окончательный смысл скопищам песка, дерева и труб, — но ждал он понапрасну. Часами рассказывали ему о создании и роспуске каких-то стародедовских рабочих организаций, но ему так ничего и не поведали о современных людях. Он мог понять, в чем якобы ошибался некий господин Дюринг, но в чем ошибается он сам — для него так и оставалось загадкой. Он не умел зачать ребенка, но умел, к примеру, заказать по-немецки металлообрабатывающие станки.

— И никому до этого не было дела, — рассказывал впоследствии Квидо. — Они присваивали мои мозги, что твои капиталисты, — целиком, без всякой компенсации.

Конспекты лекций — в той мере, в какой он вообще посещал их, — становились все более беспорядочными и небрежными. Со временем он и вовсе перестал отдельные листы надписывать и нумеровать, так что в конце третьего семестра у него оставалась лишь груда бумаги, в которой и сам черт не смог бы разобраться.

— Боюсь, что с этой микроволновой печью ничего не получится, — сказал себе Квидо и выбросил свои записи.

Однако на экзаменах ему везло — по большей части даже с первого захода. Вечером накануне экзаменов он открывал литографированный курс лекций и с отвращением пролистывал его. На следующий день он раздражал однокурсников какой-то особенной апатичностью, которую, видимо, они считали позой. Экзаменаторам он всегда что-то говорил, хотя, как казалось ему самому, ничтожно мало. Он даже понять не мог, как это до сих пор его не выставили из института. Подчас он желал этого. Сухой специальный язык отпечатанного курса лекций и учебников, в котором не было ни следа подлинной жизни, словно душил его. И вечером, притаскивая домой какую-нибудь хорошую повесть или роман, он ощущал себя рыбой, возвращенной из кадки снова в море. Он блаженно растягивался и погружался в чтение.

3) Весной дедушка с бабушкой уехали в Сазаву, и Квидо остался один в их маленькой квартире. Он бродил по комнатам и думал о том, что летом ему стукнет двадцать. И когда вдруг в какое-то мгновение поймал себя на том, что держит за грудь бабушкин манекен, понял, что с такой жизнью надо завязывать.

Он вымыл посуду, пропылесосил, вытер пыль и на все цветочные горшки натянул полиэтиленовые мешочки. Потом сел в поезд и поехал в Бенешов к Ярушке. Она пообещала отпроситься у родителей и приехать к нему вечером. Квидо отбыл в Прагу заблаговременно.

Ярушка приехала в кремовато-белом свитере, сквозь который просвечивали соски — явный след наивных советов одной из ее подружек. Квидо грустно улыбался.

Они поужинали, выпили по рюмке вина.

Съели торт-мороженое и выпили кофе.

Пошли в комнату и поставили пластинку с Луи Армстронгом.

Квидо положил голову Ярушке на колени.

Закрыл глаза.

— Пойдем ляжем, — сказал он.

— Здесь нет излома, — сказала она серьезно.

— Не имеет значения, — сказал Квидо.

Они разделись и легли рядом.

Молчали.

— Внесем ясность! — сказал Квидо и протянул руку к столу за черным фломастером.

«Мы не любим друг друга, а выполняем порученное задание», — написал он на Ярушкином животе печатными буквами.

Ярушке было щекотно, но она не сопротивлялась.

«Кто нам поручил это задание? Не мы!» — продолжал он писать.

У него было ощущение, что он добирается до чего-то существенного.

«Если я мыслю, следовательно, я не люблю», — написал он взволнованно.

— Сам будешь смывать, — сказала Ярушка, но Квидо не обращал на нее никакого внимания.

«Я не люблю — но все-таки я существую!» — написал он победно над самой границей подчревья.

Он почувствовал себя внутренне освобожденным. Страстно поцеловал Ярушку. Внезапно ощутил острое желание.

— Квидо? — спросила она. — Что ты делаешь?

У Квидо получилось.

Он проснулся утром около семи. Ярушка еще спала. Из-за шторы в комнату проникало мягкое желтое солнце. Он тихо оделся, нацарапал Ярушке записку и выбрался из квартиры на улицу. Радостно позвякивали трамваи. В парке на площади цвела клумба анютиных глазок. Из аптеки вышла беременная цыганка. Перед хозяйственным магазином выгружали зеленые эмалированные ванны. С крыши молочной взлетели голуби. Квидо проходил мимо магазинов и рассматривал картины, кофеварки, костюмы, свинину, кольца и садовые шезлонги. Жизнь прекрасна, думал Квидо. Он купил шесть рогаликов, масло, ветчину, яйца, апельсины, пену для ванны, презервативы и журнал «Млады свет». Рассеянно листая его, на последней странице он обнаружил свое имя, набранное жирным шрифтом, а под ним свой рассказ «Путь».

— Брошу институт, — сказал Квидо вслух. — Брошу институт, буду любить Ярушку и писать рассказы, — повторил он.

Кое-кто из прохожих оглянулся.

— И как сказал, так и сделал, — вспоминал позже Квидо.

XI

1) — Ну почему вахтером, скажи Бога ради? — кричала на Квидо мать, когда он в пятницу по приезде в Сазаву объявил ей о своем решении бросить институт и устроиться на стекольный ночным вахтером.

— Будет время писать и читать, — сказал Квидо.

Испытанное им недавно волшебное чувство освобождения исчезло; теперь он ощущал себя скорее виноватым. Мучило, что мать не хочет понять его. Он же ясно сказал ей, что речь идет «о проверке, о начале чего-то нового», а она все твердит об «отступлении» и «конце». Решила даже не ездить на завтрашнюю встречу бывших выпускников гимназии.

— Ты прекрасно знаешь, что я не из числа тех, кто слишком задается, — сердилась она, — но полностью поставить крест на своей семье — не многого ли вы от меня хотите?

— Тебе, пожалуй, нечего стыдиться, — обиженно сказал Квидо.

— Разумеется, нечего, — нехорошо засмеялась мать. — Один ковбой, едва успевающий в школе, и два вахтера: первый — с великим прошлым, второй, — она презрительно посмотрела на экземпляр журнала «Млады свет», — с великим будущим!

— Всякое начало — дело тяжелое, — философствовал позже Квидо, — но иной раз оно настоящее бедствие.

Если для матери Квидо внезапное решение сына было просто шоком, то для его отца оно оказалось буквально роковым ударом: Квидо был его последней надеждой; от Пако он не ждал еще ничего путного, поскольку, похоже, тот был равнодушен ко всему, кроме песен кантри и ночевок под открытым небом. И вдруг его единственная надежда рухнула.

Он совсем перестал выходить из подвальной мастерской, даже спал там, и мать Квидо носила ему туда еду, проводя с ним всякий раз не больше получаса. Когда она поднималась по лестнице, Квидо старался не встречаться с ней взглядом.

В последние месяцы отец Квидо занимался в основном обработкой поверхности дерева, причем не только классическим морением и вощением, но и давно отвергнутой полировкой гуммилаком, ибо обстоятельность этого старого способа обретала в его глазах все больше преимуществ. Полюбил он также и патинирование, то есть имитацию старого дерева с помощью порошковой краски. Теперь из мастерской все чаще доносилось завывание фрезы.

— Что он там снова мастерит? — спрашивал Квидо брата, не осмеливаясь спросить напрямую мать.

— Скорей всего, какого-нибудь Пиноккио, — усмехался Пако. — Нами он недоволен.

— Деревянного менеджера! — смеялся Квидо; он был рад, что в своем теперешнем одиночестве нашел в Пако союзника, и потому нередко как бы невзначай подыгрывал ему.

В ночь на понедельник у Квидо было первое дежурство.

Под вечер он отсыпал себе в баночку из-под фруктового сока две порции кофе и намазал маслом и медом два куска хлеба; времена, когда его мать пекла пироги и плюшки, безвозвратно канули в вечность.

— В кофе колоссальное количество ртути, — сообщила ему бабушка Либа, наблюдавшая за его приготовлениями.

— Э, мура, — сказал Пако. — А в чае стронций.

— Какой ужас! — воскликнула бабушка. — Я этого не знала…

— Ну гляди там в оба, — сказал Пако, заметив, что старший брат не в своей тарелке.

— А как же! — сказал Квидо.

Его мать не сказала ничего.

Квидо открыл дверь в подвал.

— Чао, отец! — крикнул он. — Я пошел.

Из подвала повеяло лишь холодом и тишиной.

Пожав плечами, Квидо двинулся в путь. Мать Квидо, подойдя к окну в кухне, отогнула занавеску и долго смотрела ему вслед.

У проходной стекольного Квидо поджидала Ярушка. Она была в вязаной белой маечке, в руке держала два летних яблока и шоколадку. Лишь спустя годы Квидо оценил эту ее безрассудную смелость или, пожалуй, веру, с какой она тогда постоянно оставалась с ним рядом, хотя прекрасно знала, что в обозримом будущем он не сможет предоставить ей ничего из того, что на современном языке называется перспективой: у него не было ни образования, ни квартиры, ни денег, а впереди грозно маячила армия.

Квидо бросился к ней как можно радостнее, дабы приглушить затаившуюся в нем тревогу.

— Девочка, — шептал он, покрывая ее обнаженные плечи удивительно настойчивыми поцелуями.

— Квидо! — осаживала его Ярушка. — Тут же люди.

— Ну и пусть! — не переставал прижимать ее к себе Квидо.

— Подожди, Квидо, мне надо тебе кое-что сказать.

Квидо испуганно отступил.

— Случилось ужасное, — сказала Ярушка.

Квидо почувствовал неведомое до сих пор покалывание за грудиной.

— Что? — спросил он подавленно.

Ярушка огляделась вокруг, подошла к нему совсем близко и смущенно подняла белую майку.

— «Мы не любим друг друга, а выполняем порученное задание», — прочел Квидо большие набрякшие буквы на животе у Ярушки. Больше он ничего не успел заметить — Ярушка, чуть не плача, опустила вниз майку.

— У меня аллергия на фломастеры.

2) Вернувшись в понедельник утром с ночной смены домой, Квидо нашел мать снова в кухне. Похоже было, что она вообще не ложилась спать.

— Ты не спала? — озабоченно спросил Квидо.

— Тише, отец спит. Ну как было?

Ее взгляд отнюдь не свидетельствовал о большом интересе к данному вопросу, но Квидо был рад, что она все-таки задала его.

— В целом, нормально.

Он рассказал ей о своем первом обходе, во время которого он залез даже на крышу административного здания.

— Завтра в десять помашу тебе, — сказал он. — Не прозевай.

— Ты спал? — спросила мать.

— Об этом, кажется, я тебя спрашивал.

— Вроде бы спала, я просто рано встала, — неохотно сказала мать. — А ты?

У Квидо сверкнули искорки в глазах.

— Отгадай где.

Впервые в это утро на лице у матери появилась тень улыбки.

— В моей конторе?

Квидо весело кивнул.

— Я дам тебе другое одеяло, — сказала мать. — Отец там тоже спит.

Вошел Пако.

— Вы что, уже продрали глаза? — сказал он сонно.

— Привет, Соколиное Перо! — сказал Квидо. — Позавтракаешь с нами?

— Не кричите! — Мать снова выглядела серьезной. — Говорю — отец спит.

— После обеда мы с Пако прокосим в саду, — пообещал Квидо.

— И не подумаю, — презрительно сказал Пако с полным ртом. — В гробу я видел ваш мещанский газон.

Мать с неожиданной резкостью встала.

— Я должна вам кое-что показать. Пойдемте со мной.

Она вышла из кухни и по лестнице спустилась в подвал. Квидо и Пако в недоумении следовали за ней.

Отцовская мастерская встретила их знакомым запахом дерева и разведенного клея. С первого же взгляда было ясно, что здесь царит строгий порядок: готовые мелкие изделия лежали вдоль одной стены, необработанный материал — вдоль другой. На подвесной полке наличествовали все инструменты до единого: долота, напильники, пилы. На полке под окном стояли в ряд банки с лаком; использованные кисти — в банках с растворителем; пол подметен. Посреди рабочего стола лежало несколько длинных, уже обработанных досок.

Мать Квидо решительно и сосредоточенно стала складывать эти доски в определенном порядке. Квидо и Пако вопросительно переглянулись. Под руками матери возникало нечто среднее между огромным ящиком для цветов и сундуком для перин. Когда же она перевернула последнюю доску, братья с испугом узрели огромный, аккуратно выструганный крест.

— Ваш отец, — сказала мать Квидо, и голос у нее сорвался, — мастерит себе гроб.

Мать Квидо в тот же день решила позвонить с работы доктору Лиру.

— Что сказал врач? — не терпелось Квидо узнать у матери, когда она вернулась домой.

Вид сына, ставшего, вероятно, главной причиной усилившегося психоза мужа, возмутил мать.

— Ничего! — отрезала она.

— Как это — ничего?

— Мы должны завтра поехать к нему, а пока он велел следить за тем, чтобы отец не влезал в него.

— Тоже умник нашелся! Как это он себе представляет? Я что, должен стоять около отца и следить?

Мать метнула на сына укоризненный взгляд.

— Ладно, — смягчился Квидо. — Я буду ходить смотреть за ним в окошко.

Не успел он это выговорить, как отец в какой-то сомнамбулической отрешенности прошел мимо них, сжимая двумя указательными пальцами свежепокрытую лаком доску; он поднялся на крыльцо, чтобы при дневном свете проверить сочность черни. Квидо не знал, то ли огреть отца чем-нибудь по голове, то ли повалиться ему в ноги.

— Сам видишь, — сказала ему мать.

С этого дня в доме установилась невыносимо тягостная атмосфера. Квидо казалось, что эта подавленность исходит от тех нескольких гробовых досок и пропитывает собою весь дом. Он напрасно пытался отделаться от этого ощущения шутками, напрасно пытался переключить внимание на что-то другое. Разговор не клеился, настроение падало.

— Трудно за ужином шутить с человеком, руки которого запорошены опилками от собственного гроба, — рассказывал впоследствии Квидо. — Этот гроб был мастерским образчиком так называемого самопатинирования.

3) — Идентичность? Ее утрачиваем мы все, — сказал на следующий день доктор Лир матери Квидо. Отец Квидо поехал к родителям в Нусле, а она тем временем пригласила доктора на чашечку кофе. Они сидели в «Люксоре». — Постараюсь пояснить, — продолжал доктор Лир. — Вы сами говорите, что без Праги вы просто жить не могли, но при этом остались в деревне. Вы мечтали играть в театре или по крайней мере вращаться в театральных кругах, но теперь вы смотрите спектакли по телевизору. У вас аллергия на собак, но при этом вы покупаете овчарку. А теперь скажите мне: какое ваше «я» истинное?

Мать Квидо выпятила губы. Доктор Лир нравился ей. Она смотрела на его красивую окладистую бороду и чуть завидовала мужу. Она всегда хотела иметь своего психиатра. Ей казалось, что ее личные проблемы могли бы стать для него не менее интересными, чем проблемы мужа. Затем вдруг перед глазами всплыл образ мужа, измеряющего ширину гроба в изножье, и ей стало стыдно.

— Он мимоходом нарисовал мне очень красивые картинки, — сказал доктор. — Такие цветистые, я бы сказал.

— Да? — удивилась мать Квидо. Доктор говорил несколько странно.

— И живо интересовался музыкотерапией….

— Вы хотите сказать, что…

— …что он ломает комедию. Передо мной…

— Но почему?

— Наверное, он меня опасается. Не верит мне. Факт, что я принимаю больных в котельной, для него еще не доказательство.

— Пан доктор, — спустя минуту сказала мать Квидо, — как вы думаете, существует ли средство, которое могло бы ему по-настоящему помочь?

— Какая-нибудь успешная контрреволюция, — без колебаний ответил доктор Лир.

Мать Квидо печально улыбнулась.

— А до той поры, — весело сказал доктор, — мы должны как-нибудь развлечь его!

4) Квидо справлялся с ночными обходами несравнимо быстрее, чем его коллеги постарше, и потому всякий раз выкраивал каких-нибудь свободных полчаса, чтобы провести их — пока его никто не хватился — где-то в спокойном местечке. Нынешним летом таким местечком была крыша административного здания. Вскоре он так привык к этому, что с замиранием сердца ждал, когда же наконец сможет выйти из душной канцелярии, взобраться по металлической лестнице, открыть тяжелый люк — а там уж вдыхать могучий поток свежего ночного воздуха.

Обычно на крыше он садился на трубчатую опорную конструкцию огромного красного неонового лозунга, славящего коммунизм «SLAVA KOMUNISMU», установленного здесь несколько лет назад по распоряжению товарища Шперка. После наступления темноты неон должны были включать ночные вахтеры. Большущие буквы лозунга, ростом выше Квидо, естественно, притягивали целые тучи ночных мушек и бабочек, которые сильно досаждали ему, но, с другой стороны, отсюда открывался поистине восхитительный вид на всю округу: потемневшая речная пойма, отливающая серебром водная гладь, очертания монастыря, засыпающее селение. Просматривались и дом Шперка с низким строением псарни, и небольшая заброшенная вилла Павла Когоута с характерной водонапорной башенкой.

За минуту до десяти Квидо всегда вскакивал на трубу, подпиравшую букву «I», чья форма логично предоставляла наилучшие условия для временного укрытия, и, осторожно обойдя ее, прижимался к ней спиной. В это время мать Квидо обычно уже стояла у окна кухни, держа руку на выключателе, — увидев, что неоновая буква погасла, она раз-другой включала и выключала свет. В кухне было два окна, точно два глаза, и в такие минуты Квидо казалось, что его домик по-дружески подмигивает ему.

Этот ритуал стал настолько привычным, что мать Квидо, а затем и Ярушка совершали его не то чтобы равнодушно, но как бы неосознанно, автоматически. Сама деловитость, с которой они около десяти смотрели на часы и — даже посреди разговора — становились к окну, устремляя взор к сияющему коммунистическому призыву на горизонте, нередко приводила гостей дома в замешательство. Из-за нерегулярности дежурств Квидо случалось и так, что его мать ровно в десять вопросительно всматривалась в девственно нетронутый неон, в то время как Квидо, посмеиваясь, стоял у нее за спиной. Впрочем, к обещанному приветствию он и сам не относился с каким-то священным трепетом, тем паче что выполнять его было подчас весьма затруднительно; в непогоду он вылезал на крышу с большим неудовольствием — исхлестанный в такие ночи дождем или снегом, он прижимался спиной к неону и на чем свет стоит клял себя, мать, а впоследствии и Ярушку.

Как-то раз в углу крыши Квидо нашел старый рулон толя, и его вдруг осенила идея, осуществление которой стоило ему двадцати минут времени и чистоты ногтей: он закрыл толем последние пять букв, и мать его ровно в десять часов увидела в ночном небе дерзкий вопрос, пусть и без вопросительного знака:

SLAVA KOMU

— Он спятил? — в ужасе воскликнула мать Квидо и сразу оглянулась: нет ли в кухне мужа, ибо от такого зрелища он умер бы на месте. Когда ее взгляд снова обратился к ночному небу, вопроса уже там не было.

5) — Живем во лжи, — повторял вслед за Кафкой Квидо, причем не только когда стоял под неоновой конструкцией на крыше дома. Он говорил себе это и когда слушал за дверьми конференц-залов выступающих, и когда читал газеты, и когда беседовал с людьми. В один из понедельников директор предприятия созвал на короткое совещание вахтеров, чтобы обсудить с ними новую систему охраны отдельных этажей административного здания. Говоря о машинном отделении лифта на последнем, двенадцатом этаже, он почему-то ошибся и назвал этаж тринадцатым. Его тут же, конечно, поправили. Однако в памяти Квидо — независимо от него — запечатлелось нечто, что принесло неожиданные плоды: двумя днями позже, ложась по привычке в кабинете матери часа на три соснуть, он вдруг в какое-то мгновение увидел четко обозначившуюся тему своей первой повести, основанную именно на этой ошибке.

Он быстро встал, зажег лампу, сел к столу. Хотя ему самому его действия представлялись смешными, двигался он крайне осторожно, как бы боясь спугнуть эту хрупкую нематериальную субстанцию, которая стояла перед глазами. Однако оказалось, что перенести ее на казенную бумагу матери — дело совсем несложное: он едва успевал писать. Под его пером ожил абсурдный, но при этом столь знакомый мир — мир молчаливо узаконенной лжи.

Сюжет повести был таков: директор одного крупного предприятия на должность начальника охраны назначает своего человека — психически больного, явного параноика, но директору это не мешает, главное для него — безоговорочное исполнение всех его распоряжений. Начальник охраны с момента своего прихода одержим многими странными фантазиями: одни из них смешны, другие могут быть опасными для окружающих. Одна из его бредовых идей — убеждение, что в здании не двенадцать, а тринадцать этажей. Он заставляет своих подчиненных обходить с проверкой и несуществующий этаж или хотя бы изображать, что они его обходят. Того, кто противится, с молчаливого согласия директора лишают премии или вовсе подвергают всяким преследованиям. Защищать свои права или взывать к здравому смыслу бесполезно: те, кто должен блюсти интересы служащих, боятся директора. И потому в отчетах охраны все чаще начинает упоминаться призрачный тринадцатый этаж с указанием — правдоподобия ради — имеющихся там обычных неполадок: выломанные замки, неисправные краны, вспученный линолеум, испорченные автоматы с газировкой. Отчеты охраны поступают далее по привычной административной лестнице к хозяйственникам, монтерам, уборщицам. Монтеры с ухмылкой записывают в ведомостях фиктивный ремонт фиктивных предметов, уборщицы, делая у виска известный жест пальцем, моют вымышленные коридоры, мойщики окон с удовольствием выписывают счета на мытье несуществующих окон. Образуется цепь безумной лжи, вовлекающая в свою круговерть всех и каждого. Ненормальное становится нормой.

Для написания первой повести Квидо понадобилось чуть больше трех недель. В последнее воскресенье августа он запаковал рукопись и в понедельник утром срочной почтой послал ее в пражское издательство, редактор которого уже рецензировал его первые рассказы.

— Чешская литература, — комментировал свои действия Квидо, — дольше ждать не может.

6) — Мой дорогой юный друг! — сказал редактор Квидо в самом начале их первой личной встречи. — Вы все же чудовищно наивны!

Квидо испугался, что в его повести есть нечто, уличающее его в наивности, и состроил извиняющееся лицо.

— Не станете же вы утверждать, что первое произведение — литература? Что это нормальная очередная книга? — спросил редактор.

— А разве нет? — прямодушно спросил Квидо.

— Конечно нет! — смеясь, выкрикнул редактор. — Это тренировочная езда, некоторый эксперимент или, скажем, разогревающий тренажер, да назовите как хотите, но это никоим образом не литература. Первое произведение — это обыкновенная анкета по учету кадров.

— По учету кадров? — недоумевал Квидо.

Он выглядел непростительно неопытным.

— Ну естественно! — смеялся редактор. — Вы серьезно не понимаете этого?.. Кстати, знаете, чего вам там катастрофически не хватает? Образа рабочего.

— Рабочего? — переспросил Квидо.

— Дружище! — сказал редактор. — Без рабочего — никуда! Кто все-таки создает ценности? Рабочий. Не вахтер же!

— Но я ни одного рабочего не знаю, — возразил Квидо.

— За чем дело стало, познакомьтесь, — посоветовал ему редактор.

XII

1) На протяжении всей зимы мать Квидо упорно думала, как отвлечь своего мужа от постоянных мыслей о смерти. Он почти завершал работу над своим скорбным ложем, и ей страшно было даже представить, что может последовать дальше.

Однажды, когда отец Квидо взялся выстилать свое мрачное изделие сборчатым белым сатином, она пригласила обоих сыновей для решительного разговора.

— Заприте где-нибудь суку, мне надо сказать вам нечто важное.

Пако запер Негу в комнате, и вся троица расселась за столом в кухне. Мать с минуту молча смотрела на сыновей.

— Есть, пожалуй, всего одна возможность вывести его из этого состояния, — сказала она. — Ребенок. Я убеждена, что ребенок избавит его от психоза.

— Ребенок? — взорвался Пако и посмотрел на Квидо.

Перспектива, что к ушедшей в мистику бабушке и полубезумному отцу прибавится в семье еще и младенец, обоих мальчиков, мягко говоря, повергла в смущение. Матери перевалило за сорок.

— Твой ребенок, — уточнила мать и одарила Квидо весьма многозначительным взглядом.

— Что-что? — вскинулся Квидо. — Я не ослышался? Что это еще за хреновина?

— Единственный выход! — сказала мать. — Ты должен это сделать для отца.

— Мне не причудилось? — Квидо схватился за голову. — Родная мать уговаривает меня обрюхатить девку! Мало тебе, что ты заставила меня сдавать на права? Ты всегда ведешь себя совершенно не так, как полагалось бы вести себя матери. Нормальные матери, напротив, предостерегают сына от опасности. Я еще дождусь того, что ты попросишь меня подхватить где-нибудь гонору.

Мать сделала укоризненное лицо.

— Извини, — сказал Квидо. — Ты просто сводишь меня с ума. Почему, черт возьми, ему не может помочь этот хваленый доктор?

— Потому что отец боится его, — деловито ответила мать. — Отец думает, что он из органов…

— Может, и да, — сказал Пако.

— А ты не вмешивайся, это не твоего ума дело, — осадила мать младшего сына и стала красочно расписывать им ту сказочную метаморфозу, какая произойдет в семье с появлением этого крохотного существа.

— Ну можно ли остаться равнодушным к маленьким ручонкам, которые к вам тянутся? — спрашивала она. — Ну можно ли остаться равнодушным к выпученным глазенкам, что удивленно смотрят на вас?

— Все ясно, — сказал Пако. — Отец из своего гроба сделает колыбель.

— Терпеть не могу такие шуточки! — вскипела мать.

— Пусть Пако притащит какого-нибудь младенца из леса, — предложил Квидо. — Наверняка там у него уже есть такой.

— Квидо, я говорю об этом серьезно, — сказала мать. — По крайней мере ты искупишь вину перед отцом.

— Какую вину? — возмутился Квидо. — Что, врач не может дать ему какие-нибудь таблетки? Не понимаю, почему ты так сопротивляешься этому?

— Повторяю тебе, — сказала мать, — таблетки без побочного действия не помогли отцу. А другие пробовать нежелательно, ибо я не хочу жить с кем-то другим, а не с тем, за кого выходила замуж.

— Господи помилуй! — вздохнул Квидо. — А та его югославская зазноба? Говорил с ней кто?

— Ты, — сказала мать Квидо. — И я ничуть не попрекаю тебя. Я собиралась сделать то же самое. Предполагаю, она очень занята?

— Именно так, — подтвердил Квидо. — Но как ты узнала?

— По телефонному счету.

— Что я слышу? — заорал Пако. — И вы так спокойно об этом говорите? Гнусно!

— Это жизнь, Пако, — сказала мать.

Квидо избегал ее взгляда.

— Вся надежда на тебя, — перехватив-таки его взгляд, сказала мать.

— Так вот, — день спустя сказал Квидо Ярушке, — если ты и вправду хочешь выйти за меня замуж и иметь от меня ребенка, то почему бы тебе не сделать это немедля, коль это может помочь отцу?

Хотя предложение и несколько ошарашило Ярушку, в следующую же минуту она согласилась с ним, едва ли не с восторгом.

Квидо, ожидавший от нее более долгих колебаний, был, конечно, польщен ее решимостью, хотя понять ее истинную подоплеку не мог.

— Почему все же красивая двадцатилетняя девушка так, с бухты-барахты, решает родить двум вахтерам ребенка? — спросил он ее удивленно.

— Потому что ей хочется весьма нудное занятие программистки сменить на материнство! — язвительно повторила Ярушка его вчерашнее, высказанное вслух предположение.

— А все-таки?

— Боже правый! — воскликнула Ярушка. — Разве ты еще не заметил, что эта девушка любит тебя?

Целевой характер их миссии, конечно, уже наперед травмировал Квидо. До сих пор он отдавался любви добровольно, а стало быть, в свое удовольствие, и мысль о, так сказать, судьбоносном вечере, в течение которого он должен будет по распоряжению матери оросить созревшее для сей задачи Ярушкино лоно несколькими миллионами своих живчиков, подавляла его.

— Если успеем еще в этом месяце, папочка сможет получить ребеночка уже ко дню своего рождения, — улыбалась Ярушка.

— Только не гони меня, — говорил Квидо. — В крайнем случае поздравим его задним числом.

Ярушка тотчас почувствовала столь знакомую ей нервозность Квидо. Хотя она и была готова разрешить ему исписать не только ее живот, но и всю спину (к счастью, она запаслась сильными противоаллергическими таблетками), интуитивно и вполне реально она понимала, что такой трюк может удаться лишь однажды. Это несколько озадачивало ее: если не считать черничного пирога, ребенок был первым заданием, порученным ей будущей свекровью, и потому, естественно, она хотела справиться с ним наилучшим образом. Она думала об этом денно и нощно до тех пор, пока наконец ей не помог случай.

Однажды, сидя перед телевизором, она вспомнила, как Квидо рассмешил ее рассказом о своем страстном желании смотреть фильмы, обозначенные звездочкой, которые в детстве долгое время были для него запретными.

В тот знаменательный день она пригласила Квидо в дом своей подруги. На столе красовались тосты, бутылка шампанского и жареный миндаль, но Квидо в чужой обстановке чувствовал себя неуютно. Только теперь он начинал понимать ответственность того, кто бьет пенальти, о чем когда-то говорил отец. Он несколько раз проверил занавески на окнах, но ему все равно казалось, что кто-то наблюдает за ним, глядя при этом ему прямо в пах. Когда Ярушка исчезла за дверьми спальни, он окончательно пал духом.

— Я позову тебя! — сказала она.

Сказал палач, подумал Квидо.

Ярушка тем временем тихонько наклеила в левый нижний угол стеклянной дверной филенки большую четырехконечную звезду, вырезанную из белого листа бумаги. Потом, прикрыв голубым платком лампочку у кровати, зажгла ее.

— Уже-е-е! — крикнула она.

Квидо хмуро посмотрел на дверь — и, пораженный, поднялся. Острые концы звездочки на огромном дверном экране обещали для детей вещи столь неподобающие, что от возбуждения у него аж захватило дух. В голубоватом полумраке обрисовывались дразнящие тени, а вокруг не было никого, кто мог бы выключить эту программу. Квидо почувствовал звенящую упругость желания.

— Иди же! — сказала Ярушка.

2) В начале апреля Ярушка и Квидо посетили пражский кинотеатр «Ялта»: пришли около шести, сеанс уже начался — крутили американский фильм «Планета обезьян». Квидо купил билет, хотя понимал, что досмотреть фильм до конца все равно не удастся, а Зита с Ярушкой с разрешения директора заперлись в канцелярии.

Напряженное действие фильма настолько увлекло Квидо, что свет фонарика, ударивший ему в лицо минут двадцать спустя, он воспринял как досадную помеху.

— Пойдемте, — пригласила его билетерша.

— Уже? — удивился Квидо.

Зита с Ярушкой стояли в фойе. У Ярушки алели щеки.

— Никаких сомнений, Квидо, — улыбнулась Зита.

— Серьезно? Это точно?

— Пани главный врач еще никогда не ошибалась, — заверила Квидо бывшая коллега Зиты.

Молодую пару подошел поздравить директор кинотеатра, и его примеру тут же последовал стройный хор всех присутствующих гардеробщиц и билетерш.

— Спасибо вам, спасибо, — рассеянно отвечал Квидо.

— Кланяйся дома, — сказала на прощанье Зита.

— Я хочу вам кое-что сказать, — заявил Квидо за ужином.

— На тему?.. — настороженно спросила мать, ибо многие темы все еще были в семье под запретом.

— На тему детей, — сказал Квидо и пронзил мать взглядом.

— Мы слушаем тебя, — сказала она и оглядела сидящих за столом: отец, пережевывая кусок, смотрел в свою тарелку, Пако ухмылялся. Бабушка Либа по ошибке выпила сквозь мокрый платок ацидофилина, и на материи красовался густой белый кружок.

— Дело в том, что одного я жду, — сказал Квидо. — То есть ребенка.

— Ребенка? — радостно воскликнула мать. — Потрясающе! У нас будет ребенок! Вы только представьте себе это чудо, когда он впервые вытаращит на вас свои глазенки! Когда протянет к вам свои ручонки! Когда надует губки! Или когда начнет лепетать первые слова!

Она наклонилась, чтобы поцеловать Квидо.

— Номинация на «Оскара», — прошептал он.

Мать Квидо снова обвела сияющими глазами всех сидящих за столом: за исключением Пако, который явно забавлялся происходящим, восторга ее не разделял никто.

— Ну что ты на это скажешь? — попыталась она растормошить отца и заставить его высказаться по этому поводу.

— Что у него нет ни капли ответственности, — угрюмо сказал отец.

— Но почему? — возразила мать. — Он взрослый, зарабатывает, публикует рассказы…

— Только безумец может в наше время плодить детей, — прошептал отец Квидо.

Мать Квидо с веселым вздохом пожала плечами.

Так тебе и надо — означал жест, адресованный Квидо матери.

Ничего, утрясется — говорил ее оптимистический взгляд.

— А как мы его назовем? Если будет мальчик? — спросила мать Квидо.

— Диазепам, — сказал он. — В честь деда.

— А они будут жить в детской? — с подозрением прощупала ситуацию бабушка.

— Там будешь ты, — решительно сказала мать Квидо. — Они пойдут наверх, в мансарду.

— А я? — спросил Пако.

— С каких это пор ты мечтаешь ночевать дома?

3) — Свадьбу в мае сыграешь — скоро ноги протянешь, — мстительно предупреждала Квидо бабушка Либа.

Поэтому свадьбу назначили на апрель; единственным свободным днем в ритуальном зале здешнего монастыря оказалась суббота тридцатого.

— Тридцатого не могу, — заартачился отец Квидо. — С футболистами возлагаю венок к памятнику.

— Венки возлагают вечером, — возразила ему жена, — а бракосочетание в одиннадцать утра.

— Придется раньше времени уйти из-за праздничного стола, — посетовал отец Квидо.

— Не строй из себя чревоугодника, — сказала жена. — Все равно весь обед обратно выдашь. Кстати, тебе придется сесть за руль.

— Ты в своем уме? — вскинулся отец. — По-твоему, я могу водить машину?

— Насколько мне известно, никто этого тебе не запрещал.

— Ты хочешь, чтобы я на машине продирался сквозь толпу зевак? А если я кого-нибудь задавлю? Ты об этом подумала?

— Толпа зевак? — насмешливо переспросила мать Квидо. — Ты воображаешь, что женится Роберт Редфорд! Не бойся, если на дороге кто и появится, я предупрежу тебя вовремя.

— У меня куриная слепота! — кричал отец.

— Если ты доехал через Альпы до Югославии, то по равнине как-нибудь проедешь километр, — уверяла его жена. — А поскольку ты за рулем, придется уж мне отгонять от машины косуль.

— Значит, тебе нужна кровавая свадьба? — кричал отец. — Ну хорошо! Хорошо!

Предсвадебные хлопоты, которые необходимо было ускорить в связи с переносом свадьбы на апрель, практически легли на плечи матери Квидо. Бабушка Либа отбыла с приятельницами по дешевой — несезонной — путевке в венгерский Солнок, Пако с наступлением весны все больше времени проводил в лесу, а отец Квидо, если не дежурил в проходной и не столярничал в мастерской, упорно изучал им самим начертанный план всех трех перекрестков, которые ждали его на пути к монастырю. Квидо работал над текстом повести.

— Я свою задачу выполнил, — говорил он с гордым превосходством, глядя на Ярушкину слегка вздувшуюся юбочку.

Первым делом надо было составить список гостей, чтобы успеть вовремя разослать приглашения. Семья Ярушки была немногочисленной, а кроме того, в столбце имен, предварительно составленном матерью Квидо, его отец с яростью вычеркнул всех трех ее пражских подруг, которых объявил политическими каскадерами в юбке, так что свадьба обещала быть не слишком людной.

Правда, все расчеты могла опрокинуть бабушка Либа, которая дважды на черно-белой открытке в стихах упоминала о симпатичном пожилом экскурсоводе, его жене и детях как о «самой изумительной семье, какую когда-либо в жизни встречала».

— Ничего, справимся, — с улыбкой уверяла мать Квидо Ярушку, свою единственную помощницу. Деловой характер приготовлений быстро сблизил их, так что Квидо, увидев однажды, как они смеялись до слез над своими тщетными попытками в четыре руки завязать белый бантик на мирте, впервые испытал чудесное, успокаивающее чувство самой полной — какая только возможна — безопасности.

— Трудно с абсолютной точностью описать это состояние, — рассказывал Квидо впоследствии, — но хотя бы представьте себе, что значит, если во время проливного дождя в дополнение к добротному непромокаемому плащу у вас оказывается еще и зонтик.

XIII

1) Уже за несколько дней до свадьбы отец Квидо решил эту тысячу метров, отделявшую его гараж от зала бракосочетаний, проехать, как говорится, с полной гарантией. Свое намерение он осуществил затем на все сто, хотя избранная им скорость больше подобала бы похоронному, чем свадебному обряду. Игнорируя недоуменные сигналы идущих сзади машин, равно как и постоянно увеличивающуюся дистанцию между его машиной и впереди идущими, он крепко сжимал руль и устремлял на дорогу хладнокровно-сосредоточенный взгляд.

Когда гости вышли из машин и, выстроившись по протоколу в ряд, направились к усыпанному гравием монастырскому двору, их ждал первый сюрприз — образцово ровная шеренга облаченных в форму восьмерых членов заводской охраны, средний возраст которых исчислялся шестьюдесятью годами.

— Почетный караул, смирно! — скомандовал старческим голосом их командир. Квидо предполагал нечто подобное, ибо в последнее время не раз случалось, что при его появлении в проходной вахтеры с плутоватыми улыбочками умолкали, но сейчас, увидев все эти отекшие, морщинистые, дрожащие, ревматические руки, героически пытающиеся удержать у козырька служебной фуражки вытянутые как положено пальцы, он с трудом подавил в себе чувство неожиданного умиления.

— Вольно! — глухо крикнул старик.

Второй сюрприз, если не сенсацию, преподнесла товарищ Шперкова, приведя в зал бракосочетаний для своих некогда лучших декламаторов нынешних двух подопечных, причем тоже мальчика и девочку, в пионерской форме.

— Обалдеть! — сказал дедушка Йозеф. — Пионеры!

— Прекрати! — сердито прошептала бабушка Вера.

У матери Квидо выражение лица было нейтральным.

К ужасу отца Квидо, под государственным гербом возле бархатного занавеса вдруг возник товарищ Шперк Он улыбался.

— Это он! — шепнула мать Квидо доктору Лиру. — И как смеется!

— Вот этот? — удивился психиатр.

— Прекратите! — злобно прошептал отец Квидо.

Настало время декламации: маленький пионер схватил свою партнершу за руку и начал. Товарищ Шперкова подмигнула Ярушке.

Страна моя чудес полна

и прелести природы.

Мне счастие сулит она,

моя страна свободы! —

читал мальчик. Дойдя до слов «мне счастие сулит она», он быстро повернулся к девочке. Товарищ Шперкова кивнула. Квидо взглянул на Ярушку: под вуалью у нее шевелились губы.

Бурлит, спеша, поток речной

и рушит берег часто.

А наше счастье и покой

лишь во всеобщем счастье! —

в унисон закончили молодые артисты.

— Ёжки-мошки! — довольно громко прошептал Пако.

— Мы благодарим пионеров за прекрасное выступление, — сказал товарищ Шперк и любезно кивнул служащему, сочетающему молодых брачными узами.

2) Свадебный банкет из соображений экономии состоялся дома — за тремя вплотную сдвинутыми столами на веранде. Конечно, банкет был отнюдь не пышным.

— Ты всего лишь вахтер, и чуда ждать неоткуда! — напрямик заявила мать сыну.

Поданы были отбивные и картофельный салат. Пили пиво.

— Ему не наливайте, — просила бабушка Вера, прикрывая дедушкину кружку рукой.

— Вы ее слышите? — как обычно взывал дедушка к сочувствию окружающих. Он резко встал и пошел прогуляться по саду.

— Прошу к столу! — воскликнул отец Квидо, сияя нервозной улыбочкой.

Пако принес магнитофон.

— Теперь и кассету можно послушать, раз мы уже закруглились с этим коммунистическим ритуалом, — напирал Пако на брата. — Целую неделю обещаешь.

— Пока повремените с этим, — попросил отец Квидо.

— Пощади, братишка! Мало тебе, что я женюсь? Ко всему я еще эту попсу должен слушать?

— Какая тебе попса? — возразил Пако и в доказательство своих слов включил магнитофон — затененный свод веранды тотчас наполнился голосом Карела Крила.

— Ради бога, выключите! — взмолилась мать Квидо. — Дайте пообедать спокойно!

— Потом, Пако, потом, — убеждал Квидо брата.

— Знаем это потом…

— Колбаса в картофельном салате! — ужаснулась вдруг бабушка Либа. — И морковь покупная!

— Да, покупная, — сказала мать Квидо строптиво.

— Покупная морковь! — кричала бабушка. — А вы знаете, сколько микрограммов нитратов в литре мочи допустимо нормой?

Никто ей не ответил.

— Можно вам еще налить пива? — спросил Квидо несколько ошеломленную тещу.

— Спасибо.

— Знаете сколько?

— Сколько? — не выдержал доктор Лир.

— Восемьдесят. А знаете, сколько у нас в среднем?

— Сколько?

— Семьсот тридцать! — крикнула бабушка торжественно. — А она не раздумывая покупает морковь.

— В прошлом году у меня было пять грядок моркови, — невозмутимо сказала мать Квидо доктору Лиру. — В один месяц она перевела ее на морковные оладьи!

Психиатр бросил на отца Квидо сочувственный, исполненный мужской солидарности взгляд.

— Извините, я ненадолго, — сказал отец Квидо и встал.

— Ты куда? — спросила мать Квидо. — Возложение венков в восемь.

— Все в норме, — сказал отец Квидо несколько загадочно.

Минутой позже из глубин дома донесся плачущий звук пилы.

— Пан доктор, — сказала мать Квидо, — не могли бы вы налить мне вон из той бутылки?

3) Отец Квидо вернулся к свадебному столу около половины девятого. Он был в красном тренировочном костюме и заметно задыхался. В руке он держал горящий факел.

Инженер Звара, сопровождавший его, был в цивильном; он нес траурный венок с красной лентой, на которой золотыми буквами было написано «Физкультурное общество».

— Не успел погасить, — сказал отец Квидо отдуваясь и, поглядев на венок, как бы в объяснение добавил: — Эти идиоты заказали два.

— Какая разница! — засмеялась мать Квидо. — Надеюсь, ты теперь найдешь ему применение?

— Он стоит и поет там «Интернационал», вместо того чтобы петь у сына на свадьбе, — смеялся инженер Звара. — Я решил лучше привести его к вам.

— Пан инженер, — с трудом выговорил Пако, — ответьте мне на один вопрос…

— Никаких вопросов! — вскинулся Квидо. — Черт возьми, кто разрешил ему пить?

Отец Квидо бросил факел в бочку с дождевой водой. Он зашипел.

— Пан инженер, вы член коммунистической партии? — громко спросил Пако.

— Толковый вопрос, — сказал доктор Лир. — Талантливый мальчик.

— Как бы вы отнеслись, пан доктор, к прогулке на подводной лодке? — весело спросила мать Квидо, удивительно мягко — как всегда в подпитии — выговаривая слова. — Я имею в виду — со мной?

— Это, мальчик, вопрос более сложный, чем ты думаешь, — сказал Звара с неприятной улыбочкой.

— Видите ли, муж утопил наше каноэ.

— Тогда проваливайте! Мы вам здесь никакой не авангард! — хриплым голосом заорал Пако.

Из-за поворота дороги донеслись звуки духового оркестра.

— Идут, идут! — взволнованно вскричал отец Квидо. — Ступайте в дом!

— Плюньте на это, — сказал Квидо Зваре. — Наклюкался парень…

— Обожаю шествия! — воскликнула мать Квидо. — А вы, доктор?

— На что он должен плюнуть? — кипятился Пако. — На правду? На честь? На совесть?

— Пожалуй, не очень, — ответил доктор. — Но фонарики люблю.

— Ты наш маленький борец, — сказал Квидо. — Пойди ляг.

— Они уже здесь! — встревоженно кричал отец Квидо. — Идите же в дом!

— Веди их сюда, — распорядилась мать Квидо. — Мне захотелось танцевать с твоим доктором. Как, Ярушка, потанцуем?

— С удовольствием, — восторженно ответила Ярушка.

В сумерках над дорогой заблестели инструменты музыкантов. За ними светились первые желтые огоньки.

— Я приведу их, — сказал Звара, стремясь отделаться от вопросов Пако.

Уже спустя несколько минут весь оркестр в сопровождении группы людей с фонариками полукругом обступил террасу. Ярушка обнесла музыкантов подносом, уставленным рюмками.

— Здоровье жениха и невесты! — согласно ритуалу произнес капельмейстер.

— Соло для новобрачных! — выкрикнул кто-то.

Музыканты поставили пустые рюмки на поднос и с удовольствием сменили свой революционный репертуар — в теплом вечернем воздухе потекли звуки вальса. Каблуки Квидо увязали в мягком газоне. Ярушка вся светилась: когда она спиной коснулась склоненной яблоневой ветки, на плечи ее свадебного платья посыпался дождик розовато-белых лепестков.

— Идите вы в задницу со своим оркестром! — кричал Пако, но, к счастью, никто его не расслышал. Следующая мелодия уже предназначалась для всех. На газоне появилось с десяток пар. Квидо с Ярушкой пошли снова наполнить рюмки. В кухне вертелись какие-то незнакомые дети.

— Привет, дети, — сказал Квидо.

— Здравствуйте, — сказали дети. — Мы хотим пить.

— Не празднование Первомая, а черт знает что! — шептал отец Квидо Зваре. — Беды не оберешься.

— Не заводись, приятель, — осадил его Звара.

Отец Квидо ушел в подвал. Ярушка снова обошла музыкантов с подносом, чокнулась с капельмейстером.

— Привет, вахтер, — окликнул Квидо какой-то молодой человек. — Я Мила.

— Привет, Мила, — сказал Квидо.

В саду началось какое-то пьяное братание.

— Я хотел бы жить в деревне, — сказал доктор Лир матери Квидо.

— Ну и глупец, — сказала мать Квидо. — Станцуем танго?

— Выпить нечего, — сказал Мила, опрокинув пустую бутылку.

— Пошли со мной, — сказал Квидо. — Что-нибудь раздобудем.

На лестнице, что вела в подвал, они наткнулись на пожилого мужчину.

— Good evening, Sir,[47] — сказал Квидо с улыбкой.

— Good evening, — засмеялся мужчина.

— Кто это был? — поинтересовался Мила.

— Бабушкин приятель, — сказал Квидо. — Венгр.

Они наткнулись на бабушку Либу, она несла картонную коробку.

— Алло! — сказал Квидо.

— Венгерка? — спросил Мила.

— Бабушка, — сказал Квидо. — Колбасу тащит.

— Все путем, — сказал Мила.

— Колбасы хочешь? — спросил Квидо.

Они заглянули в мастерскую, и Мила испуганно отпрянул.

— Что это? — заорал он.

— Отец. Гроб примеряет.

— Все путем, — сказал Мила. — У вас классная семейка.

— А вообще-то ты кто? — спросил Квидо.

— Я? — сказал Мила. — Рабочий.

— Все путем, — сказал Квидо. — Ты даже не знаешь, как долго я тебя искал.

XIV

Через неделю после свадьбы Квидо снова встретился в Праге с редактором. В этот день он окончательно понял, что надежда на издание «Тринадцатого этажа» практически равна нулю, причем вне зависимости от того, удастся ему или нет ввести в текст образ рабочего Милы.

Поэтому, отложив в долгий ящик рукопись, он стал исподволь подыскивать какую-нибудь иную, менее спорную тему, что, кстати, советовали ему и в издательстве.

Многие из последующих ночей в полутемной канцелярии матери он раздумывал о персонажах своего будущего творения, но всякий раз, когда он переводил взгляд со своих заметок на семейные фотографии под стеклом стола, он вновь и вновь убеждался, что ни один из вымышленных до сих пор образов не достигает и десятой доли той увлекательности, сочности и выразительности, какой отличались личности на фотографиях: отец, мать, Пако, бабушка Либа и дед Иржи. Когда в своих нелегких раздумьях над фабулой он отрешался от всех этих незнакомых людей с чуждо звучащими именами, вроде Яна Гарта или Флориана Фарского, и совершенно естественным образом переключался на бабушку Веру или дедушку Йозефа, он чувствовал, как безгранично расширяются горизонты его фантазии. Квидо, как и множество иных сочинителей, убеждался, что едва ли найдет другую, более интересную историю, чем свою собственную.

— Роман — это я! — восклицал он.

Обманчивая бесконфликтность рождающегося камерного повествования была, как вскоре понял Квидо, лишь еще одной большой иллюзией: сквозь стены этого семейного дома, о котором он писал, уже с первых же страниц пробивалась общественная реальность, причем, как казалось ему, совершенно независимо от его воли. Это, разумеется, не нравилось редактору.

— Ну как дела? — спросила как-то утром Ярушка при виде все еще горевшей лампочки на столе Квидо.

— Сама знаешь, — сказал Квидо и согласно рекомендациям в пособиях принялся смазывать ей кремом натянутую кожу на выпуклом животе. — Дьявольская работа — лепить все из полуправд, как того требует от меня редактор. Представь себе: хоть я и могу родиться в театре, но решительно не во время спектакля «В ожидании Годо», поскольку это экзистенциальная драма. Этот идиот, вероятно, хотел бы, чтобы я родился во время «Проданной невесты».

Ярушка засмеялась и стянула через голову ночную рубашку: Квидо, с наслаждением вдохнув ее запах, завороженно коснулся крахмальных пятен засохшего молока.

Он посмотрел на Ярушку: ее увеличенные темные соски не нравились ему, но в тех же пособиях говорилось, что впоследствии они уменьшатся.

— Тебе надо одеться, — сказал он. — В любую минуту может прийти Мила.

— Опять? — Лицо у Ярушки вытянулось.

Квидо развел руками, но видно было, что думает он о чем-то другом. Он вернулся к письменному столу и взглянул на исписанные страницы.

— Мне нужно, чтобы эти три дурацких попугайчика улетели вне всякой связи с русскими самолетами, — сказал он и взял одну из страниц. — «Возможно, их вспугнул случайный выхлоп машины, возможно, тень крыльев залетевшего сюда с пражских окраин хищника», — читал он с сомнением в голосе. — Что скажешь на это?

— Мне нравится, но меня не спрашивай, — сказала Ярушка.

— Этого хищника редактор все равно не оставит, — вслух рассуждал Квидо. — Тем более двадцать первого августа…[48]

Ярушка коснулась пустой детской кроватки, которую они с Квидо недавно снова покрыли лаком: белая краска вроде бы неплохо держалась.

— Дедушки Иржи, похоже, у меня вообще не должно быть, — продолжал Квидо. — Когда я спросил редактора, с кем же, по его мнению, бабушка могла зачать мою маму, он сказал, что активисту «Пражской весны» он предпочитает даже самооплодотворение. Отлично, говорю я ему, а что прикажете делать со вторым дедушкой? Сколько, по вашему мнению, он должен за смену нарубать угля? Нарубать угля он может сколько угодно, отвечает редактор, главное, чтобы он держал язык за зубами.

— Ужасно! — воскликнула Ярушка искренно.

— Но ничего, я ему выдам! — повысил голос Квидо, и его невыспавшиеся глаза загорелись какой-то странной строптивостью. — Я ему накатаю! Дедушку Иржи похороню в самое время, скажем в шестьдесят пятом, ну, автокатастрофа или что-то вроде того, второй дедушка будет безъязыким ударником, мать — несостоявшейся актрисой, отец… отец будет прибабахнутым ревнивым резчиком по дереву. А бабушка Либа? Полоумной собирательницей трав. Чего там возиться с зараженными продуктами! — кричал Квидо.

— Я опухаю от помидоров, — сказала Ярушка.

— От них тоже? — сказал Квидо. — Мила обещал принести со своего огорода.

Он положил страницу на стол.

Печально покачал головой.

У Ярушки брызнули из глаз слезы.

— Ты что дуришь?

— У меня все время глаза на мокром месте, — захлебываясь счастливыми слезами, проговорила Ярушка.

2) Издательский редактор был, как выяснилось, не единственным цензором Квидо.

Однажды Квидо услышал, как почтальонша охаживает Негу.

— Правильно делаете, — крикнул он ей. — Так ей и надо, прыгает жене прямо на живот!

— Вам заказное, — едва переводя дух, сказала почтальонша.

Нега, поджав хвост и поскуливая, отползла от нее как можно дальше.

Квидо, вскрыв письмо, с удивлением обнаружил, что пишет ему родная мать.

«Дорогой Квидо, — читал он, — надеюсь, что эту суку почтальонша отделала по первое число. Она снова начинает кидаться на меня, так что четыре кроны на заказное я всегда охотно жертвую.

Но как ты, должно быть, и предполагаешь, мотивы моего письма коренятся совершенно в другом. Итак, почему я пишу тебе? Что ж, признаюсь: я пренебрегла твоей просьбой и вчера ночью, когда ты был на дежурстве, прочла незаконченные главы твоего романа».

— Я убью ее! — вскричал Квидо.

«Прочла их на одном дыхании, а когда на рассвете — на дворе уже пели птицы — кончила, была не только ошеломлена, но растрогана и разгневана одновременно. Я решила тотчас написать тебе. Знаю, что тебе и без меня нелегко, как знаю и то (ты всегда это цитируешь), что автобиографическая основа — наименее удачный угол зрения, под каким можно читать книгу. Но, Квидо, знают ли об этом другие? Все те, кто знает нас и кто будет читать эту книгу? И соответственно этому судить о нас и оценивать нас? Думал ли ты об этих людях, когда описывал воду, разбрызганную по всей квартире, клубы пыли, гниющую мусорную корзину или доску на унитазе в желтых пятнах мочи? Думал ли ты об этих людях, когда писал (признаю — не без остроумия), что бабушка за границей ворует сувениры? Я допускаю, что свои жизненные переживания и свой жизненный опыт писатель не может закамуфлировать иначе, чем в форме романа, но, с другой стороны, я решительно не хотела бы дожить до того дня, когда мои друзья начнут гнушаться нашим туалетом! Кстати, прости мне столь низменный вопрос: почему в таком случае не вычистил его ты? Твой ответ я знаю заранее: потому что ты о нем писал».

— О небо! — прошептал Квидо.

«Мы с твоим отцом, Квидо, всегда стремились создать для вас то, что называется „дом“. Время пожелало (а возможно, судьба), что с нашей же помощью вместо дома в буквальном смысле слова с годами возникла какая-то дикая комбинация столярной мастерской, психбольницы и приюта для престарелых. Как говорит моя обожаемая Корнелия: „Нет, мы не первые в людском роду, кто жаждал блага и попал в беду“.

Я знаю, что ты хочешь сказать. Ни одна женщина не станет прекрасной матерью только в силу того, что вечно носится с пылесосом и моет стульчак. Мне ясно: эти вещи ты считаешь второстепенными. И все-таки: знают ли об этом другие? Ты так нигде и не написал об этом, как говорится, черным по белому.

Квидо, я кажусь себе ученицей, что просит учителя поставить ей лучшую оценку, но при этом я твоя мать. Мой отец свою мать называл на „вы“. Нет, разумеется, я не призываю тебя к этому, но не мог бы ты по крайней мере отказаться от этой обсиканной доски? „Насколько неблагодарность своего ребенка мучительнее, чем укус змеи“, — повторяю я вслед за О’Нилом…[49] Я не считаю тебя неблагодарным — в ряде мест ты пишешь обо мне замечательно, — скорее ты не совсем справедлив. Разве ты не понимаешь, что я, как женщина, объективно не могу обсикать доску?

Если бы ты видел, как я, вынужденная писать тебе о таких вещах, краснею от стыда! Причем я сейчас абсолютно одна. Неужели же ты позволишь тысячам совершенно чужих людей заглянуть в мою личную жизнь?

Прошу тебя, подумай об этом.

Целую тебя, твоя мама».

— Нет, я точно свихнусь! — воскликнул Квидо. — В самом деле, здесь невозможно писать!

3) Встречи с редактором Квидо приурочивал к тем дням, когда Ярушка наведывалась к Зите; в Прагу они отправлялись вместе.

— Известно ли вам, что именно О’Нил поставил условием, что его автобиографическая драма может выйти в свет не ранее чем четверть века спустя после его смерти? — смеялся редактор, выслушав рассказ Квидо о письме матери. — Причем, когда он выдвигал это условие, никого из членов его семьи уже давно не было в живых. Ваша проблема в том, что вы хотите издать это еще при жизни абсолютно всех членов семьи.

— У бабушки, по некоторым данным, рак, а отец уже давно мастерит себе гроб, — сухо сказал Квидо. — Это обнадеживает.

— Ирония будет вашим главным козырем, — смеялся редактор. — Я вам все время об этом толкую.

— Возможно, — сказал Квидо. — Но тем не менее моя проблема в том, что я вообще хочу это издать. В наше время и ко всему еще у вас.

— И все же, — сказал редактор, — что еще могут делать думающие люди и гуманисты, кроме как бороться за подходящие слова?

— Не бороться вовсе, — сказал Квидо.

— Ну как? — спросил Квидо Ярушку, когда они снова встретились в городе.

— В порядке, — объявила Ярушка с улыбкой. — Зита кланяется тебе… А у тебя как?

— У меня? — Квидо задумался: как, собственно, у него дела? — У меня, скорее всего, рисковая беременность.

— Я ошибался, — рассказывал он впоследствии. — Под бдительным оком у этого редактора я был вне всякого риска.

4) В среду двадцатого октября у Квидо было ночное дежурство. Днем среди туч выглянуло солнце. Он пересилил себя и, подчинившись желанию матери, пошел сгребать с газона опавшие перед верандой буковые листья. Вскоре рядом возникла величественная ныне фигура Ярушки — он улыбнулся, но позволил ей всего лишь подбросить в костер несколько листочков, что разметал ветер.

— Как ты?

— Отлично.

— А как Аничка?

— Как Аничка, не знаю, — поддразнивая его, сказала Ярушка. — Но Якубу тоже замечательно.

Квидо высыпал в огонь последнюю корзину, свободной рукой обнял жену за талию, и так они вошли в дом. Он умылся, переоделся, Ярушка отсыпала ему в склянку кофе, завернула несколько кусков испеченного вчера пирога и все уложила в портфель; в другое отделение Квидо сунул начатую книгу и свои заметки к образу Ярушки.

— Помашу тебе, — машинально сказал он на прощание.

Ярушка подставила лицо для поцелуя.

Но, взобравшись примерно пятью часами позже на опорную конструкцию неоновой рекламы, Квидо обнаружил, что почти весь дом, кроме детской, погружен во тьму. Он подождал с минуту, не зажжется ли свет в кухне, но, так и не дождавшись, обеспокоенно спрыгнул снова на асфальтовую кровлю. Окна в кухне оставались темными. В тревоге он спустился по лестнице в коридор и торопливо завершил обход. Решил отпроситься у начальника и забежать домой. Но, войдя в помещение позади проходной, увидел на столе полные рюмки. А рядом стояли все три вахтера, обнажая в улыбке пожелтевшие зубные протезы.

— Сейчас звонили из Кутна-Горы, — сказал начальник. — Девочка у тебя, бракодел!

XV

День посещений в кутна-горской больнице. Новоиспеченные отцы и прочие родственники стоят на вытоптанном газоне перед родильным отделением. Роженицы высовываются из окон четвертого этажа.

Ярушка (с искренней радостью). Привет! Вы уже здесь, как здорово!

1-й отец. А почему ты не можешь сидеть?

1-я мама. Наверное, меня плохо зашили…

Квидо (скороговоркой). Мы приехали на машине.

1-я мама. Или, скорее, криво надрезали…

Ярушка (изумленно). Правда? Ты вел?

Квидо (с явной неохотой). Да.

Ярушка (испуганно). Что случилось?

Пако. Ничего. Задавил собаку.

Ярушка (успокоившись). Это может случиться с каждым водителем, Квидо. Правда!

Пако. Только она была в будке…

Смех — все присутствующие с любопытством смотрят на Квидо.

Квидо (раздраженно к Пако). А кто орал «Влево! Влево!»? Вы хотели влево, я и повернул.

Пако (объясняет Ярушке). Сперва я решил, что он наехал просто на будку, но когда отбросил сломанные доски, увидел там собаку. Лежала мертвая…

Мать Квидо. Мы что, приехали говорить о собаках? (Смотрит на Аничку на руках у Ярушки.) Разве вы не видите, как Аничка таращит на нас свои прекрасные карие глазки?

Ярушка (виновато, глядя на Аничку). Только что уснула…

2-я мама. Совершенно разгрыз мне соски.

2-й отец. Кто?

2-я мама. Ну конечно Лукашек, дурачок ты мой…

Мать Квидо. Все уже приготовлено. Бабушка сшила нам гигиенические маски.

Ярушка (растроганно). Но это…

Мать Квидо. Нега, конечно, будет носить намордник… (Смотрит на мужа, он все время испуганно улыбается.) Ну покажи ей, бога ради, твои игрушки.

Отец Квидо (вынимает из сушки несколько деревянных игрушек). Это я… для малышки… (Голос отказывает ему.)

Ярушка (плачет). Спасибо. Ужасно милые. Спасибо.

Квидо (тревожно). Что ты разнюнилась? Всю ее обмочишь.

(Аничка просыпается и плачет.)

Пако. Это я называю protestsong![50]

Мать Квидо. У нее нет газиков? От этого лучше всего фенхель.

Пако. Да здравствует народная медицина, мракобесие и невежество!

Мать Квидо. Не трепи языком. Иди лучше вымой лобовое стекло. (Обращается к Ярушке.) А как отеки?

Ярушка (сморкается). Это была аллергия на риваноль.

Пако. Обратно через ту деревню нельзя. Нас там ждут с вилами…

Мать Квидо. Надо вымыть лобовое стекло!

Пако. Сомневаюсь, что это поможет. Когда он врезался в будку, лобовое стекло было совсем…

Мать Квидо. А ну мигом! (Поворачивается к мужу.) А ты нам ничего больше не скажешь? Никто же не заставляет тебя критиковать наше социалистическое здравоохранение, можешь сказать нечто совершенно безвредное…

Квидо (обрывая ее). Мама!

Мать Квидо (не обращая внимания на его замечание).…ну хотя бы как ты этого вороного конька хотел покрыть тем же лаком, каким…

Квидо. Мама!

Мать Квидо.…каким ты недавно покрыл собственный гроб.

Среди присутствующих воцаряется всеобщий ужас.

Квидо (чуть погодя). Ну, мы потихоньку трогаемся….

Ярушка (глотая слезы). Помашешь нам?

Квидо. Конечно помашу.

XVI

К сожалению, гипотеза матери Квидо, что появление в семье маленького существа окажет радикальное действие на течение мужниного невроза, не подтвердилась. Хотя он и смастерил для Анички еще несколько деревянных зверушек, миниатюрных колясок и самых разных двигающихся кукол и ежедневно играл с ней, существенных изменений в его болезни не произошло.

К счастью, вскоре появилось нечто, что в последующие годы отвлекло отца Квидо от мыслей о смерти и толкнуло его если не в самую круговерть событий, то по крайней мере на их обочину, — речь идет о советской перестройке. Теперь свой досуг отец Квидо отдавал куда больше прослушиванию информационной программы «Время» и горбачевским выступлениям, чем изготовлению своего гроба, который, кстати, был так теперь разукрашен многочисленными засечками, что немало потерял от своей первоначальной пугающей строгости и скорее походил на кровлю пряничного домика, чем на смертное ложе. Поскольку в часы упомянутых трансляций он нередко бывал на работе, мать Квидо, для этой цели специально обученная, должна была записывать их на маленький дешевенький видеомагнитофон гонконгского производства, который отцу Квидо привез откуда-то с Запада инженер Звара.

Таким образом, завывание деревообрабатывающего станка сменил странный, жалобный голос переводчицы телевизионных выступлений Горбачева. Этот голос, казалось, притягивал, если вовсе не завораживал, отца Квидо, неотрывно устремлявшего взгляд на это широкое, столь непривычно живое у восточного политика лицо и, казалось, заколдованного таинственной метой на его черепе. Матери Квидо случалось подавлять в себе некоторое волнение, когда она видела, как муж торопливо включает настольную лампу и нашаривает карандаш, чтобы записать в блокнот ту или иную мысль генерального секретаря, или когда замечала, как на вечно каменном лице мужа время от времени появляется слабый, но заметный отблеск частых улыбок Михаила Сергеевича.

— Ты видишь? — радостно шептала она Квидо.

— Это наша славянская вера в Россию! — насмешливо отвечал Квидо. — Мы можем сто раз предать себя самосожжению, но все равно ничему не научимся!

— Думай что хочешь, — спокойно говорила мать Квидо, — но я все-таки предпочитаю, чтобы он слепо верил в Россию, чем мастерил реквизиты для собственных похорон.

— Бог ты мой! — смеялся Квидо. — Еще недавно он отскакивал перед русскими танками на тротуар, а теперь с Россией связывает все надежды нашего народа на перемены… — Он усмехнулся. — Эх, не будет в Чехии хорошо, пока Борис Ельцин не нальет в волжский радиатор влтавской водички!

— Послушай, Квидо, — сказала его мать, — что до меня, так пусть он связывает надежду нашего народа с чем угодно, хоть с Экваториальной Гвинеей. И настоятельно прошу тебя — не разрушай эту его правду. Его мозг и так полон вывороченных с корнем правд.

— Это уже не мозг, а бурелом, — сказал Пако.

Уйму времени тратил теперь отец Квидо на поиски и чтение кое-какой советской периодики, издаваемой и у нас и открывавшей читателям правду в небывало высокой концентрации. Отца Квидо поражало даже не столько то, что эта правда могла быть высказана там или сям, сколько то, что она высказана именно в той стране, которую ему вечно ставили в пример. Многолетнее идеологическое рабство парадоксальным образом обращалось сейчас в нечто позитивное. Раз они, так и мы, по-детски рассуждал отец Квидо. Если, к примеру, он читал, что настало время перестать помыкать интеллигенцией и относиться к ней с подозрением, то он делал вывод, что такое же время должно настать и у нас. Он был убежден, что эта приведенная в прессе и старательно им переписанная фраза дает ему прямое юридическое право не быть ни подозреваемым, ни помыкаемым.

— Было печально наблюдать, — рассказывал впоследствии Квидо, — как мой отец, человек взрослый, строит все свои надежды на нескольких вырезках из журнала «Тыденик актуалит».

В те дни липовые многогранники и сосновые доски в подвальной мастерской стали покрываться пылью. Равнодушие, с каким отец Квидо отдал свои лучшие шведские резцы инженеру Зваре, было весьма красноречиво.

— Ты серьезно отдаешь их мне? — не верил своим глазам Звара.

— Конечно, — объяснял ему отец Квидо. — Льды коммунизма все-таки тают…

Однако мастерская осиротела ненадолго — даже отец Квидо исподволь стал подмечать, каково истинное положение дел.

— Он обнаружил, — весело рассказывал Квидо, — что Шперк и другие также делают подобные вырезки и мало того — еще и гоняются за весьма дефицитным журналом «Спутник»…

2) Однако о Советском Союзе в семье говорили еще какое-то время — причем в связи с бабушкой Либой.

Однажды в воскресенье Квидо, все еще раздосадованный последними требованиями редактора, явился к обеду и сразу же учуял неповторимый запах картофельных клецек.

— У-у, клецки! — сказал он зловеще. — Опять клецки! Неизменные клецки!

Ярушка умиротворяюще погладила его по плечу.

— Не сердись! Приглашаю тебя завтра на ужин.

Квидо со вздохом поцеловал ее в щеку.

Но когда чуть позже он увидел недоеденные клецки в тарелке маленькой Анички, его злость мгновенно достигла первоначальной интенсивности. Он со стуком положил на стол нож и вилку.

— Я вовсе не собираюсь отказывать этим желтоватым клецкам, как и вчерашним «шкубанкам» или позавчерашним блинчикам, в присущей им, возможно, полезности, — мрачно проговорил он в нависшую тишину, — но я предлагаю коллективно обсудить вопрос, не следует ли нам — по меньшей мере, ввиду естественных потребностей развития ребенка — хотя бы изредка покупать, да простится мне это слово, какое-нибудь… мясо…

— Перестань! — сказала мать.

Все остальные, за исключением Анички, бросавшей на бабушку Либу укоризненные взгляды, с преувеличенным интересом изучали содержимое своих тарелок.

— Разумеется, я говорю о недорогом мясе, — ледяным тоном продолжал Квидо, проглотив еще одну клецку, — ибо семейный бюджет не может подчиняться заветным желаниям и денежному диктату мясников-шкурников, что не стыдятся за килограмм вырезки драть целых двадцать пять крон, а это, по любым подсчетам, половина стоимости гербовой марки, необходимой для таможенной и валютной декларации. Спасибо! — Квидо окончательно отодвинул тарелку. — Было очень вкусно и дешево.

— Она собирается с подругами в Ленинград, — объяснила Квидо после обеда мать. — Прошу тебя, постарайся это понять.

Квидо внял просьбе матери и все эти скудные блюда военных лет, традиционно предшествовавшие тому или иному бабушкиному вояжу, съедал уже без комментариев. Похоже было, он даже простил это бабушке, ибо иногда позволял ей рассказывать о северной Венеции, изображая из себя несколько меланхоличного, но все же вполне сосредоточенного слушателя.

Порой его и Пако выручал юмор, с помощью которого, казалось, можно было доесть даже приводящую в ужас хлебную похлебку. Пако, к примеру, задавался вопросом, что на сей раз привезет им бабушка, и предсказывал, что это будет большая, уже чуть облупленная матрешка с позолоченной, тщательно вымытой баночкой из-под икры внутри, откуда затем выскочит значок с силуэтом «Авроры». Квидо же любил с ним спорить на тему о том, на сколько лет должна помолодеть бабушка при столь длительной поездке на восток, то бишь в направлении, противоположном движению времени.

— Я вообще не удивился бы, — изрек однажды Пако, уткнувшись взглядом в поставленную перед ним кашу, если бы тому влюбленному парнише, что будет прошвыриваться с бабушкой по Невскому проспекту, пришили растление малолетних.

Вопреки всем этим сумасбродным фантазиям, несколько позже из Ленинграда пришла открытка неожиданно прозаического содержания.

«Приветствую вас всех из Ленинграда, постоянно думающая о вас бабушка», — было написано на открытке.

— Ни одного стишка? — удивился Пако. — Может, у нее творческий кризис?

— Не знаю, — задумчиво сказала мать Квидо.

3) Как позднее стало известно, первые сильные боли, с которыми бабушка уже не могла справиться сама, начались у нее в вестибюле гостиницы «Дружба», где она вместе с остальными туристами ждала автобуса из аэропорта. Местный врач прибыл к ней в течение одной минуты — оборотной стороной этого отрадного факта явились шесть посеребренных чайных ложечек с надписью «Дружба», на которые поочередно со все возрастающим удивлением наталкивался упомянутый доктор, продираясь сквозь бабушкино дорожное одеяние.

— Я толка хатела падгатовить чашку чая, — по-русски не уставала объяснять бабушка, пока новый приступ невыносимой боли не лишил ее возможности чувствовать что-либо, кроме самой боли.

— Ничего, бабуля, ничего, — успокаивал ее врач, озабоченно прощупывая странно затвердевший живот.

— Девочка, — несколькими днями позже сказала Зита матери Квидо, — вот и все, моя девочка.

Мать Квидо, прикусив губы, закрыла глаза.

— Мальчики, — сказала Зита Пако и Квидо, — а знаете, что привезла вам бабушка?

Она вытащила из сумки два тяжелых свертка.

— Фотоаппарат «Зенит» и великолепную кинокамеру.

У Пако дрогнул подбородок.

— Она вас ужасно любила, — сказала Зита очень, очень серьезно.

XVII

Бабушкина внезапная смерть оторвала Квидо от работы фактически лишь на несколько дней, но когда после похорон он вновь вернулся к рукописи, то почувствовал труднообъяснимую апатию и не переставал задаваться вопросом, как и зачем продолжать начатое.

Однажды субботним вечером, после того как он долгое время тупо пялился на чистый лист бумаги, ему вдруг пришла в голову идея заменить ветхую, рассыпающуюся циновку за кушеткой деревянной обшивкой. Минуту-другую он еще бессмысленно черкал по бумаге, а потом встал, отодвинул кушетку и спустился в мастерскую.

Поначалу он лишь осматривал материал: погладил черешневые доски с выразительными годовыми кольцами, подержал в руке дубовые чурбанчики, провел пальцем по острию долот. И, выбрав наконец примерно двадцать сосновых шпунтованных досок, принялся на верстаке сокращать их до необходимой длины.

Квидо пилил, и его запястья покрывала первая опилочная пороша.

Бешеную скорость, с которой работал, он объяснял себе тем, что хочет поразить Ярушку.

— Цыц, шкуру порву! — глухо выдавил он из себя излюбленное ругательство деда. — Цыц, шкуру порву!

Эпилог

В июне 1989 года Пако поступает на философский факультет Карлова университета в Праге. Вскоре после ноябрьской революции он во главе студенческой делегации приезжает на Сазавский стекольный завод, однако председатель заводского комитета КПЧ тов. Шперк приказывает охране не пропускать студентов на его территорию. После небольшой потасовки с собственным отцом Пако и остальные студенты все же проникают на завод, перемахнув через ограждение, и беседа с трудящимися состоится. (При этом подруга Пако, студентка первого курса юридического факультета, снисходительно объясняет матери Квидо суть гражданского права.)

Но дальнейшее развитие ЧСФР приносит Пако все больше разочарований. Он отказывается от своей должности в так называемом Студенческом парламенте, прерывает занятия и с ощущением, что кто-то украл у него революцию, отправляется на стажировку в Соединенные Штаты.

Вернувшись в Чехию, Пако начинает активно участвовать в анархистском движении. Его пацифистские убеждения крепнут день ото дня. В апреле того же года он получает повестку в армию. Вместе с другими анархистами, которых постигла та же участь, он — под крики Fuck off Army![51] — сжигает повестку перед казармой на площади Республики. Он требует предоставить ему возможность альтернативной службы и при этом отвечает на приглашение бельгийской торговой фирмы с представительством в Праге (необходимо: знание английского, умение работать с компьютером, водительские права, возраст до 28 лет). Он успешно проходит конкурс, и его принимают на исключительно выгодных условиях.

Однако в течение следующего месяца при выезде со стоянки фирмы он раз за разом разбивает вверенный ему «форд-сьерра», и его увольняют как не оправдавшего доверия.

Дедушка Йозеф в первый же год после революции с помощью журнала «Анонс», размещающего объявления, проводит несколько прибыльных финансовых операций (за семь стокронных купюр с портретом Клемента Готвальда он получает целую тысячу крон), но продолжает с еще большим остервенением комментировать текущую политическую жизнь. Ему не по нутру высокая депутатская зарплата, длинные волосы министра Лангоша, присутствие бывших коммунистов в правительстве и медленный темп люстраций.[52]

— Повесить, а не предавать гласности их имена! — кричит он теперь весьма часто.

— Прекрати, слышишь! — предостерегающе осаживает его бабушка Вера.

Ярушка в один из декабрьских вечеров 1989 года — за минуту до десяти — бросает взгляд на красный неоновый лозунг, сияющий посреди темного неба, и с изумлением замечает, что одна из букв закрыта силуэтом какой-то фигуры. Квидо, стоящий за ее спиной, раздавлен.

— Я мог бы простить тебе, если бы ты нашла другого, — сказал он ревниво, — но я никогда не прощу тебе, что ты позволила ему это!..

Но на следующее утро выясняется, что на крыше был не кто иной, как товарищ Шперк, защищающий неон своим собственным телом от нескольких членов «Гражданского форума»,[53] собравшихся его демонтировать.

6 декабря светящийся лозунг был окончательно снят. В тот же вечер товарищ Шперк приставляет дуло охотничьего ружья к своему правому виску и спускает курок. По счастливой случайности пуля минует цель, и потому единственное следствие попытки самоубийства — согласно медицинскому заключению — временно оглохшее правое ухо. После недолгого реабилитационного периода товарищ Шперк покупает на аукционе, проводимом в рамках так называемой «малой приватизации», за объявленных 3 240 000 чехословацких крон ресторан под названием «Охотничий домик».

Отец Квидо с января 1989 года работает в министерстве внешней торговли в должности заведующего торговым отделом. На работу ежедневно прикатывает на собственном автомобиле. В сентябре того же года его направляют в командировку в Бразилию для заключения контракта.

— Жить можно, не так ли? — часто улыбается он в эти дни.

Но в ходе всеобщих проверок в министерстве он оказывается среди люстрированных, и его увольняют. Он опять возвращается в АО «Сазавский кавалер», где выполняет функции референта по ценообразованию.

В последующие месяцы бабушка Вера спит ужасно тревожно. В ночь с 18 на 19 августа 1991 года бабушка и вовсе не смыкает глаз. Объяснения этому она никак не может найти. А поутру убеждается, что все три попугайчика вновь упорхнули. Несколькими минутами позже она по радио узнает, что в Советском Союзе совершен государственный переворот и что на улицах Москвы стоят танки.

— Реалиста чудеса никогда не повергнут в смущение, — комментирует Квидо происходящее.

У матери Квидо для чудес не остается времени: до конца октября ей нужно сдать проект так называемой «большой приватизации». Кроме того, она всерьез озабочена рецидивом заболевания мужа.

12 сентября из хорватской Пулы, осажденной сербскими националистами, прилетает Миряна; мать Квидо предоставляет ей политическое убежище.

12 октября Квидо относит в издательство «Чехословацкий писатель» рукопись своего романа «Лучшие годы — псу под хвост».

Примечания

1

Впервые роман опубликован в журнале «Иностранная литература», № 4, 1997.

2

Подоли — район Праги. (Здесь и далее — прим. перев.)

3

«На забрадли» («На перилах») — пражский драматический театр, основанный в 1958 г.

4

«Кухня» — пьеса английского драматурга Арнольда Уэскера (р. 1932); написана в 1957 г.

5

Вацлав Слоуп, Ян Либичек — в те годы ведущие актеры пражского театра «На забрадли».

6

Туны — старинный аристократический род.

7

Томаш Гарриг Масарик (1850–1937) — первый президент Чехословацкой республики с 1918 по 1935 г.

8

Нусле — район Праги.

9

Пьер Корнель. Сид. Перевод М. Лозинского.

10

Павел Когоут (р. 1928) — известный чешский драматург, прозаик, сценарист. За свои политические убеждения и участие в «Хартии 77» был изгнан из страны в конце 70-х годов.

11

В канун Нового года.

12

Мы хотели бы обратить внимание читателей на следующие статьи в декабрьском номере журнала «Пламен» (англ.).

13

Ота Шик (р. 1919) — теоретик-экономист, один из активных деятелей «Пражской весны», директор Экономического института Академии наук, министр экономики. После 1968 г. эмигрировал.

14

Имеется в виду скульптура у Карлова моста в Праге, олицетворяющая образ легендарного рыцаря Брунцвика, героя чешского фольклора.

15

Франтишек Грубин (1910–1971) — чешский лирический поэт со склонностью к спиритуализму. Бытует мнение, что его ранняя смерть была спровоцирована событиями 1968 г.

16

Чешский Штернберк — исторический центр в окрестностях Оломоуца, где сохранились с XII в. многие архитектурные памятники.

17

Карел Крил (1944–1994) — бард-диссидент, резко осуждавший события 1968 г. Вскоре после них эмигрировал, вернулся на родину в 1986 г.

18

«Реалистический театр» в Праге, основанный в 1945 г. режиссером Яном Шкодой.

19

«Sixty-Eight Publishers» — издательство, основанное Йозефом Шкворецким и его женой в Торонто. В основном выпускало произведения чешских писателей, оказавшихся в эмиграции.

20

Здесь и далее: Шекспир. Ромео и Джульетта. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

21

УМЛ — университет марксизма-ленинизма.

22

Свазарм — Общество содействия армии.

23

Стихотворение Станислава Костки Неймана (1875–1947) — чешского поэта и общественного деятеля-коммуниста.

24

Мирослав Дисман (1904–1981) — чешский педагог, прозаик и драматург, основатель молодежного ансамбля художественного чтения.

25

Стихотворение Ивана Скалы (р. 1922) — чешского поэта и общественного деятеля-коммуниста.

26

Поэма Витезслава Незвала (1900–1958) — чешского поэта и общественного деятеля-коммуниста.

27

Йозеф Бикан (р. 1913) — знаменитый чешский форвард.

28

Ота Павел (1930–1973) — чешский спортивный журналист, прозаик, репортер, автор лирических рассказов, в том числе и известного по экранизации 60-х годов рассказа «Смерть прекрасных косуль».

29

Карел Яромир Эрбеи (1811–1870) — чешский поэт, фольклорист, сказочник.

30

Ну, пошли (англ.).

31

Йозеф Абрагам (р. 1939) — актер пражского драматического театра «Чиночерни клуб», основанного в 1965 г.

32

Привет, мальчики. Привет всем (англ).

33

Не имеет значения, мальчик! (англ.)

34

Не обращайте внимания (англ.).

35

Модротиск — синяя хлопчатобумажная ткань с белым узором.

36

Якуб Шиканедер (1855–1924) — чешский художник, портретист и автор пражских пейзажей.

37

Всем спокойной ночи! (англ.)

38

О Боже! (англ.)

39

Давай, мальчик! (англ.)

40

Ты с ума сошел? (англ.)

41

Да! (англ.)

42

Помоги мне! (англ.)

43

«Хартия 77» — документ, подписанный в 1977 г. группой чешских правозащитников (среди них Вацлав Гавел, Людвик Вацулик, Иржи Гаек, Зденек Млынарж и другие), требовавших соблюдения прав человека в соответствии с Хельсинкскими договоренностями.

44

Когоут (Kohout) — по-чешски «петух».

45

Владислав Ванчура (1891–1942) — чешский писатель; расстрелян немецкими фашистами. Учился в бенешовской гимназии.

46

Перевод С. Маршака.

47

Добрый вечер, сэр (англ.).

48

21 августа 1968 г. — день вторжения в Чехословакию войск Варшавского пакта.

49

Юджин О’Нил (1888–1953) — американский драматург.

50

Песня протеста (англ).

51

Армию — ко всем чертям! (англ.)

52

Люстрация — обнародование секретных списков лиц, сотрудничавших с органами Госбезопасности.

53

«Гражданский форум» — движение, сыгравшее основную роль в подготовке и проведении «бархатной» революции 1989 г.

Content

Михал Вивег
Лучшие годы — псу под хвост

I

II Из дневника Квидо

III

IV

V

VI

VII

VIII

66

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Эпилог

Примечания