Анита Шрив

Их последняя встреча

Часть первая

Пятьдесят два

Посвящается Джанет

Она спустилась с трапа самолета, села в машину, но сейчас уже почти не помнила дорогу из аэропорта. Выйдя из машины у отеля, она оказалась перед зрителями: портье в униформе да еще одного мужчины в темном пальто, проходившего через вращающуюся дверь. Мужчина в пальто на мгновение замешкался, раскрывая зонт, который тут же вывернулся на ветру. Он смутился, затем принял сосредоточенно задумчивый вид — теперь уже она была его зрителем, — выбросил ставший ненужным зонт в контейнер для мусора и двинулся дальше.

Ей не хотелось, чтобы портье брал ее чемодан, и, если бы не витиеватая позолота навеса и идеально отполированная медь входа, она могла бы сказать ему, что в этом нет необходимости. Она не ожидала увидеть высокие колонны, поднимающиеся до потолка, который трудно было разглядеть, не прищурившись, или простеленный между этими колоннами розовый ковер, такой длинный, что подошел бы для коронации. Портье молча вручил ее совершенно не соответствующий этому великолепию чемодан коридорному, словно выдавая какую-то тайну. Она прошла по безлюдному холлу, загроможденному дорогой мебелью, к стойке администратора.

Линда, которая когда-то терпеть не могла собственного имени, протянула свою кредитную карточку, когда ее об этом попросили, расписалась на бланке и взяла пару ключей: один пластиковый, другой — обычный металлический ключ от мини-бара. Она направилась, ориентируясь по указателям, к группе лифтов, по дороге обратив внимание на высокий, с десятилетнего мальчика, стол красного дерева с букетом гортензий и лилейников. Несмотря на всю элегантность отеля, музыка, звучавшая в лифте, была приевшейся и навязчивой, и она удивилась, подумав, как могли здесь допустить подобное. Она проследовала по широкому пустому коридору, построенному в ту эпоху, когда простор еще не считался роскошью.

Тяжелая белая филенчатая дверь ее номера отворилась с мягким щелчком. Зеркальный холл служил, кажется, еще и баром или гостиной; на окнах висели тяжелые шторы, а застекленные створчатые двери с занавесями вели в спальню, более просторную, чем зал у нее дома. На мгновение бремя тяготевших над ней обязательств сменилось удивившим ее приятным ощущением того, что ее балуют. Но затем она взглянула на льняные подушки цвета слоновой кости на массивной кровати и подумала об излишней расточительности: ведь спать здесь ей предстоит одной — ей, которая могла бы вполне удовлетвориться узкой кроватью в небольшой комнате, ей, кто уже не считал кровать тем местом, где можно дарить или принимать любовь либо просто заниматься сексом.

Она немного посидела в своем промокшем плаще, ожидая, пока коридорный принесет чемодан. Закрыв глаза, попыталась расслабиться — сделать то, чего, в принципе, никогда не умела. Она никогда не занималась йогой, никогда не медитировала, убежденная, что это своего рода капитуляция, признание того, что она уже не в состоянии вынести соприкосновения с реальностью — своим старым любовником. Она чувствовала себя женщиной, которая решила вдруг повернуться к озадаченному мужу спиной, хотя раньше была такой ненасытной.

Линда открыла дверь молодому коридорному и дала ему щедрые чаевые, чтобы хоть как-то компенсировать крошечные размеры своего такого трогательно маленького чемодана. Она чувствовала на себе испытующий взгляд коридорного — безучастный взгляд на женщину средних лет. Она подошла к окнам и раздвинула шторы: даже тусклый свет дождливого дня показался яркой вспышкой в этой комнате. За окном выступали расплывчатые очертания здания, виднелись унылые мокрые улицы, проблески серого озера между небоскребами. Две ночи в одном гостиничном номере. Возможно, к воскресному утру она уже запомнит номер своей комнаты и ей не придется уточнять его у портье, как это приходилось делать не раз. Она была убеждена (хотя эту убежденность явно не разделяли служащие отеля), что ее неорганизованность объяснялась причинами чисто физическими: ей приходилось думать о слишком многих вещах, а времени для этого было мало. Она уже давно смирилась с тем, что на размышления у нее уходит очень много времени (как она заметила, больше, чем у других). В течение многих лет она позволяла себе думать, что такая медлительность — результат ее профессии, хотя на самом деле все обстояло как раз наоборот. Дух искал и находил себе работу, а неудовлетворенность начиналась, когда он не мог этого сделать.

И, конечно же, оно было коварным, это ее искусство. Именно поэтому она не могла выходить на сцену — на любую сцену — без легкого налета разочарования, который ей никогда не удавалось скрыть до конца. Плечи ее сутулились под жакетом или блузкой, она не решалась смотреть прямо в глаза аудитории, словно собравшиеся передней мужчины и женщины могли бросить ей вызов, обвинить в мошенничестве, — в конце концов, только она, кажется, и понимала, что они правы. Не было ничего более легкого и одновременно более мучительного, чем сочинять длинные сюжетные стихи, которые печатал ее издатель, — легкого, ибо это были просто мечты, выраженные на бумаге; мучительного, потому что в тот самый момент, когда она приходила в себя (звонил телефон, в подвале вдруг включалось отопление), она смотрела на слова, написанные на бумаге в синюю линейку, и впервые замечала неискренность образов и лукавую игру слов. И все это, даже при счастливом стечении обстоятельств, работало в ее пользу. Она писала поэзию доступную, говорили ей, — изумительное и скользкое словечко, которое можно использовать как для язвительной критики, так и для неумеренной похвалы; она же, по ее мнению, не заслуживала ни того, ни другого. Самым большим ее желанием было писать анонимно, хотя она уже и не заикалась об этом, встречаясь со своими издателями, поскольку те выглядели уязвленными столь явной неблагодарностью за такие долговременные (утомительные?) инвестиции, которые наконец-то после многих лет начали окупаться. Некоторые ее сборники продавались сейчас (а один из них шел очень даже неплохо) благодаря негаданному обстоятельству, на которое никто не рассчитывал: неожиданно успешная продажа приписывалась тому сумбурному и необъяснимому явлению, которое называлось рекламой «из уст в уста».

Она разложила на ситцевом покрывале свои вещи: светло-зеленый чемодан из тонкой и мягкой кожи, портфель с отсоединяемым компьютером (отсоединяемый — необходимость, вызванная проверками служб безопасности); сумочку из микроволокна с восемью отделениями: для мобильного телефона, записной книжки, ручки, водительских прав, кредитных карточек, крема для рук, помады и солнцезащитных очков. Не снимая плаща, она прошла в ванную, затем поискала контейнер для контактных линз, чтобы можно было вытащить из глаз эти удивительные пластиковые раздражающие штуки — линзы, пропитанные духом самолета и дымом бара в зале аэропорта, где ей пришлось провести четыре часа во время остановки в Далласе, закончившейся капитуляцией перед тарелкой начо[1] и стаканом диетической колы. Она была уже на пределе и почувствовала наконец облегчение, которое всегда испытывала в гостиничном номере: в месте, где до нее никто не сможет добраться.

Она снова села на громадную кровать, опершись на две подушки. Напротив нее висело позолоченное зеркало, в котором отражалась вся кровать. Глядя в такое зеркало, нельзя было избавиться от мысли о тех действиях, которые наверняка разворачивались перед этим зеркалом, одни из них имели названия, другие назвать было нельзя. (Она отметила, что мужчины особенно восприимчивы к зеркалам в гостиницах.) Она мельком подумала о том, сколько разной жидкости проливалось на это самое покрывало, и комната моментально наполнилась множеством историй: женатый мужчина, который любит свою жену, но может заниматься с ней любовью лишь раз в месяц, потому что пристрастился фантазировать о ней перед зеркалами в гостиничных номерах во время своих частых командировок, а ее тело стало единственным объектом его сексуальных фантазий; мужчина, уговоривший свою коллегу совершить с ним одно из тех действий, у которого есть вполне определенное название, наслаждающийся видом ее склоненной головы, ритмично покачивающейся в зеркале над комодом. Потом, когда он в экстазе признался, что у него герпес, этот момент в конце концов стоил ему места работы (почему сегодня ее мысли так настроены против мужчин?); не очень красивая женщина, танцующая обнаженной перед этим зеркалом, чего бы она никогда не сделала у себя дома и, возможно, уже никогда не сделает (ну вот, так-то лучше). Она сняла очки, чтобы не видеть всей комнаты. Оперлась о спинку кровати и закрыла глаза.

Больше сказать было нечего. Она все сказала. Она уже написала все стихи, которые могла написать. Хотя вдохновение дарило ей образы значительные, наполненные сокровенным, она была заурядным поэтом. Возможно, ей хотелось достичь недостижимого. Сегодня вечером она как всегда поскорее перейдет к вопросам и ответам, позволив аудитории овладеть настроением. К счастью, все закончится очень быстро. Она ценила литературные фестивали именно за это: она будет лишь одной из многих прозаиков и поэтов (прозаики, как всегда, в большинстве), более известных, чем она сама. Она знала, что, прежде чем идти на коктейль, нужно внимательно изучить программу, — иногда это помогало пораньше найти какого-нибудь знакомого, чтобы не оказаться в затруднительном положении; но если она взглянет на программу, вечер для нее наступит слишком рано, и она отказалась от этого соблазна. Как же она заботится о себе, словно в ней было что-то нежное, уязвимое, нуждающееся в защите.

С улицы (двенадцатью этажами ниже) донесся грохот работающей большой машины. В коридоре зазвучали голоса, мужской и женский, причем явно раздраженные.

Процесс писания был для нее не чем иным, как потворством своим желаниям. Она до сих пор помнила это утонченное физическое наслаждение (лекарство от печали?), которое ощущала, когда выводила первые карандашные буквы на жирных линиях, свою первую ученическую тетрадь с прописями, в которой она отрабатывала наклонный почерк, пытаясь воспроизвести написанные синим курсивом буквы (размашистое Б, «бережливость», элегантное З, «зависть»). Сейчас она собирала эти старые школьные прописи, маленькие хранилища прекрасного почерка. Это было искусство, вновь открытое искусство, — в этом она не сомневалась. Некоторые страницы она вставила в рамочки и повесила на стене кабинет а у себя дома. Эти тетрадки, обычные домашние задания неизвестных женщин, уже давно умерших, почти ничего не стоили — вряд ли ей приходилось платить больше пяти или десяти долларов за тетрадь в магазине подержанных книг, — и все же они ей очень нравились. Она была убеждена, что для нее сочинительство именно в самом процессе появления строк на бумаге, хотя ее почерк ухудшился до невозможности, превратившись почти в какую-то шифровку.

Она встала с кровати и надела очки. Взглянула в зеркало. Сегодня на ней будут длинные серьги из розового люцита[2]. Она снова наденет свои линзы и воспользуется помадой, которая будет гармонировать с люцитом, вот так.

Коктейль был организован в помещении, специально зарезервированным для подобных мероприятий. Вид за окном оставлял приятное впечатление, хотя сейчас город был серым и мрачным. Свет беспорядочно мигал, и невозможно было избавиться от навязчивых мыслей о том, что где-то раздеваются женщины, а мужчины, ослабив узлы галстуков, наливают выпивку. Хотя, как знать, возможно, все будет иначе, воображение рисовало и более абсурдные сценарии.

Под порывом ветра задрожало окно. Свет на мгновение потускнел, и разговор тут же прервался. Она не смогла удержаться, чтобы не подумать о панике в темноте отеля, о руках, нащупывающих путь. В разговор пробивалась какая-то ужасная музыка, напоминающая надоедливую мелодию, звучавшую в лифте. Она не видела ни одного знакомого лица, и это ее огорчало. Когда она пришла, собралось человек двадцать пять. Большинство что-то пили, и многие начали уже сбиваться в группы. Вдоль одной стены тянулся стол, уставленный стандартными закусками. Сунув сумочку под стул у двери, она направилась к бару. Она попросила бокал вина, подумав, что шардоне не очень гармонирует с розовым ковром в холле, более подходящим для коронации, и с высокими букетами, — и в этом была права.

Какая-то женщина произнесла ее имя, Линда обернулась и увидела протянутую руку. Хрупкая женщина в шерстяном костюме цвета ириса. Приятно было встретить женщину, одетую не в черное, как большинство присутствующих здесь. Но скажи она об этом, это могло быть воспринято как оскорбление, как если бы она назвала человека провинциалом. Линда пожала предложенную руку; ее собственная была влажной и холодной от бокала.

— Я Сьюзен Сефтон, один из организаторов фестиваля. И ваша большая поклонница. Хотела поблагодарить вас за то, что приехали.

— О, большое спасибо, — сказала Линда. — С нетерпением жду начала, — солгала она.

У женщины были огромные зубы, но приятные зеленые глаза. Интересно, она зарабатывает себе на жизнь организацией подобных фестивалей?

— Примерно через полчаса мы спустимся к выходу из отеля, и оттуда нас автобусом отвезут в ресторан, который называется «Ле Матен». Это бистро. Вам нравится французский?

Ответ не имел значения, но Линда кивнула. Известие о том, что ее повезут на ужин, вызвало у нее представление о пожилых людях, причем этот образ не развеялся и в следующий момент, когда ей сообщили, что ужин переносится на более раннее время.

— И затем каждого автора повезут на свое мероприятие. Фестиваль проходит в четырех разных местах. — Тут она посмотрела в виниловую папку с цветными закладками. — Вы будете выступать в «Ред Уинг Холле», в девять тридцать.

Значит, народу будет немного, подумала Линда, но промолчала. Большинство людей с билетами на фестиваль — и авторы в том числе — к девяти тридцати уже начнут собираться уходить.

— Вы знаете Роберта Сизека?

Имя показалось знакомым, хотя Линда не могла припомнить ни названия какой-нибудь книги, ни даже жанр. Она сделала движение головой, которое можно было истолковать как положительный ответ.

— Вы будете выступать с ним на одной сцене.

Линда почувствовала себя несколько ущемленной, словно ей давали понять, что она — лишь половина программы вечера.

— Об этом сказано в программе. — Женщина как будто оправдывалась, возможно увидев разочарование Линды. — Разве вы не получили ее?

Линда получила, но сейчас не могла признаться в этом: то, что она даже не взглянула в программу, было бы неизбежно воспринято как нарушение правил приличия.

— Я прослежу, чтобы вам ее дали. — Улыбка улетучилась, и громадные зубы исчезли. Линда была всего-навсего одним из многочисленных капризных писателей, за которых отвечала Сьюзен Сефтон и большинство которых были слишком неорганизованны и погружены в свои мысли, чтобы делать то, что следует. Она многозначительно посмотрела на грудь Линды.

— На всех мероприятиях вы должны носить карточку. Она находится в пакете. — Правило, которое писатели наверняка будут нарушать, подумала Линда, оглядывая комнату, полную белых карточек в пластике, приколотых к лацканам и лифам. — Вы уже знакомы с Робертом? Позвольте представить вас, — добавила Сьюзен Сефтон, не дожидаясь ответа на свой вопрос.

Женщина в костюме цвета ириса прервала разговор трех мужчин, причем никому из них это, похоже, не понравилось. Разговор шел о компьютерах (Линда могла бы об этом догадаться) и акциях высокотехнологических компаний, которые можно купить, если знать о них заранее. У Сизека была крупная голова — о такой говорят «львиная» — и еще более крупное тело, свидетельствующее о его непомерном аппетите, подтверждением чего было и его невыносимое дыхание, и то, как он слегка поворачивался, словно поддерживаемый не тем стержнем, что его собеседники.

Возможно на сцене она будет все-таки одна. У одного из двух других писателей был приятный на слух австралийский акцент, и Линда заключила (словно насмотревшись на уже начавшуюся радиотрансляцию), что это тот романист, о котором только в предыдущее воскресенье в известном книжном обозрении говорилось, что у него «яркая и очаровательная» проза и «блестящие и пронзительные» наблюдения. (Роман об австралийском ученом? Она пыталась вспомнить. Нет, об инженере.). И не смотря на избитые и потому ничего не стоящие хвалебные слова, она не могла не взглянуть на этого человека с большим интересом, чем смотрела всего несколько минут назад, — и за это она себя презирала. Люди преклоняются перед теми, кого официально возвысили. Она увидела и то, чего до сих пор не замечала: двое других мужчин слегка повернулись в сторону миропомазанного новичка, словно их притягивал мощный магнит.

— А вот вы, госпожа Фэллон, могли бы вы сказать, что ваше понимание любви исходит скорее из самой любви, чем из книг о ней? — Сизик говорил низким хриплым голосом, так что создавалось впечатление, будто ее в любой момент могут забрызгать эти шипящие звуки.

Ну вот, еще один разговор, в котором она будто бы участвует. Третий писатель не взглянул на нее вовсе, словно она была невидимкой. Но вряд ли он голубой, назвать его так было бы несправедливо. Как странно, подумала она, что мужчины говорят о любви, — и говорили еще до того, как она к ним присоединилась, — ведь эта тема считается «женской».

Она ответила твердо:

— Личный опыт. Но никому еще не удавалось точно описать брак.

— В романе этого сделать нельзя, так ведь? — Это произнес мужчина, говоривший с ярко выраженным австралийским акцентом. — Брак — не очень подходящая тема для искусства. И уж вовсе неподходящая для того, чтобы выстроить четкую структуру романа или заслуживающий внимания диалог.

— Вы ведь пишете о любви? — сказал Линде мужчина, которого нельзя было назвать голубым, словно она внезапно стала для него видимой; и ей польстило, что кто-то знает ее работы.

— Да, — ответила она, не смущаясь своего утвердительного ответа. — Я считаю, что это главная драма нашей жизни. — И тут же постаралась смягчить свое самоуверенное заявление. — То есть для большинства из нас.

— Разве не смерть? — спросил Сизек, как любой пьяный склонный поспорить.

— Полагаю, это часть всей истории. Всякая любовь обречена, если посмотреть на нее с точки зрения смерти.

— Если я вас правильно понимаю, вы не верите в то, что любовь переживает смерть, — обратился к ней австралиец.

И она действительно теперь больше не верила. После Винсента.

— Почему же главная? — удивился третий мужчина, у которого все-таки оказалось имя: Уильям Уингейт.

— В ней заключены все возможности театрального действия. Страсть, ревность, предательство, риск. И эта тема почти универсальна. Любовь — это нечто необычное, что происходит с обычными людьми.

— Однако писать о любви не модно, не так ли? — Это были слова Сизека, произнесенные небрежным тоном.

— Немодно. Но, как подсказывает мой опыт, мода часто далека от совершенства.

— Да-да, конечно, — быстро согласился Сизек, не желая выглядеть несовершенным.

Почувствовав внезапный приступ голода, Линда решила закончить разговор. Она не ела по-настоящему (если не считать маленькой трапециевидной коробочки начо) с самого завтрака в номере отеля в городе, который находился в семистах милях отсюда. Линда спросила у мужчин, не хотят ли они чего-нибудь из буфета, она как раз собирается сходить за крекером, она голодна, с завтрака ничего не ела. Нет-нет, мужчины есть не хотят, но она, конечно же, должна пойти. Сальса[3] очень неплохая, сказали они, а они в любом случае в ближайший час есть ничего не будут. И, кстати, кто-нибудь знает этот ресторан? Отходя от них, она подумала, что всего какой-нибудь год назад, ну, может быть, два, один из мужчин откололся бы от компании и последовал за ней в буфет, рассматривая это как свой шанс. Вот она, ирония возраста, подумала Линда. Когда внимание окружало ее со всех сторон, она его игнорировала.

Небольшая чаша разноцветной еды наводила на вопросы: зеленое — это, должно быть, гуакамоле[4], красное — несомненно, «очень неплохая сальса», а вот это розовое — возможно, крабовый или креветочный соус. Ее привлекло нечто серовато-бежевое — при других обстоятельствах цвет не самый подходящий для еды. Она потянулась за маленькой бумажной тарелочкой — организаторы не предусмотрели солидных аппетитов — и услышала, прежде чем осознала это, как голоса незаметно стихли, словно кто-то убавил звук. Она уловила, как в углу кто-то прошептал имя. «Этого не может быть», — подумала она в тот самый момент, когда поняла, что может. Она обернулась, чтобы увидеть причину столь благоговейного безмолвия.

Он остановился в дверном проеме, будто на мгновение чем-то ослепленный. Словно пришедший в себя после потери сознания раненый, он должен был заново увидеть определенные признаки реальности: группы мужчин и женщин с напитками в руках, помещение, претендующее на то, чтобы быть чем-то, чем оно быть не могло, лица, которые могли или не могли быть знакомыми. Теперь волосы его стали седыми (и это потрясло), очень плохо, просто ужасно подстриженные и слишком длинные. «Как же ему, должно быть, все это будет неприятно», — решила она, уже принимая его сторону. Его лицо было изборождено морщинами, но назвать некрасивым его было нельзя. Мягкие темно-синие глаза щурились, словно он вышел из затемненной комнаты. Шрам, старый шрам, который казался такой же частью лица, как и рот, проходил по всей левой щеке. Его приветствовали как человека, долго находившегося в коме, как короля, возвратившегося из длительного изгнания.

Она отвернулась, не желая быть первым человеком, кого он увидит в комнате.

Теперь зазвучали и другие приветствия — в облаке спокойного, но пристального внимания. Быть может, это его первое появление на публике после несчастного случая, после того, как он обрек себя на уединение, удалился от мира? Может быть, может быть. Она стояла неподвижно, с тарелкой в руке, дыша напряженно, сдержанно. Потом медленно поднесла руку к волосам, заправила непослушную прядь за ухо. Мягко потерла висок пальцем. Взяла крекер и попыталась намазать его сыром, но крекер разломался, распался в руках. Она изучала чашу с клубникой и виноградом, который стал коричневатым.

Кто-то произнес елейным голосом:

— Позвольте предложить вам выпить.

Другой радостно воскликнул:

— Я так рад!

Слышались еще голоса:

— Вы не знаете…

И:

— Я так…

Это ничего не значит, сказала она себе, потянувшись за стаканом воды. Прошли годы, и все в жизни теперь иначе.

Она почувствовала, что он направился к ней. Как ужасно, что после такого долгого времени они вынуждены поздороваться в присутствии незнакомых людей.

Он произнес ее имя — такое заурядное имя.

— Здравствуй, Томас, — ответила она, оборачиваясь. Его имя было таким же заурядным, как и ее, но в нем заключалась сама история.

Он был в кремовой рубашке и темно-синем блейзере давно вышедшего из моды покроя. Как и следовало ожидать, он пополнел в талии, но по-прежнему выглядел высоким, даже долговязым мужчиной. Волосы упали ему на лоб, и он откинул их жестом, не изменившимся за все эти годы.

Он прошел разделявшее их расстояние и поцеловал ее в щеку, около губ. Она потянулась, чтобы прикоснуться к его руке, но слишком поздно — он уже отступил и ее рука повисла в воздухе.

Она видела, как он внимательно рассматривает ее, возможно думая при этом: «Волосы ее стали сухими, лицо, кажется, не постарело».

— Очень странно, — проговорил он.

— О нас уже судачат.

— Это утешает — думать, что мы можем стать сюжетом для новостей.

Казалось, руки не были частью его тела; это были бледные мягкие руки писателя с несмываемыми следами чернил между указательным и средним пальцами правой руки.

— Я следил за твоей карьерой, — сказал он.

— И что ты о ней думаешь?

— Дела у тебя шли неплохо.

— Только в последнее время.

Другие отделились от них, как ускорители от ракеты. Ей был присвоен статус его знакомой, как, впрочем, и австралийскому писателю с хорошими рецензиями. Перед Томасом появился бокал, тот принял его и поблагодарил, разочаровав принесшего, который рассчитывал на беседу.

— Я не участвовал в подобных мероприятиях уже много лет, — начал он и запнулся.

— Когда ты выступаешь?

— Сегодня вечером.

— Я тоже.

— Мы конкуренты?

— Очень надеюсь, что нет.

Ходили слухи, что после долгих бесплодных лет Томас снова пишет, и пишет необычайно хорошо. В прошлом его обходили вниманием при вручении разных премий, хотя, по единодушному мнению, он — в лучших своих произведениях — был лучшим из всех.

— Ты приехал сегодня? — спросила она.

— Только что.

— Ты приехал из?..

— Из Халла.

Она понимающе кивнула.

— А ты? — задал он вопрос.

— Я заканчиваю турне.

Он наклонил голову и чуть улыбнулся, словно выражая ей сочувствие.

У локтя Томаса в нерешительности топтался мужчина, ожидая возможности обратиться.

— Скажи мне вот что, — произнес Томас, не обращая внимания на мужчину рядом и наклоняясь вперед, чтобы слышала только она. — Ты из-за меня стала поэтом?

Она помнила, что вопросы Томаса зачастую были ошеломляющими и шокирующими, хотя всегда прощала его.

— Все дело в том, как мы встретились.

Он довольно долго не отрывал губ от своего бокала.

— Да уж.

— Это не соответствовало моему характеру.

— Думаю, соответствовало. Остальное — обман.

— Остальное?

— Притворяться, что ты такая скорая.

Скорая. Десятилетиями она не слышала, чтобы это слово так употреблялось.

— Сейчас ты больше соответствуешь своему характеру, — сказал он.

— А тебе откуда знать? — спросила она, словно бросая ему вызов.

Он почувствовал в ее голосе сарказм.

— Твоя фигура, движения показывают, что ты выросла до своего характера, до того, что я воспринимаю как твой характер.

— Это всего лишь средний возраст, — прокомментировала она.

— И тебе он очень идет.

Она не приняла комплимента. Мужчина рядом с Томасом уходить не собирался. За ним стояли и другие, жаждущие представиться поэту-затворнику. Она извинилась и пошла сквозь толпу поклонников и льстецов, которых она, конечно же, не интересовала. «Все это ничего не значит, — снова сказала она себе, дойдя до дверей. — Прошли годы, и все в жизни теперь другое».

Она спустилась в лифте — кажется, прошла вечность, пока он достиг ее этажа. Она закрыла дверь номера, этого своего временного прибежища. Фестивальный пакет лежал под ее плащом, брошенный там, словно прочитанная, уже ненужная газета. Она села на кровать, просмотрела список участников фестиваля и там нашла его имя, неожиданно напечатанное более жирным шрифтом, чем другие имена. За белую пластиковую карточку с ее именем была засунута газетная вырезка с расписанием фестиваля. На фотографии, которой редакторы проиллюстрировали заметку, был изображен Томас, только лет на десять моложе. Его лицо было повернуто в сторону, шрама не видно, он словно уклонялся от чего-то. И тем не менее в выражении лица было что-то самоуверенное и дерзкое — не тот Томас, какого она когда-то знала, не тот, с каким разговаривала несколько минут назад.

Она встала с кровати, легкая тревога сменилась паникой. Их встреча после стольких лет казалась событием значительным, хотя она была уверена, что все важные события в ее жизни уже произошли. Она подумала о том, не остаться ли в номере и просто не пойти на ужин. У нее не было никаких серьезных обязательств перед устроителями фестиваля, за исключением того, чтобы явиться вовремя к своему выступлению, но для этого она могла воспользоваться услугами такси. А если забеспокоится Сьюзен Сефтон, Линда может оставить в ресторане записку: дескать, она неважно себя чувствует; ей нужно отдохнуть после долгого перелета. И все это вдруг показалось правдой: она действительно чувствует себя неважно; ей действительно нужно отдохнуть. Хотя неважно она себя чувствовала из-за потрясения, которое испытала, увидев Томаса после стольких лет. Из-за потрясения и сопутствующего ему чувства вины, почти невыносимого теперь, когда она узнала, что такое в ее жизни порядок, ответственность, когда представила, какими непростительными были ее действия. Годы назад чувство вины было заглушено нестерпимой болью, страстью и любовью. Любовь могла бы сделать ее великодушной или бескорыстной, но она не была ни той, ни другой.

Она зашла в ванную комнату и наклонилась к зеркалу. Подводка под левым глазом размазалась в маленький унизительный кружок. Одно дело — прибегать к уловкам, подумала она, и совсем другое — делать это плохо. Волосы от влажности потеряли упругость и казались жидкими. Она нагнулась и взъерошила их пальцами, но когда выпрямилась, они снова опали. Свет в ванной ей явно не льстил. Она отказалась продолжать перечень всех своих недостатков.

Стала ли она поэтом из-за Томаса? Это был логичный, хотя и слишком прямолинейный вопрос. Или их связывали общие взгляды? Стихотворения Томаса были короткими и резкими, изобиловали блестящими сравнениями, и поэтому человек, закончив читать сборник, чувствовал себя так, словно его укачало. Словно он ступил на дорогу с многочисленными поворотами и изгибами; словно пассажир дернул руль машины, рискуя свернуть себе шею. Ее произведения были более растянутыми, более элегичными — это была совсем иная форма.

Она побрела в спальню — женщина, на мгновение забывшая, где находится, — и увидела телефон, ниточку, ведущую к детям. Она прочла инструкцию, как сделать междугородный звонок. Это жуткая трата денег, но сейчас ей было все равно. Она села на край кровати, набрала номер Марии и очень расстроилась, когда на другом конце никто не ответил. Линда открыла рот, чтобы оставить сообщение — ее раздражали люди, которые звонили и не оставляли сообщений. Ей очень хотелось сказать дочери что-нибудь и, еще важнее, услышать ее голос, однако она не смогла найти слов. «Один человек, о котором ты никогда не слышала, не дает мне покоя». Линде вдруг пришла в голову странная мысль о яйцеклетке и сперме, о том единственном сперматозоиде, который тычется сквозь нежную мембрану. Она положила трубку, чувствуя себя необычно опустошенной и отчаявшейся.

Линда представила себе сына и дочь. Один ее ребенок был сильный, второй — нет, и, странное дело, именно сын был более хрупким. Думая о Марии, она видела яркие краски и ощущала ясность (Мария, как и ее отец, говорила то, что думает, и редко задумывалась о последствиях, которые могли быть катастрофическими), а Маркус ассоциировался с поблекшим цветом, хотя сыну было всего двадцать два. Бедный мальчик, он унаследовал бледную ирландскую наружность Линды, тогда как в Марии победила более сильная итальянская кровь Винсента: ее соболиные брови и иссиня-черные волосы заставляли людей оборачиваться. И хотя у Винсента иногда появлялись на лице тени, особенно под глазами (не было ли это ранним признаком болезни, которую они могли распознать, если бы только предполагали?), кожа Марии сейчас была розовой и гладкой, без изъянов (к счастью, скоротечных) переходного возраста. Линда снова подумала, как делала это уже много раз: не ее ли собственная реакция на облик детей определила их личности, не отражалось ли на детях то, какими она их воспринимала, уверенная, что Мария всегда будет прямой и открытой, тогда как в душе у Маркуса сформируется нечто тайное, неземное. (А Маркус, должно быть, все эти годы думал, как неудачно его назвали — Маркус Бертоллини, гораздо больше ему подошло бы имя Филипп или Эдуард.) Линда не считала свои мысли о детях недоброжелательными — она любила обоих одинаково. Они никогда не соревновались, в раннем возрасте поняв, что в подобном соревновании победителя не бывает.

Цифры на часах становились ярче по мере того, как комната темнела. Сейчас поэты и прозаики собираются перед отелем, словно школьники, отправляющиеся на экскурсию. Я пойду, решила она вдруг. Я не боюсь.

На горизонте тучи расступились, и розовый свет обещал, что завтрашний день будет лучше. Линда подмечала все вокруг: как женщина, поднимающаяся в автобус, не смогла перенести вес на правую ногу и схватилась за поручни; каким претенциозно потертым был кожаный портфель поэта в модных очках с черной оправой; как все они стояли в плащах, засунув руки в карманы, слегка подталкивая друг друга локтями вперед, пока не сгрудились в толпу. Но ей не хотелось встречаться с Томасом, поэтому, увидев, как он поднимается в автобус, она почувствовала одновременно удивление и смущение: смущение из-за его унижения, оттого что ему, будто школьнику, приходится ехать в автобусе. В плаще, со сложенными перед собой руками и сгорбленными плечами, он казался слишком громоздким на своем узком сиденье. Роберт Сизек был настолько пьян, что ему понадобилась помощь, чтобы взобраться по ступеням. Его лицо выглядело так, словно при надавливании из него брызнет вода. У писателей, которым предстояло сегодня выступать, был озабоченный вид, но они всячески старались вести себя непринужденно.

Они поехали по сереющим улицам, безлюдным в этот час. Линда пыталась не смотреть на Томаса, хотя это было довольно трудно. Он казался растрепанным и так отличался от Винсента, всегда безупречного, собранного и опрятного. Ей нравилось, как рубашки плотно облегали плечи мужа, как он подравнивал свою бородку, всегда идеальную, как у скульптуры. Винсент носил итальянские кожаные ремни и шитые на заказ брюки, и вовсе не из щегольства, а, скорее, по привычке, усвоенной от родителей-иммигрантов, которым очень хотелось видеть своих детей преуспевшими в Новом Свете. То, что для другого могло быть фатовством, для Винсента было привычным и в равной степени элегантным; Винсент уважал невинные желания родителей, и его часто сбивала с толку дерзость молодых людей — друзей его детей.

Автобус остановился, и Линда твердо решила держаться подальше. В ресторане она просто найдет свободное место и, представившись, подсядет к незнакомому человеку. Но, выходя из автобуса, она увидела Томаса, ожидавшего ее у двери.

Каким-то образом он ухитрился устроиться с ней отдельно от других. Это было небольшое и, возможно, настоящее французское бистро. Участников фестиваля разместили в узком зале с двумя длинными столами и скамьями по бокам. Линда и Томас сели в ближайшем к дверям углу, и это тоже было характерно для человека, которого она помнила, — человека, который всегда искал легких путей к отступлению. Она отметила, что бумажная скатерть, уже покрытая пятнами-полумесяцами красного вина, не закрывала всего стола. Томас вертел в руках свою ручку. В помещении была ужасная акустика, и ей казалось, что она тонет в море голосов, невразумительных слов. Из-за этого им пришлось заговорщически склониться друг к другу, чтобы поговорить.

— Похоже, это всплеск интереса к поэзии, не так ли?

— Но не возрождение, — ответила она через мгновение.

— Мне сказали, нас здесь десятеро. Из общего списка в шестьдесят человек. Похоже, это рекорд.

— За границей с этим получше.

— Ты в курсе? Ездила на фестивали за границу?

— Изредка.

— Значит, ты какое-то время была на виду.

— Едва ли. — Колкость ее задела. Она слегка отодвинулась.

Он склонился ближе и оторвал глаза от своей ручки.

— Ты слишком много пытаешься сделать в своих стихах. Истории нужно рассказывать, как истории. Твоим читателям это понравилось бы.

— Моим читателям?

— Твои стихи популярны. Ты должна знать своих читателей.

Она промолчала, ужаленная скрытой критикой.

— В глубине души я считаю, что ты романист, — проговорил он.

Линда отвернулась. «Вот ведь наглец», — подумала она. Мелькнула мысль встать и выйти, но таким театральным жестом она показала бы свою уязвимость, напомнила ему о других театральных жестах.

— Я обидел тебя. — К его чести, у него был виноватый вид.

— Нет, конечно, — солгала она.

— Тебе не нужен я или кто-то другой, чтобы ты знала себе цену.

— Действительно, не нужен.

— Ты прекрасно пишешь в любой форме.

Он и сам верил в этот комплимент. Даже не считал его комплиментом.

Еду принесли на таких больших тарелках, что на столе все пришлось переставлять. «Для чего вообще нужны такие огромные тарелки, — подумала Линда, — если они только уменьшают размеры самой еды: курица по-индонезийски у нее и лосось с отметинами от гриля у Томаса». Возвращаясь из бара с красными глазами, Роберт Сизек натолкнулся на стол, бокалы с водой и вином покачнулись. Линда видела скрытые, да и прямо направленные на них взгляды. Какое такое преимущественное право могла иметь Линда Фэллон на Томаса Джейнса?

Томас откусил немного лосося и вытер губы, безразличный к еде, и она поняла, что и в этом он не изменился: через полчаса не сможет и вспомнить, что ел.

— Ты по-прежнему католичка? — спросил он, глядя на треугольный вырез ее блузки цвета слоновой кости. Это была своего рода униформа — блузы из похожей на шелк ткани, узкие юбки. В отделениях ее чемодана лежали по три единицы каждого предмета. — Ты не носишь креста.

— Перестала носить много лет назад, — сказала она, не добавив: «Когда мой муж, знавший его смысл, попросил меня снять его». Она подняла свой бокал и выпила, слишком поздно осознав, что вино оставит на зубах пятна. — Католик — всегда католик. Даже бывший.

— Значит, было столько грехов. — Он задумался, возможно вспомнив о католических грехах. — Ты сейчас верующая?

— Только в самолетах, — быстро ответила она, и он рассмеялся. Он попытался съесть еще немного.

— А я немного верующий, — робко признался он, поразив ее своим признанием. — Священник матери жил у меня несколько дней, когда Билли умерла, хотя я почти не замечал его присутствия. Они очень помогают в таких ситуациях, правда? Мы теперь часто играем с ним в теннис, иногда я хожу на службу. Думаю, чтобы не оскорбить его чувств.

У нее перехватило дыхание и сдавило грудь. Это упоминание о личной трагедии прозвучало слишком преждевременно. Она снова слышала фразу: «Когда Билли умерла…»

Он продолжал:

— Кажется, я чувствую, что должен проявить какую-то благодарность. Хотя они, должно быть, знают, что в конечном счете это не помогает. В конечном счете, ничего не помогает. Разве что наркотики…

— Да.

Он наклонился к ней.

— С тобой такое случалось? Я думаю о том, что мы сделали, и не могу поверить, что были так жестоки.

Она не могла ему ответить. Он заплатил дороже, чем того заслуживал. А она? Чем она заплатила? У нее была любовь, и ее дети живы. Вопреки всему, она была вознаграждена. Какая в этом справедливость?

Линда положила вилку, не в состоянии даже притворяться, что ест. Она не была готова к подобному разговору и не могла продолжать, потому что не знала, сколько он способен вынести. Она решила не задавать никаких вопросов и вести себя в соответствии с поведением Томаса.

Массивные блюда заменили тарелками поменьше. Официант наполнил их бокалы.

— Письма все еще у тебя? — спросил он.

— Я их потеряла, — ответила она, почувствовав облегчение, оттого что разговор перешел на менее опасную тему. — Они высыпались из картонной коробки. Я смотрела из окна второго этажа дома, куда мы с мужем переезжали. Он нес эту коробку. У меня дыхание перехватило, когда он взял ее. Ему стало бы больно, если бы он увидел эти письма, хотя…

(«Хотя я много лет тебя не видела», — хотела она сказать.)

— Ни одному мужчине не понравилось бы узнать, что был кто-то другой, чьи письма хранят, — рассудительно произнес Томас.

— А потом, через несколько недель, когда я хотела найти их, писем уже не было. Нигде. Я пыталась спросить намеками, но он будто не понимал, о чем идет речь. Это осталось тайной. И по сегодняшний день я не знаю, что с ними случилось.

— Он их уничтожил, — просто сказал Томас.

Линда не могла представить себе такого, таких вот ухищрений. Винсент не умел быть двуличным. Тогда как они с Томасом были в этом виртуозами.

Гости уже откинулись на спинки стульев. Пища была съедена или проигнорирована. Зеркала на стенах отражали лица сидевших. Несколько невысоких мужчин в запачканных передниках сновали вокруг узкого стола, как танцоры. Благодаря отсутствию окон, за которыми мог лить дождь, обстановка становилась более интимной. Те, кто не нашел выхода своему красноречию, ожидали.

— Когда ты вышла замуж? — легко спросил Томас.

«Обсуждение прошлого всегда вызывает боль», — подумала она, хотя глупо было надеяться, что они смогут продолжать разговор без упоминания самого худшего, что было между ними.

— В семьдесят шестом, — ответила она.

— Двадцать четыре года назад.

Она кивнула и в этот миг знала, о чем он думает: о том, как она готовилась к свадьбе. О том, как она старалась побороть любовь к другому мужчине.

— И дети есть у тебя? — спросил он. — Думаю, я мог бы об этом догадаться.

— У меня двадцатитрехлетняя дочь и сын, которому двадцать два.

Ну вот, слава Богу: вспомнили и о детях.

Она видела, как Томас пытается совладать со своим лицом. Какое же это непостижимое горе, если оно способно пролиться слезами годы спустя.

— Как их зовут?

— Мария и Маркус.

— Мария и Маркус?..

— Бертоллини.

— Твой муж…

— Винсент, — сказала она, умолчав о том, что он уже умер.

— Вот как. Могу себе представить.

Она опять кивнула.

— Ты сейчас красиво одеваешься. — Томас не отрывал глаз от ее лица, хотя она знала, что он уже оценил ее.

— Спасибо, — проговорила она.

— Этой весной Билли исполнилось бы двенадцать, — обронил Томас.

Это имя было слишком печальным, слишком суровым. По напряженности его лица она видела, каких усилий оно ему стоило.

— Судно было насквозь пропитано водой и уже прогнило. На носу воняло. Было слышно, как Рич трахается в передней каюте… — Какое-то время он не мог продолжать. — Мы плыли в Мэн, — вымолвил он, уже лучше контролируя свой голос. — На судне был Рич со своей подружкой. И еще Джин, моя жена. — Он поднял глаза на Линду. — И наша дочь, Билли.

— Томас, прекрати, — спокойно сказала она. — Тебе не следует продолжать. Я читала о несчастном случае, когда это произошло. — Действительно, она очень хорошо помнила, как утром переворачивала страницы «Бостон глоб» (Винсент с «Таймс» сидел с другой стороны стола; ее рука была липкой от желе, вспомнила она) и слова «УТОНУЛА», «ДОЧЬ» и «ТОМАСА ДЖЕЙНСА», написанные такими невозможно кричащими большими буквами, содержались все в одном заголовке, как Винсент тотчас же отложил свою газету, спросив: «Линда, в чем дело?»

Официант, балансируя тарелками, создал вынужденную паузу.

— Джин не была виновата в этом, хотя я обвинял ее.

Линда видела, как пальцы Томаса сжали ножку бокала. Она не могла указывать, как ему излагать свою историю.

— Боже, как я ее обвинял! Я убил бы ее прямо на этом катере, будь у меня на это силы или смелость.

Линда прижала стиснутые пальцы ко рту. «Как же мы пытаемся удержать в себе то, что хочется сказать», — подумала она.

Она оглядела помещение, посмотрела на обращенные в их сторону лица — алчные и напряженно любопытные. Это было ужасно.

— Томас, — вставая, сказала она. — Пойдем со мной.

Они шли по набережной, которая вела к озеру. Моросящий дождь создавал паутину вокруг ее волос, лица. Томас шел, слегка ссутулившись, засунув руки в глубокие карманы плаща. Пояс на плаще он завязал свободно, один конец был длиннее другого. Туфли его уже некоторое время были не чищены. Она знала, что он такой неухоженный не от бедности; дело было в недостатке заботы. Заботы другого человека или его собственной.

— Ты по-прежнему живешь в Халле, — проговорила она.

— Да.

— И как Рич?

— С ним все в порядке. Он женат, у него двое мальчиков. Он женился на враче, так уж вышло. Мальчишки у них чудесные.

Она не могла представить себе, как Томас может играть с детьми других людей, даже разговаривать с ними. Наступит ли такой час, когда он просто — дай-то Бог — забудет?

— Я иногда вижу твою тетку, — сказал Томас. — Она всегда притворяется, будто не знает меня.

— Ты винишь ее за это?

— Нет, конечно. Я сейчас никого не виню, кроме себя. Полагаю, это уже прогресс.

Промозглый ветер продувал ее через открытый ворот блузки. Она схватилась за лацканы своего плаща.

— Я не буду спрашивать тебя о жене, — проронила она. — Хотя очень хотелось бы.

— Ты имеешь в виду Джин?

Она утвердительно кивнула, понимая, что они пока не могут говорить о Регине. Вероятно, вообще не смогут.

— О, о Джин я могу говорить. — Кажется, он избавился от дрожи в голосе, которая преследовала его в ресторане. Линда подумала, что горе может проявляться произвольно: в одни моменты оно становится нестерпимым, в другие это просто эпизоды неприятной истории. — Я ее не виню, — добавил он. — Я уже это говорил. Она была хорошей женщиной. Думаю, такой и осталась.

— Ты с ней не встречаешься?

— О Боже, нет. Очевидно, ни один из нас не смог бы этого вынести. Примерно через год она переехала в глубь страны, в Индианаполис, откуда она родом. Наверное, из соображений безопасности. Никакого океана. Полагаю, она по-прежнему одна. Да, я знаю, действительно так оно и есть. Иногда она пишет Ричу.

«Ну почему Томас продолжает мучить себя этим океаном?»

Они дошли до здания, выглядевшего как промышленное предприятие. Ей вспомнилось Рождество — это было много лет назад, когда они с Томасом бродили по пустым улицам Бостона, единственные люди в покинутой людьми Вселенной. Но потом ее пронзила тревожная мысль: хотя она помнила этот день, ощущение бесконечности, которое они испытывали, обещания и ожидание счастья, прозрачность воздуха — всего этого она не смогла почувствовать. Линда обнаружила, что ее тревожит неспособность чувствовать прошлое. Такая отрешенность от собственных ощущений действительно беспокоила.

Юбка ее съехала набок, пока они шли, она разбила свои туфли. Даже в такую холодную неприветливую погоду она чувствовала рядом с собой тепло Томаса. Его плечи как-то сжались, словно он стеснялся самого себя. Его физическое присутствие было знакомым и в то же время чужим. Все клетки его тела были другими, трижды изменившимися.

— Ты преподаешь? — спросил он.

— Да. — Она назвала колледж. — Неполный рабочий день. Муж умер два года назад, и осталась страховка.

— Я не знал. Прости. — И это говорил он, который лучше любого другого знал, какое это бесполезное слово. — Продолжительная болезнь?

— Нет. Это случилось внезапно.

Томас почти бежал рядом с ней.

— После его смерти я начала больше ездить с выступлениями, — сказала она. — Я убедилась, что в гостиничных номерах меньше думаю о Винсенте.

Они дошли до скамейки. Он жестом пригласил ее сесть. Она села, не вынимая рук из карманов плаща. Впереди был уик-энд, который теперь казался реальнее, чем всего несколько часов назад. Она знала, что через год, возможно, будет думать: «Это был уик-энд, который я…» Все-таки их встреча через столько лет — явление знаменательное. Знаменательное хотя бы тем, что они поведали друг другу о событиях своей прошлой жизни. Думать о чем-то большем было невозможно; сейчас это было бы противоестественным, попыткой плыть против течения.

— Твой брак был удачным? — поинтересовался он.

Никто никогда не задавал ей подобного вопроса. Необходимость ответить на него вызывала какое-то радостное возбуждение.

— Думаю, это был чудесный брак. — Она ничего не знала о втором браке Томаса с женщиной по имени Джин, кроме его ужасного расторжения и последствий. — У нас было столько хорошего. Помню, что именно так я думала, когда Винсент умер: «У нас было столько хорошего». И так мало плохого.

— Я рад за тебя.

— Но никто не может прожить жизнь без потерь, — проговорила она. И подумала: а правда ли это? Может ли кто-нибудь в пятьдесят два года сказать, что прожил жизнь без потерь? — Винсент как будто никогда не страдал, и это показалось мне достойным подражания. Жизнь стала нормальнее, менее сложной, чем была до этого.

«Чем была с тобой», — могла бы она добавить.

— Наверное, этого вполне достаточно, чтобы полюбить человека.

— Мы только что вернулись из нашего строящегося летнего дома в Мэне. Мы ездили туда на день, чтобы встретиться с подрядчиком. Это место стало впоследствии чудесным домом — чудесным для нас. Мы много лет копили деньги, и вот наконец дом стал реальностью. Мы сожалели лишь о том, что не построили его, пока дети были меньше, хотя уже подумывали о внуках. — Она прервалась, словно чтобы перевести дыхание, хотя в действительности пыталась подавить на мгновение охватившую ее злость. — Я поехала в банк, а он остался в доме. Когда я вернулась, он лежал на полу среди рассыпавшихся апельсинов.

— Сердечный приступ?

— Обширный инсульт. — Она остановилась. — Ничего в его здоровье не вызывало таких подозрений. Ему было всего пятьдесят.

Томас накрыл ладонью ее руку, выскользнувшую из кармана, пока она говорила. Его рука была холодной, ладонь — огрубевшей, хотя это была рука писателя. Он прикоснулся к ней неуклюже, как человек, не привыкший утешать других.

— Я так удивилась, когда увидела тебя, — сказала она. — Я не ожидала. Я не читала программу.

— Ты бы приехала, если бы знала?

Этот вопрос был словно тоннель со множеством потайных ответвлений.

— Я могла бы осмелиться из любопытства.

Томас отпустил ее руку и достал пачку сигарет. Несколькими давно знакомыми Линде движениями он взял сигарету, прикурил, убрал с губы кусочек табачного листа и выпустил тонкую струйку голубого дыма, который повис во влажном воздухе, словно фрагмент тающего текста, написанного каллиграфическим почерком. Спрашивать о его здоровье, конечно же, не имело смысла. Почти наверняка Томас скажет, что живет уже слишком долго.

— Ты бы удивилась, если бы узнала, что я приехал сюда из-за тебя? — спросил он.

Нечто большее, чем удивление, заставило ее промолчать.

— Да, меня это тоже удивило, — произнес он. — Но так оно и есть. Я увидел твое имя и подумал… Ну, я не знаю, что я подумал.

Позади них засвистел паром или буксирное судно.

— Ты знаешь, я голоден, — сказал Томас.

— У тебя через полчаса выступление.

— Плата, взимаемая за все это удовольствие.

Линда взглянула на него и рассмеялась.

Томас встал и как джентльмен подал ей руку.

— Думаю, после этого мы должны угостить себя ужином.

— По крайней мере, — ответила Линда в том же духе.

В театр они приехали на такси. У дверей расстались: Линда со стандартными пожеланиями всего наилучшего, Томас — с ответной гримасой на лице. Кажется, он слегка побледнел, когда Сьюзен Сефтон пристала к нему с напоминанием о том, что представление начинается через десять минут.

Это было помещение с крутым уклоном, которое, возможно, когда-то служило лекционным залом, с сиденьями, веером расходившимися от сцены, как спицы колеса. Линда сняла мокрый плащ, бросила его смятым на спинку. Ткань издавала неясный запах чего-то синтетического. Теперь она была одна с двумя сидевшими рядом незнакомцами и могла подумать о словах Томаса, признавшегося, что он приехал на фестиваль ради нее. Вряд ли это была вся правда, наверняка он желал еще на какое-то время вернуться в тот мир, который оставил, но та часть, которая, возможно, была правдой, встревожила ее. Она не хотела, совсем не хотела такого ценного для нее признания.

Ручеек зрителей, направлявшихся в испещренный оспинами пустых мест зал, оказался довольно скудным. Линда знала, что на сцене, бывает, чувствуешь себя скованно. Ей очень хотелось, чтобы Томасу повезло с аудиторией. Тут были студенты с рюкзаками, несколько пар, пришедших, возможно, на свидание, несколько похожих на нее женщин, сидевших небольшими, оживленными группами. Поодиночке приходили будущие поэты — в поисках вдохновения или, по меньшей мере, за поддержкой. Но тут боковая дверь, до сих пор запертая, распахнулась и впустила плотный поток людей; Линда смотрела, как постепенно ряды один за другим заполняются и «лицо» зрительного зала очищается. Как ни странно, она почувствовала материнскую гордость (или гордость жены, предположила она, хотя здесь у нее было мало практики: Винсента приводила в ужас сама мысль о публичном выступлении). Почтенная публика заполнила зал, тот уже не вмещал всех желающих, и двери оставили открытыми. Выступление Томаса после многих лет добровольного изгнания вызвало ажиотаж. Здесь творилась история, пусть не великая, но все-таки история.

Рядом с ней молодая пара рассуждала по поводу известного молчания.

— Его дочь утонула в море.

— Боже. Подумать только!

— Ее смыло за борт. Ей было всего пять лет. Или шесть.

— О Господи!

— Говорят, после этого у него случилось нервное расстройство.

— Ничего удивительного.

Приглушили свет, и вступительное слово было предоставлено какому-то ученому. Тот упомянул об изгнании, но не назвал его причин. Вступление было не вполне объективным по отношению к Томасу, хотя в нем говорилось о выдающемся успехе, о том, что он достоин почитания, даже если много лет не писал новых произведений. От света прожектора на лицо ученого падали уродливые тени. Вскоре Линде тоже придется стоять там.

Когда из-за занавеса появился Томас, над зрителями, как облако, повисла тишина. Томас двигался уверенно, стараясь не смотреть на сотни лиц. Подойдя к подиуму, он взял стакан с водой, и она заметила — надеясь, что этого не видят другие, — как дрожит его рука. За ее спиной кто-то сказал: «Боже, как он постарел». Подобные слова (такова власть слова) подкашивали даже самых выдающихся.

Поначалу Томас говорил ужасно невнятно, на его шее и за ушами появился трогательный румянец. Он выглядел неподготовленным. В нарастающей тишине он перелистывал страницы указательным пальцем, и бумага шелестела и трещала, как луковая шелуха. Линда слышала удивленное бормотание аудитории, легкие вздохи разочарования. Шелест страниц не прекращался. И наконец, когда она решила, что больше не вынесет этого, наклонила голову и прижала пальцы к глазам, Томас начал читать.

Голос его был низкий и звучный, не измененный годами, в отличие от его лица. Это был голос, которым провозглашают лозунги, голос, который мог принадлежать оперному басу. Зрители затаили дыхание, чтобы не пропустить ни слова. Линда напряглась, стараясь вникнуть в удивительные фразы, затем покатилась по склону образов, которые были странно привлекательными, хотя их ужасного смысла невозможно было не понять: «Шелк воды», читал он, «Песчаное ложе». «Согнулась мать — растоптанный стебель». У Линды руки стали холодными и покрылись мурашками. Она забыла об аудитории. Трудно было поверить в это слияние заслуженного возмездия и безумного горя. Она знала, как никогда до того — как, без сомнения, не знали окружавшие ее люди, — что присутствует при свершении чего-то великого.

Он читал из сборника «Стихи Магдалины». Несколько стихотворений о девушке, которая не стала женщиной. Элегия о жизни, которая не была прожита.

Томас остановился и снова выпил воды. Послышался звук — это сотни слушателей, прижав руки к груди, выдохнули: «О…» Последовавшие аплодисменты были подобны буре. Томас поднял глаза и, казалось, удивился такой реакции. Он не улыбнулся ни себе, ни аудитории, и Линда почувствовала необъяснимое облегчение: Томаса не так-то просто соблазнить.

Прозвучавшие после чтения вопросы были стандартными (один из них, о его виновности, был просто возмутительным). Томас послушно отвечал; к счастью, он не был бездумно болтлив. Линда не знала, смогла бы она его слушать, будь он таким. Он выглядел обессиленным, его лоб блестел — белый от настоящей схватки на сцене.

Вопросы прекратились — по чьему-то таинственному сигналу, — и зал взорвался аплодисментами, которые отдавались даже в подлокотниках кресел. Некоторые встали, как на спектакле. Не умевший принимать похвалу, непривыкший к ней, Томас покинул сцену.

Они могли бы встретиться за кулисами и обняться, охваченные взаимным порывом. Возможно, он будет ждать ее, будет разочарован ее отсутствием. Но тут она увидела его в вестибюле, окруженного восторженными поклонниками, отвлеченного на время от мучительных мыслей, и подумала: я не буду участвовать в соревновании за его внимание.

Почувствовав, что ей не хватает воздуха, Линда вышла в ночь. Люди стояли группами, скорее оживленные, чем подавленные. Она не собиралась прислушиваться, но не могла не услышать слов «потрясающе» и «блестяще», хотя одна женщина возмущалась тем, что поэт обратил смерть дочери себе на пользу. «Приспособленчество», — услышала Линда, и еще: «Насилие над жизнью других людей». Мужчина отвечал пренебрежительно. «Дана, это называется искусством», — сказал он, и Линда сразу поняла, что они женаты.

Она обошла квартал — ей это было необходимо после всего, что произошло в театре. Моросящий дождь заметно усилился, и прежде чем она успела вернуться, ее волосы и одежда промокли. Она вошла в боковой зал и послушала, как женщина из Руанды подробно перечисляла какие-то зверства, совершаемые в ее стране. Линда сидела, окоченевшая от холода, почти бесчувственная, пока не подошло ее время выступать.

Ее отвели за кулисы, где, словно змеи, клубились катушки электрических кабелей. Ее глаза не могли достаточно быстро приспособиться к темноте, и она казалась беспомощной и растерянной. Рядом с ней возник Сизек — Линду заранее известил об этом запах перегара. Сизек властно положил руку ей на спину, провел вниз по позвоночнику — то ли подбадривая ее, то ли выражая какое-то мужское покровительство. Их повели, щурящихся от яркого света, на сцену. Они уселись по обе стороны от подиума. Проигнорировав приличия, Сизек, пошатываясь, первым направился к подиуму. Он был настолько пьян, что с трудом стоял на ногах, но выступление его было безукоризненным — факт более примечательный, чем его проза, которая казалась какой- то жидкой, словно автор, подгоняемый сроками, разбавлял главы ради объема.

Раздались вежливые аплодисменты. Когда Сизек закончил, некоторые стали уходить (утомленные выступлением Сизека? не любившие поэзию? не интересующиеся выступлением Линды Фэллон?); аудитория пустела. Направляясь к подиуму, она усилием воли старалась преодолеть скованность, и к тому времени, когда ей удалось отрегулировать микрофон, она заметила, что Томаса в зале нет. Линда начала читать свои стихи, произносить слова, которыми она имела некоторое основание гордиться, — слова, которые, хотя и не были уже для нее чем-то новым, свежим, но подбирались любовно и тщательно. Однако по мере того, как она читала, ее мысли начали уплывать в сторону, и она подумала о предложении Томаса воплотить свои образы в прозе. Она заметила, что, пока произносит слова, в уме уже составляет предложения, и, когда какое-нибудь неожиданное слово встряхивало ее, выводя из состояния мечтательности, Линда чувствовала испуг, словно ее сбили с ног.

Аплодисменты были довольно громкими — аудитории подняли настроение, пообещав отпустить по домам или в рестораны. Потом последовали вопросы, один из которых странным образом напомнил унылые сетования женщины, считавшей использование истории жизни других ради искусства приспособленчеством (Линда не могла понять, почему это так раздражает, ведь речь шла не о ее жизни). В очереди за книгами Линды в холле стояло не более двадцати человек, но она была благодарна и за двадцать. Она задержалась дольше, чем следовало, ожидая, не появится ли Томас к ужину, но не настолько долго, чтобы выглядеть глупо, если он все же придет. Выйдя из театра, она пошла в ночь и остановилась, глядя на белую полоску на небосводе — это низкие облака выхватили свет большого города.

«Шелк воды, — подумала она. — Растоптанный стебель».

Мысли о том, что худшее уже произошло, успокаивают. Ей было двадцать семь, ее далеко вынесло приливом, и теперь оставалось либо увянуть на солнце, либо быть смытой новой волной. Ее выбросило на берег в Кембридже, где она беспрерывно бродила по улицам, и все ее тело состояло только из ног и рук в юбках и блузах, потому что мини- юбки в этот сезон и в этот год были не более примечательны, чем просторные цветастые свитера и расклешенные джинсы. А вот что действительно было примечательным, так это ее волосы: растрепанные, непослушные и нестильные, хотя тогда какой-то конкретный стиль и не требовался. В Африке они приобрели дополнительные цвета, так что теперь в них присутствовал весь спектр, от красного дерева до цвета отбеленной сосны. Благодаря ходьбе и пренебрежительному отношению к еде она выросла худощавой и жилистой. В жизни, под дождем ли, под солнцем ли, она чувствовала сейчас такую свободу, какой никогда раньше не знала и не хотела. Каждое утро она вскакивала в сандалии и прикасалась пальцами к своему золотому кресту, готовясь к дням, наполненным чувством вины и взаимными обвинениями, не имея ни малейшего желания стереть из памяти событие, которое оставило этот след. Иногда, опустошенная, она прислонялась к стене, головой к холодным камням, хватая ртом воздух, потрясенная безмерностью утраты, и боль была такой острой, словно это произошло только вчера.

Она не знала города так, как следовало. Она жила не так, как следовало. А следовало подолгу прогуливаться среди кленов, не забывая о том, что это священная земля. Следовало принимать участие в беседах, которые затягивались почти до утра, под присмотром призраков бледных ученых мужей и несносных педантов. Вопиющим образом нарушая режим, она возвращалась в безрадостные комнаты, где стояла кровать, на которую она не могла смотреть. Для нее Кембридж был воспоминанием об отвратительных поцелуях за дверью кабинета, возведенных в статус какого-то таинства (для нее, которая теперь была отлучена от церкви); или о горьком трепете на закате, который придавал кирпичам и камням города, и даже лицам на улицах (этим титулованным ученым), оранжево-розовый оттенок, казавшийся подлинным цветом самой любви. Кембридж — воспоминание… О ванной в съемной квартире, сидя в которой она пыталась порезать себе запястья, о чем тут же пришлось пожалеть из-за суматохи, поднявшейся в Службе чрезвычайных ситуаций. (И унизительного чувства стыда, оттого что она оказалась одной из многих, кто был вынужден к этому прибегнуть.) Юбки висели на ней, как белье на веревке, и в сентябре, когда становилось холоднее, она носила сапоги по колено.

Тогда она жила на Фэрфилд-стрит, в квартире из нескольких комнат, в кухне стояла ванная на платформе (великолепное место для жертвенных обрядов). У нее был китайский фарфор и дорогая хрустальная посуда, оставшиеся после похорон и последующего брака, который разрушился изнутри, как сверкающая машина с ржавчиной под свежей краской. (Хотя в конечном итоге она разбила эту машину в лобовом столкновении.) Все это она поставила в буфет на кухне, где они собирали пыль, — немое свидетельство несбывшихся надежд. Ела она (когда вообще ела) из пластмассовой тарелки, купленной в магазине «Лечмер», — пластмассовая тарелка не вызывала никаких ассоциаций, и ее никогда не касался муж или любовник. По утрам, когда снова начинались занятия, Линда стояла у двери и пила «мгновенный завтрак», довольная тем, что за такое короткое время можно столько сделать. Она выходила в своих мини-юбках и сапогах (сейчас страшно подумать о том, чтобы носить такую одежду перед семнадцатилетними парнями), садилась в машину и вливалась в поток автомобилей, следуя на север, в среднюю школу в пригороде. В уединении, которое мог дать только салон машины, она с неослабевающей болью оплакивала свою невосполнимую утрату, и прежде чем войти в класс, ей часто приходилось приводить в порядок свое лицо, глядя в зеркало заднего вида.

По выходным она ездила в Халл, что напоминало ходьбу по минному полю — страх вначале, безмолвная благодарность, когда рискованное путешествие заканчивалось. Иногда удача отворачивалась от нее. Вопреки всякому здравому смыслу, она проезжала мимо семейного дома Томаса, пытаясь угадать, какая из машин принадлежит ему («фольксваген»? «фиат»? «вольво»?), потому что его тоже по выходным неизбежно тянуло в прошлое. Но как она ни боялась этого (или надеялась на это), они никогда не встречались, даже случайно в кафе или на заправке. (Подумать только, как она дрожала, когда просто заворачивала за угол на стоянку возле кафе, едва дыша от волнения.)

Чтобы держаться подальше от мужчин, которые казались вездесущими, даже на этом преимущественно женском факультете, она придумала легенду о том, что замужем (за студентом юридического факультета, который почти не бывал дома, — чтобы легче было врать). Это была жизнь, которую она могла хорошо себе представить и воссоздать в деталях, как того требовали обстоятельства: муж-фантом (а когда-то вполне реальный), возвращающийся домой после изнурительного учебного судебного процесса; разгульная вечеринка в уик-энд, на которой мужу стало очень плохо от выпитого бурбона и сидра; покупка подарка на свадьбу профессора. Кембридж эту ложь оставлял позади и проникал в дом, в тихую квартиру, где было время и место для воспоминаний, таких же необходимых, как и валиум, который находился у нее под рукой в аптечке (валиум был неожиданным подарком — следствием ее пребывания в Службе чрезвычайных ситуаций).

Она была хорошим преподавателем, об этом ей говорили другие («Мне сказали, ваши уроки — это нечто»; «Вы — мой любимый учитель»), но все равно, такая жизнь казалась неполноценной. Она считала, что некоторые события повлияли на ее сознание. Позже она вспоминала, что когда-то в течение месяца была марксистом и что был мужчина, политически активный и настойчивый, с которым она занималась любовью в подвальной комнате и вместе с ним пристрастилась к марихуане, от чего не могла избавиться до появления Марии. И еще, в течение некоторого времени у нее был комплект масляных красок в деревянном ящике — попытка забыться, рисуя маслом на холсте. Странно, но она не прикладывала ручку к бумаге, опасаясь пожара, словно из самой бумаги можно было высечь искры.

Но в основном она гуляла одна, вниз по Массачусетс-авеню на Ирвинг-стрит. По Чарльз на Портер-сквер. По субботам ходила в Сомервиль или на Фенвэй. У нее не было определенной цели, цели самой ходьбы, и иногда, когда бывало особенно плохо, она начинала ритмично считать, и это напоминало чтение мантр. Больше всего ее поражало, что страдание длится так долго, казалось невероятным, что одного человека может настолько волновать потеря другого. Она знала, что стыдно постоянно смаковать во всех подробностях свои личные невзгоды, даже наедине с собой, в то время как многие люди подвергаются настоящему насилию. (Тем более стыдно, что события в Энтеббе[5] или в бунтующих гетто лишь на короткое время заставляли соизмерять свои страдания с другими, потому что «я» стремилось вернуться к «себе»; иногда подобные новости лишь усиливали страдания: очень хотелось, чтобы рядом был кто-то, с кем можно было бы поделиться этими сводками из ада.)

Однажды в сентябре — она ходила уже месяцы — Линда зашла в кафе, с деревянными столами, установленными перпендикулярно стойке, на которой стоял стеклянный ящик со сластями. Она заказала кофе и печенье с арахисовым маслом (обед был пропущен) и отнесла это на свой столик, где уже разложила таблицы для поурочных планов. Работать в кафе было не так скучно, и на какое-то время она отвлеклась, погрузившись в раздумья о романе «Этана Фрома и «Стеклянном зверинце»[6]. На улице солнце согрело кирпичи, но не людей, которые кутались в куртки в ожидании зимы. И тут какая-то суматоха в углу привлекла ее внимание. Женщина усадила в детские сиденья, установленные на стульях, двух пуделей и кормила их кусочками дорогого миндального печенья из стеклянной коробочки. Она разговаривала с ними так, как разговаривает мать со своими малышами, утирая им морды кружевным платочком и нежно браня за жадность.

Линда с удивлением наблюдала за этой сценой.

— Она будет хранить их пепел в банке из-под печенья, — произнес голос за ее спиной.

Линда повернулась и увидела мужчину с живыми чертами лица и бровями густыми, как мех. На его лице играла непринужденная улыбка. Космический хохот — безудержный, освобождающий от мрачных угрызений совести долгих месяцев, — забурлил у нее внутри, вырываясь наружу. Кипа бумаг упала со стола, она попыталась поймать их и беспомощно положила руку на грудь.

Потом было знакомство, хохот, постепенно выходящий маленькими взрывами смеха, которые она не могла сдерживать. Смех сам по себе заразителен, и мужчина время от времени весело хмыкал. Она закрыла рукой рот, и девушка за стойкой сказала: «Что такого смешного?» Один из них перешел за столик другого (позже они спорили, кто именно), и Винсент сказал по поводу космического хохота:

— Тебе это было нужно.

У него были широко раскрытые карие глаза и гладкая кожа, смуглая то ли сама по себе, то ли от загара. Его волосы блестели, словно мех здорового животного.

Поворачиваясь, она задела ногой ножку стола, отчего кофе пролился на его блестящую туфлю. Она нагнулась, чтобы вытереть ее бумажной салфеткой.

— Осторожно, — предупредил он ее. — Я легко возбуждаюсь.

— Он к тебе хорошо относился?

— Очень. Представить не могу, что бы со мной случилось, какой бы я стала.

— Это из-за меня.

— Ну. Да. И из-за меня тоже.

— Одно время я жил в Кембридже, — сказал Томас. — На Ирвинг-стрит. Через несколько лет после этого.

— Я не знала.

Интересно, подумала она, как часто проходила она по этой улице? В каком из больших домов жил он? Она опиралась на переборку парома, глядя, как уносился вдаль северный город. Ветер растрепал ее волосы, которые закрыли ей лицо, и она отвернула голову, чтобы откинуть их. Как обычно в будничный день, когда не требовалось чего-то более торжественного, на ней были джинсы и белая рубашка. А сегодня еще и плащ, застегнутый на все пуговицы от ветра. Томас по-прежнему был в темно-синем блейзере, словно он спал в нем. Он позвонил еще до того, как она проснулась, опасаясь, как он сказал, что она уйдет на весь день и он не сможет ее найти. Не хочет ли она прокатиться на пароме на остров? Да, сказала Линда, она не против и храбро спросила его, почему он не пришел на ее выступление.

— Я видел тебя в зале на своем выступлении и немного нервничал. Всегда труднее выступать, когда среди зрителей есть кто-то знакомый. Я решил избавить тебя от этого.

Тут он, конечно же, был прав.

— Твои произведения, — обронила она, когда они были на пароме. — Не знаю, слышала ли я когда-нибудь…

На лице Томаса появилось выражение, которое она сама иногда ощущала: удовольствие, неумело завуалированное скромностью.

— Лет через десять твои произведения будут учить в школе, — добавила она. — А может быть, и раньше. Я в этом уверена.

Она отвернулась, давая ему возможность получить удовольствие без ее внимательного взгляда.

— Почему ты назвал сборник «Стихи Магдалины»? — спросила она через некоторое время.

Он помедлил с ответом.

— Ты должна знать почему.

Конечно, она знала и уже жалела, что спросила. Потому что этот вопрос призывал поделиться какими-то тайнами, воспоминаниями, чего она не хотела.

— Ты пишешь «Магдалина», — сказала она. — С буквой а на конце.

— Это имя так пишется в Библии. Но часто его пишут «Магдалин» — без а. Есть много вариантов этого имени: Магдала, Маделина, Мария Магдала. Ты знаешь, что маделины Пруста названы по этому имени?

— Ты долго работал над этими стихами.

— Мне пришлось оставить их. После Африки.

Последовало неловкое молчание.

— Они выходят за пределы любой темы, — быстро проговорила она. — Так всегда в хорошей поэзии.

— Это миф — то, что она была падшая женщина. Так думают только потому, что первое упоминание о ней следует сразу же после упоминания о падшей женщине.

— Ты имеешь в виду в Библии?

— Да. Вряд ли это имеет значение. Нас волнует именно миф.

— И они были любовниками?

— Иисус и Мария Магдалина? «Она служила Ему всем своим естеством[7], — говорится в Библии. Мне бы хотелось думать, что да. Но большинство ученых говорят лишь, что она дала Ему возможность быть тем, кем Он был как мужчина, — все, дальше этого они не идут. А по-моему, это звучит как замена слову «секс».

— А почему бы и нет? — задумчиво откликнулась она.

— Все, что мы действительно знаем о ней, — это только то, что она была женщиной, о которой не сказано ничего больше: например, являлась ли она чьей-то женой или матерью. И фактически сейчас о ней говорят, что она была для Иисуса женщиной достаточно значительной, чтобы он считал ее своего рода апостолом. Достаточно важной, чтобы стать первой, кто принес весть о Воскресении. Так или иначе, это феминистское толкование.

— А что означает это упоминание о семи бесах?

— Интересно поразмышлять. Лука пишет: «Мария, называемая Магдалиной, из которой вышли семь бесов»[8]. Мы не знаем, возможно, она была поражена какой-то болезнью вроде эпилепсии? Или это было какое-то эмоциональное, душевное недомогание? Может, она была просто сумасшедшей?

— В любом случае, твои стихи изысканны.

На правом борту Линда увидела Роберта Сизека, который держался за поручни, словно капитан корабля. Возможно, он изучал горизонт, как это обычно делают люди, которых вот-вот стошнит от морской болезни. Она сомневалась, чтобы он помнил свое выступление накануне вечером или даже то, что находился в зале. На скамьях парома сидели подростки, слишком легко одетые для такой прогулки — серебряные колечки в их пупках ловили солнечный свет. Их присутствие напомнило ей, что сегодня суббота. У всех девушек волосы были разделены на прямой пробор и туго стянуты в хвост. Ее же волосы придавали ей старомодный вид, — Линде не удавался современный, более приглаженный стиль. Волосы девушек болтались на ветру, действительно как конские хвосты.

— А что случилось с Питером? — спросил Томас, подкуривая сигарету. Вопрос застал ее врасплох.

— Я точно не знаю. Он вернулся в Лондон. Однажды я была там и поискала в телефонном справочнике, но в городе человека с таким именем не оказалось.

Томас понимающе кивнул, будто исчезновение из ее жизни человека, за которым она была когда-то замужем, было самым заурядным событием. Отражающийся от воды солнечный свет безжалостно демонстрировал все недостатки его лица, которое никогда, даже в юности, не было совершенным. Она не хотела думать о собственном лице и боролась с желанием спрятаться в тень.

— Ты когда-нибудь туда возвращалась? — Томас имел в виду Африку.

— Нет. Мне бы хотелось свозить туда детей. Но это всегда было очень дорого, и я этого так и не сделала.

— Сейчас там опасно.

— Мы и тогда думали, что там опасно.

— Тогда действительно было опасно. Но сейчас еще хуже. Мне говорили, что туристам нужны вооруженные охранники.

На острове необъяснимым образом оказалось теплее, и, когда они высадились, им пришлось снять плащи и куртки. Томас снял свой блейзер, и она поняла, что изучает его шестиугольные плечи в белой рубашке. Ее смущали блузка, вес груди, эта знакомая тяжесть. В последнее время у нее иногда возникало ощущение, будто из груди течет молоко, и она считала, что это неистовствуют гормоны.

Они пошли по улице между деревянными коттеджами. Томас перебросил свою куртку через руку, словно колонист, одевшийся не по погоде. В конце концов, это могло быть в Найроби или в Ламу[9]. Как будто наперекор ему, она накинула свой плащ на плечи.

— Ребенок был? — спросила она.

— Ложная тревога.

На какое-то мгновение улица закружилась перед глазами, и Линде пришлось приложить немалое усилие, чтобы снова сориентироваться.

— Какая ирония судьбы.

— Что?

Она не хотела, не могла рассказать ему об испытании, перенесенном в католической больнице. О враждебности монахинь. О доброте бельгийского врача, который сказал, что аборт — необходимость. И о нескрываемой злобе сестры Мари Фрэнсис, которая принесла показать Линде плод в банке. Она не станет причинять Томасу дополнительную боль.

— Ты должен продолжать писать, — задыхаясь, сказала она через некоторое время. — Как бы ни было трудно.

Некоторое время Томас молчал.

— Эта такая борьба, в которой я чаще проигрываю, чем выигрываю.

— Время не помогает?

— Нет. — Было похоже, что за долгие годы у него сложилось твердое убеждение.

Они поднялись на холм, сошли с дороги и сели на валун. Довольно долго она сидела, положив голову на колени. Когда она подняла голову, руки все еще дрожали. Для такого случая Линда была одета лучше, чем Томас, и она вспомнила, как они вместе скучали по американскому неформальному стилю одежды. Она никогда не видела его в футболке и потому не могла себе этого представить. Его официальная белая рубашка была свежей, отличного качества. Ей вдруг очень захотелось положить голову ему на спину, но она тут же прогнала эту мысль. По ночам у нее иногда возникало желание, неожиданное, против собственной воли. Это делало ее беспокойной и раздражительной, и она с возродившейся обреченностью начинала осознавать, что потеряла.

(Вот они с Винсентом в субботний день лежат лицом к лицу, их тела, как электроды, соприкасаются в нескольких местах, они наслаждаются временем и солнечным светом на постели. Мария и Маркус ушли с друзьями. Винсент говорит: «Надеюсь, я умру раньше тебя». При этом глаза его темные и серьезные, словно ему сообщили о возможности смерти. Ее глаза расширяются, оттого что эти слова говорит Винсент, который никогда не был романтиком. «Мне пришлось бы уничтожить эту кровать, — сказал он. — Я бы этого не вынес».)

А она, которая была когда-то романтиком, спит теперь на этой самой кровати, и у нее и мысли не возникает уничтожить ее.

— Зачем ты это сделала? — спросил Томас.

Он сосредоточенно смотрел на очертания северного города на фоне неба. Наверное, ему хотелось задать этот вопрос долгие годы. Двадцать пять лет, если быть точным.

Поначалу она не могла ответить ему. Они вместе смотрели на прогулочные катера и танкеры, идущие в порт.

— А какое это имеет значение, — проговорила она. — В конечном итоге?

Он жестко посмотрел на нее.

— Мы могли бы все как-то уладить.

— Как именно?

— Возможно, со временем нашли бы способ.

— Ты себя обманываешь.

— То, как это все случилось… — произнес он. — Ты не оставила мне никакой возможности.

Наверное, смерть дочери дала ему право говорить обвинительным тоном, подумала она.

— Я была пьяна, — обронила Линда, которая обычно не ищет оправданий.

— Ну да, — согласился он. — Но было и еще кое-что. Ты хотела причинить боль.

— Кому? — резко спросила она. — Себе? Регине?

— Регине, конечно.

Но ей не хотелось никому причинять боль; ей хотелось только передать, донести то, что казалось какой-то великой истиной, таких же космических масштабов, как смех, который сотрясал ее годы спустя. Ее всегда шокировало, какой ужасающе жестокой она оказалась.

— Это был самый эгоистический момент в моей жизни, Томас. Я лишь думаю, что, должно быть, хотела, чтобы это закончилось. Все это.

— О Линда, — сказал он. — Конечно, я так же виноват, как и ты. Даже больше.

Ее лицо вспыхнуло при воспоминании о том ужасном вечере.

— Трудно поверить, будто что-то могло столько значить, — проговорила она.

Она все пила и пила виски. У стены стоял Питер, не понимая поначалу, отчего возникла суматоха, но осознавая, что было сказано что-то непоправимое. Тогда он казался второстепенным действующим лицом, лишь зрителем большой драмы. И это тоже было непростительно с ее стороны: не видеть, как ему было стыдно, как правильно он поступил, не сделав себя центром внимания. До тех пор, пока в ту же ночь у них в номере он не расплакался из-за ее предательства, такого жестокого, такого откровенного. А она безмолвно сидела рядом с ним, чувствуя лишь ужас от потери любимого.

Лучше было не вспоминать.

— Автор комедий сделал бы из этого фарс, — заметил Томас. — Признания в разных комнатах и все такое.

— Этот автор комедий не мог быть католиком, — отреагировала она.

Они шли по тропинке через низкий кустарник. Заколоченные досками коттеджи замерли в ожидании своих летних гостей. Машины на остров не допускались, и Линде стало интересно, как эти дома строили. Неужели и стены, и черепицу, и дымовые трубы привезли на кораблях?

— Острова всегда напоминают мне об островах Шоулз[10]. — сказал Томас. — Адское место.

Прошло какое-то время, прежде чем она вспомнила и поняла. Она остановилась на тропинке.

Томас догадался, о чем она подумала.

— Неважно. Я бывал там после этого много раз.

Это своего рода отвага, подумала она, — способность смотреть самому худшему в лицо. Есть ли там какая-то морила, знак? Как можно вынести такое зрелище?

— Что случилось с Региной? — спросила она, когда они снова двинулись в путь.

— Она теперь живет в Окленде, у нее двое детей.

— В Окленде в Новой Зеландии?

— Мы иногда переписываемся. Она работает в фармацевтической компании.

От разности давлений между трагическим и обыденным у Линды кружилась голова.

— У ее мужа овцеферма, — добавил Томас.

— Значит, рубец рассосался.

Томас принялся закатывать рукава рубашки.

— Кто знает?

Они остановились у небольшого белого дома с ярко-синими ставнями, в котором устроили кафе для тех, кто решил путешествовать по острову пешком. Удивительно, как много они прошли с Томасом. Линда покрылась потом в своей блузке из синтетической ткани, похожей на шелк. Сейчас, при такой не по сезону жаркой погоде, синтетическая блузка не казалась больше разумной покупкой. Она высвободила блузку, которая теперь вздымалась над джинсами. Прохладный бриз обдувал талию. Волосы на затылке были липкими, и она встряхнула их рукой.

— Проголодалась? — спросил Томас.

Можно было выбрать стол со скатертью внутри помещения или голый стол для пикников на открытом воздухе. Выбрали второй, закрепив салфетки бокалами и бутылкой кетчупа. Они сели рядом, глядя на воду, которая вся сверкала, не считая теней, отбрасываемых несколькими разрозненными безобидными облаками. Томас сел очень близко, то ли умышленно, то ли не чувствуя расстояния. Их руки то и дело соприкасались от локтя до плеча, и такая близость смущала Линду. Она мысленно увидела салон машины («бьюик-скайларк» с откидным верхом) — салон с белой и красной кожей. Она не помнила года. Верх поднят, окна запотели, полицейский светит фонарем сквозь мокрые мутные стекла. У всех ли подростков этого времени такая память?

— Я должен был принять участие в работе дискуссионной группы, — сказал Томас. — Именно в этот момент я отлыниваю от интервью.

Она не давала интервью, за исключением ответов на телефонные звонки по утрам.

— Когда твоя дискуссия?

Томас взглянул на часы.

— В четыре.

— В два тридцать паром, — заметила она. — Какая тема?

— «Феноменологическое эго современного поэта».

Она взглянула на него и рассмеялась.

Он слегка повернулся и поставил ногу на скамейку, положив руку на колено. У Томаса всегда были проблемы с опорно-двигательным аппаратом, еще в юношеском возрасте у него болела спина. Это было как-то связано с соотношением его веса и ширины кости. Однако сутулость всегда придавала какую-то привлекательность его долговязой фигуре.

Подошла совсем молоденькая застенчивая девушка, чтобы принять заказ. Меню было довольно ограниченным: чизбургеры, фишбургеры и хот-доги. Рыба не вызывала у Линды доверия. Она заказала чизбургер.

— Я уже много лет их не ела, — сказала она.

— Серьезно? — искренне удивился Томас. — А ты хоть раз пробовала омаров?

— Конечно. Приходится, в той или иной степени, если живешь в Мэне.

Ей хотелось отодвинуться от него — просто чтобы снять напряжение. Она видела все изъяны: зазубрины на столе; слегка разболтавшаяся опора; корка засохшего кетчупа под белым пластиковым стаканчиком. О своих собственных изъянах думать было невыносимо. Суда, которые подошли с подветренной стороны острова, разбивали высокие волны, и те взрывались с неприятным звуком. Она заметила, что какие-то хищные птицы размножались прямо на глазах, в ожидании объедков сбиваясь в группы на безопасном расстоянии. Хитрые птицы с долгой памятью.

— Если хочешь поговорить о своей дочери, — вымолвила Линда, понимая риск своего предложения, — я с удовольствием послушаю.

Он вздохнул.

— Знаешь, мне станет легче. Это одна из тех проблем, когда матери ребенка нет с тобой рядом. И нет никого, кто мог бы ее оживить. Был Рич, но мы исчерпали его воспоминания.

Линда отодвинулась, как будто желая положить ногу на ногу.

— Но что говорить? — Томас сник еще не начав рассказывать.

Она взглянула на его длинную спину, на рубашку, исчезавшую под полумесяцем ремня. На какое-то мгновение ей захотелось провести ногтями по ткани, вверх и вниз по его позвоночнику. Она знала наверняка, что он застонет от удовольствия, не в силах сдержаться. Возможно, нагнет голову, словно прося поскрести ему шею. Ощущение физического удовольствия, которое она может доставить другому человеку, не покидало ее.

Томас опустил ногу и потянулся к заднему карману. Потом вытащил кожаный бумажник, истертый по краям до белизны.

— Это Билли.

Линда взяла фотографию и внимательно посмотрела на нее. Темные локоны обрамляли лицо. Темно-синие, большие, как шары, глаза окружены роскошными блестящими ресницами. Розовые губы, не улыбающиеся, но и не сжатые (хотя голова настороженно наклонена), были идеальной формы. Кожа словно светилась, на полных щеках играл розовый румянец. Просто невероятно — будь это картина, — но фотографии приходилось верить. Как же эта фотография не прожгла дыру в потертой коже бумажника?

Она взглянула на Томаса, заново оценивая его. Нельзя было отрицать, что у девочки были его черты, хотя красота отца совсем другого свойства. Линда ощутила граничащее с ревностью любопытство, когда попыталась представить себе мать: ее звали Джин. Первая жена Томаса, Регина, которую она когда-то знала, была крупной и роскошной, отягощенной чувственностью женщиной, но при этом не таившей в себе угрозы. Никогда.

Линда встряхнула головой. Оттого, что ревновала к женщине, которая утратила все.

— Эта фотография снята на заднем дворе нашей квартиры в Кембридже. — Казалось, Томас не мог глядеть на фотографию, хотя, судя по ее потрепанным краям, рассматривал много раз.

Томас взглянул на Линду, затем быстро отвел глаза, словно это она нуждалась в уединении. Принесли чизбургеры, которые были сейчас совершенно не к месту. Линда вернула фотографию Томасу.

— Она была очень умной, — заметил Томас. — Все родители так говорят, не так ли? И, возможно, они правы. Я хочу сказать, по сравнению с нами.

У Линды пропал всякий аппетит. Чизбургеры плавали в лужах жира, который пропитывал бумажные тарелки.

— Она могла быть упрямой. Боже, какой она могла быть упрямой. — Томас улыбнулся какому-то воспоминанию, которое не стал уточнять. — И удивительно смелой. Она не плакала, когда ей было больно. Хотя, конечно, могла хныкать, если чего-то хотела.

— Все дети хнычут.

Томас ел свой чизбургер, придерживая галстук. «Он просто вынужден есть, разве не так?» — подумала Линда. Иначе он давно умер бы с голоду. Томас взглянул на ее нетронутую тарелку, но промолчал.

— Она была хорошей маленькой спортсменкой. Я, бывало, брал пластиковый стул, садился и смотрел, как она играла в детский бейсбол. Большинство детей было на дальней части поля — они собирали одуванчики. Некоторые просто сидели. — Он рассмеялся.

Линда улыбнулась.

— Я помню такое. Кто-то выбивал мяч на дальнюю часть поля, и все дети бежали за ним.

— Мне сказали, что это продолжалось меньше минуты. Когда она тонула. Ребенок захлебывается водой быстрее, чем взрослый. И очень возможно, что она ударилась и потеряла сознание. Я молился годы, чтобы это было так. Чтобы она ударилась, а не утонула. Странно, правда? Сотни часов молитв ради того, чтобы избавить ее от этой минуты.

Неудивительно, подумала Линда. Она бы сделала то же самое.

— Ужасно думать, что я забываю, — сказал он. — А я действительно забываю. Я уже не помню столько, сколько помнил раньше. Не помню даже, чего я не помню.

Она коснулась его руки. Было бы бесчеловечно не сделать этого.

— Просто нет слов, Томас.

— Да, слов нет, и разве не в этом ирония? Ведь мы думали, что у нас есть все слова.

Из-за угла стремительно выплыла моторная лодка с молодой белокурой женщиной у штурвала. Девушка словно светилась счастьем от осознания собственной красоты и от первого теплого дня этого сезона.

Томас слегка нагнул голову.

— Почеши мне шею возле плеч, — попросил он.

По пути к парому Томас, который изнывал от жары и очень хотел вымыться, вошел в воду. Линда сидела на пригорке и смотрела, как он нырнул и встал, вздрагивая от холода, встряхивая головой, словно пес, и подтягивая трусы. Когда он вышел, они низко висели на бедрах, облепив гениталии, которые с годами стали крупнее.

— Это как электрошоковая терапия, — сообщил Томас, вытираясь рубашкой.

На пароме он дрожал, хотя был в куртке. Позже они узнают, что озеро было грязным. Рубашку он скомкал в шар. Линда стояла рядом, чтобы согреть его, но дрожь шла из глубины его тела, и ее невозможно было унять. Он как будто не обращал внимания на любопытные взгляды, которыми его провожали и на корабле, и у входа в отель: волосы его высохли и после воды и ветра на пароме смешно торчали. Он вышел вместе с ней и проводил ее до номера. У него был вид побывавшего в катастрофе беженца (собственно, он и был им, подумала она). Он остановился у двери, приглаживая пальцами волосы.

— Внутрь я тебя не приглашу. — На самом деле она хотела пошутить, словно они были на свидании. Но Томас, как всегда, воспринял ее слова серьезно.

— А какой от этого будет вред?

— Какой от этого будет вред? — повторила Линда с иронией.

— Это из-за того, что было раньше или независимо от прошлого?

— Думаю, из-за того, что было раньше.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Как ты думаешь, какая большая драма разлучит нас на этот раз?

— Да не должно быть никакой драмы, Томас. Мы слишком стары для драмы.

Он повернулся, чтобы уходить, потом остановился.

— Магдалина, — произнес он.

Это имя, это старое имя. Почти проявление нежности.

Вопреки здравому смыслу она принялась искать свидетельства пребывания в номере до нее других людей и нашла таковые в виде единственного волоса — лобкового (это смутило ее), который лежал на белом кафеле под раковиной. У нее была дальнозоркость, и отражение в зеркале могло расплываться, как это бывало, когда она торопилась. Но сегодня ей нужно было хорошее зрение: бесстрастное и объективное.

Линда расстегнула блузку так, как это делает женщина, за которой никто не наблюдает, расстегнула молнию на джинсах и сбросила их. Непарное нижнее белье можно было оставить. Она уперла руки в бедра и посмотрела в зеркало. Ей не понравилось то, что она увидела.

Она была такой, какой быть просто невозможно: пятидесятидвухлетней женщиной с редеющими светлыми волосами; нет, даже не такими, не светлыми, а скорее бесцветными, если хотите серыми, почти невидимыми. Невидимыми у корней и расстилающимися в грязно-золотистый цвет, которого в природе не существовало. Она осмотрела свои почти квадратные бедра и полнеющую талию — еще год назад Линда была убеждена, что это явление временное. Она читала о девушках, которые считали себя слишком толстыми, хотя на самом деле были пугающе худы (одной из таких была Шарлотта, подруга Марии); тогда как она, Линда, считала себя, в общем, худощавой, а в действительности у нее был избыточный вес. И были еще ее руки с давно огрубевшей кожей, свидетельствующие о далеко не юном возрасте.

Линда резко отвернулась от зеркала — пациент раздражал сварливого врача. Она сняла с крючка гостиничный махровый банный халат, намереваясь надеть его, но вместо этого застыла с ним в руках.

Она сошла с ума? О чем она думала? Никто не увидит ее тела. Тогда к чему это обследование — разве у нее есть любовник?

Линда еще раз попыталась дозвониться дочери, на этот раз на сотовый телефон Марии. Хотя она предложила оплачивать звонки, Мария отказалась — в этой ее независимости, даже перед угрозой внушительных займов, не было ничего удивительного. Маркус — другое дело. Маркус нуждался в заботе, в нем выработался шарм, компенсировавший недостаток здравого смысла, — зарождающаяся харизма для привлечения того, кто мог бы оберегать его. Такого, как Дэвид, любовник Маркуса, который временами бывал чрезмерно внимателен, заботясь о пристрастиях Маркуса в еде и о его сне так, как она не делала этого уже много лет. Маркус был замечательный и никогда не допустил бы того, чтобы она опекала его.

Линда легла на кровать, держа в руке телефон, надеясь, что дочь ответит, и улыбнулась, когда та отозвалась.

— Я выбрала неудачное время? — спросила Линда.

— Нет, я заканчиваю лабораторный отчет. — Мария была просто счастлива, когда делала два дела одновременно. — Как ты?

— Я сейчас на писательском фестивале, — сказала Линда. И быстро подумала, что правду говорить не нужно. Правду о том, что неожиданная встреча выбила ее из колеи.

Обсудили преимущества северного города.

— Я как раз вспоминала о твоем отце, — проговорила Линда. Отчасти это было правдой, хотя из колеи ее выбили не воспоминания о Винсенте. От этой мысли она почувствовала предательскую боль.

— Тебе его не хватает, — заметила Мария.

Линда видела свое отражение в зеркале над комодом. В более мягком свете спальни она выглядела лучше — более изящной, даже соблазнительной в этом махровом гостиничном халате.

— У тебя этим летом будет хоть немного свободного времени? — спросила Линда.

— Неделя. Может быть, десять дней, если повезет.

— Я смогу уговорить тебя приехать в Мэн?

Последовало секундное замешательство, достаточно долгое, для того чтобы разрушить планы — уже составленные или намечаемые. Она вспомнила, как Мария и Маркус были детьми и упрашивали прокатить их в центр города или разрешить пригласить в дом своих друзей. И ее собственная пауза, пока она согласовывала их просьбы со своими планами. «Конечно, смогу. Конечно, я сделаю это». Когда природа нарушила равновесие, заставив родителя добиваться благосклонности ребенка? В двадцать? В двадцать два?

— Всего на пару дней, — поспешила добавить Линда, уточняя свою просьбу. — Я не жду, что ты пожертвуешь всеми своими каникулами.

— Нет, я хотела бы приехать. — Нужно отдать ей должное, в голосе Марии слышался энтузиазм. — Посмотрим, когда можно будет это сделать.

Но Линде хотелось освободить дочь от этого обещания; освободить для ее собственной жизни.

— Ты высыпаешься? — спросила мать.

Помехи заглушили ответ дочери. Линда перекатилась на кровати, стянув телефон с прикроватного столика. Она потянула его за шнур. Однажды Мария станет педантичным кардиологом. Страшно подумать об этом. Страшно за дочь, которая первой в семье пошла в колледж.

— Я познакомилась с одним человеком, — сообщила Мария, очевидно сказав эту фразу второй раз.

Линда на мгновение пришла в замешательство, боясь собственных слов.

— Расскажи мне о нем.

— Он врач-ординатор. Его зовут Стивен.

В голове у Линды возник образ, безусловно неправильный, безусловно составленный из других Стивенов, хотя в тот момент она не могла припомнить ни одного.

— И он тебе нравится, — осторожно произнесла Линда

Еще одна пауза, возможно, чтобы сделать акцент:

— Да. Он очень симпатичный.

— Это имеет значение. — Линда никогда не была безразличной к мужской красоте.

— Может быть, я привезу его с собой в Мэн.

«Это серьезно», — подумала Линда.

— А что ты вспоминала про папу? — поинтересовалась Мария.

— Его белые рубашки. И то, как они сидели на нем.

Дочь помолчала — воспоминание матери было слишком личным, чтобы она могла разделить его.

— На фестивале есть твои знакомые? — вместо этого спросила она.

— Теперь есть, — ответила Линда, желая отогнать ощущение, словно она в чем-то нуждалась.

— Хорошо. — Мария вздохнула с облегчением. — Мне надо идти. Если не закончу эти лабораторные отчеты к шести, ординатор меня убьет.

Линда сомневалась в этом, хотя жертвы, которые требовались oт человека, желающего стать врачом, были просто невероятными. Ошибки совершают от недостатка сна. Однажды Мария в припадке плача призналась ей и в своей собственной ошибке.

Линда положила телефон, расстроенная тем, что в разговоре с дочерью смешались правда и ложь. В этот раз было больше лжи, чем правды, хотя так случалось довольно часто. Нельзя подготовить ребенка к будущему — такое знание может оказаться невыносимым.

В комнате стояла абсолютная тишина. Даже кондиционер прекратил свое жужжание. Словно остановилось всякое уличное движение, отключились все радиостанции. Который час? Почти четыре? Она представила людей, выстроившихся в такой тишине вдоль улиц, чтобы в молчании почтить память какого-то великого героя.

Она вышла на солнечный свет только для того, чтобы убежать от Томаса. Ей сказали, что в этом городе есть магазины, где стоит побывать (обменный курс был очень выгодным), но, когда она вошла в знаменитый универмаг, ее огорчил вид людей, которые покупали вещи, чтобы сделать себя счастливее, или худее, или невосприимчивыми к смерти. Она прикоснулась к шелковому шарфу, провела рукой по плечевым накладкам костюмов, аккуратно вывешенных так, чтобы показать их высокое качество. Ей очень понравилось одно ночное белье, и она вспомнила ночи в другом ночном белье, — печаль, это окутавшее ее облако, не уходила. Она поднималась по эскалатору все выше и выше, предпочитая конкретную реальность пола свободному полету лифтов. В отделе детской одежды она увидела лимонный свитер с изысканной отделкой и попыталась вспомнить какого-нибудь знакомого ребенка, а затем подумала, что теперь у него самого должен быть уже ребенок. Она остановилась у входа в кафе, проголодавшаяся, горя нетерпением сесть за столик, но, когда ее проводили к нему, ей вдруг показалось, что здесь невыносимо душно. Выбегая, она почувствовала запах химикатов, волнами доносившийся из отдела мужских рубашек. Что она сделала в жизни? Создала семью и воспитала детей. Но ее не будут помнить. Она выглядит хуже с каждым днем. Она не может позволить, чтобы кто-то видел ее тело, уже никогда не будет сидеть раздетой на пляже. Некоторые вещи вернуть невозможно. Большинство вещей невозможно вернуть. Даже образ Винсента таял: сейчас он был более материален на фотографиях, чем в ее воспоминаниях, как и дети, когда они стали взрослыми.

Она вышла из магазина, как никогда чувствуя себя женщиной средних лет, одетой в плащ, несмотря на жару. Мужчины не оборачивались ей вслед, словно их запрограммировали. Между тем Винсент — ее обожатель, ее любимый — даже в то утро, когда умер, сказал о ней:

— Ты такая красивая.

— Мне уже пятьдесят. Никто не может быть красив в пятьдесят лет.

— Ты меня поражаешь. Ты совершенно не права.

Удивительно, как хочется, чтобы тебя называли красивой, какое удовольствие может доставить это единственное слово. Она увидела пару в дорогой одежде; они спорили на ходу. У него были светлые волосы и борода, и он двигался чуть впереди своей жены, пока она, сердито жестикулируя, говорила:

— Не могу поверить, что ты такое сказал.

Он держал руки в карманах и не отвечал ей. «Своим молчанием он выиграет этот спор», — подумала Линда.

Она остановилась перед зданием из потемневшего камня с готическими шпилями — она полагала, что никогда не сможет смотреть на католическую церковь просто как на здание. Церковь манила своей подлинностью, окруженная неумеренным количеством модных бутиков. (А разве не были свидетельством неумеренности сами шпили?) Линда вошла в притвор, где пахло затхлостью, и вспомнила, как в детстве отказывалась верить, что это результат плесени и пыли, убежденная, что несколько пугающий ее запах исходит от святой воды в купели. Смущенная тем, что прервала мессу (Линда считала, что по субботам в церкви только исповедуются), она тихо прошла к скамьям, не преклоняя коленей, не крестясь, хотя по привычке ей хотелось этого.

Прохладный воздух церкви охладил испарину на ее шее. Она позволила плащу соскользнуть с плеч, довольная тем, что у нее нет с собой шуршащих пакетов, способных своим шумом нарушить тишину. Линда не была в церкви уже несколько лет, поэтому слушала литургию с внутренним трепетом и восторгом. И когда она слушала ее, в голову пришла поразительная мысль: ее собственная поэзия перекликается с этими мелодичными оборотами! Как же она не замечала этого раньше? Как еще кто-то, какой-нибудь критик, не отметил этого? Похожие ритмы нельзя было не заметить. Открытие ошеломило ее, как извлеченное на свет Божий письмо, объясняющее твое происхождение.

Перед ней безудержно плакала пожилая женщина (какое горе или грех могли вызвать такие слезы?), но Линда не видела лиц других прихожан, сидевших через десять или больше скамей. Она произнесла короткую молитву за Маркуса, который нуждался в этом больше всех. Закончив, она взглянула вверх на потемневшее грязное стекло (так мало солнечного света попадало в костел, стоящий среди высоких зданий!), поискав глазами образ Марии Магдалины. Она увидела Иоанна Крестителя и картину с изображением Тайной вечери, но женщину, которую искала, не нашла.

«Она служила Ему всем своим естеством».

Потом, как она почти всегда делала в церкви раньше, Линда позволила своим мыслям куда-то уплыть. И, уплывая разумом, она увидела образы. Когда она была девочкой, эти образы начинались с картины вишневого дерева на заднем дворе, затем трансформировались в вишневую кока-колу, а потом каким-то образом переходили в колено и ногу мальчика в кожаной куртке, которого встретила однажды в кафе, — он заказывал вишневую кока-колу. Но в этот день она мысленно видела лица (Винсента и Томаса), затем смятую постель (ее и Винсента в тот день, когда он умер), аккуратный пакет выстиранного белья из прачечной Бельмонта, который несколько месяцев лежал на стуле в ее спальне нераспечатанным. Каждый образ вел к другому, словно по тонкой нити, невидимой нити, и соединения были гибкими и запутанными. Одни образы беспокоили ее, другие были приятными — свидетельства прожитой жизни, хотя некоторые воспоминания говорили о ее глупости, ужасной наивности.

Но прежде чем она успела это осознать, среди других выплыл еще один образ — непрошеный и нежеланный, и она тут же попыталась отогнать его. Линда чувствовала, что он тянет ее вниз, но какое-то мгновение не могла от него оторваться. Она услышала приглушенный звук — слово? Нет, скорее тяжелое дыхание или шепот, губы мужчины, прижатые к ее плечу, его тяжесть на ее бедре. Он сделал себе больно, или это было (что вероятнее) еще одно «высказывание» на этом новом языке, которому он учил ее, на этом странном наречии без слов, но, тем не менее, казавшемся исполненным смысла — полным потребности, мольбы и огромной безмолвной благодарности?

Ее бледно-голубое платье сушило кожу и плавало, как телесная ткань, над полостью живота. Солнечный свет лежал на тахте и на ее лице. Было десять или десять тридцать утра.

Щетина его короткой бороды была колючей, как иглы чертополоха, растущего на пустыре в конце квартала. После первого раза, словно ошеломленная полуденным солнцем, она осмотрела себя в зеркале и увидела блестящее розовое пятно: его борода натерла тонкую кожу у основания ключицы, и это болезненное ощущение в сочетании с другим напоминало ей о той пугающей вещи, которая с ней произошла. Но она не боялась. Не боялась этого мужчину, который казался если не совсем подходящим, то и не тем, кто мог занять все ее мысли; не боялась самого события, которому позволила случиться четыре раза. Что-то внутри нее даже приветствовало эти знаки внимания, было даже почти радо им.

Затем она услышала еще одно «не-слово», такое же точное в своем значении. Теперь он, охваченный желанием, был у ее груди и уже возился с пуговицами ее платья, раздвигал ткань. Он приник ртом к ее груди; это было чем-то новым и постоянно меняющимся. Его лица она не видела и видеть не хотела — зажмуренные глаза, шею в морщинах, въевшуюся в них грязь.

Ее тело ослабло, в животе что-то трепетало. Между ног было влажно (эта часть ее тела была особенно полная). Сосание напоминало истечение кровью, подумала она, и ей вспомнились накрытые стеклянными банками пиявки на спине женщины и оставленные стеклом идеально округлые следы. Он рывком передвинулся выше и какое-то мгновение боролся с ее юбкой. Потом всунул в нее палец, затем два и теперь очень торопился, был почти вне себя. Ей подумалось, не похоже ли это на то, как если бы он водил пальцем в горлышке узкой скользкой банки. Ноготь зацепил кожу, и она вздрогнула, но он, кажется, не заметил этого. А теперь это был уже не палец, а нечто другое (она никогда не произносила этого слова вслух), и она поняла, что скоро все закончится.

Она вытянула шею, чтобы посмотреть в окно в изголовье тахты. На крыше соседнего дома неподвижно сидела большая птица. Мужчина закончил, как всегда конвульсивно содрогнувшись и слегка икнув. И когда он отстранился, она почувствовала, как из нее сочится влага, небольшое количество жидкости вытекло на бедро. Она смотрела на него, сидевшего на краю кровати, на его бледное потрясенное лицо. Потом он застегнул змейку брюк и завязал шнурки.

У нее не было для него никакого нежного слова, и она сама не хотела никаких слов. Когда он встал, то сказал только: «Никому не рассказывай, чем мы тут занимались».

Будто она собиралась рассказывать.

Сидя на скамье, Линда начала дрожать от этого воспоминания, которое не приходило уже многие годы, пока слова мессы — утешающие и вселяющие надежду — не успокоили ее. Это был не ее поступок, говорила она себе. И он не разрушил ее жизнь. Жизнь была чем-то большим, нежели детские шалости, детские победы. Жизнь — это работа, любовь к другому человеку, рождение детей; жизнь — это Винсент, Маркус, Мария. Но как только Линда подумала о Марии, она снова начала дрожать. С точки зрения матери, эпизод был непростительным и ужасающим. Стоило ей представить на тахте Марию, и ее охватывала ярость. Рядом с Линдой по проходу гуськом медленно шли люди, некоторые бросая взгляды в ее сторону. Месса закончилась, а она этого не заметила.

Линда сделала долгий вдох и медленно выдохнула. Винсент был противоядием от воспоминаний. Не потеряла ли она эту защиту теперь, без него? И почему возник этот постыдный образ — через столько лет?

Линда вернулась в номер, нуждаясь в еде и чашке чая, но увидела, что вспыхивает сигнал поступившего сообщения. Не снимая плаща, она присела на край кровати и принялась составлять вопросы и подбирать возможные ответы: «Как прошла твоя дискуссия? Ужин? Ты уверен? Как ты думаешь, другие не будут возражать?» Но когда она прослушала сообщение, то услышала, что это был не Томас, а Дэвид, любовник Маркуса, который просил перезвонить, как только она придет. От ощущения близости беды, которая могла случиться с Маркусом, она запаниковала, дважды набирала неправильный номер, произнося при этом «черт», прежде чем набрать правильно. Сколько ее не было в гостинице? Час? Два?

— Маркуса задержали за вождение в нетрезвом виде, — сказал любовник ее сына безо всякого вступления.

Линда вся подалась вперед, словно не расслышала.

— Когда?

— Сегодня, рано утром. Примерно в пять утра.

Она инстинктивно глянула на часы. Они ждали двенадцать часов, прежде чем сообщить ей.

— И еще была авария, — добавил Дэвид.

— О Боже, — только и могла произнести Линда. — Он ранен?

— Он довольно сильно разбил колено. Ему делали рентген. Сказали, что он повредил какую-то связку.

— Кто-то еще ранен? — быстро спросила Линда, охваченная ужасом от возможного ответа.

— Нет.

Линда вздохнула с облегчением. Подумать только, она только что молилась за Маркуса.

— Он там? Я могу с ним поговорить?

Нельзя было заблуждаться по поводу паузы на другом конце. Она представила, как Дэвид — одного с Маркусом роста, но коренастее; рыжеватые волосы и бледные глаза; какие-то расплывчатые очертания, хотя одежда всегда прекрасно сшита — стоит на кухне в их квартире в Бруклине. Или он с ее сыном в спальне?

— Миссис Фэллон, — произнес Дэвид (даже после неоднократных просьб он не мог заставить себя называть ее Линдой; еще Дэвид сказал, что не может читать поэзию и надеется, что она не обижается), — я полагаю, нам с Маркусом нужно самим уладить это дело.

Линда, которой дали от ворот поворот, промолчала.

— Конечно, — тут же поправился Дэвид, смягчая удар, — если с коленом будет что-то серьезное, я сразу позвоню.

На удивление, Линда не возмутилась больше того, чем уже была возмущена.

— И я думаю, — проговорил Дэвид после еще одной паузы, — я думаю, нам нужно обсудить возможность того, чтобы Маркус прошел реабилитацию.

— Реабилитацию? Ты имеешь в виду, что он был пьян? Это действительно необходимо?

— Боюсь, что да. Маркус пьет уже много дней. Вчера вечером он пропустил мой концерт. Он отключился и не просыпался, пока я не пришел домой. Мы крепко поскандалили, и он ушел. Потом позвонил мне утром из тюрьмы в Нашуе.

— Нашуя? В Нью-Хэмпшире? Что он там делал?

— Не уверен, знает ли это он сам.

«О Маркус, — подумала Линда. — Мой бедный, бедный Маркус!» Она уже видела его пьяным раньше, в День благодарения, потом на Рождество, но тогда она до конца не поняла. Или просто отказывалась видеть очевидное?

— Ты думаешь об интервенции? Так, кажется, это называется?

— Полагаю, в этом не будет необходимости, — твердо сказал Дэвид: очевидно, он уже обдумывал этот вариант. — По крайней мере, я надеюсь, что не будет. Ему просто нужно встряхнуться. А в Нашуе его хорошо встряхнули. Он очень напуган.

— Ты знаешь какое-нибудь место?

— Я не уверен. Мне нужно позвонить в пару мест. Мне сказали, что лучше всего в Братлборо[11].

Линда вздрогнула от ужаса, представив сына в лечебнице. Она сжала губы. Если все настолько плохо, как сказал Дэвид… А так оно, конечно, и было; Маркус попал в аварию — какое еще требуется доказательство?

— Я бы очень хотела поговорить с Маркусом, — повторила она.

— Он спит. Ему что-то дали в больнице.

— Понимаю. — Линда вздохнула, чтобы сдержать гнев. Неестественно было отлучать мать от ребенка. Хотя, честно говоря, Маркус вряд ли был ребенком.

— Если все так плохо, как ты говоришь, то, должно быть, последние месяцы были для тебя трудными, — обронила Линда, стараясь быть великодушной.

— Я люблю его.

Это заявление было слишком смелым — как если бы человек голым шел по улице. Смерть Винсента освободила Маркуса. Через месяц он сообщил матери и сестре, что является гомосексуалистом. Через год нашел Дэвида.

— Я и понятия не имела, что он так несчастен.

— Не знаю, какое отношение имеет к этому счастье.

«Почему человек становится алкоголиком?» — подумала Линда. Недостаток материнской заботы? Плохое наследие? Фатальный ген, часто встречающийся в ирландской крови? Она едва помнила отца, зато хорошо знала своих дядьев, которые были или мрачными и угрюмыми, или бодрыми и задорными, а иногда жестокими. Подумать только, какой самодовольной она была когда-то, втайне радуясь успехам своих детей: Мария в Гарварде, студентка медицинского факультета, Маркус в аспирантуре Бостонского университета. Как часто в разговоре она словно невзначай упоминала эти престижные названия? А теперь придется говорить: мой сын — алкоголик. Мой сын Маркус — алкоголик.

А она сама — не алкоголик? Все ее питье представало теперь в другом свете.

— Машине конец, — сообщил Дэвид. — Ее отбуксировали. — И снова пауза. — Он расстанется со своими правами.

— Знаю, что расстанется. — Линда сдержала зарождающийся скорбный стон. — Нам нужно найти адвоката.

Слишком поздно она услышала это «мы».

Дэвид терпеливо подождал, словно теперь родитель разговаривал с родителем.

— У нас есть адвокат, миссис Фэллон. Наш друг. Очень хороший.

Сидя на кровати, Линда поднесла руку ко лбу, который стал холодным и влажным от этих новостей.

— Ты будешь сообщать мне, — сказала Линда, пытаясь сдержать истерику в голосе. — Ты будешь сообщать мне, как он себя чувствует и что вы сделали. Что вы решили.

Она была уверена, что услышала вздох.

— Конечно, сообщу, — пообещал Дэвид.

Линда легла на кровать. Маркус страдает — от стыда и разбитого колена. И будет страдать еще сильнее на суде и наверняка во время реабилитации, о которой она ничего не знала. Может быть, реабилитация — болезненная физически процедура? Может, она мучительно утомительна? Линда попыталась вспомнить все случаи, когда видела, как Маркус пьет. Когда он учился в университете Брауна, у него в холодильнике было пиво. На пляже он иногда начинал днем с джина с тоником. Тогда она думала, что питье было чем-то радостным и праздничным, просто летней забавой. Но она знала, не так ли? Она знала. И прощала сына, когда был еще шанс осознать слово «проблема», прощала почти так же быстро, как смирилась, когда узнала, что он — гомосексуалист. И тогда она тоже знала. Конечно, знала.

В ней нарастало отчаяние, смешанное с раздражением. Она оглядела комнату, и ее роскошь поблекла от этих новостей из дома. Линда встала с кровати и принялась расхаживать, скрестив руки на груди. Она говорила с собой, с Маркусом, с Винсентом — слабая имитация того, что было нужно. Она ходила, пока не исчерпала всех слов и не подумала, что должна выйти из этой комнаты. Иначе она сойдет с ума.

Линда с опозданием присоединилась к мероприятию в номере для приемов; уже почти подошло время собираться на ужин. Шум был громче, чем накануне (больше выпивки в последний день фестиваля?). Нет, это было что-то еще: температура праздника поднялась на градус или два от торжественности происходящего, чего раньше не хватало. В центре самой большой группы стояла миниатюрная женщина, одетая в мышиные цвета. Хлопнула фотовспышка, Линда попыталась увидеть, что происходит, но не захотела присоединяться к толпе — природная скромность взяла верх над любопытством. Она подошла к бару и заказала пиво, но, вспомнив Маркуса, передумала. Вместо этого взяла с блюдца сыр бри, крекеры и пикули. Ее рот был полон, когда рядом появился австралиец, которым теперь пренебрегали.

— Вы слышали новость? — обратился он к ней.

— Какую новость? — Она приложила к губам салфетку.

Он выглядел самым здоровым из всех находящихся в помещении: подтянутый и загорелый, похожий скорее на человека, который зарабатывает на жизнь, управляясь с лошадьми, а не со словами. В его стране сейчас была осень.

Новость действительно удивила ее: пока они с Томасом были на пароме, маленькая женщина мышиного цвета получила престижную премию.

— Я бы сказал, счастливица, — весело подытожил австралиец. Линда обернулась и заметила то, чего не замечала раньше, — бутылки шампанского в корзинках на столе.

— Не уверена, что я когда-то о ней слышала.

— В этом вы не одиноки. Выскочила из неизвестности. Мне сказали, ей сулят большое будущее. Ну, так тому и быть, правда? Я бы рискнул предположить, что здесь не найдется и двух людей, которые читали ее.

Линда передвинулась, чтобы лучше видеть. Сейчас было больше фотографов.

— Она часто употребляет слово «трахать», — заметил австралиец.

Память сработала. Возможно, она все-таки читала стихи этой поэтессы.

— Это век траханья, — сказала Линда, хотя сама не употребляла этого слова.

— У нее в номере уже столько цветов, что ей пришлось попросить коридорного отнести их вниз, к портье.

Линда почувствовала легкую зависть. Они с австралийцем улыбнулись, и каждый из них знал, что думает другой. Трудно открыто признаться в зависти, но можно молча согласиться с тем, что она есть. Было бы лицемерием не признать этого.

Улыбка австралийца угасла. Линда ощутила рядом с собой чье-то тяжелое присутствие.

— Очень жаль, что ваш парень не получил приза. — Нижняя губа Роберта Сизека была толстой и влажной, его шипящие звуки — угрожающими.

— Он не мой, и он не парень, — отрезала Линда, имея в виду Томаса.

— Вот что странно, — заметил австралиец, — вчера вечером на ее выступлении было человек десять, не больше. А сейчас ее пытаются уговорить дать сегодня вечером специальное выступление.

— Я рада за нее. — Линда старалась не обращать внимания на Сизека.

— Она работает библиотекарем. В Мичигане, — сообщил австралиец.

— Вы здорово разволновались насчет Томаса Джейнса, — громко заявил Сизек, не желая быть проигнорированным.

Гнев, столь успешно сдерживаемый всего несколько минут тому назад, выпустил свои когти у нее в груди — словно зверь, посаженный в клетку со львом в обличье Сизека. Она повернулась, чтобы посмотреть Сизеку в лицо, и на мгновение испугалась его непомерно большой головы.

— Томас Джейнс за много лет не опубликовал ни одного произведения. — Линда, как могла, контролировала свой голос. — И потому не мог даже попасть в поле зрения жюри, которое присуждает премии. Хотя уверена: если вчера вечером вы были на его выступлении, то согласитесь, что будущие его публикации могут завоевать премии во многих странах.

— А если вы были сегодня днем на дискуссии с участием мистера Джейнса, — парировал Сизек, подхватывая тон, — то, уверен, вы согласитесь со мной, что ваш парень здорово обделался.

Линда глянула на австралийца, который смотрел в сторону.

Она знала, что ведет себя, как школьница, друга которой обидели на спортивной площадке. Но уже не могла отступать — она слишком втянулась.

— Лично я, — произнесла Линда, — предпочла бы блистательные слова человека, который смущается на публике, жиденькой прозе пьяного так называемого романиста, которому, кажется, не терпится устроить скандал, но он этого не дождется.

И тогда Сизек проговорил вполголоса, так, чтобы слышала только она:

— Не думал, что такой огонь может исходить от человека, чьей пресной внешности соответствует только тусклость ее поэзии. Полагаю, есть женщины, которым интересна эта ерунда? Думаю, это те, кто регулярно читают любовные романы. Наверное, там крутятся неплохие деньги? Нет?

Линда воспроизвела его полушепот.

— Не пытайся меня трахнуть, — изрекла она, пробуя это слово на незнакомом человеке.

Сизек был ошарашен, пусть только мгновение, но Линда сочла это победой. Она снова глянула на австралийца.

Нарочито медленно, чтобы не казаться убегающей, Линда повернулась и пошла к двери.

«Мне понравилось это слово, — подумала она, выходя из комнаты. — Оно хорошо звучало. Оно хорошо чувствовалось».

Остаток своего гнева она выместила на кнопке лифта, которая как будто специально отказывалась подавать кабину. Подошла пожилая пара и остановилась рядом. Из номера где-то по коридору доносились ритмичные всхлипывания женщины, напряженные и продолжительные — там занимались любовью. Пожилая пара застыла от смущения. Линда им сочувствовала и хотела подыскать остроумное замечание, чтобы разрядить обстановку, но вместо этого их смущение заразило и ее. Идя к лестнице, она подумала: «Что за неисчерпаемый источник вины открыл в себе Томас?»

Квартира Винсента в Бостоне была не похожа ни на что другое, что ей доводилось видеть прежде, — безо всяких украшений и аскетичная, как учебная аудитория. В центре стоял чертежный стол, который можно было наклонять под разными углами. На стенах висели черно-белые фотографии, одни — членов огромной семьи Винсента (прошли месяцы, прежде чем она выучила все имена), другие — снимки окон, которые захватили его воображение: строгие колониальные «двенадцать на двенадцать», громадные сложные фрамуги, глубоко утопленные в кирпич, простые боковые окна рядом с филенчатой дверью. Комнаты были чистыми и до странности пуританскими. Иногда, когда Винсент по выходным уезжал на короткое время, она садилась за его чертежный стол с блокнотом и ручкой и писала небольшие заметки, нечто вроде писем к себе самой — писем, которые Винсент никогда не увидит. Он не знал ее обеспокоенной, потому что познакомился с ней в счастливое время, когда она смеялась; и, как оказалось, у нее не было никакого желания портить неприятными историями из своего недавнего прошлого то счастье, которое она нашла с ним. Поэтому ей в конце концов удалось выглядеть такой, какой он ее воспринимал: разумной и практичной (что было в значительной степени правдой), расслабленной и непринужденной в постели, склонной смеяться над слабостями других и своими собственными. Когда Винсент впервые привел ее в свою квартиру, он приготовил ей еду — спагетти в красном соусе: итальянец — ирландке. Соус был однородный и густой, и ей показалось, что он не имел почти ничего общего с теми помидорами, которые она когда-либо ела или видела. Линда, раньше легкомысленно морившая себя голодом, ела жадно, создавая о себе впечатление, как о женщине с аппетитом, — впечатление, которое подтвердилось и в постели, когда она, и здесь изголодавшаяся, отвечала своему новому любовнику с почти животной жадностью (гладкая кожа Винсента навела ее на мысль о тюленях). И это не было ложью, потому что с Винсентом она хотела быть именно такой: женщиной крепкой и здоровой, — и она была ею. Линда подумала, что это, вероятно, не так уж необычно — быть другой с другим мужчиной, потому что все роли изначально находятся внутри тебя, ожидая, когда будут востребованы тем или иным человеком, тем или иным набором обстоятельств, и ей приятно было сделать такое открытие. Настолько, что когда в конце этого первого замечательного уик-энда, проведенного вместе, Линда вернулась в свою квартиру на Фэрфилд, она отпрянула при виде ванной на платформе и единственной пластмассовой тарелки на подставке для посуды. Она тут же пошла и купила еще тарелок и покрывало «маримекко» для кровати, чтобы не отпугнуть Винсента. Когда Винсент пришел в первый раз, встал в дверях ее квартиры и огляделся, он соотнес обстановку с человеком, которого знал (это как проектирование дома, позже сказала себе она, только наоборот). И Линда тоже стала воспринимать свою квартиру по-другому — просто как неукрашенную, а не как жалкую.

Мария родилась легко, но Маркус (и это было знаком) — болезненно трудно. К тому времени они жили в доме в Бельмонте, каждый угол которого раздражал Винсента своим банальным дизайном и небрежным исполнением (Винсент, сын подрядчика, сразу замечал плохо подогнанный стык, стоило ему увидеть его). Линда не преподавала, а Винсент начал собственный архитектурный бизнес, вкладывая все зарабатываемые деньги в дело (и это правильно, думала она), оставляя в семье совсем немного; иногда у них были напряженные времена, когда маленькие дети и неоплаченные счета портили им настроение. Но в основном она вспоминала эти ранние годы как хорошие. Когда Линда сидела в их маленьком заднем дворе (гриль, качели, пластмассовый бассейн) и наблюдала, как Винсент сажает вместе с детьми помидоры, ее наполняло приятное изумление: вопреки всем трудностям она это получила, они создали с Винсентом семью. Она не могла представить себе, что бы с ней сталось, не случись этого, ибо альтернатива виделась ей лишь в долгой, пульсирующей головной боли, от которой не было избавления.

Однажды утром, когда Маркус еще спал, а Мария была в детском саду, Линда села за кухонный стол и написала не письмо к себе самой, а стихотворение — письмо другого рода. Стихотворение было об окнах, о детях, об оконных стеклах, о тихих приглушенных голосах, и в течение нескольких следующих дней она обнаружила, что, когда писала, перерабатывала образы и шлифовала фразы, время текло по-другому, устремлялось вперед, и она часто была поражена, когда, посмотрев на часы, обнаруживала, что опоздала забрать Марию или что Маркус проспал слишком долго. Ее воображение постоянно работало: даже когда Линда не писала, она то и дело набрасывала рифмованные строки и странные сочетания слов и вообще была погружена в свои мысли. Настолько, что Винсент заметил и сказал ей об этом, и она, которая месяцами писала тайно, достала кипу своих бумаг и показала ему. Пока он читал их, Линда терзалась волнением, поскольку в стихах проявлялась та ее сторона, о которой Винсент не знал и мог не хотеть узнать (хуже того, его могло заинтересовать, кто знал Линду такой, ведь некоторые стихи были о Томасе, даже когда ей так не казалось). Но Винсент ничего не спросил, а сказал лишь, что стихи замечательные; похоже, на него по-настоящему произвело впечатление то, что жена тайно вынашивала свой талант, о котором он ничего не знал. И все это стало для нее настоящим даром, она принялась писать с удвоенной энергией, и не только когда детей не было дома или они спали, но и поздно ночью, изливая слова на бумаге и придавая им форму образов, которые можно было удержать в голове. Винсент никогда не сказал: «Не пиши таких слов о другом мужчине» (или позднее о нем самом), освободив ее от самой строгой цензуры, которая только может быть, — от страха причинить боль другим людям.

По вечерам она стала посещать поэтический семинар и была поражена нудными и чрезмерно исповедальными работами тех, кто ее окружал. Ободренная этим, она впервые отправила свои работы в небольшие литературные журналы, и все они в первые месяцы отвергали ее стихи (однажды по ошибке ей направили даже письмо, предназначенное для другого человека, и это позволило ей съязвить по поводу того, что они уже начали отвергать стихи, которых она не писала). Чтобы прогнать чувство отчаяния, Линда шутила, что может обклеить ванную комнату уведомлениями об отказах, которые она решила воспринимать не как призыв остановиться, а как приглашение для участия в игре. Пока однажды днем не получила письмо от редактора, которому понравилось одно ее стихотворение и он решил напечатать его. Он не может ничего заплатить, добавил он, но надеется, что она предоставит ему честь быть первым, кто опубликует именно это стихотворение. Далекая от мысли требовать вознаграждения, Линда была настолько взволнована, что не могла говорить, и, когда Винсент пришел в тот вечер домой, она все еще прижимала к груди это письмо. Через несколько месяцев, когда одно стихотворение приняли и журнал заплатил за него, Линда и Винсент отметили это событие походом в ресторан (чека журнала как раз хватило на оплату коктейлей).

После этого стихи пошли потоком, наводняя спальню, где она их писала. Словно все это время она сдерживала себя, и накопленная поэзия должна была пройти сквозь нее. Время от времени ее стихи печатались (перечисление предыдущих публикаций всегда производило эффект), и, когда Марии было двенадцать, тот самый первый редактор, с которым она теперь тепло переписывалась, сообщил ей, что переезжает в издательство в Нью-Йорке, и спросил, не позволит ли она ему издать сборник ее стихов.

— Ты добилась этого, — сказал Винсент, когда она позвонила ему на работу.

— Думаю, я только начала.

Линда вспоминала все это, спускаясь по лестнице отеля. Она открыла дверь, ведущую к выходу из лестничной клетки (здесь воняло табачным дымом — перекуры горничных?), не уверенная в номере комнаты Томаса. Ей казалось, что она на седьмом этаже: Томас как будто сказал 736? Но, возможно, она путает его с каким-то другим номером. Линда поняла, что может просто вернуться в свой номер и позвонить. Нет, так не пойдет. Ей хотелось увидеть Томаса, поговорить с ним. Она уверенно постучала в номер 736, хотя и приготовилась увидеть озадаченного полураздетого бизнесмена, который вышел сказать горничной, что не нуждается в услугах. Мимо по коридору прошла женщина на высоких каблуках и в жемчуге; женщина отвела взгляд: не напоминала ли Линда жену, которую выставил за дверь рассерженный муж? Линда постучала еще раз, и снова ответа не последовало. Порывшись в сумочке, она нашла небольшой блокнот и шариковую ручку. Эти послания, подумала она, пока писала, — старая привычка, отголосок прошлого.

«Мой сын — алкоголик, — написала она. — И какие события прошлого предшествовали этому?»

Она согласилась, чтобы ее усадили вместе с толпой в автобус и отвезли в ресторан — на этот раз японский; японская кухня была единственной, которую она не любила, потому что так и не смогла привыкнуть к вкусу суши или обжаренных в муке и жире овощей. И все же ужинать в ресторане было лучше, чем сидеть одной в своем номере, подавляя искушение позвонить Маркусу или Томасу, хотя ей не терпелось знать, где находится каждый из них. Может быть, Маркус уже в Братлборо? Может быть, Томас уже уехал домой? Ей хотелось спросить у Мэри Ндегва, вместе с которой она ужинала, что такого сделал Томас во время дискуссии, чем так шокировал публику, которую, по ее мнению, шокировать было практически невозможно, но ее беспокоило, что подобный вопрос может потянуть за собой обсуждение истории жизни Томаса — темы, которую как раз сейчас ей не хотелось затрагивать. Они с Мэри Ндегва никогда не были официально знакомы, но принимали участие в одних и тех же событиях и с ностальгией проводили вместе время за ужином. Линде нравился навевающий воспоминания кикуйский[12] акцент поэтессы: они обсуждали освобождение ее мужа из-под стражи, запрет ее произведений в Кении, страшные последствия выборов 1997 года[13] и ужасную бомбардировку американского посольства. Мэри Ндегва рассказала Линде, что сейчас в Кении стало еще опаснее, и хотя Линда предпочитала вспоминать цветущие зеленые чайные плантации высокогорий и белые арабские одномачтовые суда в Ламу, она помнила также и местных полицейских в серых одеждах с огромными ножами, и ужасающие картонные лачуги в Найроби. «Вы должны вернуться, — сказала Мэри Ндегва. — О вас слишком долго не было слышно». И вдруг африканка рассмеялась, прикрыв рот рукой.

Во время ужина Линда с нескрываемым удовольствием заметила, что Сизек держался на расстоянии; австралиец дважды улыбнулся в ее сторону, и эта секретность связывала их, делала не просто знакомыми. Во время нескончаемого ужина (у Линды, не привыкшей сидеть на полу, скрестив ноги, заболели колени) был момент, когда она мечтательно подумала: будь она готова к непродолжительному роману, его можно было бы завести с этим ковбойского вида австралийцем. Но ее никогда не привлекали легкие романы (так мало душевных вложений, несмотря на моментальное вознаграждение, а важны именно они, разве не так?). Затем она подумала над словом «готова», обдумывая его значение: действительно ли она не была готова? И если нет, то кто или что ее связывало? Память о Винсенте? Ее история с Томасом? Она сама, как единственная, кто распоряжается ее телом?

На обратном пути автобус несколько раз останавливался, и у отеля вышли только она и пожилой канадский биограф. Ей стало слегка неловко из-за ассоциации с пожилым возрастом; возможно, она вышла из автобуса несколько более небрежно и развязно, чем это было необходимо.

Томас сидел в кресле лицом ко входу, когда она проходила через вращающуюся дверь. Он встал, и какую-то секунду они смотрели друг на друга, испытывая неловкость, — секунду, в течение которой можно было просто обняться. Но уже нельзя было — момент оказался упущен. Позади них дверь непрерывно вращалась, пропуская пары, одетые для субботнего вечера.

— Знаю, мое предложение в высшей степени неуместно, — проговорил Томас, — но не хотела бы ты выпить?

— Да, — просто сказала она. — Очень бы хотела.

Красное дерево без единого пятнышка сияло. Линда обратила внимание на сложенные в высокие стопки белые скатерти на полке. Бармен был профессионалом, его плавные, как у танцора, движения были отточены долгой практикой. Он приготовил искристый мартини, выглядевший как красивый пакет, который не хотелось портить открыванием. У нее мелькнула мысль по старой привычке заказать себе виски, но она знала, что желудок уже не воспримет крепкого напитка, сейчас ей трудно было поверить, что много лет назад она глотала виски, как апельсиновый сок. (Все это представало теперь в другом свете…) Сидевшие у стойки бара мужчины оценивающе посмотрели на нее, когда она вошла вместе с Томасом; но потом она засомневалась, были ли их взгляды вообще направлены на нее: быть может, их внимание привлек Томас?

— Ты подстригся, — заметила она, разглядывая его.

Томас потер короткую седую щетину: он еще не успел привыкнуть к новой прическе — к новому ощущению.

— Это круто, — оценила она. — Даже в школе ты не носил «ежик».

— Я думал, так я тебе больше понравлюсь.

— Ты хочешь мне больше понравиться? — Она осмелилась немного пококетничать.

— Да, собственно говоря.

Они подняли бокалы.

— Не хочешь поговорить о сыне?

— Чуть позже, — ответила она. — Мне нужна минута. Молчания.

Томас, который понимал потребность в минутах молчания, сидел рядом на высоком табурете. Они обменялись взглядами в зеркале над стойкой бара.

— Думаю, через столько лет твоя тетка должна бы простить тебя, — сказал Томас. — Не этому ли учит католическая церковь? Прощению?

— Она ходит на мессу. Не знаю, прощает ли она.

Тетка проводила свои дни в тесной и темной комнате, которую члены семьи всегда называли берлогой, сидя на диване, обтянутом грубой клетчатой тканью. Два окна были закрыты кружевными занавесками; в центре комнаты стоял телевизор. На кленовом столе рядом с диваном лежала сумка с вязаньем и католическим требником. Линда была благодарна тетке за ежедневные походы на мессу: по крайней мере, та могла выйти из дома и пройтись.

— Мне это не безразлично, потому что мне хочется подойти к ней и спросить о тебе, — промолвил Томас.

Линда промолчала.

— Ну, а как там Майкл, Томми, Эйлин и все остальные? — спросил Томас, которому было отказано в информации о ней самой. Он подцепил орех из маленькой чаши. Томас знал ее двоюродных братьев и сестер в основном по именам, к которым только прилагались лица, хотя он играл в хоккей с Майклом и любил Джека. Но как вместить шесть запутанных жизней, шесть разных жизней, полных горя, успеха, стыда, в шесть предложений? Она подумала с минуту и начала загибать пальцы.

— Майкл живет в Маршфилде с женщиной, у которой двое сыновей. У них были трудные времена — в смысле финансов. Томми, который не учился в колледже, в семнадцать лет купил акции «Сиско»[14], и теперь у него миллионы. Он так и не женился. Эйлин, вероятно, самая счастливая из всех. Ее муж — юрист в Андовере. («Именно поэтому она счастлива?» — вскользь заметил Томас.) Мы с Винсентом раньше довольно часто встречались с ней и ее семьей, — продолжала Линда. — У нее трое детей, все уже закончили школу. Пэтти — банкир в Нью-Йорке. Так и не женился, что раздражает тетку. Эрин в Калифорнии. У нее были проблемы с наркотиками. Она даже провела какое-то время в тюрьме. — Линда остановилась, глядя, как на лице Томаса отражается потрясение; он знал Эрин симпатичной девочкой в розовом платьице. — Думаю, ты не слышал о Джеке, — спокойно проговорила она.

Томас повернул голову и посмотрел на нее — теперь он всегда был готов к самому худшему. Или, возможно, он услышал в ее голосе заминку.

— Он умер… — Линда остановилась, неожиданно почувствовав подступающие слезы. — От лейкемии, когда ему было сорок. Тетка так и не оправилась после этого. Он был ее ребенком. — Линда взяла салфетку на тот случай, если та вдруг понадобится. — Подумать только, самому младшему из нас было суждено уйти первым. У Джека остались жена и двое детей, близнецов.

Томас покачал головой.

— Я учил Джека кататься на коньках, — сказал он, не веря в услышанное.

— Помню. — Она моргнула, вспомнив другое. — Это была ужасная смерть. Я иногда радуюсь, что Винсент умер вот так. Так быстро. Может быть, он и не понял, что с ним случилось. — Линда замолчала, вспоминая молитвы Томаса о Билли. Она вытерла нос и выпрямилась. — Ну вот, теперь ты все знаешь.

Томас медленно кивнул.

— Каковы шансы, что шестеро детей доживут до старости? — спросила она у себя вслух. — Наверное, не очень большие.

— Их больше, чем было раньше.

— Я ужинала с группой, — перевела она разговор на другое. — А ты ел?

— Нет. Я не голоден.

— Что ты сделал сегодня на этой твоей дискуссии? Все только о ней и говорят.

Томас прикрыл рукой глаза.

— Я проиграл.

— Что случилось?

— Какая-то женщина из числа зрителей начала меня осуждать, за то что я попытался исследовать некоторые моменты жизни Билли… — Он остановился. — В общем, я считаю, это нормально. Но потом Роберт Сизек, который был вместе со мной в дискуссионной группе, согласился с этой женщиной и заявил об этом, а я уже дрожал от мысли, что какой-то романист, какой-то хренов романист, говорит такое дерьмо. Ну, и… — Он замолчал.

Воротник Томаса был расстегнут, галстук ослаблен. Рубашка пузырилась над ремнем, который опустился ниже, чем обычно.

— Кажется, ты доволен собой, — отметила она.

— Скучная была дискуссия.

Она рассмеялась.

— Сегодня я купил одну из твоих книжек и перечитал некоторые куски, сидя в кресле у парикмахера, — сказал он. — Я даже дважды прочел отрывок на обложке.

— Серьезно? — произнесла она в некотором замешательстве. Когда Томас успел это сделать? Ее пальцы нервно поглаживали ножку бокала. Выпитое уже начинало действовать, грело желудок.

— Ты сейчас преподаешь литературу или письмо? — поинтересовался он.

— В основном веду семинары.

Томас застонал от сочувствия.

— Я пытался этим заниматься. У меня мало что получалось. Я не мог скрыть своего неуважения к этой работе.

— Да, это проблема. — Линда слегка повернулась к нему и положила ногу на ногу. В этот вечер на ней была другая, сшитая на заказ блузка, но та же самая юбка. Он наверняка поймет, к чему эта униформа.

— Расскажи мне про этот колледж — какой он? — попросил Томас. — Никогда не бывал там.

Она рассказала ему, что это четырехугольный двор в форме креста, с часовней на одном конце и несимметрично расположенной гостиницей на другом. Каменные здания, арки, металлические оконные переплеты — все сделано под старину, по примеру Оксфорда-Кембриджа, хотя было построено в последние два десятилетия. Это учебное заведение, не отмеченное никакими достоинствами или уродствами, ничем новым, чем обладал бы любой институт, который бы по- настоящему развивался. Это универсум, возникший из земли полностью сформировавшимся, не отдав дань возрасту. («Как Америка», — заметил Томас.) Иногда он напоминает какие-то сценические декорации, хотя драмы, которые там разыгрываются, достаточно реальны: многочисленные любовные связи между преподавателями и учащимися, злоупотребление алкоголем на студенческих вечеринках, чуть ли не эпидемия самоубийств (главным образом среди женского пола), бесконечные интриги завистливых преподавателей.

— Я считаю, что моя задача — поощрять к творчеству. Трудно учить человека писать.

— Ты поощряешь неуспевающих учащихся?

— Приходится.

— Может, ты просто напрасно тратишь их время? И свое?

— Для этого я там и нахожусь. Полагаю, если бы мне попался по-настоящему безнадежный случай, я предложила бы альтернативу. Если бы считала, что студент сможет с этим справиться. Но я немного трушу, когда дело доходит до критики. И еще, я человек доверчивый.

Он улыбнулся.

— Я ужинала с Мэри Ндегва, — проронила она.

— Я почти не встречался с ней.

— Она очень выразительно и ярко пишет о том, что утратила, чего ей не хватает.

— Ну, в этом суть всей ее поэзии.

— Молодой Ндегва, сын Мэри, работает сейчас в Министерстве финансов.

Томас снова с удивлением покачал головой — человек, который сам себя изолировал и потому так поражается переменам; человек, чей ребенок погиб в пять лет.

— Малыш Ндегва, — произнес он почти с благоговением. — Я никогда не мог написать о Кении. Кажется, это не мое.

— Мы были там лишь гостями.

В соседней комнате заиграло пианино. Бар быстро заполнялся. Им с Томасом приходилось говорить громче, чтобы слышать друг друга.

— Я иногда думаю о Питере, — сказал Томас. — Если бы я мог просто позвонить ему и извиниться.

Линда пригубила свой напиток.

— Я не могу вспомнить, как мы занимались с ним любовью, — проговорила она. — Знаю, что это было, но не могу увидеть. И не могу понять, как могла быть так близка с человеком и при этом не удержать каких-то воспоминаний о времени, проведенном с ним. Не знаю, то ли я просто забыла, то ли никогда не придавала этому особого значения. — Она помолчала. — Как ужасно об этом говорить. Я умерла бы от мысли, что значила так мало для человека, за которым была когда-то замужем.

Томас молчал. Возможно, он боролся с желанием спросить, помнит ли она, как они занимались любовью.

— А ты знаешь, что мы занимались любовью всего четыре раза? — спросил он. — За все эти годы? Четыре раза.

— Формально, — уточнила она.

— Рич трахал мою жену. Я видел их в бинокль. Он отказывался, но я никогда ему не верил. Это было занозой в наших отношениях все годы. Если все было действительно так, то я никогда не смог бы простить его, и он это знает. Если же я был не прав, то он никогда не простит мне того, что я считаю его способным на такое. Так или иначе, дело дрянь.

Линда ждала, что Томас расскажет о Риче больше, но он молчал. Она заметила, что Томас стал как-то сильнее сжимать губы, отчего казался более настороженным. Она подумала, существует ли вообще такая вещь, как человеческое приличие?

— Спасибо за выпивку, — сказала она. — Но мне нужно возвращаться в номер. Я беспокоюсь о сыне. Сегодня любовник Маркуса собирается отвезти его в реабилитационный центр, если, конечно, тот согласится. — Она сделала паузу. — Мой сын — «голубой».

Томас выглядел даже не шокированным, а почти раздавленным этой новостью, словно груз — груз всех этих фактов — был уже невыносим.

— Это открытие было для тебя тяжелым?

— Это? Нет. Не то чтобы очень. — Она медленно встала с табурета. — Хотя наверняка будет.

Сообщений ни от кого не поступало. Когда Линда попробовала набрать номер Маркуса, голос Дэвида произнес: «Вы дозвонились до счастливого жилища Дэвида Шульмана и Маркуса Бертоллини». Она сжалась от страха за Маркуса.

— Это может означать, что они сейчас на пути в Братлборо, — объяснила она Томасу, который устроился в кресле в углу спальни. Положив подушку под спину, Линда села на кровать, сбросив туфли и вытянув ноги на покрывале. Томас снял куртку. — Что сталось с Донни Т.? — вдруг спросила она.

— Почему ты подумала о Донни?

— Не знаю. Он всегда был на грани.

— Катастрофы, ты хочешь сказать.

— Или большого успеха.

— Победил успех. Он сейчас какой-то банкир и стоит миллионы. Сейчас, наверное, уже миллиарды.

Линда улыбнулась и с удивлением медленно покачала головой. Она представила, как Донни Т. сидит на заднем сиденье «боннвиля» Эдди Гэррити, пересчитывая долларовые купюры в тусклом свете единственного фонаря на пирсе. Может быть, не риск был соблазном для него столько лет назад: возможно, все дело было просто в деньгах.

— Я хочу рассказать тебе о Билли, — произнес Томас. Его слова поразили ее, но, взглянув на него, она поняла, что именно это все время занимало его мысли; и она подумала, что его потребность без конца рассказывать ту историю, в сущности, не очень отличается от желания недавно родившей женщины подробно описывать пройденное испытание всякому, кто готов выслушать ее. Она сама делала то же самое.

— Я снова и снова прокручиваю все у себя в голове, — начал Томас. — Я всегда воображал, что если бы смог просто как-то дотянуться и ухватить какую-то крошечную деталь, один только факт, то мог бы легко изменить все. — Томас сполз в кресле и уперся ногами в край пуфа. — Во-первых, это была придуманная, фальшивая командировка. «Глоб» наняла Джин, чтобы та сфотографировала место, где сто с чем-то лет тому назад были убиты две женщины. В 1873 году. На островах Шоулз. Знаешь эти острова?

Линда утвердительно кивнула.

— Правда, я никогда не была там.

— Поскольку было лето, у Рича возникла идея совместить командировку Джин с небольшим отпуском. Доплыть до островов и обогнуть их, быть может, дойти до самого Мэна. — Томас сделал паузу. — Ненавижу плавать на кораблях, яхтах. Вот Рич всегда этим увлекался. Он приехал с женщиной, с которой встречался. Я познакомился с ней на какой-то вечеринке за несколько месяцев до того. Ее звали Эдалин, она была очень милой, даже красивой, но, сама того не желая, — опасной. У тебя когда-нибудь было такое ощущение по отношению к кому-то? Что вот он или она — опасный человек?

Линда минуту подумала. «Только по отношению к себе, много лет тому назад».

— Я сейчас думаю, что Эдалин была своего рода катализатором. Для какой-то запутанной, извращенной истории, которая разыгрывалась между нами троими — мной, Джин и Ричем. — Томас помолчал. — Эдалин напоминала мне тебя. Она была совсем как ты в Африке. Я тебя с тех пор не видел, поэтому в моей памяти ты осталась прежней. И что удивительно, она носила крест. — Он сжал руки, вспоминая. — Я не мог отвести от нее глаз. Кроме того, она была знакома с моими стихами. И очень лестно о них отзывалась. А я никогда не мог устоять против лести.

— Это ко всем относится.

— Джин видела все — как она могла не увидеть? — и это ее мучило, как мучило бы любого человека. Не думаю, что Джин была по натуре особенно ревнива. Дело в том, что на яхте от этого нельзя было убежать; что бы там ни случалось, приходилось с этим жить. Все происходило у всех на глазах, час за часом, день за днем.

— И Рич тоже видел? — спокойно спросила Линда.

— Полагаю, что видел. Почему еще он решил трахнуть мою жену тогда, во время этого путешествия? Они с Джин были знакомы много лет. Не думаю, что между ними что-то было до этого. — Томас на минуту замолк, как будто заглядывая в прошлое, исследуя прошлое. — Нет, уверен, что нет. Думаю, я бы почувствовал.

Линда кивнула.

— Все мы были напряжены. И я, и Джин… Сказать, что у нас были проблемы — банальность. Но так оно и было, это было банально. Это не были те проблемы, которые можно определить, затем попытаться решить и двигаться дальше. Нет, скорее, дело было в том, что сама ткань нашего брака износилась.

Томас вздохнул.

— Ну и что же с этим делать? У вас двоих есть чудесная пятилетняя девочка. Вы неплохо ладите. Нет никакого кризиса, который стоило бы обсудить. И что же, разрушать семью, поскольку что-то кажется вам неправильным? Ты еще не знаешь наверняка, что ваш брак подошел к концу, еще надеешься, что можно все исправить.

— Дай определение слову «правильный».

— Вот видишь? В этом и заключается проблема. В браке всегда к чему-то стремишься, но никогда не знаешь точно, добился ли ты этого. Возможно, ты уже достиг желаемого? «Может быть, есть что-то большее?» — постоянно спрашиваешь ты себя. — Томас снял галстук, сложил его и положил на подлокотник. — Мы с Джин не спали вместе. Во всяком, случае, не часто. Так что и с этим тоже нужно было что-то делать, потому что секс окружал нас со всех сторон. По утрам было слышно, как Рич и Эдалин трахаются в передней каюте. Я уже говорил.

«“Трахаются” — такое грубое слово, — подумала Линда. — Должно быть, гнев по-прежнему не отпускает его. Он мучается им».

— Я знаю, Джин многие годы считала, что я использую ее. Сразу после того, как мы познакомились, был такой странный период, когда я снова начал писать после долгого простоя. У меня были проблемы с «писательской блокадой». Джин думала, что я с ней потому, что она моя муза. Мне никак не удавалось избавить ее от этого заблуждения. — Он провел руками по своим все еще непривычным для него коротким волосам. — Еще раньше — до того, как я узнал Джин и решил жениться на ней, — я рассказал ей о тебе. Она знала, что я люблю тебя. — Он вздохнул. — Это было проблемой и усложняло дело.

Линда скрестила руки на груди. Почему эта новость так расстроила ее?

— Как убрать это из уравнения? — спросил Томас. — Как решить такую проблему?

Линда дышала медленно и ровно. В комнате было холодно, и она потерла руки.

— На второй день Джин и Рич отправились на остров, где произошло то убийство. Яхта стояла на якоре прямо возле острова — у него было отвратительное название Сматтиноуз[15], — и мы с Эдалин остались на судне одни. Мы просто разговаривали. Она потеряла дочь после бракоразводного процесса и рассказывала мне об этом. — Он почесал голову. — Какая ирония судьбы. Подумать только, я утешал ее, и всего через несколько часов сам потерял дочь. — Томас положил голову на руки, через минуту поднял глаза. — Я случайно увидел на острове каких-то людей и решил, что это, должно быть, Рич и Джин. Подумал, не махнуть ли им рукой. Взял бинокль и увидел, что Рич и Джин обнимаются. Джин была по пояс голой.

Линда задохнулась. Картина была шокирующая, даже в этом мире шокирующих вещей.

— Некоторое время я смотрел на них, а потом просто не смог вынести. Эдалин все тормошила меня: «Что, Томас? Томас, что?» Но я не мог говорить. И не знаю, почему это так меня беспокоит, даже сейчас. После всего остального…

Он откинулся в кресле.

— Ведь это был твой брат, — напомнила Линда. — И это была твоя жена.

— Прямо как в Библии, — усмехнулся Томас. — И вообще, что такое секс? — спросил он. — Снять рубашку перед своим деверем — это секс? Формально? Где граница?

— Ее нет.

— Конечно, нет. — Он глубоко вздохнул. — Я просто с ума сошел. Не мог ясно соображать. Черт, я только и думал о том, что увидел. А потом, когда они вернулись… — Он сделал паузу. — Надвигался шторм. Серьезный шторм. Я не моряк, но даже я понял, что дело плохо. Не было времени выяснять отношения с Ричем и Джин. — Теперь, говоря, Томас постоянно качал головой. — И среди этого шторма, при таком напряжении, никто из нас не обращал внимания ни на что другое.

Он вдруг встал, словно набираясь мужества, чтобы рассказать остальное. Подошел к окну.

— Мы думали, что Билли в безопасности с Эдалин. У Эдалин была морская болезнь, и она лежала в передней каюте вместе с Билли, которую тоже начинало тошнить. Рич, Джин и я пытались выровнять судно и добраться до берега. — Томас потер глаза, как это делают только мужчины: сильно, даже яростно. — Эдалин оставила Билли лежать на койке и вышла через передний люк глотнуть воздуха. Может, чтобы ее вырвало. Я знаю, она думала, что Билли не встанет.

Томас принялся расхаживать по комнате. Он подошел к застекленным дверям и прошел через них в гостиную. Взял маленькую вазу, снова поставил. Вернулся в спальню.

— Мы с Джин пытались надеть на Билли спасательный жилет. И, кажется, думали, что сделали это, или, может быть, нас прервали, — я сейчас не помню. Но мы должны были знать это наверняка. Билли не хотела носить его, она могла быть очень упрямой. Надо было заставить ее надеть жилет и не спускать с нее глаз. Если бы потребовалось — привязать к яхте.

Линда закрыла глаза. Это могло быть просто минутным невниманием. Сдавая назад, не заметить, что твой ребенок оказался позади машины. Во время ссоры с мужем не увидеть, что ребенок влез на подоконник. Одна секунда. И все.

— Эдалин упала за борт. Я прыгнул за ней. Рич пытался удержать яхту прямо. Джин была на грани безумия. И потом… и потом, я думаю, Рич заметил первым. — Томас поднял глаза к потолку. — О Боже, это наказание нам, не так ли? Эти воспоминания. Словно удар ножом в грудь. Ты уже знаешь все, хотя разум еще не приемлет. «Где Билли?» — спросил Рич.

Томас остановился. Посмотрел на Линду.

— Вот так, — заключил он. — На этом и закончилась моя прежняя жизнь.

— Томас.

И никаких других слов. А ведь они докапывались до нужных слов, изобретали их.

— Я месяцы был как сумасшедший. Безумный. С криком просыпался среди ночи. Рич вбегал в комнату — он тогда постоянно жил со мной — и силой удерживал меня в кровати.

— Томас.

Он оперся спиной о дверной косяк — руки в карманах, рубашка выпросталась из брюк.

— Мне казалось это важным — рассказать тебе ту историю.

Их взгляды встретились, но никто ничего не сказал. Наверное, земля успела сделать оборот за то время, что они молчали.

— Я не стану заниматься с тобой любовью, пока ты ждешь новостей от сына, — проговорил наконец Томас. — Хотя я хочу этого.

Линда подтянула к себе колени и положила на них голову, чтобы Томас не видел ее лица. Он не двинулся с места, чтобы прикоснуться к ней.

Подробности делают его рассказ невыносимым, подумала она.

Линда прижалась лбом к ногам. Она знала, что любое ее движение скажет все, что только можно было бы сказать. Если она встанет и подойдет к окну, то станет понятным, что прошлое нельзя вернуть назад, ничего нельзя изменить. И тогда Томас возьмет свой галстук и куртку и, возможно, спросит, когда улетает ее самолет, может быть, даже поцелует в щеку, хотя этот жест будет уже бессмысленным. Если она встанет и подойдет к окну, это разрушит всякие надежды — раз и навсегда.

— Не нужно мне было этого говорить, — произнес он.

— Ты можешь говорить все, что тебе заблагорассудится.

— Секс и горе — между ними есть какая-то связь, которой я никогда не понимал.

Потребность оставаться живым, подумала она, но не сказала.

— Я ухожу. — Он был уже в дверях.

Линда задержала дыхание. Она не станет его останавливать. Но не хотелось и видеть, как он уходит.

Услышав, как он идет по комнате, она замерла, думая, что сейчас он прикоснется к ней. Но затем услышала, как его руки заскользили по шелковистой подкладке куртки. Она подождала, пока не раздался мягкий щелчок входной двери.

Линда подняла глаза, почти не веря тому, что Томас ушел. Она ждала, думая, что сейчас он вернется, скажет, что передумал или что хочет сказать что-то еще. Но он не вернулся, и перед ней предстала пустота комнаты — пустота, у которой может и не быть конца. Минутное чувство облегчения — оттого что они не прикоснулись друг к другу, что им не пришлось решать, как быть дальше, — уступило место спокойной и гнетущей злости. Возможно, злости на то, что ее бросили, покинули, и наверняка из-за невысказанности. Некоторое время ее раскачивало между этим вздымающимся гневом и безграничным сочувствием к себе.

На улице начался проливной дождь. Больше, чем проливной дождь, — на окна низвергались потоки воды. Линда чувствовала себя такой же неустойчивой, как погода. Она приказывала себе оставаться на месте, дать Томасу уйти. Но какой-то мощный импульс — разрушительный и неодолимый, бросил ее к двери.

Она нашла его стоящим у лифта, все еще с галстуком в руке. Он выглядел опустошенным, слегка растерянным, как мужчина после секса, возвращающийся в свой номер.

— Почему ты ушел от меня в то утро в Африке? — воскликнула она.

Ее вопрос ошарашил его, она это видела. В тишине из окна в конце коридора были слышны автомобильные гудки и звук полицейской сирены — они были другими, сирена скорее европейская, не американская. Обслуживающий номера официант с шумом прокатил по коридору свою тележку и нажал кнопку лифта, которая, как только теперь заметила Линда, не горела. Томас еще не вызывал лифта.

— Я был должен, — выговорил он наконец.

Она сделала вдох, который был ей необходим, чтобы ответить ему.

— Почему? Почему ты был должен? — Линда повысила голос, что было неуместно в этом коридоре. Официант внимательно рассматривал свою тележку.

— Регина, — сказал Томас отрешенно, словно не понимая, почему очевидный ответ не является правильным. — Регина была…

— Была — что?

— Линда…

— Была — что? — Ее голос стал теперь неприлично громким.

— Регина была в полном отчаянии. Она твердила, что убьет себя. Она все время говорила, что в таком случае я убью двоих. Я знал, что не могу оставить ее одну в Африке.

— Но ты оставил меня одну в Африке.

— Это был твой выбор.

— Мой выбор? — Голос внутри нее произнес: «Будь осторожна». Это случилось много лет назад. Но некоторые раны, оказывается, не затягиваются. — Я предположила тогда, что в конце концов мы найдем способ быть вместе, — произнесла она. Подъехал лифт, но Томас в него не вошел. Официант с удовольствием покинул их.

— Ну, ты об этом позаботилась, не так ли? — Томас был не в силах подавить саркастические нотки.

— Ты бы сам этого не сделал? — резко спросила она. — В конечном итоге?

— Да, разумеется, сделал бы. Я любил тебя всю свою жизнь. Я уже говорил тебе. Но в той ситуации, той ночью, было совершенно невозможно оставить Регину одну. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.

Да, она действительно это знала. Правда всегда воодушевляет, подумала она.

— И потом, все было разрушено, — добавил он. — Мы это разрушили.

— Я вынесла бы не меньше страданий, чем Регина.

Он казался расстроенным этим спором. Она знала, что позже больше всего будет переживать из-за того, что дала волю гневу. Что в одно мгновение превратилась в сварливую мегеру.

— Неужели это ничего не стоило? Неужели, чтобы быть вместе, не стоило вынести боль? Скажи, ты не верил, что нам следует быть вместе?

Эти вопросы поразили его, она видела. И зачем задавать их? Разве она сожалеет о выборе, в результате которого появились Мария и Маркус? Разве она когда-то жалела о том, что встретила Винсента, что вышла за него замуж? Конечно же, нет.

— Вряд ли я о чем-то думал эти тридцать четыре года, кроме как о Билли, — спокойно сказал Томас.

Линда посмотрела на узорчатый ковер. Она молила, чтобы Томас не пересек коридор и не удержал ее. Чтобы не довел их до этого. Она хотела сказать об этом вслух, запретить ему.

Она была уверена, что сейчас он уйдет, уйдет, чтобы она могла стереть из памяти эти последние несколько минут. Этот проведенный вместе уик-энд, коли уж на то пошло. Она не видела Томаса, не встречала Томаса после стольких лет.

У нее больше не было на это сил.

Она услышала, как где-то в коридоре зазвонил телефон. Он зазвонил второй раз, третий, прежде чем Линда поняла, что это такое. Затем, движимая неусыпным материнским инстинктом, она быстро пошла по коридору, прислушиваясь, пока не дошла до своего номера. Это звонил ее телефон. Черт, подумала она. Должно быть, звонит Маркус. Она взялась за дверную ручку.

Ну конечно. Она заперла дверь.

— Я спущусь и возьму ключ, — предложил Томас, быстро подойдя к ней.

— Тебе не дадут. В любом случае будет слишком поздно. — Телефон продолжал звонить. Очевидно, что-то важное. Теперь она была уверена, что это Маркус. — Как можно быть такой тупой? — Она снова подергала дверную ручку.

Томас неподвижно стоял рядом. Телефон по-прежнему звонил. Ей хотелось, чтобы он замолчал. Теперь спор между ними казался совершенно бессмысленным.

— Собственно говоря, — сказал Томас, — все это даже забавно.

Она посмотрела на него. Он потер скулу, пытаясь подавить улыбку. Томас прав, подумала она. Это забавно. Весь этот шум и гам, и затем этот ляпсус с запертой дверью.

— В общем, какой-то фарс.

Сзади послышалось какое-то движение.

— Простите, вам нужен ключ? — На тележке горничной лежали меню завтраков и шоколадки «Годива». Обслуживание номеров. Линда больше никогда их не прогонит.

Оказавшись внутри, Линда тут же метнулась к телефону, моля о том, чтобы он не перестал звонить, как только она возьмет трубку. Линда прислушалась к голосу на другом конце провода. Свободной рукой он делала какие-то движения в воздухе. Томас, подойдя, взял ее дрожащую руку.

— Какое облегчение слышать твой голос, — произнесла Линда в трубку, одновременно смеясь и плача. Она тяжело села на кровать. Томас уселся рядом, отпустив ее руку.

Линда повернулась к нему и беззвучно проговорила:

— Все в порядке. Это Маркус.

— Прошу прощения за Дэвида. — Голос Маркуса был на удивление ясным. — Знаю, иногда он бывает козлом. Я был слишком пьян, чтобы протестовать. Мне хотелось поговорить с тобой, но он…

— Решил тебя оградить.

— Да.

— Ты где?

— Я здесь. В Братлборо. — Последовала пауза. — Мама, ты в порядке?

— Я бежала к телефону. Закрыла дверь снаружи. Долго рассказывать. Я очень рада, что ты так долго звонил.

— Нам разрешают позвонить только один раз. Как в тюрьме. Я не знал, позволят ли мне попробовать еще раз.

— Как ты себя чувствуешь?

— Очевидно, я должен быть жутко напуган, но, честно говоря, чувствую только облегчение.

— О Маркус!

Она закрыла рукой микрофон.

— Маркус в Братлборо, — сообщила она Томасу.

— Мама? С кем ты разговариваешь?

— С одним человеком. Которого я когда-то знала. Еще до твоего отца.

— Вот как? Звучит интригующе.

Она молчала.

— Нам позволяют говорить только пять минут, — сказал Маркус. — И я могу звонить лишь два раза в неделю.

— Дэвид там, с тобой?

— Нет, его заставили уехать. Почти сразу же. Думаю, у них тут такая теория, что близкие люди представляют для нас опасность. Здесь требуют, чтобы близкие как можно быстрее убрались.

Она, конечно, была близким человеком.

— Но посещения разрешаются. Приглашают приехать тебя. Более того, думаю, они будут настаивать, чтобы ты приехала. Тут проводят однодневные семинары, так что ты можешь узнать, как со мной обращаться, когда я выйду отсюда.

Она улыбнулась. Ирония Маркуса может помочь ему пройти через это испытание. А может быть, его ирония — часть проблемы?

— Тебе придется приехать с Дэвидом, — добавил Маркус осторожно.

— Дэвид мне нравится, — проговорила Линда.

— Нет, не нравится. Иногда я и сам не уверен, нравится ли он мне. Знаешь, ведь можно любить человека, но при этом спрашивать себя, почему ты с ним?

— Да. Да, знаю.

— Мне сейчас нужно идти. Тут рядом со мной стоит человек, он говорит, чтобы я заканчивал. Я не могу позвонить Марии. Я уже использовал свой звонок…

— Я ей сама позвоню, — успокоила его Линда, испытав облегчение, оттого что у нее появилось дело. — Об этом не волнуйся.

— Я люблю тебя, мама.

Как естественно он сказал это.

— Ты поступаешь правильно, Маркус. Ты поступаешь замечательно.

— Мама, только один вопрос. Ты знала? Ты знала, что я… алкоголик?

Если не сказать правду сейчас — это будет катастрофа.

— Да, — ответила она.

— О! Просто было интересно.

Сейчас было не время обсуждать, почему она не позволяла себе думать об этом слове, произнести его вслух.

— Я тоже люблю тебя, Маркус, — вместо этого произнесла она.

После того как связь прервалась, Линда еще долго держала телефонную трубку в руке. Она попыталась представить себе Маркуса в Братлборо, но все, что смогла вообразить, — это тюрьму с охранником, стоящим рядом с ее сыном. Все будет намного труднее, чем думает он или она.

— Знать, что он в безопасности, — уже какое-то облегчение, — утешил ее Томас.

И она кивнула, подтверждая правдивость его слов, хотя знала и то, что он запросто мог добавить так же сочувственно: «Никто из нас не в безопасности».

Некоторое время они вместе сидели на кровати и молчали, думая о телефонном звонке. Наконец Линда первая повернулась к нему. Она произнесла его имя. Просто для поддержки — так два человека, затерявшиеся в горах, прижимаются друг к другу, чтобы было теплее. Она положила руку на его плечо, и он, озаренный надеждой, произнес в ответ ее имя. На этот раз не «Магдалина», а скорее «Линда», убирая прочь всю искусственность, чтобы осталась только ясность.

И затем, как это можно было предвидеть, как это можно было знать, ее жест превратился в сексуальный. Томас, как животное, нюхал волосы Линды, а ее подобным же образом возбуждал запах его кожи. Столько узнаваемого и в то же время другого! Она не могла нащупать его ребра вдоль спины, как это было когда-то, и задержала дыхание, когда рука Томаса начала гладить ее живот, касаться груди. На мгновение жест показался недозволенным, но ей пришлось напомнить себе, что ничего недозволенного уже нет. И это понимание было столь поразительным, что она чуть не произнесла слова вслух, как человек, который неожиданно может сболтнуть правду. Она отвернула лицо, когда он целовал ей шею, ключицу. Когда последний раз он занимался любовью с женщиной? Годы назад? На прошлой неделе? Она не хотела этого знать.

В молчаливом согласии они встали и сняли одежду, избегая рассматривать друг друга, хотя вместе отбросили покрывала, как могла бы это сделать супружеская пара. Они легли рядом на шелковистые простыни, и она подумала о том, что в молодые годы у них не было даже кровати, а позже кровати, как и минуты, проведенные вместе, всегда были крадеными — никогда их собственными. И эта мысль потянула за собой образы, которые давно потерялись, стертые временем. Она чувствовала запах сырого, пропахшего солью пирса, видела свою мокрую от морской воды комбинацию. Она видела спальню в чужой стране, открытую к небу, в доме без крыши. Она видела мальчика, смущенно стоящего в коридоре с коробкой, которую он обернул сам. Она чувствовала дыхание Томаса на своей шее и расслабленность своего тела. Она видела блики света на воде, когда два подростка сидели на холме над Атлантическим океаном и жаждали обладать этим светом, будто это пища или вода.

Томас что-то шептал ей на ухо. Она потянулась вверх и прикоснулась к его шраму, провела пальцами по всей его длине. Ей было интересно, какие у него всплыли образы, что видел он. Или, быть может, у мужчин с этим проще? Было ли у Томаса, с его утонченным чувством времени, идеальным чувством меры, ощущение миссии, подогреваемое желанием, когда он прикасался к ней?

— Я всегда любил тебя, — сказал он.

Она прижала пальцы к его губам. Ей не нужны были слова — ей, которая обычно жаждала их, если нужно, ползла за ними. Но сейчас, думала она, как раз сейчас все можно было сказать телом. Были некоторые детали, незначительные подробности, вроде дряблой талии или редеющих волос, о которых она не станет задумываться. В любви и сексе отрицание играет иногда очень важную роль. Томас ласкал губами ее тело, двигаясь вдоль ребер, и это было приятно; она была рада, что еще не утратила этой способности радоваться.

Ее разбудил голос в коридоре, и она напрягалась, чтобы лучше видеть в полумраке. Было все еще темно, середина ночи. Линда чувствовала дыхание Томаса на своем плече. Она тут же подумала, что их одновременный оргазм был чем-то древним, первобытным. Более того, если оглянуться на прошлое, он казался предопределенным. И впервые после смерти Винсента Линда испытала облегчение: в том, что она занималась любовью с Томасом, не было ничего постыдного и недозволенного.

Нога занемела, и она попыталась высвободить ее из сплетения их ног и рук, не будя при этом Томаса, но он все равно проснулся и тут же притянул ее к себе, будто она собиралась уходить.

— Не уходи, — попросил он.

— Я не уйду, — успокоила она его.

— Который час?

— Не знаю.

Он поцеловал ее.

— Ты… — Он остановился, пытаясь подыскать слова, что было для него необычно.

Она улыбнулась: Томас, нуждался в ободрении, как и любой мужчина.

— Мне очень хорошо.

И, успокоившись, он вытянулся рядом с ней.

— В жизни гораздо больше, чем можно было бы предположить, есть переживаний и ощущений, для которых не найдется слов, — сказал он.

— Я знаю.

Они лежали с открытыми глазами лицом к друг другу.

— Я не стану спрашивать, о чем ты думал.

— Ты можешь спрашивать о чем угодно.

— Ладно. Я думала о том дне, когда мы сидели на холме над водой, — вымолвила она.

— Тогда я впервые увидел, как ты плачешь.

— Правда?

— Ты плакала от этой красоты, как обычно плачут дети.

Она засмеялась.

— Я уже не могу этого чувствовать. Столько непосредственного восприятия красоты утрачено. Заглушено.

— Ну, а я думал о той ночи на пирсе, когда ты прыгнула в воду в своей комбинации.

— Боже, я тебя даже не знала.

— Мне это понравилось. — Одной рукой он обнял ее, а другой натянул покрывало. — Послушай, я сейчас хочу спать, но с тобой. Ты должна пообещать, что не уйдешь, пока я буду спать.

— Обещаю, — сказала она. Хотя они оба знали, что обещания уже невозможно с уверенностью ни давать, ни сдерживать.

Столы были застланы белыми скатертями, заставлены розовыми блюдами и тяжелым серебром. Где-то в глубине помещения она слышала приглушенное гудение пылесоса. Тут было почти тридцать пустых столов, но она все равно ожидала, когда ее проведут на место, пока сутулая официантка сверялась с планом. Когда Линду вели к столу, у какого-то мужчины пейджер издал музыкальный сигнал.

Ей нравилась анонимность завтрака, эта возможность смотреть на других. Рядом с ней пожилая женщина и ее взрослая дочь обсуждали химиотерапию какой-то другой женщины. Линда попробовала пальцами скатерть и подумала, что скатерти здесь стирают и крахмалят, наверное, каждый день.

Томас стоял у входа в обеденный зал, свежий после душа, в белой рубашке и сером свитере с вырезом. Он еще не заметил ее, и у нее было немного времени, чтобы внимательно посмотреть па него. Он казался выше и подтянутее, чем вчера, но, возможно, это объяснялось просто его позой. Томас выглядел более опрятным, а также более расслабленным. Или более счастливым. Да, возможно, это было счастье.

— А ты быстро, — отметил он, имея в виду ее душ и одевание. Он развернул свою салфетку и постелил на колени. Сутулая официантка немедленно поставила на стол еще одну чашку кофе.

— Я была голодна, — сказала она.

— А я просто умираю от голода.

Она улыбнулась. Могла возникнуть неловкая ситуация. Можно было предвидеть невнятные попытки договориться о встрече, неуверенные обещания. Одному из них придется сказать: «Почему бы нам не встретиться?» — «Я хотел бы увидеть тебя снова», — вынужден будет предложить другой. Она подумала, можно ли жить эпизодами, не планируя ничего на будущее, даже не позволяя мыслям о будущем проникать в сознание. Хотя, вероятно, мысли о будущем естественны, а потребность планировать — рудимент времен накопления запасов на случай неурожая.

— Когда вылетает твой самолет? — спросил он.

— Мне нужно ехать в аэропорт сразу после завтрака.

— Я поеду с тобой, — быстро проговорил он.

— А когда у тебя самолет?

— Только после обеда. Но я здесь не останусь. Лучше побуду в аэропорту.

Они полетят домой разными самолетами. Все эти часы изоляции друг от друга показались пустой тратой времени.

Они сделали непомерный заказ, и в этом излишестве нельзя было не видеть своего рода празднования. Когда официантка отошла, Томас взял Линду за руку, слегка придерживая ее за пальцы. Мужчины в рубашках для гольфа, сидевшие за соседним столом, выглядели по сравнению с Томасом мальчишками. Слишком небрежно одетыми. Невоспитанными.

— Халл не так далеко от Бельмонта, — предпринял попытку Томас.

— Мы могли бы как-нибудь встретиться в Бостоне, поужинать, — предложила она.

— Ты бы могла — теоретически — приехать в Халл навестить тетку.

Она улыбнулась.

— Да. Теоретически я могла бы это сделать.

— Я хотел бы познакомиться с твоими детьми, — произнес он.

— Сейчас они оба в заведениях.

Томас поднял бровь.

— Я хочу сказать, Мария сейчас в университете Джона Хопкинса, в интернатуре.

Томас понимающе кивнул. В другом конце зала она увидела мужчину, у которого тогда вывернулся зонт перед входом в отель. Он сидел за столом один и читал газету. Она услышала, как рядом с ней дочь пожилой женщины спросила:

— А когда снова начинается твоя терапия, мама?

— Люблю малину, — обронил Томас, думая о том, что малина в северном городе в апреле — большая редкость. — Особенно в блюдах. Джин, бывало, готовила оладьи. Овсяные отруби с малиной и персиками. Боже, как было вкусно.

Ощущение, похожее на дрожь, пробежало по телу Линды. Вместе с дрожью она испытала поразительное чувство того, что находится точно в том месте, где ей и следует быть. Одна идеальная возможность из бесконечного числа возможностей. Она не могла сказать, то ли ей просто хотелось так думать, то ли это была истина, плавающая во вселенной. Она не стала задаваться этим вопросом. Они с Томасом поедут вместе на такси в аэропорт, и эту поездку она будет помнить всю свою оставшуюся жизнь, а жизнь эта, решила она, будет долгой.

Они попрощались у выхода к самолетам, не делая из прощания чего-то особенного, потому что чрезмерные проявления чувств могли бы означать окончательность их отношений, чего ни один из них не хотел.

— Я позвоню, — сказал Томас, и она не сомневалась, что он позвонит. Он позвонит ей сегодня вечером, уже сожалея о ночи, проведенной не вместе.

— Подумать… — добавил он, и она кивнула. Их лица были очень близко. Она крепко держала его за руку, будто утопающая, и ее беззащитность тронула его. Он поцеловал ее, и поцелуй этот был таким долгим, что она была уверена: на них уже смотрят. Томас стоял у выхода, когда Линда шла по трапу, она не смогла удержаться и посмотрела, ждет ли он.

Ее место было у окна, хотя обычно Линда предпочитала сидеть у прохода. Она заняла свое кресло и заметила, укладывая вещи, что мужчина, который выбросил зонт (она теперь всегда будет думать о нем как о «человеке с зонтом»), сидел впереди, в первом классе. Ей на мгновение стало интересно, где он живет, почему летит в Бостон. Линда представила его непременной принадлежностью своей жизни, — в такси, рядом в толпе на шумной улице. Может, он уже появлялся в ее жизни, а она просто не замечала этого: в гостинице в Африке, например? Или на каком-нибудь ужине в Халле? И нельзя было не вообразить, что если бы судьба устроила ее жизнь по-другому, то именно он мог бы стоять вместе с ней у выхода к самолетам и целовать ее так долго. Все эти тайны не дано знать. Да, можно гадать об этом. Да, можно верить в это. Но только не знать.

Она достала из портфеля книгу и раскрыла ее, хотя была теперь слишком отрешена, чтобы читать. В плаще, белой блузке и черной юбке, она могла выглядеть адвокатом, возвращающимся после дачи показаний; чьей-то женой, летящей домой после посещения родственников. За окном плыли низкие облака, и она вне всякой связи сказала себе, что взлет всегда безопаснее посадки. Стюардесса закрыла дверь, и вскоре самолет пришел в движение. Линда, как всегда, произнесла молитву и подумала о том, как Винсент был обделен годами, как упорно придется работать Маркусу, чтобы избавиться от своей пагубной привычки. Она подумала о желании Марии жить собственной жизнью и о тетке, сидящей со своим требником. Вспомнила Донни Т. с его долларами, женщину по имени Джин, которую никогда не знала. Регину, к которой была несправедлива, и Питера, уже почти забытого. Она подумала о Билли, обманутой жизнью сверх всякой меры. И наконец, о Томасе, своем любимом Томасе, которому жизнь нанесла сокрушительный удар.

Что осталось, кроме прощения? У нее вдруг появилась уверенность, что без этого ее жизнь превратилась бы в беспрерывную пытку, вплоть до предсмертных агоний в доме престарелых.

Прозвенел звонок, и наступила тишина. И в этой тишине образовалось слово. Потом предложение. Потом абзац. Она нашла в сумочке ручку и стала писать на полях книги. Исписала одну сторону, потом другую, заменяя одну страницу другой. Она писала, пока не заболела рука, пока стюардесса не принесла легкий завтрак. Затем положила ручку и посмотрела в окно. Это изумительно, подумала она. Самолет выходил из тумана во вселенную голубого неба и горных облаков.

Часть вторая

Двадцать шесть

Манго было каким-то чуждым и мясистым и напоминало ему женщину. Цвет его варьировал от ящеричного оранжево-розового до травянисто-зеленого — пестрая палитра, которая менялась за одну ночь, если оставить плод на подоконнике. Переменчивый, как Регина. Кожура толстая и плотная, сквозь которую трудно проникнуть; мякоть волокнистая и мясистая, блестящая от сока. Запах божественный. Чтобы есть эти штуки, требовалась сноровка, которой он еще не достиг: особый способ, как снять кожуру, удалить косточки и разрезать плод на красивые дольки, которые подавались на белой фарфоровой тарелке; но самое большее, что он мог сделать, — это встать над раковиной и сосать мякоть. Ему захотелось представить обнаженную Регину в ванной и этот сок, стекающий с ее сосков. Фантазия улетучилась в течение минуты: Регина никогда не стала бы есть в ванной. Не допустила бы такого беспорядка.

Господи, как на рынке воняло! В лавках вдоль стен продавалось облепленное мухами мясо. Запах был кровавый (свежий забой), туши еще сочились. Еще хуже был запах готовящегося мяса, не похожего ни на один бифштекс или отбивную, которую он когда-либо ел. Он не сомневался, что это конина, хотя все отрицали. Рядом с ним с протянутой ладонью стояла босая женщина с привязанным на спине ребенком. Она ничего не говорила, просто ждала с протянутой рукой. Он полез в карман шортов и вытащил пригоршню шиллингов. Она пробормотала: «Ahsante sana» — и пошла дальше. Томас теперь ходил на рынок с карманами, полными шиллингов. Не из чувства вины, хотя и его было предостаточно, — неприятно и тяжело отказывать. Идти дальше, притворяясь, будто ты глубоко задумался, когда нищий бредет за тобой, бормоча невнятно: «Tafadhali». Пожалуйста, мистер. Проще иметь полный карман денег. Подаяния нищим очень расстраивали Регину, поэтому она демонстрировала терпение, снова и снова повторяя то, что произносила уже сотни раз. Это не поможет, говорила она, это не решит проблемы.

«Это решает мою проблему», — думал Томас.

Мы и они. Эта мысль не уходила. Он находился в стране уже почти год, и по-прежнему это были «мы», по-прежнему «они». И «мы», как ему виделось, были снисходительными, непонимающими, несколько нелепыми в своей коллективной серьезности. Он не встречал еще ни одного американца (включая Регину), который, по его мнению, добился бы какого-то прогресса, — хотя, если только предположить, что существует проблема, которую можно решить, то Африка сама по себе — проблема. Велась бесконечная и утомительная дискуссия: действительно ли Кения нуждается в пребывании здесь американцев и хочет ли она этого? Да, нуждается. Нет, не хочет. Но ведь не будешь же действительно ходить и пропагандировать такую позицию? Для убежденности нужен узкий кругозор. Как у Регины. Тогда как у него, у Томаса, вообще не было кругозора, ни узкого, ни какого-то другого. Его интересовало материальное ощущение. Физический мир. Возможность наслаждаться здесь и сейчас. Сексуальный подтекст. И слова. Всегда слова. Он не доверял будущему, которого не видел. Падению с земли. Пустому экрану.

Томас положил манго в соломенную корзину. Он должен был купить фрукты, а Регина — мясо. Регина обиделась, что он не сделал этого раньше и ей пришлось тратить выходной день. И это Регина, которая своими глазами наблюдала жуткие случаи амебной дизентерии, шистосоматоза и умирающих от голода детей. Регина, которая обладала ясностью ума.

Она уже поговаривала о возвращении домой после получения своей степени.

Да, сказал он тогда жене, он не сделал покупок, потому что всю неделю писал. И увидел, как она делает невероятное усилие, чтобы не повторить (поднятая бровь, кривая усмешка): «Всю неделю?» Ее поддержка иссякла, как только уменьшились доходы и не стало успеха. Более того, все стихи, которые он написал в Африке, были неизменно о Халле. «Неужели нужно десять лет, чтобы научиться проникать в смысл слов? А домой в Халл он вернется лишь для того, чтобы писать о Найроби?» Нет, он так не думал. Африка противилась пониманию. Ему никак не удавалось понять эту страну, и поэтому он не мог грезить о ней. А если не можешь грезить о чем-то, то не сможешь и писать об этом. Если бы он мог писать об Африке, думал Томас, Регина, возможно, и простила бы его.

Он знал, что она не простит ему того удовольствия, которое он испытывал, когда писал: чувственного и осязаемого, какого-то сотрясения, которое проходило по телу, когда это срабатывало. Он всегда «писал» в голове, на вечеринках стремился оказаться у письменного стола. Иногда он думал, что это единственный честный канал связи с окружающим миром, а все иные попытки, включая брак (Господи, особенно его брак), потерпели крах из-за его чрезмерной боязни обмануть ожидания и не оскорбить чувств. Но удовольствие противоречило представлению Регины о работе: человек должен чем-то жертвовать и быть в состоянии постоянного умственного страдания. Чтобы умиротворить ее, Томас иногда рассуждал о муках творчества, о борьбе за преодоление «писательской блокады».

Он писал в спальне дома, который они снимали в Карен. Дом представлял собой широко раскинувшуюся каменную оштукатуренную виллу, построенную на британский манер, с паркетными полами и окнами с освинцованными переплетами. Полог бугенвиллий цеплялся за верхушки эвкалиптовых деревьев, и все это сплеталось в нечто большое и яркое.

За домом был высажен кактусовый сад — карнавал гротеска: длинные скользкие зеленые и желтые ракеты с шипами-кинжалами, способными убить человека; деревья с грушевидными плодами на концах, которые птицы склевывали до того, как до них успевал добраться человек; уродливые дутые пни, время от времени превращавшиеся в очаровательные красные бархатистые цветы; гигантские коричневые молочаи с молящими руками, сотнями рук, воздетыми к синеве экваториального неба. По краям галечной дороги, ведущей в город, в воздухе раскачивались десятки джакаранд, смыкаясь в центре над головой. Каждый ноябрь они устилали землю толстым ковром лиловых лепестков, которые Майкл, садовник, сметал в кучи и сжигал. В саду стоял запах, похожий на запах марихуаны (только слаще), иногда вызывая у Томаса ощущение, будто он обкурился. По ночам деревья выстилали новый лиловый ковер, и, возвращаясь рано утром из магазина с пачкой «Плейерса» (и молоком для хлопьев, если не забывал), Томас проходил по опавшим цветам в состоянии, близком к блаженству.

Он просыпался вместе с птицами и прислушивался к незнакомым звукам: трели крошечных зябликов, кошачий вопль павлинов, визг ибисов, ритмическое постанывание птиц, названия которых он не знал (возможно, они были просто голубями). Однажды в окно спальни он увидел, как потрясающе расцвело дерево. Листья его были синевато-серыми, и в этот день оно взорвалось фейерверком маленьких желтых пушистых шариков, тысяч и тысяч шариков вмиг — и комната наполнилась лимонно-желтой дымкой. Это было одним из тех маленьких чудес, которые он уже привык ожидать от Африки. Одно из скромных деяний Божьих.

И эти «деяния» были повсюду: воин масаи[16], чья нагота была прикрыта одной набедренной повязкой, опирающийся на свое копье в ожидании лифта в отеле «Интерконтиненталь» и тем временем забавляющийся с калькулятором; припаркованный перед мазанкой «мерседес» последней модели; профессор химии в университете, не знающий ни даты своего рождения, ни даже собственного возраста и искренне удивляющийся, что кого-то это может интересовать. Даже ландшафт был противоречивым. Проснувшись в разреженном воздухе Найроби в пуховом спальном мешке (по ночам было чертовски холодно) и отъезжая затем на тридцать миль к западу, он оказывался в пустыне, такой гнетуще жаркой, что здесь рос только колючий кустарник. Обеспеченные самозащитой до предела, эти колючки были лучшим примером дарвиновского естественного отбора.

Он бросил в соломенную корзину с манго папайю и плод пассифлоры и передал ее худощавому азиату за самодельным прилавком. Томас не желал торговаться, хотя продавец, возможно, этого ожидал. Регина считала торговлю делом чести, частью кенийского культурного опыта. Не торговаться — значит способствовать инфляции, утверждала она. К тому же из-за этого американцы выглядели в глазах местного населения простаками, легкой добычей. Они таковыми и являются, отвечал Томас, к чему же притворяться? И что плохого в том, если ты простак? Разве Иисус не был простаком, коли уж на то пошло? Впрочем Томаса, человека не очень религиозного, было трудно заставить продолжать этот спор.

Кения была не чем иным, как страной противоречий, страной нервирующей, иногда пугающей. Однажды в субботу, не так давно, они с Региной ездили в психиатрическую лечебницу в Джил-Джил, где она проводила исследования, и он пустил свой «форд-эскорт» по крутым поворотам эскарпа на дно Рифтовой долины[17]. Торец машины яростно вибрировал на корявой грунтовой дороге. На Регине было ее любимое платье: тонкое, типа блузы, из темно-красной хлопчатобумажной ткани, плотно облегающее грудь и бедра. Регина была женщиной роскошной, и она в себе этого очень не любила. А он раньше восторгался. И сейчас мог бы, если бы она не испортила эту восторженность физической нелюбовью к самой себе.

У нее были густые черные волнистые волосы, которые не поддавались укладке и часто окружали лицо словно проволокой, и маленькие глаза, а между густыми бровями залегли глубокие вертикальные складки, придававшие лицу сосредоточенное выражение. Но в машине, в солнцезащитных очках, она в тот день выглядела почти шикарно. Помада на ее губах (что уже большая редкость) была словно розовый иней, который просто сводил его сума.

Лечебница представляла собой ряд зданий из цемента и белой жести, расположенных наподобие армейских казарм. Люди лежали и сидели на просмоленном дворе в истрепанных рубашках и шортах — своей единственной одежде. Чистота была здесь чем-то невозможным, а зловоние в этой жаре — просто невыносимым. Люди протягивали руки к Томасу и Регине, пытаясь коснуться их, и, когда им это удавалось, шипели, словно обжегшись о белую кожу. В отделении для буйных с зарешеченных окон свисали голые люди. Здесь были шизофреники и туберкулезники, пораженные проказой или сифилисом. Их гид, луо[18] в костюме в тонкую полоску и белоснежной рубашке (что казалось немыслимым в этих условиях) сообщил Томасу и Регине, что все эти люди официально признаны психически больными. Жизнерадостно смеясь, принимающий их хозяин показал кухню, где воняло гниющими отбросами. Пациент, монотонно напевающий что-то себе поднос, вытирал, покачиваясь, грязной, почти черной тряпкой пол. Резчики ананасов, которым разрешалось пользоваться ножами, были заперты на время работы в клетках. В женском отделении женщины носили зеленые рубахи, каждую неделю им брили голову. Большинство людей лежали на горячем черном асфальте, безразличные ко всему или спящие. Одна женщина закатила свою рубаху на голову, оголив себя ниже талии. Когда обход закончился, они выпили со своим гидом чаю из тонких костяных чашек в комнате, уставленной английским антиквариатом, — официальное мероприятие с многочисленными напряженными паузами в разговоре. Даже Регина была молчалива, удрученная картиной словно выставленного напоказ страдания и сбитая с толку элегантной небрежностью администратора. Вернувшись домой, они забрались в постель, слишком уставшие, чтобы говорить. После этого они не ели несколько дней.

Томас поискал глазами жену и испытал смешанное чувство вины и облегчения, когда не смог ее обнаружить. Он глянул на часы и решил отнести фрукты в машину, а потом сходить в «Нью-Стенли» выпить «Таскера»[19]. От солнца болели глаза, и он стал искать очки. Еще один прекрасный день с голубым небом и карикатурными облаками. Парень на стоянке, которого он нанял присматривать за машиной, сидел на крыле «эскорта». Мальчишки организовали свое плутоватое дело по принципу рэкета: дай им несколько шиллингов, и они будут охранять твою машину — сигнал для воров (то есть для других воров) держаться подальше. Откажи — и они будут стоять у твоей машины, всем своим видом показывая ее доступность.

Он дал мальчишке банкноту в десять шиллингов еще за час. Если подумать, дешевле, чем парковочный счетчик.

В торговом автомате у выхода из рынка Томас купил газету и глянул на заголовок: «ЧЛЕНУ ПАРЛАМЕНТА СКАЗАЛИ: НА ДЕБАТЫ ПРИХОДИТЬ В БРЮКАХ». Он выпьет только одну порцию, задержится не больше чем на пятнадцать минут, а потом на обратном пути купит Регине фунт кешью. Они вместе поедут на «эскорте» домой проводить остаток выходных.

Томас не хотел верить, что Кения — опасная страна, отказывался принимать эту установку на подготовительных курсах, где основной упор делался на способах выживания, будто они с Региной были солдатами, участвующими в партизанской войне. Они и были солдатами, участвующими в этой особой войне, порожденной бедностью, а не политикой. Между богатыми и бедными в этой стране существовала такая огромная разница, что иногда людей зарубали до смерти тесаками из-за денег. Полицейские в серой одежде с мачете несли стражу на въезде к европейским домам. Туристов так часто грабили на улицах и в автобусах, что шутка о взносах в валовую внутреннюю продукцию уже устаревала. Коррупция охватила все правительство, расцвела на самом верху. Тогда Томас не верил в это, но теперь поверил. Его грабили уже семь раз, причем дважды в его же машине. Однажды из дома вынесли все, даже шторы и телефонный шнур. Регина убивалась по маридадской скатерти и кисийским[20] каменным скульптурам, а он был в панике из-за своих стихов, пока не понял, что помнит каждый из них.

Никогда не носите рюкзак, говорили им на подготовительных курсах. Никогда не останавливайтесь на перекрестке, изучая карту (это сразу показывает, что вы турист). Никогда не носите драгоценностей или бросающихся в глаза солнцезащитных очков. Старайтесь выглядеть как можно беднее. Томасу это было нетрудно: он носил одни и те же шорты цвета хаки и белую рубашку каждый день, кроме вторников, когда приходила Мама Кариуки и стирала в ванной. А если у вас все-таки украли бумажник или сумочку, ни в коем случае не кричите «Стой, стой!», потому что кенийцы обычно преследуют подозреваемого и когда удается поймать его, стараются забить несчастного до смерти. Томас уже не раз беспомощно наблюдал эту ужасающую попытку казни на глазах у пассивной в большинстве случаев публики.

Он сел за столик в «Колючем дереве», открытом кафе отеля «Нью-Стенли», и заказал «Таскер». Раскрыв газету, глянул в нее еще раз. «ПО СЕВЕРНОЙ ПРОВИНЦИИ ПРОНЕСЛАСЬ МАЛЯРИЯ». «ЛЕВ ИСКАЛЕЧИЛ РУКОВОДИТЕЛЯ ЭКСПЕДИЦИИ». Его взгляд остановился на статье о земельных спорах. Он заметил слово «брат» в отрывке о бизнесмене из народа луо, убитом собственным братом, и вспомнил своего брата Рича, который должен был приехать через месяц. Они собирались вместе отправиться на сафари в Нгоро-Нгоро и Серенгети[21]. Томас обещал свозить его на побережье, где можно купить самую сильную травку, которую он когда-либо курил. В Малинди22 [22]даже женщины жевали мираа — веточку, в которой содержится что- то вроде натурального амфетамина. Но он не станет рассказывать Ричу про бханги и мираа или о проститутках, дешевых и красивых, но зараженных опасными болезнями.

Стол накрыла какая-то тень. Томас принял ее за облако, но, взглянув вверх, увидел нависшего над ним мужчину, который улыбался и ждал, когда его заметят.

— А, мистер Томас. Куда это вы пропали?

Томас поднялся.

— Нет, Ндегва, это вы куда-то пропали, а теперь вот нашлись.

Ндегва, его преподаватель и сверстник, хохотнул. Попытки Томаса копировать африканский говор всегда забавляли Ндегву, даже поначалу, когда Томас слушал курс поэзии в Университете Найроби, где был единственным белым студентом в аудитории, полной молодых африканцев и азиатов. Про себя Томас считал качество их произведений невысоким, хотя первым признал бы свою неспособность критиковать искусство, созданное другой культурой. Если бы спросили у других студентов, они, несомненно, сказали бы, что в произведениях Томаса недостаточно самоконтроля, что в них нет политического содержания. Ндегва, однако, так не считал. Более того, он благосклонно относился к Томасу, что было замечательным примером литературной объективности, особенно если учесть марксистские взгляды Ндегвы.

Томас пожал руку массивному кикуйю, при этом грузное тело Ндегвы в облегающем сером костюме мгновенно подалось вперед. Его иссиня-черная кожа казалась покрытой пылью, но это была совсем не пыль, а как бы цвет, наложенный на другой цвет. Ндегва был мужчиной с широкими плечами и большим животом: он казался скроенным из ткани скорее политика или финансиста, нежели поэта.

— Вы знаете, что говорят про «Таскер»? — спросил Ндегва.

Томас улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Садитесь, мой друг, и я поделюсь с вами своей историей о пиве «Таскер».

Томас сел, и Ндегва заговорщически нагнулся к нему.

— Вот вы находитесь в нашей стране первый день, берете «Таскер», заглядываете в него и видите червя. Вы с отвращением выливаете пиво на улицу.

Томас улыбнулся, зная, что последует какая-то шутка. У Ндегвы были тяжелые веки, он был чувственным, в рубашке из толстого, грубого хлопка, который Томас часто видел в этой стране.

— Вы находитесь в нашей стране уже месяц, заглядываете в «Таскер» и видите там червя. Вы говорите: «У меня в пиве червь». Потом спокойно достаете его оттуда, выбрасываете на улицу и пьете свое пиво.

Ндегва уже посмеивался, обнажая розоватые зубы. Вокруг них пили немецкие и американские туристы, и уровень децибел повышался по мере приближения полудня. Томас увидел Нормана, знакомого журналиста из лондонской газеты.

— Но вот прошел год, мой друг, вы смотрите в свой «Таскер», видите там червя и говорите: «Уменя в пиве червь». И достаете червя и съедаете его — поскольку это источник белков. А потом вы пьете пиво и ничего не выбрасываете на улицу.

Ндегва громко засмеялся своей шутке. Томас изобразил, как он заглядывает в свое пиво, отчего Ндегва засмеялся еще сильнее.

— Пришло время съесть червя, мой друг. Сколько вы пробыли в нашей стране?

— Чуть больше года.

— Уже так долго?

Даже при своей массивности, даже сидя на крошечном металлическом стульчике, Ндегва умудрялся выглядеть элегантно. В субботнее утро Кимати-стрит была забита покупателями. Ндегва бросал взгляды на африканских женщин, в то время как Томас смотрел на белых. Хотя как раз в этот момент мимо них прошла девушка с шоколадной кожей, шеей газели и бритой головой, и Томас не мог не взглянуть на нее оценивающе. Она была в европейской одежде и красных туфлях на шпильках, шея опутана золотыми кольцами. Девушка походила на экзотическую рабыню, хотя ей было не больше четырнадцати лет. Азиат, с которым она шла, был низким и полным, в прекрасном костюме. Детская проституция носила в Кении характер эпидемии.

— Ну, а как ваши дела? — спросил Томас, когда девушка прошла мимо.

— О, у меня все в порядке. У меня не бывает неудач. — Ндегва пожал плечами, но улыбка его угасла, заставляя усомниться в подобном утверждении. Ндегва был блестящим преподавателем, который умел убрать лишнее из строк Томаса быстрыми взмахами ручки прямо на глазах у автора. — Хотя наше правительство говорит, что мне больше нельзя писать стихи.

Томас быстро отпил пива, подумав при этом о черве.

— Почему?

Ндегва потер глаза.

— Они говорят, что я высмеиваю в стихах наше правительство и наших руководителей.

Так оно и было, конечно.

— И поэтому мне сделали предупреждение.

Томас испытал легкое потрясение, которое вывело его из состояния спокойного благодушия. Как преподаватель Ндегва был лучше, чем писатель, хотя его произведения были ритмичными, проникали вглубь, как музыка. Сами слова часто не запоминались, но отчетливые модуляции строф Ндегвы отдавались в голове.

— Вы серьезно? — спросил Томас.

— Боюсь, я абсолютно серьезен.

Томаса ввело в заблуждение спокойное поведение Ндегвы.

— А что, если вам на время перестать писать?

Ндегва вздохнул, облизал губы.

— Вы перестали бы, если бы вам запретили публиковать свои стихи, потому что в них раскрываются неприглядные факты, которые правительство хотело бы скрыть от народа?

Вот уж решение, которое Томаса никогда не заставят принимать. И которое ему никогда не приходилось обдумывать.

В его стране неприглядные слова о правительстве были практически общенациональной забавой.

Ндегва повернул свое массивное тело и пристально посмотрел в толпу. У поэта был профиль банту. Почему-то на нем были женские часы.

— В моей стране тебе делают предупреждение, чтобы ты мог уладить свои дела. А потом арестовывают. Предупреждение — это прелюдия к аресту.

Ндегва невозмутимо пил свое пиво. А после ареста, подумал Томас, что происходит? Тюремное заключение? Смерть? Наверняка нет.

— Так вы это знаете?

— Да, я это знаю.

— А как же ваша жена и ребенок?

Они уехали на мою родину.

— Господи.

— Господь не очень-то мне помогает.

— Вы можете бежать. — Томас пытался найти выход, рассуждая по-американски: можно развязать все проблемы, если представить решение.

— Куда? На родину? Они найдут меня. Из страны я выехать не могу. В аэропорту у меня конфискуют паспорт. И, кроме того, друг мой, если я уеду, арестуют мою жену и сына и будут угрожать убить их, если я не вернусь. Это обычная практика.

Однажды в полдень, в пятницу, Томас задержался в аудитории, пока Ндегва читал и редактировал свои последние записи для их группы. Тогда Ндегва глянул на часы и сказал, что ему нужно успеть на автобус в Лимуру. В прошлом месяце его жена родила сына-первенца, и он хотел поехать в семейную шамбу, чтобы провести с ними выходные дни. Томас, желая как можно надольше оттянуть все нарастающую напряженность, которая омрачала его выходные дни с Региной, вызвался отвезти его туда — и Ндегва с радостью принял предложение. Томас и Ндегва поехали на высокогорье, мимо чайных плантаций, по шоссе, которое шло параллельно грунтовой дороге. Мужчины в костюмах в мелкую полоску и старухи, согнувшиеся под тяжестью дров, смотрели на проезжающую машину так, словно Томас и Ндегва были представителями дипломатического корпуса. По дороге они выяснили, что родились в один день и один год. Ндегва объяснил, что если бы Томас был кикуйю, то в двенадцать лет им бы вместе сделали обрезание, изолировали бы от семей и общины на несколько недель, чтобы они стали мужчинами, а затем после исполнения различных обрядов радушно приняли бы обратно. Томасу понравилась эта идея: в его собственной культуре превращение в мужчину было делом неопределенным и неконкретным, не отмеченным не то что каким-то обрядом, но даже осознанием этого события, определяемого (если вообще определяемого) индивидуально. Когда ты в первый раз выпил? Занимался сексом? Получил права? Был призван на воинскую службу?

Когда закончилась дорога, они поставили машину на стоянку. Подлинной извилистой тропинке спустились к прямоугольному земляному строению с синей рифленой жестяной крышей. За исключением небольшого участка спекшегося грунта, вся земля была возделана. Дом стоял па возвышении в таком ярком солнечном свете, что Томасу пришлось сильно прищуриться, почти закрыть глаза. Из дома появилась пожилая женщина, замотанная в китенге. Голова была обернута другой тканью. Ндегва представил Томаса своей матери. Широкая брешь в нижнем ряду зубов, как позже объяснил Ндегва, — это результат намеренного удаления шести зубов в юности, чтобы подчеркнуть красоту. Женщина подошла, пожала Томасу руку и прищурилась, вслушиваясь в имя Томаса. За ней по одной вышли несколько сестер Ндегвы, приветствуя Томаса точно так же, как и их мать. В стороне от главной двери горел костер и лежал молодой козел с перерезанным горлом. Выполняя роль хозяина, Ндегва принялся тотчас сдирать шкуру, даже не сняв пиджака. На высокогорье Томас чувствовал сонливость, к тому же его подташнивало от вида козла. Он посмотрел, как нож Ндегвы сделал первый надрез на ноге животного и отогнул окровавленный лоскут кожи, а затем отвернулся и стал изучать банановые пальмы. Одна из женщин в синем брючном костюме и красных туфлях на платформе подошла и представилась Мэри, женой Ндегвы. На пальце у нее было кольцо с фальшивым бриллиантом. Томас не был уверен, видел ли он раньше такие огромные груди, как у Мэри. От веса ее тела платформы туфель увязали в грязи. Они вместе прошли по узкой полоске травы, которая разделяла банановые пальмы и кукурузные поля.

Дом был окружен садом луноцветов и франжипани, и от разливающегося пьянящего запаха Томасу захотелось лечь тут же, прямо на землю. Умеренно холмистый ландшафт был покрыт замысловатым узором возделываемой земли: от оттенков только одного зеленого цвета у Томаса закружилась голова. На холмах стояли другие земляные дома с жестяными крышами, и небо над головой было зеленовато-синего цвета, к которому он уже привык в этой стране. Самый обычный день в Кении, рассуждал он, а в Халле он был бы поводом для празднества.

Мэри приказала какому-то ребенку вскипятить воду на угольной горелке и пригласила Томаса в хижину.

Центральную комнату украшали красная виниловая софа и два таких же стула. В центре стоял небольшой пластиковый стол, и, чтобы сесть, Томасу пришлось перелезть через него. Пол был земляной, и Томас подумал: «Во что он превратится после сильного дождя?» Снаружи, за дверью, солнце освещало такой ослепительно яркий пейзаж, что болели глаза. Он знал, что никогда не сможет описать его: это было как-то связано с экваториальным светом и качеством воздуха — он был очень чистый и прозрачный. Если ты не можешь описать краски страны, что остается?

На стенах в рамках висели рекламные листки кока-колы и групповые фотографии членов семьи в строгих позах. Проигрыватель на батарейках гнусавил (невероятно!) американскую песню: «Придвинь свои сладкие губки поближе к телефону». Томасу предложили стакан теплого пива, которое он тут же выпил. Мэри засмеялась и налила ему еще. Он попытался скрыть удивление, когда она сказала, что тоже поэт и что у нее есть степень по судебной медицине университета Кампалы. Мэри объяснила, что удалилась от общества в семейную шамбу, чтобы родить своего первенца, которому сейчас уже месяц. Она спросила, зачем он приехал в Кению. Томас ответил, что находится в стране потому, что здесь Регина, а Регина здесь потому, что получила грант для исследования психологического влияния субсахарских болезней на кенийских детей младше десяти лет. Грант был от ЮНИСЕФ. Томас заметил, что время от времени Ндегва уходит в заднюю часть дома, чтобы поговорить с людьми, которые пришли именно к нему, и у Томаса мелькнула мысль, что это как-то связано с политикой.

— Муж говорит, вы чудесный поэт.

— Ваш муж очень добр.

— В вашей стране поэзия — это не опасная работа?

— В нашей стране поэзия не считается работой.

— А у нас подобные вещи иногда бывают очень опасны. Но вы не пишете о нашей стране?

— Нет, я ее недостаточно хорошо знаю.

— А, — загадочно протянула Мэри, похлопав его по колену. — И не узнаете.

Внесли противень, наполненный кусками жареной козлятины. Торчала кость ноги. Ндегва с помощью мачете срезал хрустящее черное мясо на деревянный стол и передавал чаши с поблескивающей козлятиной по комнате. Томас держал свое блюдо на коленях, пока не заметил, что Мэри ест пальцами. Жир на фальшивом бриллианте смотрелся просто фантастически.

Еда оказалась болезненным процессом. Ндегва вручил Томасу, как почетному гостю, чашу с отборными кусками. Он объяснил, что это внутренние органы козла — сердце, легкие, печень и мозги — и что они сладкие. Чтобы подбодрить Томаса, Ндегва выпил сырой крови, которую слили с козла во время забоя. Пробыв в стране уже полгода, Томас знал, что отказываться от деликатесов нельзя, если он не хочет поставить в неловкое положение себя и оскорбить Ндегву. Томасу было безразлично, в какое положение он ставит себя, но оскорблять преподавателя не хотел. У него что-то подкатило к горлу. Он воткнул пальцы в чашу, закрыл глаза и стал есть.

Вот еще один африканский опыт, который, как он сразу понял, описать будет невозможно.

Через некоторое время Мэри встала и, извинившись, объяснила, что ей нужно покормить ребенка. Ндегва засмеялся и добавил:

— У нее сейчас такая большая грудь, что Мэри напоминает согнутое дерево.

Прощания заняли не меньше часа.

— Ну, теперь вы знаете, где нас найти, так что приезжайте еще, — напутствовал Ндегва Томаса, когда тот уезжал.

— Да, спасибо.

— Не пропадайте.

— Ладно.

— В следующий раз зарежем двух козлов.

— Прекрасно, — ответил Томас.

— И когда вас арестуют? — спросил Томас у Ндегвы в кафе.

— Через неделю? Через две недели? Через пять дней? Не знаю. — При этих словах Ндегва взмахивал кистью руки.

— Стоит ли стихотворение того, чтобы за него умереть?

Ндегва облизал губы.

— Я служу своего рода символом для многих таких, как я. Я буду лучшим символом, если меня арестуют, чем если убегу, и мой народ сможет слышать, читать обо мне.

Томас кивнул, пытаясь понять этот политический акт. Понять логику человека, который ради политической идеи ставит себя и свою семью под угрозу. На протяжении истории за идеи погибло огромное число людей. А он не мог придумать ни одной идеи, за которую стоило бы умереть.

Ему хотелось сказать Ндегве, что его произведения слишком хороши, что не нужно ими жертвовать во имя политики. Но кто он такой, чтобы советовать? В стране, где столько страдания, кто может позволить себе роскошь заниматься искусством?

— Оставайтесь у нас с Региной, — предложил Томас. — Вас никогда не станут искать в Карен.

— Посмотрим, — сказал Ндегва. Ответ, который ни к чему не обязывал. Зато он связал себя обязательствами в другом. И фактически уже был арестован.

Здоровяк встал. Потрясенный Томас поднялся вместе с ним. Он чувствовал себя беспомощным.

— Скажите, что я могу сделать? — спросил Томас.

Ндегва посмотрел в сторону и снова на Томаса.

— Съездить и навестить мою жену.

— Да, — произнес Томас. — Конечно.

— Вы мне это обещаете?

— Да. — И не было ли то, что увидел он в лице Ндегвы, мельчайшим проблеском страха?

Томас расплатился за пиво и вышел из «Колючего дерева», ощущая головокружение и дезориентацию. Это могло быть от пива или от пустого желудка. Или от новостей Ндегвы. К нему подошел мужчина — совершенно голый, если не считать бумажного пакета. В пакете были сделаны разрезы для ног, и мужчина придерживал его, зажав руками разрезанные концы по бокам. Он выглядел так, словно был в подгузнике. У мужчины были грязные волосы с запутавшимися в них разноцветными нитками. Он остановился перед Томасом — американцем, простаком, легкой добычей. Томас выложил содержимое своих карманов в мешочек, висевший на шее у мужчины.

Ему нужно было найти Регину.

Он прошел улицу, которая вела к отелю «Глория», где они с Региной провели свою первую ночь в этой стране, не зная, что это бордель. Раковина была забита чем-то коричневым, и проверять, что это такое, ему не хотелось; проснулись они все в блохах. Сейчас мимо него проходила женщина с ребенком на спине, глаза которого были облеплены мухами. Томасу хотелось выпить воды. Краски казались сейчас более яркими, кричащими, звуки более громкими и сочными, чем час назад. Он вспомнил, как впервые увидел длинную красную вереницу блестящих муравьев и как слишком поздно понял, что они ползут вверх по его ноге. В Джил-Джиле голая женщина лежала на асфальте, покрывающем двор. Голые люди свисали с зарешеченных окон. Он сплюнул под ноги. Почему в этой стране столько людей без одежды? Перед правым глазом начали появляться сотни ярких движущихся точек. Только бы не мигрень, подумал он, только не сейчас. «ШКОЛЬНИЦА УМЕРЛА В РЕЗУЛЬТАТЕ ОБРЕЗАНИЯ». Он вспомнил ночной экспресс в Момбасу, сексуально возбуждающий ритм рельсов. Они с Региной спали вместе на узкой полке, и между ними была нежная ночь, своего рода перемирие. Он читал тогда роман Э. М. Форстера «Морис»[23]. Куда подевалась эта книга? Ему захотелось перечитать ее. Кенийцы ненавидели гомосексуалистов, никогда о них не говорили, будто они вовсе не существовали. Приезжает Рич, и, возможно, Томас даст ему пожевать эти веточки. Что там написала мать? Газопровод был в ужасном состоянии. «ОБЕЗГЛАВЛЕНЫ ТРИ АМЕРИКАНЦА». Будет ли машина на месте? Или он недостаточно заплатил? На улице продавали горшки и одежду. На витрине была реклама «Квизинарта»[24]. Регина, должно быть, уже серьезно беспокоится. Вчера в «Норфолке» он ел гренки с сыром и до сих пор чувствовал их вкус. На самом деле он чувствовал вкус «Таскера». Слова. Они преследовали его по ночам. Однажды мимо него прошли двадцать львов. Он стоял, оцепенев, рядом с машиной, не в силах даже открыть дверь, чтобы влезть внутрь. Они ехали тогда в Кикорок[25] с подсевшей батареей и четырьмя «лысыми» покрышками. Рычаг передач отвалился у него в руке. В другой раз, во время сафари, когда все ушли из лагеря, он остался писать. На него напали бабуины, и ему пришлось отбиваться деревянной ложкой и металлическим горшком. «КОЛДУН АРЕСТОВАН ЗА ВЛИЯНИЕ НА РЕЗУЛЬТАТ МАТЧА ПО РЕГБИ». «ЧЕЛОВЕК ПОПАЛ В КАПКАН ДЛЯ ЗЕБРЫ». На приеме в посольстве женщина в белом костюме приняла его за шпиона. Воздух в Карен имел привкус шампанского. На холмах Нгонг он был еще лучше. Томас тосковал по их прохладе, их зелени. Он прислонился головой к стене какого-то здания, но горячий шершавый цемент не успокаивал. У Регины в сумочке должно быть лекарство. Ему бы только добраться до тихой комнаты. Томас вспомнил пещеру с тысячами летучих мышей над головой и то, как Регина в ужасе упала на колени. Он умолял ее двигаться, но в результате ему самому пришлось вытаскивать ее наружу. «У меня все в порядке. У меня не бывает неудач». Шутка, которую не следует принимать за правду. Еще какие бывают неудачи у Ндегвы! «ДОЖДИ ПРИНЕСЛИ ОПУСТОШЕНИЕ». «НЕУХОЖЕННЫЕ ДОМА СНЕСЕНЫ БУЛЬДОЗЕРОМ». «ОБНАРУЖЕНА МАШИНА СКОРОЙ ПОМОЩИ СО СЛОНОВОЙ КОСТЬЮ». Поначалу Регина будет в ярости, оттого что ее заставили столько ждать. Но она смягчится, когда увидит, что у него мигрень.

На рынке он дал глазам привыкнуть к полумраку. Сейчас вонь была еще хуже, и он старался дышать ртом. Люди и ларьки на рынке приняли неясные очертания, словно стали проявляться изображения на фотографиях. Он увидел женщину в канге, ткань плотно оборачивала ее бедра. У нее были восхитительные крепкие ягодицы. Ндегва тогда смотрел на африканских женщин, а вот он, Томас, обращает сейчас внимание на узкую талию белой женщины и то, как ее хлопчатобумажная блузка пузырилась над кангой. И тут ему так сдавило грудь, что он был вынужден глотнуть зловонного воздуха.

«Это невозможно», — подумал он. Как только понял, что возможно.

Боль осталась, но в голове прояснилось. Нарушенное зрение восстанавливалось. Она стояла к нему спиной, своей длинной стройной спиной. На руке корзина. Она слегка нагнулась к лотку с ананасами, проверяя их спелость. Длинный ряд серебряных браслетов на правой руке позвякивал, когда она шевелила рукой. Ее ноги были обнажены от середины икры до ступней. Он посмотрел на стройные загорелые ноги, пыльные пятки, кожаные сандалии, довольно сильно поношенные. Возможно, он ошибся? Невозможно. Здесь он ошибиться не мог. Волосы — просто чудо, светлее, чем он помнил. Завязаны в свободный узел на затылке.

Теперь женщина расплачивалась за ананас. Она повернулась и двинулась в его направлении. Какое-то мгновение она выглядела забавно, с соломенной корзиной в одной руке и кошельком в другой. Ее лицо похудело, было не таким округлым, каким он помнил. Даже в полумраке рынка Томас видел золотой крест. Он услышал сдавленный возглас изумления.

— Томас, — выдохнула женщина.

Она шагнула вперед.

— Это действительно ты?

Он сунул руки в карманы, боясь невзначай коснуться ее. Ее присутствие было детонирующей гранатой.

— Линда.

Во рту у него пересохло.

Она нерешительно улыбнулась и вздернула голову.

— Что ты здесь делаешь?

Что он сейчас делает в Африке? Кажется, вполне резонный вопрос.

— Я уже давно здесь. Год.

— Серьезно? И я тоже. Во всяком случае, почти.

Ее глаза оторвались от его глаз лишь на секунду, и улыбка дрогнула. Раньше она не увидела бы этого шрама.

— Это очень странно.

Пожилой мужчина в ярко-синей куртке подошел к нему и подергал за рукав. Томас застыл, он был не способен двигаться, словно мог разбить что-то ценное. Он смотрел, как Линда достала из своего кошелька два шиллинга. Нищий, удовлетворившись, удалился.

Она приложила пальцы тыльной стороной к носу, атакованная одним из запахов, который пронесся сквозь здание. Ему показалось, что пальцы ее дрожат. Где-то здесь находится Регина и ждет его. Регина. Он попытался сказать что- то нормальное.

— Моя жена работает от ЮНИСЕФ.

«Слова «моя жена» невозможны», — подумал он. Не здесь. Не сейчас.

— О, — сказала она. — Понимаю.

Томас глянул на ее руку, нет ли на ней обручального кольца. Чего-то, что могло быть кольцом на левой руке.

— Ты в Найроби?

— Нет. Я в Корпусе мира[26]. В Нджие.

— О, — протянул теперь он. — Я удивлен.

— Почему?

— Никогда не представлял тебя в Корпусе мира.

— Ну, люди меняются.

— Полагаю, да.

— А ты изменился?

Он подумал.

— Думаю, нет.

Его губы были сухими, и ему приходилось облизывать их. У него перехватило дыхание, он нуждался в воздухе. Боль в виске стала нестерпимой. В сумочке у Регины должно быть лекарство. Томас схватился рукой за голову, прежде чем успел осознать, что сделал это.

— У тебя мигрень.

Он посмотрел на нее, пораженный.

— Видно по лицу. Вокруг глаз.

Она-то видела это десятки раз.

— Сейчас у меня приступы не такие частые, как раньше. Врач сказал, что, когда мне будет пятьдесят, они пройдут совсем. — Он сильно втянул в себя воздух, надеясь, что это сойдет за вздох.

— Трудно поверить, что можно жить так долго, — легко сказала она.

— Я раньше думал, что умру годам к тридцати.

— Мы все так думали.

У нее были светло-голубые глаза и длинные светлые ресницы. Неглубокие морщинки уже расходились от глаз. Лицо было красным от загара. После аварии им было уже невозможно оставаться вместе. Ее тетка и дядья запретили это. Он дни напролет осаждал ее дом. До тех пор, пока ее в конце концов не отослали куда-то. Томас до сих пор не знал, куда она тогда уехала.

Он писал ей письма, и ни на одно не получил ответа. А потом пришла осень, и он поступил в Гарвард. Она выбрала Мидлбери[27]. Тогда он заставил себя сдаться, принять ее молчание как свое наказание.

Десять лет изменили ее. Теперь она выглядела женщиной. Под блузкой покачивались ничем не стесненные груди, и он изо всех сил старался не смотреть на них.

— Мы живем в Карен, — проговорил он.

Она медленно кивнула.

— Это к западу отсюда. — Он махнул рукой в направлении, которое, возможно, и было западом.

— Я знаю, где это.

— У меня никогда не было возможности сказать тебе, насколько я сожалею, — сказал он. — Я пытался писать тебе.

Она посмотрела в сторону. В глубоком вырезе блузки ее грудь была красной.

— Из-за аварии, — добавил он. — Это было непростительно. Если бы я не ехал так быстро. Если бы я не был пьян.

Она снова быстро взглянула на него.

— Я была там. Я была такой же частью случившегося, как и ты.

— Нет. За рулем сидел я.

Она протянула руку и коснулась его запястья. Прикосновение было как удар током, и он вздрогнул.

— Томас, давай не будем. Это произошло много лет назад. Теперь все по-другому.

Ее канга была всего лишь куском ткани, обернутым вокруг талии, как это делали африканские женщины. Стоит слегка дернуть, и ткань соскользнет к ее сандалиям. Об этом он сейчас не мог думать.

— Мне просто хочется знать, куда они тебя отправили, — произнес он. — Мне всегда было интересно.

Она убрала руку.

— Я уехала в Нью-Йорк, к Эйлин.

Он медленно кивнул.

— Потом я поехала в Мидлбери.

Он сделал осторожный вдох.

— Приходилось столько наверстывать, — проговорила она, как могла бы сказать любая женщина, решившая перевести разговор в более спокойное русло.

— Как твоя тетка? — спросил он, уступая на некоторое время.

Она сжала губы. У нее всегда были сложные отношения с теткой.

— Думаю, все так же.

— Почему ты не отвечала на мои письма? — спросил он слишком быстро, не в состоянии после всего оставаться спокойным.

Она заправила выбившуюся прядь волос за ухо.

— Я не получала никаких писем.

— Ты не получала моих писем?

Она покачала головой.

У него сдавило грудь.

— Значит, — сказала она, и легкая нахмуренность исчезла. — Ты делаешь покупки?

— О! — смешался он. — Я уже все купил. Ну, свою часть. Хотя мне надо купить еще кешью. — Томас надеялся, что она не почувствует запаха «Таскера». Еще и полдень не наступил.

Краем глаза он увидел приближающуюся Регину. В руках она несла корзину с продуктами. У него начиналась паника. Он подумал, что важно что-то сказать Линде, прежде чем подойдет Регина.

— Линда, — произнес он и запнулся. Слова, эти бессердечные и непостоянные слова, подвели его.

Ее взгляд метнулся в его глаза, и он удержал его.

Регина остановилась рядом с ними, и последовала пауза, показавшаяся ужасной. Линда улыбнулась Регине.

— Здравствуйте. Я Линда Фэллон.

Томас изо всех сил старался выбраться на поверхность. Он бросил взгляд на лицо Регины, пытаясь увидеть, вызовет ли какую-то реакцию имя Линды. Он надеялся, что нет.

— Линда, это моя жена Регина.

Регина поставила корзину на землю и пожала руку Линды. На блузке-безрукавке Регины под руками были темные пятна, растрепанные волосы облепили лицо. Она посмотрела на Томаса, на его пустые руки. На ней были шорты, и ему стало за нее неловко.

— Ты что, не купил фруктов? — спросила Регина. (Даже сейчас это легкое хныканье.)

— Они в машине.

Она внимательно взглянула на него.

— У тебя был приступ мигрени?

Линда смотрела в сторону.

Томас старался говорить обычным голосом, но у него ничего не вышло.

— Линда — мой старый друг. Из Халла.

Регина повернулась к незнакомке.

— Серьезно? Вы приехали на сафари?

— Нет. Я в Корпусе мира.

— В Найроби?

— В Нджие.

— Ах, вот как. А что вы делаете?

— Я преподаю.

— О, вау. — Это автоматическое «вау», безо всяких эмоций. Позади Линды продавец упаковывал остаток товара.

— Они уже закрываются, — заметил Томас, разрываемый двумя противоречивыми желаниями: чтобы эти женщины как можно быстрее расстались и чтобы разговор с Линдой длился вечность. Ему хотелось задать ей столько вопросов — вопросов, которые он задавал долгие годы.

Линда демонстративно глянула на часы.

— Ну, мне нужно бежать. Питер ждет меня, чтобы идти на обед.

Имя — как пуля в грудь. То, что есть какой-нибудь «Питер», можно было ожидать, но имя все равно потрясло его.

Линда повернулась к Регине.

— Было очень приятно познакомиться. — Она взглянула на Томаса. Говорить было нечего. Поэтому она только улыбнулась.

Томас смотрел, как она уходила, и вся кровь в его жилах рвалась к ней.

Он нагнулся, чтобы взять корзину Регины. Чтобы чем-то занять себя, чтобы скрыть пустоту внутри. Регина молчала, пока они шли мимо лотков на улицу, в полуденное солнце.

— Роланд и Элейн приглашают нас на ужин, — сообщила она.

Роланд, начальник Регины, был козлом, но Томас испытал облегчение, узнав, что будет вечеринка. Он подумал, что не вынесет долгой ночи в коттедже вместе с Региной. Только не в эту ночь.

— Не та ли эта девчонка, с которой ты встречался в школе?

Он старался говорить небрежным, даже скучающим голосом:

— Пару месяцев.

— Это с ней ты попал в какую-то аварию?

— Она была в той машине.

Регина понимающе кивнула.

— Теперь я вспоминаю. Ты мне рассказывал.

Томас поставил корзину в багажник. Он открыл дверь со стороны водителя и скользнул внутрь. Сиденье было таким горячим, что он чуть не обжегся. Мальчишка смотрел на него, ожидая чаевых. Томас опустил окно, и мальчишка немедленно получил свое.

Регина устроилась рядом с ним.

— Блондинкам нельзя так много быть на солнце, — проговорила она. — Ты заметил, как она разрушает свою кожу?

Он стоял на веранде Роланда с бокалом «Пиммза»[28] в руках и его переполняло чувство, которое, судя по давнему опыту, было, вероятно, радостью. Чувство это доходило до самых бедер. В начале вечера, среди сумбура прохладных, ничего не значащих фраз («Роланд, ну разве американцы не забавны: в чем они ходят?» — «А мне вот это платье нравится!»), он почувствовал, как его внимание понемногу занимают, забирают против его воли.

И поэтому отыскал убежище на веранде, куда пока еще никто не вышел.

Он знал, что влюбился. Если, конечно, он не был влюблен всегда. С того самого дня в 1966 году, когда на пороге класса появилась девочка в серой юбке и белой блузке. Словно все эти годы его просто отвлекало что-то другое или он устал любить одни воспоминания. А теперь, вопреки всему, его вернули в нормальное состояние. Не напомнили ему, а возродили. Как слепой человек, который когда-то видел, учится жить в новом состоянии, приспосабливается к своей темной вселенной, а потом, годы спустя, когда к нему чудесным образом возвращается зрение, узнает, каким прекрасным был когда-то его мир. И все это только из-за невероятной встречи и обмена десятком фраз, которые сами по себе были маленьким чудом.

Веранда выходила в сад гибискусов и луноцветов, причем луноцветы давали радужный отблеск от висевших на деревьях зажженных фонарей. На экваторе солнце заходит в шесть в любой вечер года; свет гаснет мгновенно, не тускнея постепенно, и это обстоятельство несколько расстраивало Томаса. Ему не хватало медленного угасания летнего дня, и даже рассветов он почти никогда не видел. К своему глубокому изумлению, он скучал также и по снегу, иногда снег снился ему по ночам. Сейчас на уровне его глаз было увешанное плодами дерево авокадо — так близко, что можно было перегнуться и сорвать одну из этих чешуйчатых зеленых груш, — и он вспомнил, что попробовал авокадо, только когда пошел в колледж, потому что на пуританском столе его матери этот плод считался слишком экзотическим.

Роланд настоял, чтобы он выпил «Пиммз», сладковатый напиток на основе джина, хотя Томасу хотелось простого пива. И на работе, и дома Роланд был администратором, человеком, который постоянно делает заявления с обескураживающей уверенностью. «Запомните мои слова, когда умрет Кеньятта[29], наступит племенная анархия. Говорю вам, если европейский дом купит африканец, считайте, что дом обречен. Никогда нельзя верить азиатам — это аксиома». Томас, у которого не было определенного мнения на этот счет, находил такой вызывающий — нет, воинствующий расизм — просто ужасным. В свою очередь, Роланд считал Томаса безнадежно наивным и этого не скрывал. Более того, потрясающе наивным. Серьезный американец — это забавно. «Вот увидите», — любил добавлять Роланд.

Ночной воздух плавал вокруг обнаженных до локтей рук Томаса. Вдали звучала музыка и слышался затихающий женский смех. От цементного гаража, где жили слуги, поднимался дым, вызывая, как всегда, вопрос: отличается ли жизнь слуг в цементном гараже от рабства? И за этой мыслью — желание знать: где сейчас находится Линда? Что она делает именно в эту минуту? Он представил ее в хижине в кустах — почему, сказать не мог. Это было представление о Корпусе мира, подразумевающее много трудной работы и неудобств. Как легко они могли не встретиться на базаре, могли даже не узнать, что находятся в одной и той же стране. От одной этой мысли он почувствовал слабость в коленях. Томас снова увидел изгиб ее талии и бедер, то, как под блузкой покачивалась грудь. От желания, которого он не испытывал с юношеских лет, у него заболели кости.

Пальцы ее дрожали, когда она поднесла их к лицу; он был уверен, что заметил это. И тем не менее, она казалась такой спокойной, такой противоестественно невозмутимой. Значила ли что-то для нее эта случайная встреча, или она считала ее просто каким-то незначительным моментом, чем-то таким, что можно выбросить из головы, чтобы жить дальше своей жизнью? Казалось невозможным, что они могли забыть друг друга. Однако он женился на другой женщине, а она была с мужчиной по имени Питер. Он представил себе анемичного ученого — так ему хотелось. Томас задал себе вопрос, живут ли они вместе, и подумал, что, наверное, так оно и есть. Разве не делают сейчас этого все, особенно в этой стране беззакония и вседозволенной любви?

Он слегка повернулся, оперся бедром о перила и посмотрел через ряд окон в комнату, которую Элейн упорно называла гостиной — еще одно британское заимствование, казавшееся анахронизмом в стране, где почти все живут в хижинах. Только на этой вечеринке он мог насчитать три романа, которые ему были известны, а кто знает, сколько еще могло скрываться их? Сам Роланд спал с Джейн, лучшей подругой Элейн, и, что странно, Регина сказала, будто Элейн об этом знает и ей все равно. И поэтому возникал вопрос: а с кем спит Элейн? Величественная Элейн, которая своего не упустит. Долговязая Элейн, с ее жестким, смуглым, как орех, лицом и волосами, выгоревшими почти до цвета платины за все время, проведенное на экваторе. Царственная Элейн, родившаяся в Кении, однажды надменно сказала Томасу, что она — гражданка Кении (хотя от этого не стала больше любить африканцев, как он заметил). Она держала лошадей, и у нее были бедра наездницы. Элейн обладала красотой уникального типа, но личность ее была столь же обветренной, как и лицо. Подобно Роланду, она плохо умела скрывать свое презрение к американцам. В этот момент она подняла глаза и увидела, что Томас пристально смотрит на нее. Он быстро отвел взгляд. Она могла неправильно истолковать его и позднее начать флиртовать с ним.

Мигрень мучила Томаса уже несколько часов, и он был рад темной комнате. Регина возилась в кухне, а потом читала на веранде. В уединении спальни он даже тогда чувствовал радость, даже сквозь тошнотворный туман боли. И когда нестерпимая боль утихла, от счастья он пришел почти в состояние эйфории. Он снова и снова прокручивал в голове разговор с Линдой на рынке, и эти повторяемые фразы были как стихотворение, которое он хотел запомнить.

— Это действительно ты?

— Это очень странно.

— А ты изменился?

— Это было столько лет назад. Теперь все по-другому.

Услышав за собой мягкий щелчок двери на веранду, он произнес короткую молитву, чтобы это была не Элейн.

— Наш резидент плетет свои рифмы?

Роланд, с большим бокалом золотистого напитка в руке, подошел к Томасу и облокотился на чугунные перила, приняв, как ему показалось, непринужденную позу. На нем была рубашка из какого-то синтетического материала, которую, как сообщил Роланд, специально прислали из Лондона.

— Я не плету рифмы, — сказал Томас.

— Неужели? А я и не знал.

Роланд отпил из бокала и убрал со лба прядь сальных волос. Крепкий запах его одеколона был ужасен. Не говоря уже о ядовитом дыхании, ощутимом на расстоянии. Британец мылся один или два раза в неделю; впрочем, здесь все так мылись.

— Ну ладно, а где можно купить твои книги?

— Нет никаких книг.

Томас был уверен, что на эту тему они уже говорили несколько месяцев назад.

— О! Как жаль.

Брюки Роланда, тоже из какого-то синтетического материала, плотно облегали ляжки и пузырились над туфлями. На руке у него были тяжелые серебряные часы с браслетом, который был ему слишком велик.

— Плакаты? Брошюры? — спросил Роланд кажущейся беззаботностью.

— Литературные журналы, — сказал Томас и тут же пожалел о прозвучавшей в голосе нотке гордости.

— Полагаю, в Штатах есть рынок для подобных вещей?

Томас подумал о том, где сегодня вечером может находиться любовница Роланда Джейн, муж которой руководил сафари и часто находился вдали от дома, что было весьма удобно. Муж Джейн громко жаловался на вечеринках, что больше не разрешают отстреливать дичь.

— Никакого.

— О Боже, — проговорил Роланд легким смятением. — Должно быть, у Регины все нормально? — Он имел в виду финансовые дела.

Томас ответил отрицательно, сообщив, что оплачивает образование Регины.

— У меня есть один угандийский приятель, который издает журнал. Он может быть тебе полезен, — сказал Роланде кислым выражением лица, заговорщически наклоняясь к Томасу. — Конечно, это паршивый журнальчик и тип довольно скользкий, но все равно, думаю, хоть какая-то публикация — лучше, чем вообще ничего?

Роланд оперся о перила спиной и посмотрел, как веселятся его гости.

— А что мы тут делаем, уединившись на веранде, позвольте вас спросить? — задал он вопрос самому себе. Он улыбнулся и отпил своего напитка. Его снисхождение было просто несносным. Это «мы» вывело Томаса из себя.

— На самом деле я думал о Джейн, — произнес Томас.

Арабская мебель в сочетании с европейским антиквариатом выглядела аляповато, и это хотелось исправить, правда, здесь был великолепный секретер, которым уже давно восхищался Томас. Он изучил книги, лежавшие за свинцовым стеклом. Ничего особенного: Диккенс и Харди, Т. Э. Лоуренс и Ричард Бертон. Можно попросить сегодня Роланда дать почитать Бертона. Африканец в белой униформе взял его бокал и спросил с мелодичным кикуйским акцентом, не хочет ли Томас еще «Пиммза». Томас отрицательно покачал головой — лекарство от мигрени в сочетании с алкоголем плохо повлияло на него, ему отчаянно хотелось спать.

В углу Регина разговаривала с мальчиком. Ее волосы были завязаны в узел — она знала, что такой стиль Томасу нравился. Платье без рукавов обнажало руки, загоревшие за долгие часы, проведенные в открытых больницах. Ее шея была влажной от жары — крошечные точки влаги на коже. Когда-то он страстно желал физической близости с женой. Когда они встретились в скобяной лавке в Бостоне (она была в желтой футболке и комбинезоне, искала тяпку, а он стоял в очереди в кассу с плунжером в руке), Томас обратил внимание на ее фарфоровую кожу и потрясающую грудь, вырисовывающуюся под комбинезоном, и ему захотелось привлечь ее внимание. Он пошел за ней к ее машине, изобразив интерес к садоводству, который не продержался даже один вечер. В ту ночь в постели в ее квартире (они барахтались в постели, думал он сейчас) Томас признался, что ничего не смыслит в садоводстве, а она рассмеялась и сказала ему, что видела его насквозь. Однако она польщена, добавила она, и он понял ее слова только через несколько месяцев, когда узнал, как она не любит свое крупное тело. Но тогда было уже слишком поздно. Он задумался над этими словами — слишком поздно. Фатальная конструкция, которую он составил только сейчас. Случайная встреча с Линдой уже перестраивала все его мысли.

Регина наклонилась к мальчику, волосы которого выгорели от постоянных ветров и солнца. Он вышел поздороваться с гостями и выглядел смущенным. Регина умела выманивать улыбку, и, похоже, ей это удалось. Это был милый десятилетний мальчик. Через год Роланд собирался отправить сына в Англию, в школу-интернат. Такое жесткое решение проблемы образования ребенка поражало Томаса; иногда культура Роланда казалась ему такой же чуждой, как и африканская. Регина махнула Томасу рукой, приглашая подойти.

— Ты помнишь Ричарда, — сказала Регина бодрым голосом, каким обычно взрослые говорят при детях.

Томас протянул руку, и мальчик пожал ее — хрупкие кости почти исчезли в ладони Томаса.

— Как у вас дела? — вежливо спросил Ричард, не глядя на Томаса.

— Прекрасно. А у тебя как? — Томас наклонился к мальчику, и тот пожал плечами. Его манер хватило только на это.

— Ричард сказал, что завтра участвует в скачках в Карен. Он пригласил нас посмотреть.

Томас с трудом мог представить мальчика, управляющего лошадью, не говоря уже о скачках. Хотя он был сыном Элейн и вырос среди лошадей. Однажды Томаса и Регину пригласили на «Карен Хант» — по мнению Томаса, самый настоящий анахронизм: херес на серебряных подносах, алые пиджаки, огромные животы зверей, задевающие ограды. Ограды Карен, подумал он. У них своя собственная история.

— Думаю, мы должны это сделать, — отозвался Томас, думая в этот момент: а где сейчас Линда? Именно в эту минуту?

— Ты сегодня какой-то молчаливый. — Это сказала Регина, после того как мальчика окликнула мать и он ушел.

— Да?

— Ты почти груб.

— По отношению к кому?

— По отношению к Роланду и Элейн, для начала.

— Если учесть, что Роланд только что выразил мне глубокое сочувствие как поэту-неудачнику, которого должна поддерживать жена, то, думаю, мне наплевать.

— Томас.

Элейн, находившаяся за Региной, внимательно наблюдала за ними.

— Это все мигрень, — сказал он, пытаясь найти объяснение, которое удовлетворило бы жену. — Поэтому день кажется каким-то ненормальным.

Регина всунула палец между пуговицами его рубашки.

— У тебя все дни ненормальные.

Томас понял, что значит палец между пуговицами. Регина хочет заняться любовью, когда они вернутся домой.

— Я знаю, что у тебя был приступ мигрени, — прошептала Регина. — Но сегодня именно такая ночь.

Томас почувствовал, как у него в груди что-то оборвалось.

— Я составила таблицу, — сообщила она, словно оправдываясь.

Он помедлил секунду, потом попытался обнять ее. Но Регину уже охватила легкая паника, и она немного отодвинулась от него. Слишком часто он стал обижать жену, подумал Томас.

— Наверное, ты уже слышал новость. — Теперь тон ее стал холодным — барометр понизился. Она отвела глаза от него, отпила розового вина.

— Какую новость? — настороженно спросил Томас.

— Ндегву арестовали.

Томас был ошарашен.

— Сегодня днем. Около пяти часов. Норман, как там его фамилия, из лондонской газеты, только что сказал мне.

Она указала в направлении Нормана «как там его фамилия», увидев реакцию Томаса. Было бы несправедливо сказать, что Регина получала удовольствие от реакции Томаса.

— Невозможно, — проговорил Томас, подавленный этим известием. — Я видел его в обед. Мы выпили с ним в «Колючем дереве».

Регина, не знавшая, что он выпивал в «Колючем дереве», строго взглянула на мужа.

— Его арестовали в университете, — уточнила она. — Уже начались демонстрации протеста.

Томас, полный впечатлений, не мог переварить эту новость.

— У него, должно быть, очень много сторонников.

— Господи, — вздохнул Томас, потрясенный тем, что возможность стала реальностью. Он вспомнил, с каким небрежным видом Ндегва смотрел на африканских женщин, о его анекдоте про червя.

— Достаточно много, для того чтобы об этом сообщили лондонские газеты.

Он ждал в спальне виллы, освещаемой только луной, синеватый свет которой выхватывал странные, какие-то женоподобные очертания предметов мебели: туалетный столик в скатерти-юбке из вощеного ситца; двугорбое, как верблюд, канапе солидного возраста; тяжелый шкаф красного дерева с плохо подогнанной дверью, где они с Региной хранили удивительно мало одежды. Он представил, как этот вычурный шкаф везли на корабле из Лондона в Момбасу, а потом от побережья — телегой. Сокровище какой-нибудь женщины, предмет мебели, без которого она отказывалась ехать в Африку. А что случилось с той женщиной? Умерла во время родов? Проводила долгие ночи в страхе, когда ее муж был на сафари? Танцевала в клубе «Мутайга», пока муж занимался любовью с ее лучшей подругой на заднем сиденье своего «бентли»? Мучилась приступом малярии на этой самой кровати? Или стала смуглой и жесткой, как Элейн, а речь ее — язвительной? Этот дом достался им по условиям гранта Регины, и его неожиданная роскошь удивила их, когда они приехали в страну. Поначалу Регине не хотелось оставаться в Карен, но бугенвиллия и голландская дверь в кухне соблазнили ее еще до того, как они выпили джина с тоником на веранде. Сейчас его жена обожала их дом, даже представить себе не могла возвращение в Штаты. Если на то пошло, не могла вообразить, как можно жить без слуг: повара, садовника и айи[30], которую они наймут, как только Регина сможет родить ребенка.

Из-за двери доносился плеск воды в ванне на когтеобразных ножках. Он знал, что скоро Регина наденет черную шелковую кружевную ночную сорочку, которую он купил ей по ностальгической прихоти во время остановки в Париже по пути в Африку. Она надевала эту ночную сорочку каждую ночь, когда думала, что может забеременеть, но теперь она напоминала им о неудаче и весь первоначальный шарм ее иссяк, как увядает запах женщины. Ему хотелось каким-то образом дать понять Регине, чтобы она больше не носила ее (странное дело, он даже подумывал ее спрятать), но она скорее всего неправильно истолковала бы такое желание, подумав, что он считает ее слишком толстой. Томас такого слова никогда не употреблял даже в мыслях, но неприязнь Регины к своему телу была такой глубокой, что ей казалось, будто все вокруг разделяют ее искаженное представление о себе. Теперь он знал, что это разрушило ее жизнь, как заячья губа или уродливая конечность могут испортить будущее человека. Ничего из того, что он мог бы сказать или сделать, не могло изменить ее мнения, и он думал, что, скорее всего, это идет еще из детства, хотя вряд ли имело смысл винить родителей Регины.

Он поднялся с кровати и встал, обнаженный, у окна. В жутковатом свете он различал джакаранды и молочаи, в воздухе витал запах жасмина. Когда они возвращались с вечеринки, на него, слегка пьяного, нахлынули воспоминания, наплыв воспоминаний, который он не мог сдержать, даже когда Регина довольно резко сказала: «Томас, ты слушаешь?» Он заставлял себя думать об аресте Ндегвы, и достаточно искренне, хотя не это было источником ностальгического наплыва. Он видел девочку в машине — да, тогда она была еще девочкой, — которая с опозданием входит в класс, где уже сидят все ученики и преподаватель, и ее надменный вид — как вызов, как сюрприз. Ее угольно-черная юбка доходила только до середины бедер — возмутительная для школы длина. Все ребята и даже учитель уставились на длинные ноги (ноги длинные, как березы, думал он сейчас) и белую хлопчатобумажную рубашку, расстегнутую на одну лишнюю пуговицу, отчего на груди открывался глубокий вырез. (И даже теперь хлопчатобумажная блузка на женщине могла возбудить Томаса — непостижимая аллюзия в стране, где короткие юбки и белые хлопчатобумажные блузки чуть ли не норма для школьниц.) Девочка стояла на пороге класса с книгами в руках и жевательной резинкой во рту, и он был уверен, что мистер К. сейчас рявкнет, чтобы она ее выплюнула. Но даже мистер К. словно потерял дар речи и смог только спросить ее имя и свериться со списком, а пальцы его в это время дрожали. И каким-то образом Томас уже тогда знал, что и юбка, и блузка, и жевательная резинка — не ее стиль, она просто пробует его. И он тут же спросил себя, как так получилось, что он не видел эту девочку прежде, ибо она была именно той, за которой он ходил бы днями, пока она не заговорит с ним. Выражение ее лица было не наглым, а скорее настороженным, и Томас понял тогда, что под этой своей маской она, возможно, скрывает страх; что она человек, чьей доверчивостью можно легко воспользоваться. Ему так хотелось, чтобы она выбрала место рядом с ним — одно из шести или семи свободных мест в классе (более того, он даже молился об этом: «Милый Боже, пожалуйста, пусть она сядет рядом со мной»), и чудесным образом, словно было достаточно одного желания или вмешался сам Господь, она пошла вперед, остановилась в нерешительности и села позади Томаса. Облегчение, которое он испытал, было столь глубоким, что Томас впервые в жизни испугался за себя.

Он слышал, как в ванной вытекала вода. Регина, должно быть, розовая от горячей воды. Он представил ее обнаженной и попытался возбудить в себе что-то вроде желания, прикасаясь к своему телу безо всякого энтузиазма. Когда-то желание обладать Региной было бездумным и автоматическим, но теперь ему нужно было забыть хмурую складку между бровями, хныканье на рынке, то, что она презирает свое тело. Однако, пытаясь забыть, он преуспел лишь в воспоминаниях — один набор образов сменялся другим, словно в слайд-шоу, которым он не управлял. Девочка, прыгающая с пирса в октябрьский вечер. Вещевой мешок, закинутый далеко в море. Темный лабиринт крошечных комнат, пропахших луком и детским маслом «Джонсон». Соскальзывание блузки с мягкого худенького плеча — образ, который сохранил для него свою эротическую притягательность через много лет. Маленькая девочка, несущая трехколесный велосипед…

Регина открыла дверь ванной комнаты, и спальню залил свет. Она не надела ночную сорочку, а обернула бедра китенге. Он так и не понял, было ли это сделано намеренно или нет, но сердце так и защемило в груди. Она выключила свет в ванной и провокационно встала в дверном проеме; ее груди в лунном свете были словно белые шары. У него было всего несколько секунд, прежде чем она увидит его нерешительность и прикроется. И потом весь остаток ночи будет наполнен слезами и извинениями, словами, о которых они оба будут потом сожалеть. Где-то вдали он услышал звук барабанов, пение людей — так бывало иногда по ночам. Он знал, что это кикуйю-католики возвращаются с полуночной службы. Закаркал пробудившийся ибис, и потревоженный осел издал свой ужасный и грубый вопль. Томас пошел к своей жене и приготовился сказать ей, что она прекрасна.

— Я не понимаю. Сегодня воскресенье.

— Я обещал Ндегве.

— Обещал ему что?

— Что навещу его жену.

— И какой в этом толк?

— Вероятно, никакого. Просто я пообещал, Регина.

— Почему ты не сказал мне, что пил с ним?

Он направился к машине, как всегда удивляясь тому, что она по-прежнему стоит у дома. В доме кипела от злости Регина; возможно, она будет в таком же состоянии, когда он возвратится вечером. Томас пригласил ее поехать вместе с ним, но, то ли действительно из упрямства, то ли просто оттого, что ей нужно было заниматься, Регина отвергла его неуверенное предложение. И только после этого объявила (руки сложены на груди, губы обиженно поджаты), что планировала попозже устроить пикник на холмах Нгонг, но теперь об этом пикнике придется, очевидно, забыть. Он поморщился от ее лжи, хотя испытал облегчение, когда она в заключение сказала, что сама поездка займет слишком много времени. Ему отчаянно хотелось побыть одному.

Томас выехал с подъездной дороги, укрытой тенью джакаранд, и направился по Винди Ридж-роуд к центру города, восторгаясь, как это с ним часто бывало, оградами Карен — толстыми неприступными стенами, которые скрывали имения от глаз менее достойных местных жителей. Карен, названный так в честь самой знаменитой своей обитательницы

Карен Бликсен[31] («Была у меня в Африке ферма…»), был когда-то почти исключительно белым анклавом, своего рода мини-Котсуолдсом[32] — с холмистыми фермами, конюшнями, огороженными белыми изгородями, и с привезенной из Англии любовью к скаковым лошадям и крепкой выпивке. Теперь же среди указателей в конце подъездных дорог к домам там и сям встречались и африканские имена — Мванги, Кариуки, Нджоджо. Это были зажиточные луо, или кикуйю, или календжины, африканская элита, деньги которой возникали каким-то таинственным образом из политической деятельности. И всегда в конце подъездных дорог стояли знаки: «Mbwa Kali». Злая собака.

По Нгонг-роуд «эскорт» въехал в Найроби, и разбитый глушитель грубо заявлял о себе каждому посетителю ипподрома или в Нгонг Фореста. Он проехал по улицам города, тихим в воскресное утро, и выехал из Найроби в Лимуру. Это место было своего рода дневником воспоминаний о времени, проведенном им в стране: «Импала клаб», где он играл в теннис с кенийским представителем компании «Оливетти»; дендрарий, где однажды они с Региной заснули после занятий любовью; дом администратора ЮНИСЕФ, где он напился шотландского виски. Томас был в шамбе Ндегвы только один раз, но надеялся, что запомнил дорогу на окраины центрального нагорья, которое когда-то называли «Веселой долиной» из-за сексуальной свободы англо-кенийских экспатриантов, владевших здесь большими плантациями пшеницы и златоцвета, и неумеренного употребления ими спиртного. Восстание Мау-Мау[33] и независимость положили конец этому веселью; громадные фермерские хозяйства были разбиты на более мелкие участки, где теперь выращивались бананы, маниока, бобы, картофель и чай. Зелень чайных плантаций внушала Томасу благоговение всякий раз, когда он ее видел: словно изумруд, переливающийся в окружении света и воды.

В Лимуру он купил в лавке пачку «Плейерса» и спросил дорогу к шамбе Ндегвы, отметив, как автоматически указал ее продавец, словно повторяя хорошо известный путь к какой-нибудь туристической Мекке. Томас вспомнил дорогу, когда увидел ее, — извилистую тропинку на холме с террасами. Он припарковал свою машину среди множества транспортных средств, среди которых были черные велосипеды с ржавыми крыльями и плетеными корзинами, «пежо-504» с сиденьями из дубленой кожи, похожий на хлебовоз белый фургон. За машинами на лавках в небрежных позах сидели люди, как братья или дядья, которых женщины выставили после еды. Они подвинулись, уступая место Томасу, чье появление не вызвало сколько-нибудь повышенного внимания, и продолжали разговаривать не прерываясь, главным образом на кикуйю с фрагментами суахили (который Томас узнал), вставляя отдельные английские фразы, когда это можно было сказать только по-английски. «Бромистый метил». «Ирригационные системы». «Софи Лорен». В основном здесь сидели старики в пыльных спортивных куртках, купленных на английских распродажах, хотя на одном высоком африканце были большие солнцезащитные очки в золотой оправе и костюм прекрасного покроя с воротником в стиле Неру. Его невозмутимость производила впечатление — ни один мускул не шевельнулся на его лице. Сцена напомнила Томасу поминки. Время от времени женщины выносили из кухни матоке, ирио, сукиму. Томас отказался от еды, но принял тыквенный сосуд с помбе — пивом из бананов и сахара, которое он уже пробовал. Над террасами гулял холодный ветер, а вдали, на другом обрыве, беззвучно падал водопад. В дверях дома Ндегвы появился мужчина в сопровождении одной из сестер хозяина. Женщина взглянула на Томаса, но предпочла ему невозмутимого африканца. И тогда Томас понял, что эти люди, как и он, ожидали, когда жена Ндегвы примет их.

Ему пришлось ждать полтора часа, но, странное дело, он не испытывал нетерпения. Он думал о Линде, постоянном предмете своих мыслей, вспоминая каждую подробность их короткой встречи на рынке: удивление, когда она увидела его, то, как она посмотрела в сторону, когда Регина произнесла слово «мигрень», как дрожали ее пальцы. Он выпил несколько тыквенных чашек помбе и чувствовал, что уже пьян, абсолютно неуместно для такого случая. Время от времени один из африканских стариков сморкался на землю — с этой привычкой Томас никак не мог смириться, даже после года пребывания в стране. Сидя там, он попытался сочинить стихотворение, но ему удалось лишь слепить какие-то расплывчатые образы, которые, как он знал, никогда не сформируются в нечто единое. Ему очень хотелось помочиться, и он спросил у старика рядом: «Wapi choo». Старик рассмеялся, услышав его суахили, и указал на маленькую будку в ста футах от дома. Томас не удивился, обнаружив дыру в цементном полу со столь мерзким запахом, что пришлось задержать дыхание. Он был рад, что Регина не поехала с ним.

Когда он вернулся на скамейку, его ждала сестра Ндегвы. Походка Томаса была на удивление твердой, когда он последовал за ней в затемненную хижину. После солнечного света он был почти ослеплен внезапной темнотой. Сестра Ндегвы взяла его за руку и провела к нужному месту. Томас ощутил красный винил, прежде чем увидел его.

Он не узнал бы жену Ндегвы. Высокий головной убор из пурпурного и золотистого китенге скрывал ее волосы и очертания головы. Тело было закутано в тунику таких же цветов. Томаса, однако, приятно удивили красные туфли на платформе, выглядывающие из-под платья, и кольцо с фальшивым бриллиантом на пальце. Она сидела царственно, подумал он, на столе перед ней стоял стакан воды, из которого она отпивала маленькими глотками, когда говорила. Она не выглядела обезумевшей от горя женой политического мученика, ни даже экспертом судебной медицины, которой приходится извиняться за свою слишком большую грудь. Она скорее держалась как человек, который преждевременно унаследовал мантию власти, как сын-подросток умершего короля.

Томас положил ногу на ногу и сложил руки перед собой. Он очень старался найти подходящие для такого случая слова.

— Я очень сожалею, что ваш, муж арестован, — сказал он. — Надеюсь, что все скоро образуется. Если я моги что-то сделать…

— Да.

Сухое, прозаичное «да», будто она ждала этого предложения.

— Я вчера видел вашего мужа, — продолжал Томас. — В кафе «Колючее дерево». Он сказал мне, что его могут арестовать. Я и понятия не имел, что это произойдет так быстро.

Мэри Ндегва молчала и была слишком скованна. Томас попытался представить себе ее жизнь в шамбе свекрови: существует ли здесь иерархия, какая-то цепь инстанций? Понижается ли статус этих двух женщин, когда Ндегва приезжает на выходные?

— Он просил меня, если его арестуют, навестить вас, — проговорил Томас.

— Я знаю, — ответила она.

Томас, сбитый с толку, медленно кивнул.

— Значит, вы меня ждали?

— О да.

Хотя до сегодняшнего утра он и сам не знал, что поедет сюда. По стене проскользнула ящерица. Мэри Ндегва удобнее устроила свое массивное тело на диване.

— Как ваш сын? — спросил Томас: большие груди Мэри напомнили ему о ребенке.

— С малышом Ндегвой все в порядке.

От помбе у него было что-то вроде похмелья. Странно, ему снова захотелось помочиться.

— Муж сказал, что в своих стихах вы говорите правду, — проронила Мэри Ндегва.

Такой комплимент, достаточно редкий в нынешнее время, на мгновение взбодрил Томаса.

— Ваш супруг очень великодушен, но я могу писать правду, когда мне это удобно.

— Правду можно увидеть из многих дверей, мистер Томас.

Это заявление прозвучало так, будто оно было отрепетировано. Он представил себе склон, уставленный хижинами с открытыми дверями, и стариков, которые стоят на пороге и смотрят на единственный источник света на далеком холме.

Его глаза привыкали к темноте, и он увидел темные круги вокруг глаз Мэри Ндегвы, которые свидетельствовали об усталости. Он не удивился бы, если бы в любую минуту проигрыватель вдруг заиграл какую-нибудь новую мелодию в стиле «кантри».

— Вам сказали, где находится Ндегва? — спросил Томас.

— Его держат в Тике[34].

— Вам разрешат повидаться с ним?

У нее было такое выражение лица, будто она хотела сказать: «Конечно, нет».

— Правительство не освободит моего мужа. Нам не сообщат, в чем его обвиняют, не назначат дату суда.

Томас медленно кивнул.

— Это должно обсуждаться во многих местах, не так ли?

Что-то едва заметно дернулось в груди, будто настал момент просветления. Теперь он понимал, чего не понимал раньше, — почему его удостоили аудиенции, почему Ндегва сидел с ним вчера в «Колючем дереве». Может, он хотел привлечь внимание журналистов? Американцев? Не сам ли Ндегва был постановщиком собственного ареста?

— Это нарушение прав человека, — заявила Мэри Ндегва.

Томасу стало жарко в синей спортивной куртке, деформированной после того, как ее по ошибке постирали в ванной. Это говорят ему, самому аполитичному человеку, остававшемуся таким даже во время маршей против войны во Вьетнаме. Он приехал сюда, чтобы просто здесь находиться, наблюдать людей вокруг себя. Он не очень верил в то, что марши могут служить средством достижения какой-то цели.

— Наше правительство может держать его в заключении долгие годы. Это несправедливо.

— Да, конечно, несправедливо, — согласился Томас. — Я рад помочь чем только смогу.

— Вы говорили об этом с моим мужем?

— Вчера мы говорили немного о том, что его могут арестовать. Обычно мы разговаривали о литературе. О поэзии. О словах.

Мэри Ндегва подалась на диване вперед.

— Они арестовали демонстрантов в университете. Сейчас вместе с мужем арестовано пятьдесят человек. Почему их арестовали? Я скажу вам, мистер Томас. Чтобы заставить их замолчать. Чтобы не давать им возможности говорить.

Томас потер пальцами лоб.

— Инакомыслие — это и есть слова, — добавила она.

Это какой-то катехизис, подумал он.

— Должен признаться, я не очень разбираюсь в политике, — сказал он.

— Что значит «разбираться в политике»? — резко спросила она. В ее голосе неожиданно словно появились искры, которые до этого отсутствовали. — Способны ли вы увидеть страдания?

— Надеюсь, что да.

— Несправедливость?

— Опять же, надеюсь, да.

— Значит, вы разбираетесь в политике.

Возражать, похоже, было бессмысленно. Для нее он человек, который разбирается в политике и будет делать то, что она пожелает: отправится к официальным лицам в посольстве? Будет писать красноречивые письма? Обратится к прессе?

Мэри Ндегва с трудом встала на ноги.

— Пойдемте со мной, — позвала она.

Он послушно пошел за ней. Они вышли из дома через заднюю дверь. Мать Ндегвы, которую он сегодня еще не видел, сидела на скамейке под баобабом. Подперев руками голову, она раскачивалась из стороны в сторону, что-то тихо напевая или причитая. С ними она не заговорила и, казалось, их даже не заметила.

Они прошли по крутому уступу через манговый сад и кусты, увешанные кофейными зернами. Мэри Ндегва, придерживая юбки, твердо ступала по муррамовой тропинке своими красными туфлями на платформах. Он заметил, что они были недавно начищены. Она остановилась на холмике.

— Мистер Томас, вы слышали о восстании Мау-Мау?

— Да, конечно.

— На этом самом месте был казнен отец Ндегвы, — сказала она. — Британские солдаты выстрелили ему в затылок.

Томас посмотрел на землю и подумал, что когда-то она была пропитана кровью.

— Его заставили выкопать себе могилу, прежде чем застрелить. Его жену и детей привели сюда, чтобы они смотрели. Ндегве было десять лет, когда он это видел.

На кресте была надпись: «Нджугуна Ндегва. Борец за свободу. Муж. Отец. Господь с тобой».

Ндегве, его другу, было всего десять лет, когда он видел, как солдат застрелил его отца. Ровесники. Что в детстве Томаса хотя бы отдаленно напоминало о чем-то подобном?

Мэри Ндегва накрыла ладонью руку Томаса. Он знал, какие слова скажет женщина, еще до того, как она их произнесла. Да, хотелось ему возразить, он поэт, стоящий в дверях.

С десяток ребятишек в посеревших изношенных шортах толпились вокруг его «эскорта» — заглядывали внутрь, крутили руль, трогали приемник. Томас похлопал по карманам своей спортивной куртки и с облегчением убедился, что ключи от машины с ним. Ему и хотелось бы прокатить детишек, но он знал, что слишком пьян и выведен из равновесия.

Он медленно отъехал от шамбы, боясь задеть ребенка, и двинулся вдоль крутых террас. В голове носились какие-то беспорядочные мысли, обрывки фраз, недосказанные истории, стремительно сменяющиеся образы: Регина со сложенными на груди руками, Мэри Ндегва с метелкой от мух, Линда, склонившаяся к ананасам.

Он доехал до перекрестка в Руиру, не вполне понимая, как сюда попал. Не тот поворот? На развилке свернул налево, когда нужно было ехать направо? Он не обратил внимания. Судя по указателю, Нджия была на севере, Найроби — на юге. Он знал, что неправильные повороты не были случайностью. Нджия: восемьдесят километров. Если повезет, можно добраться туда за час. Он съехал на обочину и сидел с работающим двигателем, глядя, как мимо него, покачиваясь, пронесся «матату», груженный сверх всякой меры людьми, багажом, курами и козами. На подготовительных курсах говорили, что ездить на них очень опасно. Если придется воспользоваться этим транспортным средством, нужно садиться сзади и надевать очки, чтобы защитить глаза от осколков стекла, когда машина перевернется.

В воскресенье днем Линда может быть вместе с мужчиной по имени Питер. Они могут сидеть на веранде или (он надеялся, что нет) лежать в постели. Ему хотелось представить, как она сидит одна в дверях мазанки и читает. Он пытался не говорить себе, что находится поблизости или что это совершенно нормально — на час отклониться от своего пути, чтобы повидать старого знакомого. Он ясно понимал, что делает, когда включил передачу и повернул на север.

Он ехал через темные эвкалиптовые леса, сквозь заросли бамбука, вдоль торфяников, накрытых, словно вуалью, туманом, и оказался среди пологих зеленых холмов и широких долин, над которыми вдали возвышалась гора Кения со своей снежной шапкой. Прямо на дороге стоял буйвол, и Томас остановил машину всего в нескольких футах от массивного животного. Он закрыл окна и посидел, не двигаясь. На подготовительных курсах рассказывали, что буйвол — самое опасное из всех животных Африки. Он способен убить человека в считанные секунды, пронзив его с поразительной точностью или, если рога только ранили, затоптав до смерти. Нужно бросать в него камни, и тогда — теоретически — он убежит, но Томас считал, что лучше всего просто медленно отойти назад. За ним скопились машины, но никто не сигналил. Через некоторое время — пятнадцать минут? двадцать? — буйвол двинулся с места величавым шагом. Томас включил передачу. За это время он покрылся потом.

Город Нджия оказался больше, чем он предполагал. Он поехал мимо башни с часами и бара «Перпл харт паб». Остановившись у кафе «Вананчи», он поинтересовался у хозяйки, старой женщины с разрушенными зубами и одним слепым глазом, говорит ли она по-английски. Женщина не говорила, но согласилась пообщаться на суахили, и Томасу приходилось обходиться словами и фразами, которые никак не складывались в законченные фразы. Он сказал «mzungu», «Корпус мира», «manjano» («желтый» — цвет ее волос) и «zuri» (красивая). Женщина неопределенно покачала головой, но сделала ему знак следовать за собой в соседнюю лавку, где он купил бутылку фанты. Во рту у него пересохло, то ли от нервов, то ли от езды. Женщина и мужчина говорили на языке своего племени и, казалось, спорили. Пока они жестикулировали, Томас слушал группу уличных музыкантов. Воздух был прохладным и влажным, как у него на родине в начале июня. Наконец женщина повернулась к Томасу и сказала на суахили, что есть одна «mzungu», которая живет рядом с Ньери-роуд и работает учительницей. Томас поблагодарил эту пару, допил фанту и ушел.

Возле небольшой церкви на Ньери-роуд ему потребовались только слова «mzungu» и «Корпус мира», которые он сказал церковному сторожу, подметавшему ступени. Мужчина сам добавил слово «красивая».

Путь оказался все-таки не таким простым. Дорога дважды разветвлялась, и Томасу, которому возле церкви не дали никаких подсказок, приходилось гадать, куда свернуть. Поднявшись, он оказался на местности, вымытой недавним ливнем. Иногда капли воды с макадамий над головой окатывали ветровое стекло. Воздух был таким свежим, что он остановил машину и подышал, просто чтобы попробовать его на вкус. И чтобы успокоить колотившееся сердце. Он перебирал в голове варианты, как начнет разговор, готовясь ко всяким непредвиденным обстоятельствам. Там мог быть мужчина по имени Питер. Линда могла куда-нибудь уехать или встретить его холодно, недовольная этим визитом. «Я тут был неподалеку, — повторял он. — Подумал, почему бы не заехать. Забыл у тебя спросить. Мы с Региной хотели бы…»

От возбуждения ему казалось, что сама дорога гудит и дрожит. Впереди надвигался лиловый занавес, сигнализируя о приближении катастрофического дождя. Томас уже видел эти потопы, когда дождь льет прямо вниз, словно кто-то просто выдернул пробку из озера и выпустил всю воду. Солнце, которое было позади, освещало поля хризантем, невероятно обширные равнины желтого и лилового, и дальше, в конце дороги, — белую штукатурку коттеджа, яркую геометрическую фигуру на фоне почерневшего неба. Словно маяк, если уж он решил так это воспринимать. Ржаво-красная черепица образовывала на крыше узор, а вокруг двери и окон ползли по стенам франжипани и жасмин. На подъездной дороге был припаркован старый «пежо», и Томас оставил свою машину за ним, объявив таким способом о своем прибытии любому, кто мог находиться в коттедже, стоявшем уединенно, как хижина отшельника на ирландском утесе.

Она открыла дверь, как только он подошел к ступенькам. У нее было десять, от силы двадцать секунд, чтобы подготовиться, собственно, вовсе не было времени на это. Видимо, она купалась или плавала, и ее волосы лежали на спине длинными мокрыми прядями. На ней был купальник на бретелях и канга, теперь другого цвета. Она не притворялась, не пыталась показать, что его приход — дело обычное. Она просто смотрела на него. Стоя к нему лицом и находясь где- то на краю света.

Томас поздоровался.

Ее лицо было непроницаемым, глаза внимательно смотрели в его глаза.

— Здравствуй, Томас, — вымолвила она.

На пороге, на свету, он видел ее более отчетливо, чем в полумраке рынка. Ее лицо было чисто вымыто, безо всякой косметики, на носу — брызги веснушек. Возле глаз — морщинки от солнца и крошечные «запятые» в уголках рта. Полные и бледные губы — и никаких признаков улыбки.

— Желание поговорить с тобой победило. — Томас отказался от надуманных «был неподалеку» и «почему бы не заехать»: рискованно, ведь он еще не знал, находится ли внутри мужчина по имени Питер. — Хотя и сомнений особых не было.

Она посторонилась, давая ему войти. Это была небольшая комната с двумя окнами, открытыми настежь. Возле одного из них уютно расположился стол с двумя стульями. Кресла, реликвии сороковых годов (Томас представил истерзанную войной Британию, бакелитовый радиоприемник между ними), разместились у другого окна. Вдоль одной из стен стоял низкий книжный шкаф. Под ногами — старый персидский ковер. Единственная лампа.

На столе стояли цветы, один из стульев аккуратно обернут китенге. За небольшой столовой была кухня, задняя дверь открыта. На крючке висела корзина из сизали, на полу у стены стояла скульптура маконде[35].

Вода с волос стекала ей на лопатки и паркетный пол. На запястье у нее был тонкий браслет из слонового волоса.

В руке она держала янтарные серьги, которые сейчас вставляла в уши.

— Ты приехал из Найроби? — спросила она.

— Я был в Лимуру.

Она молчала.

— Мне нужно было увидеть тебя.

Никаких видимых признаков присутствия мужчины, хотя всех предметов было по два.

— Твое появление на рынке стало для меня шоком, — сказал он. — У меня было такое ощущение, будто я вижу призрак.

— Ты не веришь в призраки.

— Пробыв в этой стране год, я, кажется, уже во все могу поверить.

Они стояли на расстоянии не более фута, глядя друг на друга. Он чувствовал запах ее мыла или шампуня.

— У тебя дрожали руки, — самоуверенно заявил он и увидел, что это утверждение застало ее врасплох. Она на шаг отступила от него.

— Просто шок мало что значит сам по себе, — ответила она, не желая верить его словам. — Наши отношения закончились так внезапно, что с тобой всегда будет ассоциироваться какой-то шок, независимо от обстоятельств.

Адекватная оборона. Они прошли дальше в комнату. На книжном шкафу стояла фотография, и Томас украдкой посмотрел на нее. Он узнал двоюродных братьев и сестер Линды, вместе с которыми она выросла: Эйлин, Майкл, Томми, Джек и все остальные. Групповая семейная фотография. И еще одно фото, на котором Линда была с каким-то мужчиной. «Должно быть, это Питер», — подумал Томас. Все-таки не ученый и не анемичный, а высокий, темноволосый, по-мальчишески симпатичный. Улыбается. Рука по-хозяйски обнимает стройную талию Линды. Ее улыбка — не такая задорная и радостная. Увидев это, он непонятно почему воспрянул духом.

— Можно предложить тебе чего-нибудь выпить?

— Вода будет в самый раз.

За окнами птицы по-воскресному радостно пели в ансамбле. Они сообщали и о приближении грозы, которая уже затемнила кухонное окно, в то время как фасад дома заливал солнечный свет. Прохладный порывистый ветер трепал занавески в синюю клетку. Он смотрел, как Линда взяла в холодильнике кувшин с водой и налила ему стакан.

— Вода очищенная, — сообщила она, подавая ему.

Он выпил ледяной воды и только теперь почувствовал ужасную жажду.

— Как ты? — спросил он.

— Как я?

Приехав сюда — вопреки всему, снова найдя ее, — Томас теперь не мог говорить. Он отчаянно пытался найти какую-то точку опоры.

— Ты что-нибудь помнишь об аварии? — спросил он.

Она молчала, удивленная этим вопросом, заданным слишком рано.

— У меня какой-то провал в памяти, — произнес он. — Он начинается с того момента, когда я увидел девочку на трехколесном велосипеде, и заканчивается тем, как вода заполняет мой нос. Когда я перестал тебя видеть, меня охватила такая ужасная паника, что до сих пор в пот бросает.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Ты никогда не был силен в светской беседе.

Она села за стол, пригласив и его. Пот катил по нему градом, и он сбросил куртку.

— Что произошло с твоей курткой? — поинтересовалась она.

— Ее по ошибке постирали в ванной.

Она тихо рассмеялась. И на какое-то мгновение комната словно осветилась. Но затем этот свет так же неожиданно погас.

— Этот шрам с тех времен?

Он утвердительно кивнул.

— Должно быть, рана была очень серьезной, — заметила она.

— Тогда я этого почти не заметил. Я ничего не чувствовал. Даже не осознавал ее размеров, пока мать не стала кричать.

— Я помню, как машина начала падать, — сказала она, все-таки делясь с ним своим воспоминанием. — И подумала, что этого не может быть. Оконная скоба, или как называется эта штука между окнами, согнулась, и мы покатились. Я не теряла сознания. Я выплыла с другой стороны и стала кричать. Недалеко занимались подледным ловом какие-то парни. Ну, ты, наверное, знаешь это. Они тебя вытащили. Ты находился без сознания не больше минуты. Ты был пьян, и полицейские положили тебя на носилки.

— Я звал тебя.

Меня завернули в одеяло и увели. У меня были ожоги на боку. В больнице пришлось срезать одежду.

— Ожоги?

— Царапины. Не знаю от чего. Наверное, от камней на набережной.

— Мне очень жаль.

Она отпила воды, потянулась назад и стянула волосы, потом перебросила их через плечо.

— Мы уже это проходили, — сказала она.

— Ты живешь одна? — спросил он.

Она помедлила с ответом. Вытерла руки о свою кангу. Ноги ее были босые. На пятках — мозоли.

— Более или менее. Питер уезжает и приезжает.

— Питер — это?..

— Мой муж. Он живет в Найроби.

Томас попытался выдержать этот удар.

— Это Питер? — Он показал на фотографию.

— Да.

— Кто он?

— Сотрудник Международного банка. Здесь работает по какому-то проекту, связанному с пестицидами.

— Ты была с ним знакома раньше?

— Мы познакомились здесь.

Томас стоял, уже более способный воспринимать эти нерадостные сведения. Его руки сжимались и разжимались. Он чувствовал себя неспокойно, нервничал.

— Почему все-таки Корпус мира? — спросил он.

Она сделала еще один глоток. Посмотрела в окно на надвигающуюся грозу.

— У меня был друг, — сказала она двусмысленно.

С порывом ветра в комнату ворвалась мощная струя запаха.

— Разве это так необычно? — добавила она. — По-моему, все нормально.

Ее плечи были загорелыми и гладкими, руки — мускулистыми. Ему стало интересно, из-за чего.

— Ты читаешь Рильке, — заметил он, изучая содержимое низкого книжного шкафа. Ежи Косинский. Дэн Уэйкфилд. Маргарет Дрэбл. Сильвия Плат. «В поисках мистера Гудбара».

— Я читаю все, что смогу достать.

— Похоже, что так, — обронил он, прикасаясь к экземпляру «Марафонца».

— Я умоляю людей присылать мне книги. Здесь, в Нджие, жалкая библиотека. В Найроби я хожу в библиотеку Макмиллана при Британском Совете. В последнее время мне очень нравится Маргарет Дрэбл.

— Ты преподаешь?

— Она кивнула.

— Что?

Томас взял в руки книгу Энн Секстон и пролистал ее. Он не доверял исповедальной поэзии.

— Все понемногу. Учебная программа основана на английской системе. Есть экзамены, которые дети должны сдать. Уровень А, уровень О[36] и тому подобное. Они должны запоминать английские графства. Какую пользу это может им принести, я понятия не имею.

Томас рассмеялся.

— Я учу тридцать детей в цементной комнате размером с гараж. Пользуюсь книгами, напечатанными еще в 1954 году, — это подарок из какой-то британской деревни. В них такие странные английские надписи. «Артур — идиот» и так далее. Чем занимается твоя жена?

Томас оперся спиной о стену и закатил рукава. Комната была насыщена влагой. От удара грома они оба вздрогнули, хотя он и не был неожиданным.

— Гроза, — произнесла она.

Она встала и закрыла окна, и как раз в этот момент начался ливень. Дождь падал строго вниз, без какого бы то ни было наклона, и создавал глухой рев на черепичной крыше, так что им пришлось повысить голос. Откуда-то снаружи доносилось неистовое буйство «музыкальной подвески»?..[37]

— Вскоре после Второй мировой войны отец моей жены служил проповедником в Кении, — объяснил Томас. — Епископальным священником. Он с благоговением вспоминает время, проведенное здесь, утверждает, что то были лучшие годы его жизни, и так далее, и тому подобное. Лично я думаю, что тут не обошлось без женщины.

— Ну, это своего рода испытание, которое может выпасть любой дочери, — отозвалась Линда.

— Регина получила стипендию для изучения психологического влияния субсахарских болезней на детей. И то, что она узнала, выглядит довольно мрачным, — сказал он.

— Должно быть, твоя жена очень смелая.

Говоря о Регине, он старался быть осторожным. Ему не хотелось обсуждать ее.

— В этом отношении очень смелая.

Линда отвернула голову и смотрела на грозу. Кроме потоков дождя, ничего не было видно. Когда дождь закончится, землю покроют белые и кремовые лепестки. В воздухе стоял запах озона, который Томас особенно любил, — он напоминал ему летние дни детства.

— Ты по-прежнему носишь крест, — заметил он.

Ее пальцы автоматически прикоснулись к кресту.

— Даже не знаю зачем.

Томас мгновенно почувствовал укол обиды. В конце концов, ведь это он его подарил.

— Бог в этой стране повсюду, — сказала она. — И тем не менее я ненавижу Его.

Это было поразительное признание. Томас тут же забыл о своей боли. Гнев, с каким она говорила, потряс его. Он ждал, что она скажет дальше.

— Невозможно просто смотреть на дождь, на это изобилие воды, и не думать о Боге, — объяснила она. — Он повсюду, куда ни повернись. И Он чудовищно жесток.

Даже Томаса, который не был глубоковерующим человеком, встревожило подобное богохульство.

— Сколько бедности, — проговорила она. — Сколько смертей, сколько болезней и горя! Можно винить колониализм, что все и делают. Или племенное устройство — причина не хуже любой другой. В конце концов, именно Бог позволяет это.

Ее убежденность произвела на Томаса сильное впечатление.

— Так страстно ненавидеть — значит что-то безмерно ценить.

От этого внезапного порыва страсти щеки ее порозовели, брови нахмурились. Она не была красавицей, хотя и он, и другие именно так и считали. Но она и не была просто «хорошенькая».

— Тебе часто приходится сталкиваться с бедностью? — спросил он.

Она повернулась к нему.

— Томас, у них нет обуви.

— Кенийская элита тоже допускает это, — возразил он.

— Ты имеешь в виду вабензи? — Она употребила общепринятое прозвище богатых кенийцев, владеющих «мерседесами», не скрывая к ним неприязни. — Ты имеешь в виду тех африканцев, которые в один миг становятся богачами?

Линда прикоснулась к волосам. Они высыхали, даже при этой влажности. Она встала и пошла в комнату, очевидно, спальню. Вернулась со щеткой. Села в кресло и принялась распутывать свои волосы.

— Это не наше дело, — произнес он.

— Оно становится нашим — на то время, пока мы здесь.

— Я не хотел ехать в Африку. Это была идея жены. Веришь или нет, но я понял ценность повседневности, обыденности. — Он остановился, несколько смущенный. — Я пишу, — признался он.

Линда улыбнулась. Не удивилась.

— И что ты пишешь?

Он отвернулся.

— Стихи. — Томас старался, чтобы фраза прозвучала небрежно. Будто от этого не зависела вся его жизнь. — Понимаешь, я чувствую, что это все не для меня.

— Наверное, это странная, противоречивая жизнь, — отозвалась она.

— Мы живем в Карен, в относительной роскоши, в то время как все вокруг… Ну, ты не хуже меня знаешь, что вокруг. Это не то, что я себе представлял, все эти парадоксы.

В вырезе блузки была видна ее ключица. Томас вспомнил свитер, который был на ней в тот день, когда он видел ее последний раз. Голубой свитер с открытым воротом. Тогда в машине шерстяная юбка лежала мягкими складками вокруг ее ног.

— Чем ты занималась после Мидлбери? — спросил он.

— Я поступила в аспирантуру в Бостоне. В промежутке преподавала в средней школе в Ньюберипорте[38].

— Ты была в Бостоне и Ньюберипорте? Все это время? — Томас, изумленный, подсчитал расстояние между Ныоберипортом и Кембриджем. Самое большее, час езды. Два часа от Халла.

Он попытался говорить непринужденно.

— Ты жила одна? С соседкой?

— Одно время у меня был парень.

Он подавил в себе желание спросить о нем.

— Несколько раз я пытался заговорить с твоей теткой, когда встречал ее. После выпуска я еще около полу год а пробыл в Халле. Она не хотела разговаривать со мной. Делала вид, что не видит меня.

— Она это умеет.

— Чтобы меня не призвали в армию, я пошел в аспирантуру. Набрал нужное количество баллов — и все бросил. Если сложить все вместе, то, вероятно, получится два года, о которых мне и рассказать нечего. Меня довольно долго носило где попало. На некоторое время уезжал в Канаду. Потом в Сан-Франциско. Довольно сильно увлекался наркотиками.

— Какими?

— Травка. ЛСД. Я и сейчас иногда покуриваю травку.

Она положила щетку для волос на стол.

— Я всегда была благодарна тебе, — вымолвила она. — Я рада, что ты приехал, потому что всегда хотела сказать это тебе. Не знаю, что бы со мной случилось…

Он позволил ей прерваться на полуслове. Томас не возражал против благодарности. Он всегда остро ощущал, как легко можно потеряться в собственных мыслях.

— Есть не хочешь? — спросила она. — Чего-нибудь перекусить?

— Если только чего-нибудь. Именно перекусить.

Она пошла в кухню. Он говорил ей в спину, пока она ходила от стола к холодильнику и обратно.

— У тебя есть электричество? — поинтересовался он.

— Иногда.

В коттедже было так темно, что можно было бы и включить свет.

— Ты пробовала мясо жирафа? — спросил он.

— Нет, но пробовала антилопу. И крокодила.

— Крокодил — это неплохо. Похоже на курятину.

Она выложила на тарелку хлеб и сыр. И еще что-то, похожее на желе. Ему вдруг страшно захотелось сахара.

— Иногда я чувствую себя не тем человеком, не в том месте. — Он очень нервничал, судорожно пытался найти способ объясниться. — Или наоборот.

— Ты всегда был такой.

Канга — будто вторая кожа, завязанная у нее на бедре. Ткань легко двигалась на икрах, когда она ходила.

— Когда живешь здесь, кажется, будто смотришь бесконечный документальный фильм, — заметил он.

Она засмеялась.

— Расскажи мне о Питере.

Линда с минуту подумала.

— Нет.

Томаса обескуражил ее отказ, хотя он высоко оценил верность. Верность, которой ему не всегда хватало.

— Говорить с тобой просто восхитительно, — заметил он. — Это как кровопускание — такое желание изливать свою душу другому.

— Ты не веришь в душу.

Она принесла еду на тарелке, жестом пригласила сесть. Он положил на кусок хлеба изрядное количество сыра и желе.

— У нас нет для этого подходящего слова, не так ли?

— Может быть, дух? — предложила она.

Он покачал головой.

— Слишком мистически.

— Призрак?

— Слишком сверхъестественно.

— Личность?

— Боже, нет.

— Полагаю, слово «жизнь» имеет чересчур широкий смысл.

— Мне нужен еще один хренов словарь синонимов, — сказал Томас. — Мой украли, пока я пил пиво в «Колючем дереве».

Она рассмеялась.

— Как забавно, что украли именно эту вещь!

Линда приготовила чай. От воспоминания о пиве ему захотелось пива.

— Я чувствую непреодолимое желание излить себя к твоим ногам, — произнес он.

Ее руки замерли, когда она наливала чай.

— Прости. Не надо обращать внимание на сексуальный подтекст этой фразы.

Она пожала плечами.

— Ты чудесно выглядишь, — добавил он. — Мне следовало сказать это раньше.

— Спасибо.

— Мужчины пристают к тебе на улице?

Она поставила чайник.

— Кенийские мужчины обычно очень уважительно относятся к женщинам в этом смысле, — проговорила она и остановилась. Ливень внезапно прекратился, будто кто-то закрыл кран. Теперь их голоса звучали слишком громко. — Разве жена не говорила тебе этого?

— Возможно, моя жена хочет, чтобы я думал, что пристают, — сказал он не задумываясь, хотя в этом случае задуматься следовало бы. Линда повернулась лицом к окну. Вот самая неверная вещь, из того что он сказал о Регине. Дважды неверная, подразумевающая, что его жена не только способна солгать ради своей выгоды, но и хочет заставить его ревновать.

— Сожалею, — промолвил он. Перед кем или из-за чего — этого он не знал.

— У вас есть дети? — поинтересовалась она.

— Нет. — Он сделал паузу. — Один раз Регина забеременела, но на пятом месяце у нее случился выкидыш.

— Прости.

— Это было ужасно: выкидыш. Все закончилось в родильной палате. Это случилось за неделю до нашей свадьбы.

Он не добавил, что уклониться от брака было невозможно, хотя эта презренная мысль тогда у него появилась. С тех пор — подобающее наказание — Регина не могла забеременеть, что иногда вызывало у нее грусть и неизбывный поток материнских чувств. Больно смотреть, как она ведет себя с кенийскими детьми — с любым ребенком. Прошло три года, и уже пора было делать анализы, но Регина не верила в кенийскую медицину. Она хотела подождать до возвращения домой. И это его устраивало.

— У тебя нет детей? — спросил он.

— О, нет.

Другого он и не ожидал, но все равно почувствовал облегчение.

— У меня такое ощущение, будто мне вспороли грудь мачете, — сказал он.

— Еще один шрам, — легко отозвалась она.

Они долго молчали.

— Рич приезжает, — через некоторое время сообщил он.

— Рич? — переспросила она, оживляясь. — Сколько ему сейчас лет?

— Шестнадцать.

— Подумать только! — Она медленно покачала головой. — Какой он?

— Хороший парень. Любит лодки. Летом работает в яхт-клубе, перевозит пассажиров на катере.

— Ему было семь, когда я его знала. Такой милый мальчик.

— Ну, если будешь в Найроби, может, согласишься сходить на ужин и встретишься с ним.

Это приглашение на ужин было неожиданным и резким, как мальчишеский голос, прорвавшийся посреди фразы.

— Я уверен, он тебя помнит, — добавил Томас. — Он до сих пор говорит, как хорошо ты каталась на коньках.

— Кажется, это было так давно, — задумчиво произнесла она.

— Кажется, это было только вчера.

Он внимательно смотрел на ее руку на столе. Волосинки на ней были почти белыми. Похоже, Линда заметила его пристальный взгляд, потому что убрала руку. Возможно, она до сих пор смущалась своих рук.

— Расскажи о своей работе, — попросила она.

Он с минуту подумал.

— Нет.

Линда подняла глаза и улыбнулась.

— Квиты.

Томас знал, что у него хорошие произведения. Это был факт, о котором он никогда не забывал. И он знал: надо набраться терпения и однажды еще кто-нибудь поймет это. Иногда он сам изумлялся своей уверенности, не понимая, откуда она взялась. И хотя Томас редко говорил об этом, он всегда в это верил.

Она встала.

— Не хочешь прогуляться? Я могу показать тебе школу.

Томас готов был сидеть в ее коттедже вечность…

Он ощущал слабость в ногах, когда Линда повела его через заднюю дверь. Он думал, что она наденет сандалии, но она осталась босой, и он обратил внимание на то, какими жесткими были ее стопы. Тропинка через кустарник была узкой, и они шли друг за другом. Разговаривать было практически невозможно. Низкая трава, мокрая от недавнего дождя, намочила его брюки, и Томас на секунду остановился, чтобы подкатить их. Они шли через бледно-желтое поле хризантем, мимо небольшого скопления хижин — настоящих хижин, с травяными крышами, а не модернизированного варианта вроде шамбы Ндегвы с жестяной крышей и красной виниловой мебелью. Он смотрел на спину Линды, высыхающие волосы. После грозы было прохладно, хотя солнце светило ярко, и когда они шли по затененным участкам, то переходили от прохлады к теплу и снова к прохладе. Время от времени Линда взмахом руки приветствовала женщину или ребенка. Возможно, его внимание привлек бы пейзаж, но он не мог оторвать глаз от Линды. Она шла энергичным шагом, и ткань канги слегка покачивалась при ходьбе. Ее волосы светлели с каждой минутой. Когда они огибали опушку густого леса, Томас занервничал, опасаясь, что можно наткнуться на буйвола или слона. Но Линда шла спокойно, и он решил просто идти за ней. Лес перешел в деревню — с покрытым пылью магазином, баром, школой. Все было сделано из цемента. Отсутствие всяких украшений и изолированность делали это место похожим на Дикий Запад.

Томас намеревался поравняться с Линдой, как только они сойдут с тропинки, но на дороге ее тут же окружили дети, они звали ее по имени, стремились к ней прикоснуться. «Jambo». — «Мисс Линда». — «Habari yako?» — «Mzuri sana». Они быстро говорили с Линдой на смеси суахили и английского, застенчиво интересовались, кто этот человек рядом с ней, показывая на Томаса одной рукой и прикрывая рот другой. Линда представила Томаса как друга, он всем пожал руки, и их радость передалась и ему. Но потом один мальчик спросил, где Питер, и Томас почувствовал, что радость улетучивается. Они пошли дальше, и дети скакали рядом, как кузнечики. Томасу не терпелось взять Линду за руку. Она рассказала ему, что когда-то эта деревня была процветающей общиной, но большинство мужчин ушли в город в поисках работы. Одни на выходные приходили к своим женам и детям, другие не возвращались вовсе. Женщины у дверей с детьми на руках приветствовали Линду. Жизнерадостность и энтузиазм детей здесь проявлялись не так заметно, взмахи были дружелюбными, но грустными: эти женщины слишком много знали или их мужчины оставили их.

От дороги исходило тепло. Томас снял куртку, перебросил ее через плечо. Теперь его одежда была такой же пыльной, как земля и гравий. Линда открыла дверь школы, и дети протиснулись мимо них. Внутри здания оказалось неожиданно прохладно. Стены были твердыми до уровня плеча, а выше, под жестяной крышей, были окна без стекол.

— Когда идет дождь, звук на крыше такой громкий, кто нам приходится прекращать занятия.

— Должно быть, детям это нравится.

— На самом деле нет. Дети любят ходить в школу. И не только здесь. Так повсюду.

Школа создавала радостное настроение. На стенах висели красочные рисунки, причем некоторые были очень хороши. Дети потащили Томаса, и он с радостью пошел за ними, пожалев, что у него нет с собой никаких угощений — леденцов, печенья, маленьких игрушек. Хоть чего-нибудь. Здесь стоял единственный стол — Линды.

— На чем они пишут? — спросил он. Она села, усадив к себе на колени худого мальчика с проплешинами на голове, вызванными, очевидно, какой-то болезнью.

— На своих книгах.

Позади стола стоял угольный гриль. Томас посмотрел на него, и она перехватила этот взгляд.

— Я кормлю их, когда прихожу сюда по утрам. Варю им яйца, даю молоко. Раз в неделю мне привозят с фермы продукты, и я каждое утро приношу в школу еду. Здесь нет возможности хранить ее в холодильнике.

Вот откуда мускулы, подумал он.

Мальчик у нее на коленях закашлялся, сплюнул на пол. Линда похлопала его по спине.

— Иногда женщины осаждают меня просьбами о лечении, — сказала она. — Они приносят мне своих детей, плачут. Я, конечно, ничего не могу сделать. Иногда я думаю, что это испытание, посланное Богом. Что я должна получить медицинское образование, вернуться сюда и здесь практиковать.

— Ты думала над этим?

— У меня нет того, что для этого нужно.

— Я уверен, ты делаешь очень много хорошего как учитель.

— Едва ли я делаю что-то хорошее.

Она опустила мальчика и за руку отвела его к девочке повыше, которая стояла у стены. Линда поговорила с девочкой и, вернувшись к Томасу, объяснила, что сестра мальчика заберет его домой. Линда и Томас вышли из класса и по короткой тропинке поднялись вверх по холму к церкви.

— Это католическая церковь, — сказала она, открывая дверь. — Одна из немногих в округе.

После запустелого класса церковь была откровением, прохладное помещение освещали пять окон: стекла были насыщенных цветов, с толстыми полосами свинца в промежутках, словно их раскрашивали Пикассо или Сезанн. Небольшое здание было пропитано свежим запахом, напоминающим запах тростника или пшеницы. При необходимости здесь могла поместиться сотня человек.

Томас смотрел, как Линда окропила себя святой водой из купели у главного входа, преклонила колени возле скамьи и постояла так некоторое время, прежде чем сесть. В груди у него словно все пересохло, будто ее продул горячий ветер; воспоминания были такими острыми, что пришлось опереться о спинку скамьи, чтобы удержать равновесие. Томас постоял в задней части церкви, подождал, пока она вознесет молитву Богу, которого так страстно ненавидела, потом присоединился к ней.

Они сидели молча. Ее голова была непокрыта, и это удивляло. Он вспомнил мантилью, много лет тому назад поспешно накинутую на волосы для субботней исповеди. Тогда она считала, что не может войти в церковь без головного убора. Он хотел взять ее за руку, но какое-то сохранившееся чувство благопристойности остановило его.

— Ты узнаешь эту женщину? — спросила Линда, слегка щурясь и указывая на одно из красочных окон сбоку. Это было изображение женщины, которая выглядела одновременно чувственной и нежно любящей, глаза ее были воздеты к небу. На ней была ярко-желтая одежда, африканские волосы буйными прядями окружали лицо. В отличие от других изображенных здесь людей, она была чернокожей.

— Магдалина.

— Ты вспомнил.

— Конечно, вспомнил. Чудесная картина. Очень похожая по своему замыслу на картину Тициана, которую я видел в прошлом году во Флоренции. Я даже думаю, что за модель был взят Тициан. Волосы потрясающие. Прямо в духе этого художника. Магдалину часто изображают полуобнаженной, с длинными ниспадающими рыжевато-белокурыми волосами. Очень красиво.

— Ты был там в прошлом году?

— По пути сюда. В Италии я видел еще двух Магдалин. Одна — работы Бернини[39] в Сиене. Это скульптура. Грудь женщины обнажена и прикрыта волосами. У Донателло[40] она совсем другая. Изможденная. Аскетическая. Более кающаяся.

— Интересно, что она африканка, — заметила она.

— Ты щуришься.

— Думаю, мне нужны очки.

— Считается, что она — воплощение эроса и женственности в христианстве, — произнес он.

— Видно, ты изучал эту тему.

— Да. Для кое-каких вещей, над которыми сейчас работаю. Ты читала «Последнее искушение Христа» Никоса Казандзакиса?[41]

— Как удивительно. Я читаю его «Отчет перед греками».

— Казандзакис изображает Магдалину как местную проститутку, женщину, которую Иисус желал с самого детства. Якобы у него были с ней сексуальные отношения на протяжении всей жизни. Некоторые считают, что она родила ему детей.

— Все учреждения для незамужних матерей носят имя Магдалины.

— Я помню, — сказал он.

— Ты смотрел «ИисусХристос — суперзвезда»?

— «Я не знаю, как любить его».

— Я никогда не переставала любить тебя.

У него перехватило дыхание, и он закрыл глаза. За ними, как взорвавшаяся звезда, была чистая боль утраченного времени. Он положил руки на бедра, словно сдерживая внутри страшную боль.

— Теперь я думаю об этом, как о детстве, — сказала она. — О чем-то, что было когда-то, но что не может появиться снова.

Томас посмотрел вверх, на потолок, как делают, когда не хотят показывать слез.

— Почему ты отозвалась? — спросил он хриплым голосом.

Она положила ногу на ногу, и ей пришлось подвинуться в сторону в узком проходе.

— По всем тем причинам, которые я тебе называла. Я думала, что ты забыл меня, просто стал жить дальше своей жизнью.

— Никогда.

— Я знала, что ты женился. Моей тетке не терпелось сообщить мне об этом. Думаю, она позвонила мне, как только узнала об этом.

— О Линда.

— Вот так.

Он не мог прикоснуться к ней в церкви. Какую бы ненависть она ни испытывала к своему Богу, он знал, что она будет против такой попытки. Когда они вышли из церкви, он тоже не мог притронуться к ней, потому что дети терпеливо ждали их и шли за ними по тропинке. И только когда деревня осталась позади и дети уже исчезли из вида, он протянул руку и остановил ее. Она обернулась — слава Богу, с такой готовностью — и прильнула к нему. Первый поцелуй показался незнакомым, но он все равно чувствовал, что вернулся, приехал домой, пристал к берегу. И мог бы сказать ей об этом, если бы она не закрыла ему рот вторым поцелуем, вкус которого напомнил теперь о тысячах других. Линда обвила сильными руками его шею и трогательно притянула его голову к себе. Томас оступился и упал на колени, не намеренно, а потому, что потерял равновесие. Она привлекла его к себе, так что он оказался прижатым к ее обнаженному животу. Наслаждение было столь велико, что он застонал от благодарности. Она склонила свою голову к его голове.

— Линда, — проговорил он тихим от облегчения голосом.

Когда она легла на покрывало, он попытался воспринять комнату, почувствовать ее своей. Канга теперь была распущена, купальник развязан, и ее грудь на фоне остального загорелого тела потрясла его своей белизной. Он не мог вспомнить, как у них это происходило когда-то, но тем не менее они двигались вместе, будто ни на миг не расставались. Еще никогда у него не было такого полноценного ощущения, что он находится дома и в нужное время. Это стало откровением — то, что она может принадлежать ему и дарить это ощущение снова и снова, что неудовлетворенность может пройти. Линда поднялась над ним и произнесла его имя, и ее волосы были как влажный занавес на лице. Она опустила плечи и предложила ему свою грудь, которую он взял руками и ртом, желая ее всю.

Сладкое вознаграждение за все непрожитые дни и ночи.

27 ноября

Дорогой Томас!

Сегодня нас навестил член парламента от Ньери[42]. Совершенно неожиданно, потому что он прибыл из Найроби, чтобы обсудить цену своей второй жены, — первая жена, к ее глубокому несчастью, бесплодна. Он приехал на «мерседесе» и вошел с такой важностью, что можно было подумать, будто он меня осчастливил. Он сидел на скамейке в конце класса и слушал урок по умножению, время от времени кивая, словно были какие-то моменты, с которыми можно соглашаться или не соглашаться, и постоянно ковырял у себя в зубах. Дети перепугались и все посматривали тайком на «большого человека», который приехал из города. У него были золотые часы, и, хотя я не очень разбираюсь в мужской одежде, ткань его костюма выглядела дорогой. Его сопровождало восемь человек. Когда он путешествует, одна машина едет впереди, а другая — сзади. Это меры безопасности против воров и политических противников. Если его вдруг остановит на дороге А104 банда с мачете, подчиненные должны принять удар на себя. Мне сказали, что у него есть бассейн с подогревом в Лавингтоне, целая флотилия «мерседесов» и солидный счет в швейцарском банке. Что же он сделал, интересно мне знать, чтобы обуть детей?

Я сижу сейчас за коттеджем под колючим деревом, которое создает лишь колючую видимость тени. Шелестит ветер с хризантемных долин, скрипят африканские акации. На ветке надо мной терпеливо сидит огромный гриф, поэтому я знаю, что где-то неподалеку, должно быть, лежит свежий труп. Мне не хочется думать о том, какое это может быть животное или кто именно его убил. В ветвях щебечут скворцы переливчатого бирюзового цвета, но грифа это нисколько не раздражает. Кажется почти невероятным, что сегодня День благодарения. Очень необычно отмечать праздник, когда все остальные на работе.

Я чувствую себя ошеломленной, как это бывает со мной иногда, когда я выхожу из затемненного класса или из своего коттеджа и на меня обрушивается полуденный свет Африки: я ослеплена, у меня кружится голова, словно меня ударили. Я не могу сориентироваться, даже слегка подташнивает, есть невозможно. Я хожу по коттеджу и трогаю разные предметы, потому что к ним прикасался ты. Книга Рильке. Тарелка, на которой когда-то было желе. Щетка для волос, с которой я еще не убрала каштановые волосы. Это своего рода болезнь, правда? Болезнь, которой я заболела. Или, скорее, возвращение хронической болезни. И этот приступ смертельный, я знаю.

Слова разрушают и разъедают любовь. Поэтому лучше о ней не писать. Думаю, даже память полна ржавчины и гнили.

Я всегда оставалась верной тебе. Если «верность» означает то переживание, с которым сравнивается все остальное.

Всегда твоя,

Линда

1 декабря

Дорогая Линда!

Когда мы расстались и договорились переписываться, я не думал, что ты станешь писать мне, считая, что чрезмерно развитое чувство вины не позволит тебе этого. Более того, я боялся, что, если сяду в машину и поеду в Нджию, ты исчезнешь без следа, как туман над торфяником недалеко от твоего коттеджа. Поэтому, когда я увидел в почтовом ящике твое письмо — голубоватая бумага, изысканный почерк с обратным наклоном, — я заплакал. Прямо там, перед африканскими стариками, жующими свои веточки, и школьниками, швыряющими камушки в дамана[43]. Никакого стыда, абсолютно. Лишь радость и огромное облегчение.

Магдалина. Прекрасная Магдалина. Потерянная и найденная вновь. Думаю, раньше я не понимал значения истинного счастья.

По поводу Регины. Нужно ли писать тебе о той холодной ярости, с какой меня встретили, когда в воскресенье вечером я вернулся домой, — ярости тем более пугающей, что она была оправданной? Или о той не свойственной ей невозмутимости, с какой она изучает душераздирающие истории детских болезней (кенийские дети, невзирая на их участь, — самые послушные в мире, и это какой-то загадочный родительский секрет, который я еще не сумел разгадать), или о ее желании выносить собственного ребенка — всепоглощающем, постоянном, мучительном? Нет, не буду. Я все-таки люблю Регину. Хотя это неважно. Полагаю, ты тоже любишь своего Питера, о котором совершенно справедливо не хотела говорить в воскресенье.

Я помню твое тело на кровати. Часто и подолгу думаю лишь об этом.

Ты так прекрасна. (У тебя есть зеркало? Я не обратил внимания. У нас его нет. Регина наносит косметику, глядя на себя в чайник.)

Доказательство моего постоянства: все мои стихи — о тебе, даже когда кажется, что они о другом. Более того, все они — об аварии, на тот случай, если ты усомнишься в искренности моего чувства вины.

Писать тебе у себя дома я считал изменой — изменой тебе или Регине? Наверное, обеим, поэтому я поехал в своем видавшем виды, дважды угнанном «эскорте» в Найроби, сел за столик в «Колючем дереве» и заказал «Таскер» без червя (про червь — это долгая история). Из помещения, которое, вероятно, служит кухней, валит странный белый дым. Думаю, мне не нужно обращать на него внимания, поскольку никого вокруг он не волнует (хотя, похоже, дым отравляет всех нас). Мне никогда ничего не оставляли на полке для сообщений, но сегодня я, потеряв голову, на всякий случай проверил, не написала ли ты мне зашифрованного послания. (Оставь такое сообщение, когда будешь в следующий раз в Найроби, просто чтобы доставить мне удовольствие; хотя если ты приедешь в Найроби и не сообщишь мне, я умру от разрыва сердца.)

Только в прошлую субботу я сидел в этом самом кафе с Ндегвой. (Еще не зная, что ты здесь. Как такое было возможно? Почему не было никаких небесных знамений, никаких ощутимых вибраций, по которым я распознал бы твои шаги?) Сегодня я ходил в американское посольство от имени Ндегвы и был вознагражден встречей с официальным представителем посольства — что было здесь официального, я так и не понял. Он напоминал мне стареющего морского пехотинца. Подстрижен так коротко, что на голове больше кожи, чем волос. Держался непринужденно и дружелюбно, сделал вид, что рад меня видеть, хотя поначалу понятия не имел, зачем я пришел. Я не доверяю такому панибратскому обращению. Он сказал — я не шучу — «Откуда ты, Том?» Я ответил: «Из Бостона». Он сказал: «А! «Ред Сокс»[44]!» Мы обсудили «Ред Сокс», о которой я знаю меньше, чем следовало бы, и мне показалось, что это был своего рода экзамен, который я не сдал. Мой чиновник стал подозрительным и, кажется, только теперь заметил, что у меня слишком длинные волосы («хиппи» — я буквально слышал его мысли). Наконец он спросил: «Что я могу сделать для тебя?» и «Что у тебя на уме, Том?» Если честно, то у меня на уме была ты (ты у меня сейчас всегда на уме), но я рассказал ему о своей миссии, которая была достаточно туманна, когда я уезжал из дома, и еще более непонятна мне, когда я о ней рассказывал. Я сказал, что желаю помочь Ндегве выйти на свободу. Если это не получится, я хочу оказать давление на правительство Кении, чтобы оно предъявило обвинение и установило дату судебного разбирательства. Эта просьба казалась абсурдной и безнадежно наивной, и именно так он ее и воспринял. Он снисходительно улыбнулся. «Ну, Том, — произнес он, отодвинувшись от стола и сложив руки на коленях, — это очень чувствительная область. — Потом добавил: — Видишь ли, Том, в Кении у Соединенных Штатов есть стратегическая база» и: «Том, я не меньше тебя хочу помочь, но подобные вещи требуют много времени». Я чувствовал себя ребенком, который обратился к отцу за деньгами.

Бодро поставив меня на место, он спросил, что я делаю в этой стране. Поначалу я увиливал, сослался на Регину и наконец сознался, что я писатель. «Для кого ты пишешь?» — спросил он. Вопрос обоснованный. «Ни для кого», — ответил я, и, должен сказать, он мне не поверил. В конце концов, кто бы стал писать ни для кого? Намекая на свои знакомства, он упомянул, что скоро в страну приезжает Тед Кеннеди[45] и что он (мой чиновник) отвечает за организацию вечера в честь сенатора. И тут я выпалил: «Я знаю Теда Кеннеди». Это была первая политическая фраза в моей жизни, более того — первая политическая мысль в моей жизни. Этим я наконец завоевал его внимание. «На самом деле, — пояснил я, — это мой отец его знает. Однажды Кеннеди был в нашем доме на ужине».

«Вот как», — произнес официальный представитель посольства.

И поэтому «делом Ндегвы», возможно, все-таки займутся.

Пиши мне. Ради Бога, продолжай писать. День без тебя кажется непрожитым днем, который можно вынести только потому, что я взываю к своей памяти, копаюсь в ней до полного ее распада, и клочья ее разносятся по ветру.

Люби меня, как ты любила в воскресенье. Разве я прошу о многом?

Томас

P. S. Заголовок в сегодняшней газете: «ГИЕНА УТАЩИЛА ЖЕНЩИНУ В ЛЕС».

15 декабря

Дорогой Томас!

Я пишу тебе из больницы, она называется «Мария Магдалина» (нет, я не выдумываю), мне пришлось отвести туда Дэвида, того мальчика, у которого в классе случился приступ кашля. Мужественный мальчик. Он не хочет, чтобы его исключали. У него какая-то загадочная болезнь, которую врач не может определить. Эта болезнь вызвала пневмонию, и у него такой изможденный вид, что он едва стоит на ногах. Сейчас его увели, чтобы сделать анализы, а я жду, потому что мать Дэвида тоже больна и не может выйти из хижины. За самыми маленькими детьми ухаживает дочь. О Томас, мы ничего не знали о страданиях, даже самых элементарных вещей, правда?

Эту небольшую больницу построили в тридцатых годах для сбившихся с пути девушек европейского происхождения, родители которых были слишком бедны, чтобы отправить их рожать в Европу. Сейчас, конечно, это уже никого не волнует, и больница стала чем-то вроде скорой помощи для всего района. Здесь есть очень хороший врач из Бельгии. Он молодой и веселый, и все женщины влюблены в него. Мне кажется, он вообще не спит: когда я прихожу, он всегда на месте. Врач был озадачен случаем Дэвида и отправил образцы его крови в Брюссель для анализа. Как может врач лечить болезнь, которую не в состоянии даже определить?

Сестра Мари Фрэнсис, внушительная и большая, все время проходит мимо и неодобрительно поглядывает на меня. Вероятно, она видит во мне оступившуюся девушку-католичку, когда я рассматриваю зловещий крест на стене напротив. Монахиня молча проходит мимо, наши взгляды встречаются — просто ничего не могу с собой поделать; возможно, я ищу какой-то знак, какое-то послание от нее? — и я чувствую себя выставленной напоказ, более обнаженной, чем выгляжу в своей небрежной одежде.

Я не говорила тебе, что, когда ты уехал, неожиданно приехал Питер. Я была поражена явлением этого второго за день привидения и отпрянула от двери. Он принял мою панику за простое удивление, которое было вполне понятно. Я все еще ощущаю тебя своей кожей. Мне пришлось придумывать, что я заболела, устала, все, что угодно. Не из стыда, а из страха быть изобличенной.

О Томас, несмотря ни на что, я счастлива.

Вчера я договорилась повезти детей в Ньери на парад в честь Джомо Кеньятты. Тридцать детей влезли в два фургона «фольксваген» и в один «Пежо-504». Мы стояли на склоне и смотрели на участников парада, которые были в племенных нарядах и кроссовках, держали в руках зонты «кока- кола» и без конца ели фруктовое мороженое. Мы послушали, как Джомо Кеньятта произнес речь о «харамбе»[46] и будущем Кении. Конечно, в присутствии детей нужно быть сдержанной и не обращать внимания на горькую иронию слова «свобода», звучащую из уст Кеньятты, когда такие люди, как Ндегва, томятся в тюрьме. (У тебя нет новостей от «морского пехотинца»?) Хотя нужно сказать, что и среди зрителей, и среди демонстрантов напряжение было достаточно высоким: как ты знаешь, Кеньятту уже не любят так, как прежде. На холме совершенно неожиданно возникла паника и началось массовое стихийное бегство. Сотни людей побежали, не понимая, что они направляются к заграждению из колючей проволоки. Паника оказалась заразительной. Мы собрали детей в тесный круг, заставили их лечь на землю и фактически накрыли своими телами. Я думала, что застрелили Кеньятту. Что это переворот. Питер получил удар коленом в спину. Солдаты с ружьями стали на колени рядом с нами и прицелились в толпу. Никто не погиб, но десятки были ранены, когда толпа врезалась в заграждение. Позже мы узнали, что паника была вызвана роем пчел. Над головой, невзирая на свалку, с ревом пронеслись шесть истребителей, приветствуя Кеньятту. На наших глазах один из них отделился от эскадрильи и врезался в близлежащее поле для гольфа.

Я пишу об этих событиях так, как когда-то писала о фильмах или о поездках на пляж. Не могу сказать, что привыкла к ним, но они меня уже не шокируют.

А шокирует меня моя любовь к тебе.

Мне хочется думать, что то, чем мы обладаем, может существовать вне реального времени, само по себе, и не вторгаться в жизнь. Мысли глупые и опасные. Это уже проникло во всю мою жизнь.

Твоя Л.

21 декабря

Дорогая Линда!

Ты пишешь о панике и истерике, но я могу думать только о Питере, о том, как вы были с ним на холме, как он неожиданно явился в твой коттедж (пока я возвращался к кипящей от злости Регине). Уже ревную. Ревностью глубокой, всепоглощающей, которая низводит меня до ничтожного, недостойного любви существа. Ты спала с ним? В ту ночь? Так быстро, после того как мы были вместе? И неважно, что я не имею права ревновать. Это все человеческая страсть: слабое, уязвимое место. Более того, я ревную тебя к твоему врачу, в которого влюбляются все женщины. Ты и себя к ним относишь?

Не отвечай на эти вопросы.

Вчера вечером мы с Региной были на презентации книги Эррола Тшебинского «И заговорит тишина». По сути, это биография Дениса Финча Хэттона, любовника Бликсен, когда она жила на своей кофейной плантации. Но это еще и книга о жизни самой Бликсен, о ее произведениях об Африке. (Возможно, ты уже знаешь об этой книге? В любом случае, посылаю тебе ее вместе с этим письмом, так как ты сказала, что уже прочла все книги в Нджие.) Вечер проходил в «Карен кантри клаб». На этой тусовке были фактически только белые, за одним примечательным исключением. В углу сидел старик в темном костюме и плохо выглаженном пальто, трость его лежала на стуле. Он попивал чай и болтал с двумя старушками (как, должно быть, женщины не любят переходить в эту возрастную категорию!) в фиолетовых костюмах и шляпах. С первого взгляда они напомнили мне незамужних теток, сплетничающих с дядьями-холостяками на семейном сборе. Но потом мне сказали, что старик — тот самый Каманте, персонаж книги «Из Африки», преданный повар Бликсен, человек, чья история составляет значительную часть этой книги. Он был маленьким мальчиком, когда пятьдесят лет назад она нашла его, несчастного и больного, пасущего коз на ее земле. Теперь же это старый человек, который, я полагаю, был свидетелем удивительных преобразований в своей стране. Подозреваю, что его специально вытащили откуда-то для такого мероприятия, и он был кем-то вроде почетного гостя. Судьба распорядилась так, что он сидел теперь в этом углу за чашкой чая, предаваясь воспоминаниям о той Африке, которой уже не существовало, в компании женщин, которые во времена Бликсен не пустили бы его за свой стол.

Сейчас я пишу тебе из дома, потому что угрызения совести исчезли (их прогнала ревность). Наш дом стоит в ухоженном саду, среди акаций и эвкалиптов, которые возвышаются над каменными коттеджами Карен. Из труб вьется дым, на заднем плане — зеленые вершины холмов Нгонг. Совсем нетрудно представить, что я нахожусь в Англии. Коттеджи с высокими, достигающими двенадцати футов оградами, выглядят мини-крепостями. Они неприступны, у ворот выставлена охрана. Дети играют только по особому разрешению. Все это выглядит странным — вся эта красота, вся эта упорядоченная миловидность, вся эта мягкая прелесть пейзажа, — потому что трудно не думать об этом как о злокачественной опухоли, которую однажды придется удалить.

Нет, я не верю в твою больницу и должен приехать посмотреть на нее сам. Напиши мне и скажи, что я могу приехать. Или давай встретимся где-нибудь. Не видеть тебя невыносимо. Когда ты приедешь в Найроби?

США заявили официальный протест по поводу задержания Ндегвы. Я льщу себе, если полагаю, что имел к этому какое-то отношение. И обманываю себя, если думаю, что это поможет. Я написал в «Международную амнистию», но наверняка придется ждать ответа несколько недель. Как невероятно медленно работает почта! У тебя есть телефон? Я забыл спросить. У нас его нет. Я возражал против установки телефона после кражи (еще одна длинная история), но Регина уже некоторое время добивается этого. И я, неверный муж, сделаю это немедленно, если буду знать, что телефон соединит меня с тобой.

Я стараюсь не придавать этому значения, но наше положение тяготит меня. Мы не обсуждаем будущее. Есть ли оно у нас?

Ходят слухи о массовом захоронении пятидесяти студентов. В это трудно поверить, но это может оказаться правдой.

Приближается Рождество. Странно в такую жару, тебе не кажется? Как жаль, что не могу провести его с тобой.

Твой Томас

P. S. Заголовок в сегодняшней газете: «НАПАДЕНИЕ ЛЕОПАРДА В КАРЕН».

4 января

Дорогой Томас!

Мы с Питером только что вернулись с озера Туркана[47], где проводили Рождество. Ехали через реки и чуть не умирали от стоградусной жары[48]. Мы проезжали по местности такой бесплодной, что невозможно было представить, как туркана, переходя из одного пустынного места в другое, выживают здесь. Озеро, к нашему удивлению, напоминало морское побережье — вдоль его берегов на многие мили протянулись песчаные пляжи с пальмами. Пренебрегая опасностью (нападения паразитов и крокодилов), мы плескались в восьмидесятиградусной[49] воде. Утром нас разбудил кроваво-красный рассвет — широкая полоса на сотни миль, которая, несмотря на свою величественную красоту, предвещала обжигающую жару на весь день. Пейзаж прекрасный, яркий и угрожающий — как на другой планете, где нужно дышать ядовитыми испарениями великолепных цветов.

Томас, мы связаны вместе, как бы нам ни хотелось противоположного. Что же касается будущего, ничего сказать не могу.

Так много не было сказано.

Я слышала, как ты произносил мое имя, когда меня забирали. Я была в шоке и не могла говорить. Иначе я ответила бы тебе. Моя тетка приехала в больницу вскоре после меня. Нужно отдать ей должное, она заплакала лишь один раз, а все остальное время только и говорила, что предупреждала меня. Ее недоверие к тебе всегда меня озадачивало. Возможно, она ненавидит всех мужчин. Думаю, она была бы рада, если бы кто-нибудь мог забрать меня от нее.

Я находилась в больнице пять дней. Дядья, двоюродные братья и сестры постоянно присматривали за мной, так что я никогда не оставалась одна. Странное сокровище они охраняли — сокровище, которое уже было украдено.

Дома я пробыла один день, а затем меня отправили машиной в Нью-Йорк. За рулем был дядя Брендан, и мы только в одном Коннектикуте заехали в три бара. Эта поездка была сущим мучением, как я теперь вспоминаю, потому что одна сторона моего тела очень болела. (Внутри у меня болело все.) Проходили дни. В марте сняли повязки. Эйлин работала лечебной массажисткой и уходила на весь день. Когда были силы, я гуляла по улицам. Думала о тебе. Бывало, сидела часами, глядя в окно и думая о тебе. Когда я смогла встать с кровати, несколько дней звонила тебе. Но никогда никто не отвечал. Позже тетка написала мне, что ты с семьей уехал в Европу. Это правда? Забыла спросить у тебя в воскресенье. Потом тетка сообщила, что ты встречаешься с Мариссой Маркэм (и скатертью дорога, и тому подобное). Ее мотивы были совершенно очевидны, но я не могла знать наверняка, что это неправда. Люди меняются, не так ли? Может, ты рассердился, что я уехала, не сказав куда. Тетка могла и тебе солгать.

«Как быстро он меня забыл», — думала я.

Я никогда не получала писем, которые ты посылал. Нетрудно представить, что с ними сделали. Думаю, их читали и выбрасывали. Как бы я хотела вернуть себе эти письма. Чувствую, что мы созданы друг для друга. Я люблю тебя с твоими длинными волосами. Я люблю тебя.

Пожалуйста, пришли мне свои стихи. Очень надеюсь, что только ты забираешь почту.

С любовью,

Линда

P. S. Спасибо за Тшебинского. Я прочла его за день. Жаль, что не читаю медленнее, и книги кончаются так быстро.

10 января

Дорогая Линда!

Я прихожу в ужас, думая о том, что ты могла вообразить, будто я тебя тогда забыл.

Никогда.

Если бы я только не обращал внимания на твою тетку и продолжал свои попытки! Если бы я позвонил Эйлин! Если бы сел в машину и поехал в Мидлбери. Не могу больше думать об этом. Я заболеваю в буквальном смысле слова.

Поэтому мне труднее радоваться своим новостям, какими бы чудесными они ни казались час назад. Вчера я получил письмо (оно шло сюда семь недель) от редактора «Нью-Йоркера», который хочет опубликовать два моих стихотворения. Я был в панике: редактор мог подумать, что я не заинтересован в этом, ведь от меня так долго не было ответа. Я поехал в Найроби, нашел телефон и немедленно позвонил ему. Он немного удивился, что я звоню из самой Африки (ясно, что для него это не так важно, как для меня), но я объяснил ему ситуацию с почтой. В любом случае стихотворения будут опубликованы, и мне даже за это заплатят (что само по себе удивительно). Регина радуется новости. Полагаю, она думает, что это оправдывает мое существование. Я тоже так думаю, коли на то пошло.

У меня есть и другие новости. Мой сотрудник посольства прислал мне записку: он планирует организовать прием, на котором будет несколько влиятельных людей (включая мистера Кеннеди), и его интересует, смогу ли я убедить Мэри Ндегву тоже присутствовать. Он полагает, что для меня это хороший шанс помочь ей, и я очень обрадовался, что он не забывает «дело Ндегвы». (Конечно, Кеннеди меня не вспомнит, и, несомненно, возникнет неловкая ситуация, но меня сейчас это не волнует.) Я еще не знаю точной даты этого события, но, когда буду знать, сообщу тебе. Возможно, вы с Питером сможете прийти? (Разве это не безумие — представлять себе, что мы можем быть в одной комнате, не прикасаясь друг к другу? Мы сумеем контролировать себя? Боюсь, что нет.)

Во вторник приезжает Рич, и мы на пару недель поедем на сафари. Я с нетерпением ждал этого (полагаю, и сейчас жду), хотя прихожу в отчаяние от мысли, что не смогу получить твоего письма. (Пожалуй, тебе не следует писать мне недели две. Нет, все же пиши, просто не отправляй, пока я не вернусь. Ненавижу эти чертовы уловки. Они унижают нас, так же как и Питера с Региной. Но я не вижу, как этого можно избежать. А ты?)

Я последовал совету знакомого и встретился с одним человеком в Найроби — владельцем журнала, чтобы узнать, не захочет ли он опубликовать что-нибудь из моих стихов. Дело было ненадежное, но я все же отправился в Найроби (звонил в «Нью-Йоркер» за двенадцать долларов в минуту — наверное, потратил всю сумму будущего чека), чтобы попробовать. Это довольно странный журнал, какой-то гибрид, нечто среднее между «Мак-коллз» и «Таймс» (интервью с высокопоставленными политиками рядом с кулинарными рецептами), но редактор мне понравился. Он получил образование в Штатах — как выяснилось, в Индиане — и пригласил меня на ленч. Он согласился опубликовать несколько моих стихотворений. (В этом случае мне тоже заплатят. Мне даже неловко от моего богатства.) Однако у этой встречи был и побочный результат: редактор сказал, что отчаянно нуждается в репортерах, и спросил, не напишу ли я для него пару статей. Я ответил, что никогда не работал журналистом, но, кажется, это его не волновало — думаю, главным для него было то, что я под рукой и могу писать по-английски. Я подумал: почему бы и нет? И согласился. В результате завтра уезжаю в Рифтовую долину освещать siku kuu (буквальный перевод: «большой день») у масаи. В сопровождении фотографа. По-моему, это может представлять определенный интерес.

Линда, я просто умираю. Я должен увидеть тебя как можно скорее. У тебя есть возможность уехать на несколько дней? Я думаю о том (возможно, напрасно), чтобы встретиться на побережье. Регина поедет на сафари вместе с нами, но, когда мы доберемся до Момбасы, она там надолго не задержится (не переносит влажности). Я мог бы убедить Рича вернуться вместе с ней (к тому времени старший брат ему уже порядком надоест и Ричу, вероятно, очень захочется побыть одному). Встретиться с тобой в Ламу было бы просто блаженством. Ты когда-нибудь бывала там? Другой вариант: вообще забудь про побережье и приезжай в Найроби. Или давай я приеду в Нджию. Мы можем встретиться в Лимуру? Все мое тело изнывает.

Всегда люблю,

Томас

P. S. Ненавижу то, как заканчиваются мои письма, — слишком прохладно или слишком слащаво.

P. P. S. Заголовок в сегодняшней газете: «РАЗЪЯРЕННЫЕ СЛОНЫ УНИЧТОЖИЛИ УРОЖАЙ».

17 января

Дорогой Томас!

Сегодня мне очень грустно. Утром в больнице «Мария Магдалина» умер Дэвид. Доктор Бенуа сделал все, что мог, но пневмония захватила оба легких, и у Дэвида не было сил бороться с ней. Я только что ходила сообщить его матери, которая и сама тяжело больна; едва ли она услышала то, что я ей сказала. Что же это за ужасная болезнь, Томас? Доктор Бенуа злится и на себя, и на Брюссель: слишком много времени ушло на то, чтобы прислать нам результаты анализов. Но в Брюсселе тоже озадачены, они отправили образцы в Америку, в Центр контроля и предупреждения заболеваний. Доктор Бенуа говорит, что он уже видел другие подобные случаи и обеспокоен тем, что болезнь распространяется, а он еще не в состоянии установить, что это такое.

Дэвид был мужественным мальчиком. Завтра состоятся похороны.

Да, я думаю, что мы сможем встретиться с тобой на побережье. Мне придется так все устроить, чтобы я поехала с Питером или вернулась с ним, но, возможно, получится выкроить два дня, чтобы побыть с тобой. Я тоже страстно этого желаю, хотя боюсь увидеть тебя снова. Вероятно, причина в моем сегодняшнем унылом настроении, но я не вижу никакого хорошего исхода наших с тобой отношений. Никакого. Кто-то очень сильно пострадает — и, надо надеяться, это будем мы.

Я рада твоим новостям из «Нью-Йоркера». Ты должен прислать мне стихотворения, которые они собираются напечатать.

Томас, я люблю тебя сильнее, чем это мне казалось вообще возможным. И мне грустно — за Питера, за то, чего он от меня никогда не получал.

Опускаю прохладную концовку. Никакие слова не годятся.

Линда

P. S. Я воспользовалась шансом написать тебе одно письмо, прежде чем ты уедешь на побережье. Молю, чтобы именно ты получил его.

26 января

Дорогая Линда!

Мне очень жаль Дэвида. Надеюсь, он не слишком страдал. Странно, но я рад, что его мать не вполне осознает, что произошло. Это всегда казалось мне самым страшным: страдания матери, утратившей своего ребенка. Сожалею, что ты так страстно ненавидишь своего Бога, — ты могла бы найти успокоение в мыслях о том, что Дэвид теперь с Ним. Такие исключительные чувства, которые уместились в одном абзаце…

Я был просто без ума, когда узнал, что у тебя, возможно, получится встретиться со мной на побережье. Можно будет сделать это в Ламу? Завтра я сообщу тебе дату и подышу место, где мы могли бы встретиться. Боже мой, Линда, это должно произойти! Кто-то другой мог бы поставить свои сомнения и колебания выше желания, но только не я. Иногда я говорю себе, что мы задолжали это самим себе за все те дни и ночи, которые мы потеряли, хотя знаю, что это не имеет никакого морального оправдания. Кто-то (возможно, твоя монахиня) может сказать нам, что это «очень плохо», что у нас есть обязательства перед другими людьми и следует их уважать. Но вот что я думаю: разве девять лет назад, перед синим коттеджем возле океана, мы с тобой не приняли более важных обязательств? Должен ли я расплачиваться всю оставшуюся жизнь за тот момент, когда был небрежен на скользком повороте? Понял бы я Регину, случись такое с ней? Боже, надеюсь, что понял бы.

Я только что закончил первую свою статью для журнала, о котором тебе рассказывал. Все-таки siku kuu оказалось событием неординарным. Во время этой церемонии собралась тысяча мужчин масаи: они пришли помазать своих женщин медовым пивом, чтобы те приносили им больше детей. Этот обряд происходит каждые двадцать лет, и я надеюсь, что достойно описал его. Я скорее написал бы стихотворение, но вряд ли это сейчас нужно моему редактору. Не буду утомлять тебя подробным отчетом, опишу лишь главное. Когда мы добрались до Магади-роуд, только забрезжил рассвет. Разговоры спросонья с сопровождающим меня фотографом. Двести пятьдесят краалей, две тысячи масаи в одном месте. Красно-коричневые одеяния женщин, их серьги с перпендикулярными подвесками, кассеты для фотопленки в ушах. Сотни детей — любопытных, трогательных, дружелюбных, смеющихся. Мужчина библейского вида по имени Захария, который терпеливо объяснил нам эту церемонию. Женщины, одни отрешенно-покорные, другие торжественные, третьи полусумасшедшие, в состоянии крайнего возбуждения и в эпилептических припадках. Низкие, агонизирующие стоны. На мне детская панама от солнца, потому что свою я забыл. Раздаю сигареты. Отхожу в сторону, чтобы отлить, думаю, не оскверняю ли я своим мочеиспусканием священную землю. Раздача слив. Суровые, как у римлян времен упадка империи, лица молодых мужчин. Продолжительные переговоры о выборе женщин, которые кажутся пугающе спокойными.

Не могу сказать, какую роль играет в этом любовь. Со стороны понять было невозможно.

Лучше всего, если мы встретимся между 28 января и 3 февраля. Быть может, первого? Я в буквальном смысле считаю часы.

Томас

P. S. Заголовок в сегодняшней газете: «БАБУИН ПОХИТИЛ РЕБЕНКА».

27 января

Дорогая Линда!

Мы обманываем себя. Мы обманываем себя. Но все равно, я прошу тебя встретиться со мной. Пожалуйста. Перед отелем «Петлиз», в Ламу, в полдень, 1 февраля. Мы сходим погулять.

Т.

Под ними лежали равнины с хилыми деревьями, уже отбрасывающими на бесплодную землю четкие тени. Волнистые травы, такие знакомые в незнакомой местности, и обширные папирусовые болота, способные поглотить целые страны. Пилот — сама невозмутимость: ноги на пульте, сигарета в зубах (разве это разрешается?) — вел самолет так низко над землей, что Томас различал отдельных слонов и гну, одинокого жирафа, который вытягивал шею в направлении звука пролетающего над ним самолета. Моран[50] в лазурном плаще с копьем брел из одного пустынного (на вид) места в другое, и женщина в красном платке несла на голове кувшин. Томас видел все это — смотрел, как розовый свет окрасил озера в бирюзовый цвет, как свет зари возникал, словно в театре, и думал: «Через шесть часов я увижу ее».

Если Томас правильно понял пилота, они летели без генератора. Томаса заверили, что так можно, если, конечно, не заглохнет двигатель, потому что тогда придется снова запускать его. Пилот, с довольно длинными волосами и в куртке с короткими рукавами, которая сужалась к талии (такую лет десять назад могли носить «Битлз»), казался абсолютно безразличным к путешествию и, когда выяснилось, что генератор неисправен, предоставил Томасу самому решать, поворачивать назад или нет. Томас, думая о Линде, стоящей в полдень перед отелем «Петлиз», не видел альтернативы и где-то над Вой решил, что самолет не свалится на землю в наказание за его неверность. Будто он не был неверным каждый момент своей жизни, с тех пор как впервые увидел Линду на рынке. И все же он не мог не представлять себе смерть в огне в каком-нибудь пустынном месте, где их никто никогда не найдет.

Вдали он увидел деревушку, хижины с травяными крышами и рядом — загон со скотом. И он в который раз подумал — на этот раз с уверенностью, — что Африка все-таки непостижима. Она древняя, она величественная как ни один другой континент, душа ее незапятнанна, даже со всеми этими вабензи, счетами в швейцарских банках и мальчишками на стоянках. И вот эта незапятнанность и была непостижимой. Он видел это в лицах женщин, в их глазах, противоестественно спокойных перед лицом катастрофы, в застенчивых улыбках детей, смеющихся шуткам, понятным только им. И он признавал — с чем не могли согласиться ни Регина, с ее научным подходом, ни Роланд, — что он, Томас, значил в этой стране не более чем одно из животных стада гну, мигрирующего под ним на запад (на самом деле значил еще меньше). Он был просто приезжим, которому суждено двигаться дальше. И поэтому ему никогда до конца не понять ни Ндегву, ни его жену Мэри Ндегву, ни даже ту женщину, которая стирала в ванной его рубашки (и особенно ее). Хотя — и это было странно — он отчетливо ощущал, что они- то его понимают, что они, как однажды выразилась Регина, — видят его насквозь; его собственная душа, даже в нынешнем ее смятении, была понятна им, как миска с водой.

— Нужно затянуть этот ремень, — сказал пилот.

Готовясь к посадке, пилот сел прямо и положил руки на штурвал, что подействовало на Томаса весьма успокаивающе. Сам он не мог быть летчиком — у него не было математической подготовки, — хотя профессия казалась привлекательной. Пилот указал на побережье, похожее на раковину персикового цвета на фоне жидкой синевы Индийского океана. По мере приближения к месту, где он увидит Линду, сердце Томаса билось все быстрее, и он подумал: каким невероятно рискованным было это предприятие, как оно едва не сорвалось. Рич, к несчастью, подхватил на сафари жуткую малярию и был вынужден вернуться вместе с Томасом и Региной в Найроби. После того как Рича поместили в больницу, а затем отправили домой с целой батареей лекарств, Томасу пришлось выдумывать причину, чтобы лететь на побережье, откуда они только что вернулись. Он воспользовался тем малоправдоподобным предлогом, что это поручение его нового работодателя. Это будет недолгая поездка, сказал он Регине, к четвергу он вернется. И она, утомленная грязью и скукой сафари, не возражала, а если честно, даже не обратила на его слова внимания.

Самолет оставил континент позади, обогнул архипелаг Ламу и приземлился на взлетно-посадочной полосе в мангровом болоте близ Манды[51]. Томас поблагодарил пилота и выразил надежду на то, что генератор скоро починят. Пилот, от которого несло перегаром, лишь пожал плечами. Томас направился к месту, откуда одномачтовые каботажные суда с широкими треугольными парусами перевозили пассажиров в город Ламу. Он погрузил свои пожитки в переполненное судно, напоминавшее лодку с вьетнамскими беженцами, дал капитану восемьдесят шиллингов и нашел себе место рядом с женщиной, одетой так, что были видны одни глаза, — темные, с накрашенными арабской краской веками.

Когда Томас сошел на берег, с минаретов уже доносилось пение муэдзинов — завораживающие мелодичные звуки в минорном ладу, которые для Томаса всегда будут ассоциироваться с любовью и предвидением (даже годы спустя при звуках мелодии муэдзина — в новостях про Палестину или Ирак — у него сдавливало горло). Он закинул рюкзак на плечо. Жара была одновременно расслабляющей и возбуждающей. Он будто не шел, а плыл под водой — вверх по холму, мимо Харамби-авеню, по направлению к музею, где, как сказал редактор журнала (чтобы превратить ложь в правду, Томас попросил задание и получил его), ему, возможно, удастся остановиться. Томас двигался по карте, путаясь в лабиринте узких улочек с магазинами и кафе, петляя между каменными домами, запечатанными деревянными дверями с замысловатой резьбой. Вдоль мощеных улиц, поднимающихся от гавани вверх по холму, витала едва уловимая прохлада, увлекавшая в сторону от нужного маршрута. Мужчины внимательно смотрели на него, а женщины с детьми на руках молча проплывали мимо. Постоянно ревели ослы, путались под ногами коты. По сточным канавам текли нечистоты, издавая тошнотворный сладковатый запах.

Он спросил дорогу к музею, и мальчик с палкой вызвался показать ее, побежав впереди. Томасу пришлось поспешить, чтобы не отстать от мальчика, который терпеливо поджидал его на каждом углу. Так же терпеливо и молча он ждал своих чаевых, когда доставил Томаса к двери музея. Томас шагнул внутрь и едва успел заметить модели древних парусных судов и тяжелые серебряные блюда, как какая-то женщина, наверное работник музея, спросила, чем она может помочь ему. Он ответил, что ищет человека по имени Шейх. Ах, Бвана Шейх отсутствует, сказала женщина. Томас назвал свое имя. Женщина улыбнулась и вручила ему конверт. На конверте были письменные указания, а внутри — ключ. Томас удивился — он не знал, что до его прибытия сюда кто- то звонил и о чем-то договаривался. Об оплате речь не зашла, и Томас подумал, что невежливо предлагать деньги, не имея никакого понятия, о чем тут могли договориться от его имени.

Мальчик с палкой ожидал его у музея, и Томас был только рад вручить ему конверт с адресом. По лабиринту, где кулинарные запахи состязались с вонью нечистот, мальчик провел его к узкому зданию с простой дверью. Томас думал увидеть комнату, в лучшем случае квартиру, и потому удивился, когда мальчик отпер дверь и ввел его во внутренний двор того, что, по всей видимости, было домом. Томас был растерян и расспросил бы мальчика, если бы ключ не вошел так легко в замочную скважину.

Из тени возник лысый мужчина арабской наружности, в переднике — предположительно, слуга, — который, рявкнув, отослал посыльного и представился мистером Салимом. Не хочет ли Томас осмотреться здесь, пока мистер Салим принесет холодного чаю? Томас глянул на часы, хотя делал это всего десять минут назад, — у него были смутные опасения, что на этом экзотическом острове время может двигаться вперед по собственным правилам. Да, сказал Томас, он осмотрится и будет очень благодарен за стакан чая.

Слуга исчез в тени. Томас постоял некоторое время под открытым небом. Двор был узкий, и на каменный пол ложились прохладные тени. В центре был низкий колодец, окруженный желтыми цветами, в углу росло дерево папайи. На первом этаже, похоже, находилась кухня, но Томас не рискнул туда заглянуть, не желая мешать мистеру Салиму в его приготовлениях. Вместо этого он поднялся по лестничному пролету, где в нишах стояли скульптуры. Лестница вела на второй этаж, задуманный как гостиная, с низкой резной мебелью и подушками из отбеленного хлопка. Стены и ниши были украшены медными и серебряными блюдами с гравировкой и большими керамическими кувшинами. Лестница шла дальше вверх, и на третьем этаже, под открытым небом, Томас увидел спальни с кроватями под пологом и сеткой против комаров. Возле одной кровати стояло жасминовое дерево на коралловом уступе — франжипани. Аромат цветов наполнял комнаты, уничтожая запахи улицы. Он посмотрел на спальню без крыши и с удивлением подумал, что в Ламу, должно быть, никогда не бывает дождей. Продолжив свои изыскания, он обнаружил в спальне таз с пресной водой и вымыл руки и лицо. Над комодом с мраморной доской возвышалось дерево гибискуса с яркими цветами на фоне насыщенной синевы неба. Выходя из комнаты, он увидел, что кто-то (мистер Салим?) положил на подушки цветы жасмина.

Слуга приготовил яйца, йогурт и холодный чай, которые Томас с благодарностью принял за столом во дворе. Он хотел, чтобы араб задержался, потому что у него были вопросы: кто владелец дома? часто ли люди вроде него останавливаются здесь? — но мистер Салим уже скрылся в кухне. Томас съел яйца и йогурт и чувствовал себя так, словно какой-то добрый или, по крайней мере, сочувствующий ему дух устроил все так удивительно. Трудно было не принять это за признак того, что в каком-то другом, возможно параллельном, мире то, что он собирается сделать, считается нормальным и даже поощряется. Но уже в следующее мгновение, подумав о том, как дома Регина выхаживает Рича, Томас прикрыл рукой глаза. Он знал, что это чистой воды самообман — воображать, будто его путешествие может поощряться в какой бы то ни было вселенной.

Он увидел, что к нему идет она, и затоптал сигарету. На ней было белое льняное платье, доходящее до середины икр, а плечи прикрыты платком. Она была одета скромно, как это советовали женщинам на Ламу, и все же Томас видел, что, пока она приближалась, все мужчины таращились на белокурую женщину. Ее волосы были собраны на затылке в узел, и тем не менее в этом городе темной кожи их золотой цвет заставлял людей оборачиваться. Еще один кусочек золота, крест на шее, выглядел вопиюще неуместным в мусульманском городе, но Томас был рад, что она не додумалась его спрятать. Рядом с ней, неся чемодан, шел мужчина-суахили, который казался особенно низким рядом с высокой, гибкой женщиной, идущей по направлению к стоявшему перед отелем Томасу. Мгновение ни он, ни она не говорили и не шевелились — каждый очень хорошо осознавал присутствие носильщика, людей на улице, которые все еще смотрели на нее.

— Линда, — произнес Томас.

Они обнялись. Целомудренно, как это могла бы сделать супружеская пара на людях. Кожа ее рук была прохладной. Не говоря ни слова, он повернулся и дал чаевые носильщику, который ждал с чемоданом. Томас взял ее сумку и сказал:

— У меня есть дом.

Она лишь кивнула, и он воспринял это как позволение отвести ее туда. Томас запомнил дорогу. Они шли молча: никто не желал нарушать то очарование, которое окутало их, — очарование предвкушения. Он смотрел, как из-под кромки платья показываются ее ноги в сандалиях, чувствовал, как время от времени ее локоть касается его руки. Над ними снова затянули свое пение муэдзины, и мир словно наполнился святостью и чувственностью — качествами, с которыми для него всегда ассоциировалась идущая рядом женщина. Они не смущались друг друга в точном смысле слова, хотя Томас был уверен, что они понимают сложность ситуации, что, сохраняя внешнее спокойствие пары, медленно продвигающейся в жаре, каждый из них прекрасно отдает себе отчет в том, на какую сделку он пошел, какие контракты (возможно, пожизненные) заключил.

Из сотен дверей он отыскал ту единственную, которая откроется перед ним, и, вставлял ключ в замочную скважину, думал о том, как можно уладить дело с мистером Салимом, который наверняка появится, захочет быть представленным mzungu и спросит, не желает ли она стакан холодного чая. Но мистер Салим так и не появился, и Томасу самому пришлось предложить Линде прохладительный напиток. Она слегка покачала головой, не отрывая взгляда от его глаз, хотя ее окружала экзотическая обстановка. Он долго стоял неподвижно, тоже глядя на нее, а потом взял за руку и повел по лестнице на третий этаж, где были кровати. Муэдзины прекратили свое пение, и птицы, какие-то странные создания, подхватили его со скорбными криками. Он закрыл тяжелую деревянную дверь спальни.

Она прикоснулась к его шраму. Легко провела кончиками пальцев по краю.

Если теперь и были слова, то лишь их имена, возможно, еще какие-то возгласы. Шепот изумления, что они все-таки оказались вместе. Он держал ее лицо в руках и не хотел отпускать, хотя она и не делала никаких попыток высвободиться. И он, и она плакали — этого следовало ожидать, — и Томас был поражен глубиной испытанного им облегчения. Он подумал о том, что «упивается ею», как раз в тот момент, когда начал это делать, и рот его был таким жаждущим, таким жадным, что он не успевал даже говорить с ней. Позже еще будет время, когда они смогут поговорить, думал он, а сейчас существовали только кожа, грудь, длинные руки и ноги, неловкая необходимость отстраниться, чтобы стянуть с себя платье или расстегнуть ремень. И они будто снова были подростками внутри «бьюика-скайларк» с откидным верхом. Подростками, которым не нужно быть в другом месте. Которые не могут и подумать о том, чтобы быть в другом месте.

Простыни были грубыми, но чистыми, из плотной, шероховатой хлопчатобумажной ткани. Он испытывал физическое желание, но отдаленно — не так, как с Региной, когда вожделение было необходимо для совершения акта, было необходимо, чтобы скрыть обиду и даже нежность. В кровати под пологом оставалось место лишь для торжествующего чувства вновь обретенной любви и ощущения быстротечности времени, которого было у них так мало. И это ощущение обостряло чувства, увеличивало их значимость — на час, возможно на два, эта кровать, с ее грубыми простынями, стала для них всем — целой вселенной.

Томас проснулся от бьющего в глаза солнца. В комнате было жарко, простыни, еще час назад такие хрустящие и свежие, стали мягкими и влажными. Он пошевельнулся, отчего верхняя простыня соскользнула с кровати. Они с Линдой лежали обнаженные, скрытые только тонким пологом, который пузырился над ними от легкого бриза. Томас отвернулся от прямого солнечного света и разбудил ее. Лепестки жасмина были вдавлены в подушки, и ее волосы и аромат цветов смешались с мускусным запахом их тел. Они лежали так, как он об этом грезил, — ее голова у него на плече, его руки обнимают ее, одна нога сплетена с другой. Это была простая поза, принимаемая тысячи — нет, миллионы — раз вдень, и при этом такая важная, что он едва дышал. Он подумал: сколько им осталось времени — час, день, год? И спросил у нее. Томас принял твердое решение не уезжать, пока не уедет она, неважно, когда это случится. Его тело было неспособно оставить ее.

— У меня есть день, — сказала она.

— Один день.

— Точнее, день и ночь.

Ощущение времени было таким ошеломляющим, что ему пришлось вслух повторить ее фразу. Солнце над головой сместилось; они же лежали, почти не шевелясь. Казалось: если не двигаться, время может совершенно забыть о них. Жажда заставила Линду попросить у Томаса стакан воды. Он неохотно натянул брюки, не желая оставлять ее, и пошел искать воду. Встретив мистера Салима у кухонного стола, Томас объяснил на суахили, что ему нужно, и мистер Салим мгновенно извлек из старого, наверное еще тридцатых годов, холодильника кувшин с холодной водой. Слуга, явно довольный тем, что к нему обратились, добавил еще какие-то сладости из меда и орехов, названия которых он не сообщил. Томас отнес поднос наверх, обратив внимание на два стакана.

Линда пила, как впервые в жизни. Она села прямо, абсолютно голая, и он любовался ее грудью и плавным изгибом живота, пока она пила, запрокинув голову. Так же жадно она проглотила свою порцию сладостей, отчего он засмеялся и предложил ей свою, которую она, чуть поколебавшись, приняла.

— От секса ты становишься ненасытной, — произнес он и тут же возненавидел себя за это. То, что совсем недавно между ними произошло, он свел к действию, которое она могла бы совершить с любым мужчиной, могла ежедневно совершать с мужчиной по имени Питер.

Она поняла его оговорку и слега поправила его:

— Это не был секс.

Он сел рядом с ней на кровать, и его снова потянуло заняться с ней любовью. Захотелось прикасаться к ее плечам, трогать между ног. «Вот так проходит медовый месяц?» — подумал он. Он этого не знал, потому что у него никогда не было настоящего медового месяца: Регина почти постоянно плакала из-за ребенка, которого потеряла за неделю до свадьбы. Это было как поминки — нескончаемое оплакивание. По правде говоря, он испытал облегчение, слишком быстро поняв, что это притворство.

— Ты обещал мне прогулку, — сказала она, коснувшись его.

Они шли по городу рука об руку, глядя на восточную резьбу и серебряные украшения суахили. Но они не видели ни этих резных работ, ни украшений, перед их глазами было только прошлое, недавнее прошлое, его жена или ее муж, дома и квартиры, в которых никогда не жили, и только раз, пронзительно, — будущее, где был их ребенок, хотя будущее, непознаваемое и невообразимое, было для них пустым местом. Он не мог не думать о словах «только один день» и «только одна ночь» и был на грани того, чтобы переступить черту между вероятным и возможным. Но не сделал этого, опасаясь, что любой план, который может причинить боль другим людям, отпугнет Линду. Это была задача на вычисление — как быть вместе, не вызывая катастрофы, которую Томас не мог решить, чувствуя, что от напряжения его сопротивляющийся мозг каменеет и голова становится пустой.

Они пообедали в «Петлиз» и, хотя не были голодны, заказали слишком много еды: закуску с омарами, суп из жерухи, курятину в кокосовом соусе. Они задержались, когда большинство посетителей уже ушло, и оставались долго после того, как озадаченный официант забрал их едва тронутые блюда. У них было слишком много напитков (удивительно, в этом она его обогнала), и они сидели до тех пор, пока Томас не поднял глаза и не увидел, что обслуга ждет, чтобы уйти на перерыв. Он встал, слегка одурманенный алкоголем (четыре порции виски), и предложить сходить в Шелу — безумная идея в середине дня после выпивки, когда по пути нет никакого укрытия. В действительности ему хотелось вернуться в спальню с цветами жасмина, вдавленными в подушки, и заснуть, крепко прижимая ее к себе.

Они пошли в сторону Шелу, следуя написанным от руки указателям; потом их вез военный грузовик по засыпанным песком дорогам. Они сидели на скамейке в кузове грузовика, и она ненадолго заснула, положив голову ему на колени. Пока они ехали до пляжа, у нее обгорело плечо — платок потерялся у ювелирного прилавка или в «Петлиз». Они сидели на веранде «Пепониз» — единственного отеля на пляже, пили воду и ели грейпфрут — все-таки они проголодались, — ив тени туман в голове рассеивался.

— Как ты сюда добралась? — спросил Томас. Раньше он был слишком занят собственными мыслями, чтобы представить себе все ее приготовления.

— Я приехала из Малинди.

— Наверное, это было целое приключение.

Линда посмотрела в сторону, вероятно уже зная, какой будет следующий вопрос.

— Почему Малинди?

Она помедлила с ответом.

— Там Питер, — сказала она.

То, что она находилась на побережье с Питером, было фактом не более примечательным, чем, скажем, то, что он покинул Регину только сегодня утром. Тем не менее это взволновало его.

Линда не стала больше ничего уточнять. Она отпила воды. Вода была в бутылках, не такая, как в доме, где они остановились. Он вспомнил, как, мучимая жаждой, она выпила там почти целый кувшин воды.

— Именно поэтому ты должна возвращаться завтра? — спросил он, хотя спрашивать смысла не было. Ответы, какими бы они ни были, причинят боль. Единственный ответ, который мог его удовлетворить, — если бы она сказала, что никогда не оставит его.

Но, возможно, Линда была умнее или более трезво смотрела на их будущее, и поэтому ничего не сказала. И сама не задавала никаких вопросов. Ее волосы, распустившиеся, когда они занимались любовью, были снова уложены в узел, и по виду неумело, наспех собранного узла он понял, как, должно быть, тщательно готовилась она к их встрече.

— Тут ничего не поделаешь, — произнесла она.

Ревность сжала ему грудь.

— Ты спала с ним прошлой ночью? — спросил он, потрясенный собственным вопросом. Она скрестила руки на груди. Оборонительная поза.

— Томас, не надо.

— Нет, серьезно, — продолжал он, хотя дураку было ясно, что нужно остановиться. — Ты спала с ним прошлой ночью? Я просто хочу знать.

— Зачем?

— Чтобы выяснить свое положение. — Он вытащил пачку сигарет из кармана рубашки, которая во время ходьбы насквозь промокла. Пара напротив пила «Пиммз». Он позавидовал их безмятежной скуке.

Она посмотрела в сторону.

— Значит, ты все-таки спала с ним, — угрюмо проговорил Томас, глядя в свой стакан с водой. Ему было стыдно или страшно — он не мог сказать точно. Он уже целый день сходил с ума от ее тела. Сейчас еще и от вида груди под белым льняным платьем.

— Только так я могла это устроить, — попыталась оправдаться она. Он заметил, что лоб ее блестит от пота. — Давай не будем, Томас, — добавила она. — У нас так мало времени. — Она расцепила руки и откинулась на стуле. Прижала ладонь ко лбу.

— У тебя болит голова? — встревожился он.

— Немного.

— Ты любишь его?

Вопрос, ждавший своей очереди за кулисами, требовал выхода на сцену.

— Конечно, я люблю его, — раздраженно бросила она и остановилась. — Не так, как тебя.

— А как ты любишь меня? — не унимался он, желая бесконечных заверений.

Она подумала минуту, убрала нитку с платья. Тщательно подбирала слова.

— Я постоянно думаю о тебе. Я представляю себе мир, в котором мы могли бы быть вместе. Я жалею о том, что не писала тебе после аварии. Я не сплю по ночам, чувствуя, как ты прикасаешься ко мне. Я считаю, что мы были созданы друг для друга.

Он медленно вздохнул.

— Этого достаточно?

— О Господи. — Он положил голову на руки. Глядя на них, скучающая пара с «Пиммзом» могла подумать, что это у него болит голова.

Она потянулась через столик и коснулась его руки. Одним плавным движением он схватил ее за руку.

— Что с нами будет?

Она покачала головой.

— Я не знаю. — Возможно, он делал ей больно. — Гораздо легче не думать об этом.

Томас отпустил ее руку.

— Мы могли бы найти друг друга, если бы действительно попытались. — Он словно бросал ей вызов. — Это не было абсолютно невозможным. Так почему же мы не попытались?

Она массировала пальцами виски.

— Вероятно, мы не хотели портить то, что у нас было, — вымолвила она.

Он откинулся на спинку стула и погасил едва начатую сигарету. Да, подумал он. Так оно, возможно, и было. Но опять же, как могли они знать в семнадцать лет, что любовь можно испортить? Он вспомнил, как они были вместе, — перед коттеджем, у кафе, ходили пустыми улицами Бостона.

— Что? — спросила она, заметив его кривую усмешку.

— Я вспоминал, как заставлял тебя рассказать мне, что ты сказала на исповеди.

— Это было ужасно.

— Это ужасно, — согласился он.

Томас смотрел, как она пила воду, — на движения ее изящной челюсти, сокращения мышц длинной шеи. За ней был белый пляж и океан, такой яркий, что он едва мог на него смотреть. Над ними возвышались пальмы, а из открытых окон с хлопком вырывались тюлевые занавески; потом их затягивало обратно, как будто они всасывались притаившимся в тени великаном. Это был замечательный отель, единственный в Шеле. Как говорил редактор, единственный на всем Ламу с приличной ванной.

Томас вытащил из пачки еще одну сигарету и закурил. Он чересчур много курит и мало ест.

— Мы слишком серьезно воспринимаем жизнь, и ты, и я, — сказал он.

Она вытащила заколки из волос и самым обычным (но в этот момент совершенно особенным) жестом откинула волосы. Он наблюдал, как они покачиваются, прежде чем упасть на спину. Удивительное обилие волос, возникшее из узла размером не больше персика, отбросило его назад сквозь годы.

— Это то, что мне всегда нравилось в тебе, — произнесла она.

— Другие люди могли бы трахнуться, и дело с концом. Просто получить удовольствие от траханья.

— Мы получили удовольствие от траханья.

Томас улыбнулся.

— Да уж.

Он перевел взгляд в сторону пляжа. Что-то привлекло его внимание, что-то, чего он не заметил раньше: по обе стороны зоны купания люди на пляже были голыми. Мужчина с обвислыми ягодицами стоял к нему спиной и разговаривал с женщиной, которая лежала на одеяле. Томас видел только ее волосы, но не тело.

— Было ли это всегда так просто? — спросил он.

— Ты имеешь в виду — легко?

— Я имею в виду — несерьезно.

— Нет.

Томас потер лицо. От солнца стянуло кожу. Он наклонился вперед, уперевшись локтями в колени. Они теряли драгоценное время. Ему хотелось вернуться в дом, где они снова смогут заняться любовью, но он знал, что, наверное, придется подождать, пока не станет прохладнее. Возможно, военный грузовик будет возвращаться в город.

— Одного не хватает, — заметил он, — музыки.

— У тебя нет никаких записей?

— У меня были записи. Но их украли. И магнитофон тоже. Интересно, что сейчас популярно?

Они сидели и молчали. На горизонте показалось парусное каботажное судно. Древнее. Которое не изменилось за века.

— Как вы провели время с Ричем?

— О, все было чудесно, если не считать того, что он заболел малярией. Мы предупреждали его: надо было принимать таблетки, но ему ведь только шестнадцать.

— С ним все в порядке?

— Да. Он выздоравливает в Найроби.

— У тебя продвигаются дела с Ндегвой? — поинтересовалась она.

— В «Интерконтинентале» состоится посольский прием. Ты придешь?

— Не знаю.

— Ты пришла бы с Питером? — спросил он.

Линда посмотрела в сторону. Она казалась измученной. Должно быть, путешествие из Малинди на автобусе было ужасным. Он вспомнил, как однажды они с Региной долго ехали автобусом в Элдорет и как водитель останавливался, чтобы пассажиры могли выйти помочиться. Женщины, включая Регину, садились тогда на корточки, прикрываясь длинными юбками.

— У тебя никогда не было проблем с моими письмами? — спросила она.

— Нет. Мне они нравились.

— Меня они приводят в отчаяние, — призналась она. — Они не выражают всего.

Он выпрямился от внезапного гнева.

— Как ты могла? — воскликнул он, швырнув сигарету на цементный пол.

Она вздрогнула, пораженная этим нелогичным продолжением, неожиданной переменой настроения.

— Как я могла что?

— Спать с Питером.

— Спать с Питером?

Томас никак не мог забыть свой вопрос. Он считал его логичным: как она могла после воскресенья в Нджие быть с другим мужчиной?

Он пригладил волосы рукой. Ему нужно принять ванну. Боже, как от него, наверное, дурно пахнет! Этот запах, более тошнотворный, чем вонь открытых сточных канав Ламу, душил его. Он сделал попытку вдохнуть океанский воздух.

— Ты ожидал, что из-за одной встречи после девяти лет разлуки я скажу Питеру, что с нашим браком покончено? — воскликнула она, и голос ее выражал удивление.

Город на западе Кении.

— Да, — сказал он. — В основном так.

— Не могу поверить, что ты это говоришь.

— Почему нет? Ты готова сейчас бросить все это? Просто скажи мне, что ты можешь вернуться к жизни с Питером и никогда больше меня не видеть.

Она долго молчала.

— Ну, — произнес он. — Тогда…

Она приложила ладонь ко лбу. Он увидел, что она стало мертвенно-бледной.

— Ты в порядке? — обеспокоился он.

— Мне нужно лечь.

Это все от воды, или омаров, или от выпитого, возможно, из-за жары или из-за нелепых вопросов, которые он задавал. Она побледнела так быстро, что он подумал: сейчас она потеряет сознание. Линда сказала: «Пожалуйста», и он не понял, что она имеет в виду, — чтобы он прекратил говорить или чтобы помог ей. Он сделал и то, и другое. Она оперлась на него всем телом и позволила отвести себя в дом. Но, оказавшись внутри, Линда отстранилась, быстро переговорила с хозяйкой отеля — блондинкой средних лет, сидевшей за столом администратора, и затем скрылась за углом. Томас стоял посреди небольшого опрятного вестибюля, пытаясь понять, что же произошло.

— Она больна? — спросила женщина. Британский акцент. Платье в горошек.

Томас отрицательно покачал головой.

— Беременна?

Вопрос привел его в замешательство. Прошло какое-то время, прежде чем он смог ответить.

— Я не знаю, — пришлось сказать ему, признав тем самым, что он, возможно, не знает ее так уж хорошо.

— Что она ела?

— Здесь? Грейпфрут и воду.

— Ну, вряд ли это из-за грейпфрута. Вода в бутылках. Может, раньше она ела что-то еще?

Томас подумал про обед в «Петлиз».

— Курицу, — вспомнил он. — И еще омары. Она ела закуску с омарами.

— Где?

— В «Петлиз».

— О, — произнесла женщина, будто это все решало.

Но действительно ли Линда ела омаров? Он попытался вспомнить. И как же они могли быть настолько глупыми, чтобы заказать омаров? Никогда не ешьте ракообразных и моллюсков, если не знаете наверняка, что они свежие, учили их на подготовительных курсах.

— Позвольте мне позаботиться о ней, — сказала женщина.

Он ждал на кушетке, наблюдая, как купальщики, раздетые в той или иной степени, входили и выходили из отеля. Одна женщина завязала на груди кангу, под которой явно больше ничего не было, и ткань едва прикрывала ее. Пожилой джентльмен в голубом костюме из полосатой индийской ткани сел рядом с ним и обронил:

— Чудесный сегодня день.

— Да, действительно, — откликнулся Томас, хотя так не считал. Для этого дня можно было подобрать много слов: «знаменательный», «разрывающий сердце», «мучительный», но слова «чудесный» среди них не было.

Глаза мужчины слезились. У него были седые волосы и болезненный румянец, и Томасу пришли в голову слова «старый джентльмен». Специфический запах возраста, приглушенный одеколоном и тоником для волос, как будто исходил из глубины его тела. В вестибюль вошла пожилая женщина, и старый джентльмен встал, встречая ее. Она шла медленно, слегка сутулясь. Ее седые волосы были тщательно расчесаны и закреплены заколками, а на шелковой блузе персикового цвета лежали длинные нити жемчуга. У дамы была характерная для среднего возраста высокая талия, но талия все же была. Ее ноги в темно-красных туфлях-лодочках мелкими шажками медленно продвигались вперед.

Она взяла старого джентльмена под руку, и Томас заметил, как он положил ладонь на ее руку. Они вместе вышли на веранду. Были ли они вдовцами? Или мужем и женой?

Еще один мужчина, примерно его возраста, темноволосый и симпатичный, отступил с веранды на шаг назад в вестибюль, пытаясь сфотографировать океан. Какое-то время он возился с фотоаппаратом, нажимая кнопки и пробуя разные рычаги, но затем фотоаппарат, живущий собственной жизнью, открылся со щелчком, изумив своего владельца. Мужчина вытащил пленку из фотоаппарата и выбросил теперь уже бесполезную кассету в мусорное ведро.

Белокурая хозяйка вышла из туалетной комнаты и направилась к своему столу. Она отперла шкафчик.

— Как она? — спросил Томас, вставая.

— Ей немного нездоровится, — ответила женщина. Томас отнес ее лаконичный ответ к британской сдержанности. Она налила ложкой в крошечный бумажный стаканчик какую-то коричневую жидкость.

— Что это? — поинтересовался Томас.

— О, — сказала женщина, оборачиваясь. — Лучше не думать об этом.

Чистый опиум, предположил Томас.

— Мы можем вызвать врача?

— Нет, не думаю, — сказала женщина. — Но вы должны отвезти ее домой. Не сегодня, но утром обязательно. Грузовая машина, развозящая продукты, в шесть сорок пять едет в город. Доставьте ее туда, чтобы она успела на рейс в Найроби в семь тридцать.

«Но ей не нужно в Найроби», — подумал Томас.

— В любом случае, — продолжала женщина, все еще с ложкой в руке, — вам повезло.

«Нет, не повезло», — сказал себе Томас.

— Звучит оптимистически, — заметил он вслух.

— Да. Довольно оптимистически. И поэтому номер свободен.

— Спасибо. Он уже готов?

— Возьмите ключ, — бросила женщина через плечо, направляясь в туалетную комнату. — Он вон там, в ящике. Номер двадцать семь. Я приведу ее туда.

Подразумевалось: она не хочет, чтобы вы ее сейчас видели.

Номер был на удивление простым и привлекательным. Почти полностью белый. Белые стены, белые постельные принадлежности, белые занавески, а ковер цвета хаки. Туалетный столик со скатертью цвета слоновой кости. Из-за недостатка красок в комнате взгляд стремился к окну, к океану, к бирюзе и синеве воды. В такой комнате хорошо больному, подумал он. Глаз не устает. Хотя невозможно было не думать, какой могла бы быть ночь в этой комнате с Линдой, чувствующей себя хорошо. Чувствующей себя счастливой.

Он подошел к окну и посмотрел на открывающийся вид. Могут ли они вообще быть счастливы? Все их встречи — если предположить, что вообще будут какие-то встречи, — неизбежно будут тайными, а в таких условиях ни один из них не может быть по-настоящему счастлив. А если они все же допустят катастрофу, смогут ли они жить с ее последствиями? Каковы шансы на счастье в этом случае?

За столиком недалеко от его окна старик в полосатом костюме пристально смотрел слезящимися глазами на женщину, сидящую напротив. Не было никаких сомнений в том, что он любит ее. Томас мог бы задернуть шторы, но ему не хотелось отгораживаться от пожилой пары. Они тоже могли быть тайными любовниками. Картина вселяла надежду, словно какое-то доброе предзнаменование.

Легко было говорить, что все сложилось несправедливо. Но это он не поехал в Мидлбери, это она не писала ему тем летом. Почему он не сломал преграду, разделявшую их?

— Мне так жаль, — послышался голос Линды.

— Не надо, — сказал Томас, подходя к ней.

Она отвернула лицо, не желая, чтобы ее целовали даже в щеку, и села на кровать. Англичанка, которая помогла ей войти, поставила на туалетный столик открытые бутылки с минеральной водой и кока-колой.

— Давайте ей время от времени глотнуть кока-колы, — посоветовала женщина. — Это поможет привести ее желудок в норму. Хотя я очень удивлюсь, если она сейчас не заснет.

Когда она ушла, Томас снял с Линды сандалии. Ее стопы были твердыми и грязными, пятки потрескались. Ноги цвета поджаренного хлеба резко контрастировали с молочной белизной лица; казалось, что ноги и лицо принадлежат двум разным людям. Он видел, что ее губы пересохли.

— Тебе нужно выпить воды, — проговорил Томас. Он принес Линде стакан воды и поддержал голову, но она почти не могла глотать. Немного воды вылилось ей на шею, и он вытер ее простыней. Он не пытался снять с нее платье, а просто накрыл простыней. Линда забывалась и снова приходила в себя, когда была в сознании, казалась здравомыслящей, произносила его имя и говорила: «Прости меня», — и он не возражал. Он подложил Линде под голову несколько подушек и сел рядом, положив руку ей на голову, — иногда перебирая ее волосы, иногда просто гладя. Буря, которая пронеслась через нее ранее, похоже, утихла, хотя Томас знал, что она возобновится и может пройти несколько дней, прежде чем Линда снова сможет есть. Он надеялся, что это не отравление моллюсками (ей должны были сделать прививку от холеры, подумал он). Несмотря на кризис, он чувствовал удовлетворение от того, что просто сидел рядом с ней, — почти такое же, как в доме при музее. При мысли об этом доме он вспомнил о мистере Салиме, который мог начать беспокоиться, если Томас не придет ночевать. Он решил было позвонить, но потом понял, что не знает ни номера телефона, ни имени владельца дома. Глянув на часы, он увидел, что было слишком поздно, — в такое время никакие музеи уже не работают.

Линду разбудила тошнота. Она вскочила, словно чем-то напуганная, и бросилась в ванную. Томас не пошел за ней, зная, что ей это не понравится, что больше всего она будет возражать против вторжения в ее личную жизнь. Он надеялся, что когда-нибудь они будут обсуждать эту историю («Помнишь тот день в Ламу? Когда мне стало плохо? Это был один из пяти или шести самых важных дней в моей жизни. Какие другие? Ну, сегодня, например»). Возможно, они даже будут смеяться, вспоминая сегодняшний день. Хотя это подразумевало будущее. Каждый момент времени подразумевает будущее, точно так же, как он содержит прошлое.

Хозяйка принесла им еду (опытная хозяйка: она принесла еду без запаха), которую он прикрыл полотенцем, пока Линда спала. У него тоже болела голова — но это было обычное похмелье. Она проснулась за полночь, когда он дремал. Томас услышал, что в ванной течет вода, и решил не заходить туда, хотя ему очень хотелось увидеть ее. Он никогда не видел Линду в ванной, сказал он себе, а потом подумал о других вещах, которых они тоже никогда не делали вместе: не готовили еду, не ходили в театр, не читали воскресную газету. Откуда такое непреодолимое желание совместно осуществлять эту унылую программу повседневной жизни?

Линда вышла в гостиничном халате и легла рядом. Ее лицо было изможденным и осунувшимся. Ему стало неловко из-за своего немытого тела.

— Мне нужно принять ванну, — сказал он.

— Не сейчас. Просто обними меня.

Он скользнул вниз, свернувшись рядом.

— Это было глупо, — проговорила она. — Есть этого омара.

— Ты думаешь, все из-за омаров?

— Я знаю это.

Комнату освещал только свет из ванной.

— Завтра полетишь на самолете, — произнес он.

— Питер будет встречать автобус.

— Тебе нельзя ехать автобусом. Об этом не может быть и речи.

Она не стала спорить.

— Я договорюсь, чтобы ему позвонили отсюда.

Томас почувствовал, как легкое напряжение оставляет ее тело. Она засыпала.

— Ты знаешь, где остановился Питер? — быстро спросил он.

— «Оушн Хаус», — пробормотала она, закрывая глаза.

Он лежал рядом с ней, пока не забрезжил рассвет, и сам время от времени дремал. Высвободившись как можно осторожнее, он взял ключ, вышел из номера и вошел в пустой тихий вестибюль. Поискал телефонный справочник, но не нашел. Неудивительно. Томас поднял трубку черного старомодного телефона и попросил справочную службу Малинди. Когда ему сообщили номер, он позвонил и попросил сонного портье соединить с номером Питера Шекланда. Томас ждал, нервно постукивая ручкой по деревянному столу.

— Алло? — Явный британский акцент даже в этом «алло». Линда ему этого не говорила.

— Это Питер Шекланд?

— Да. Это я. — Англичанин, да к тому же по-мальчишески симпатичный. Беспроигрышное сочетание.

— Я звоню из отеля «Пепониз» на Ламу.

— Из «Пепониз»?

— У Линды пищевое отравление, — сообщил Томас. — Она думает, из-за омаров. Линда попросила позвонить вам, чтобы сообщить, что рано утром она вылетает в Малинди. Самолет отправляется в семь сорок пять. К сожалению, я не знаю, когда он прибывает.

— Думаю, чуть позже восьми тридцати. — Последовала пауза. — О Господи. Бедняжка. Конечно же, я буду в аэропорту. Ее осмотрел врач?

— Возможно, вам больше повезет в Малинди.

— Да, понимаю. Она спит?

— Думаю, да.

— Хорошо. Ну, спасибо. Простите, не расслышал вашего имени?

Вопрос застиг Томаса врасплох.

— Джон Уилсон, — быстро сказал он, позаимствовав название аэропорта.

— Американец.

— Да.

— Вы работаете у Маргариты?

Томас даже не спросил у той женщины, как ее зовут.

— Да.

— Милая женщина. Вы случайно не знаете, как Линда там оказалась? Она должна была остановиться в «Петлиз». Наверное, не было мест?

— Думаю, да.

— Ну, неважно. Завтра я сам спрошу у нее. Спасибо, что позаботились о ней, — сказал мужчина по имени Питер.

— Не за что, — ответил Томас.

Томас положил телефонную трубку. Он вышел через вестибюль на веранду. Воздух был мягким, море — почти ровным. Питер, оказавшийся англичанином, знаком с Маргаритой. Питер, который знает «Пепониз», вполне возможно, возил сюда на отдых Линду.

Он снял туфли. Небо на горизонте было розовым. Он пошел босиком по песку, прохладному и сырому. Он не будет спрашивать у Линды, почему она не сказала, что Питер англичанин, он не будет спрашивать, занимались ли они любовью в одном из номеров отеля, который находился за его спиной. Вдоль берега шло рыболовецкое парусное судно, и мужчина на борту грациозно перегнулся через борт, спуская сеть.

15 февраля

Дорогой Томас!

Я хочу сказать тебе «спасибо» и «прости», хотя прекрасно знаю, что ты не нуждаешься ни в моей благодарности, ни в моих извинениях.

Я чувствую себя так, словно оставила всю себя там, в Ламу, что ничего не осталось. Я опустошена, я пустая без тебя.

Несколько дней, прошедшие после того как я улетела в Малинди, едва ли заслуживают воспоминаний. Я была в отеле, пока не поправилась достаточно для того, чтобы перебраться в Найроби, а потом в Нджию. В Малинди Питер позаботился о том, чтобы пришел врач, — пьяный шарлатан, который все время хотел поговорить о старых добрых временах. Не считая упаковки таблеток, названия которых мы так и не уловили, но которые подействовали очень хорошо, пользы от него не было практически никакой: он не смог даже определить, что со мной такое. Хотя я уверена, что это был омар (обещаю тебе: пока живу, к омарам больше не притронусь).

О Томас, я не могу без тебя. Ты задавал вопросы, которые совершенно уместны в нашей ситуации, а я отвечала резко, потому что не хотела думать, чем все это закончится. Все кажется тем более несправедливым, что у нас было так мало времени побыть вместе. Или я обманываю себя, думая, что мы имеем право хоть на минуту освободиться от твоего и моего брака? Иногда я жалею, что так сильно ненавижу Бога; будь я более покорной, жизнь была бы намного проще.

Я едва помню нашу ночь, но очень хорошо запомнила то короткое время, которое мы провели вместе в этом милом доме. (Теперь я понимаю, что так и не спросила, как тебе удалось его найти.) Какая чудесная комната! Под открытым небом, будто нам нечего скрывать. Лепестки жасмина на подушке, о которых я не могу не думать как о символе, оставленном здесь кем-то в брачную ночь. Как бы мне хотелось вернуться туда, проводить нескончаемые дни в этом доме, наверное самом удивительном жилище в Ламу. Или они все такие же красивые и чувственные?

Утром я просыпаюсь. Иду на работу. Думаю о тебе. Вечером прихожу домой и слишком много пью. Я пытаюсь утопить в алкоголе свои эмоции. Я пытаюсь заглушить смятение. Питер приезжает и уезжает и ждет, когда я поправлюсь, а у меня не хватает мужества сказать ему, что я не поправлюсь. После Ламу мы не спали вместе, и он объясняет это моей болезнью. Ну вот, я тебе все выложила. Тебе не нужно рассказывать мне о вас с Региной. Я не хочу этого знать. Если вы не спали вместе, я буду чувствовать себя виноватой и мне будет ее жаль. Если же вы спали вместе, то я не уверена, смогу ли вынести, представив это.

На самом деле мы не такие уж и разные, ты и я.

Но наши проблемы кажутся такими мелкими по сравнению с тем, что мы видим ежедневно, так ведь? Только вчера я познакомилась с женщиной по имени Димфина. Ей двадцать четыре года, у нее трое детей, которых она увидела неделю назад, а до этого не видела больше года. Она живет в однокомнатной лачуге, пристройке к длинному деревянному зданию в Найроби. Димфина оставляет своих детей матери в Нджие, чтобы заработать деньги для оплаты занятий в школе или, как она выражается, чтобы найти свою фортуну. И эта «фортуна» составляет сорок долларов в месяц, которые она зарабатывает служанкой в одной европейской семье. Вкалывает с шести утра до семи вечера шесть дней в неделю, а ей платят полтора доллара в день. Из этих сорока долларов двадцать она отправляет детям, а десять платит за комнату, в которой нет ни электричества, ни водопровода. По ночам ее часто тревожат пьяные из соседних баров, которые пытаются взломать ее хрупкую дверь. Я познакомилась с этой женщиной, когда мать привела ее ко мне в класс; мать хотела, чтобы я помогла ее дочери, потому что она больна. «У меня сиськи болят», — сказала Димфина.

Думать о том, что я не могу увидеть тебя, просто ничто по сравнению с этим. Но тогда почему я не могу думать ни о чем другом?

Вместе с этим письмом посылаю тебе шкатулку, которую купила в Малинди. Это не алебастр, хотя я говорю, что это так.

С любовью,

Л.

20 февраля

Дорогая Линда!

Я все ждал и ждал от тебя каких-то новостей, тревожась, что ты не выздоравливаешь, что ты все еще больна. Убежденный, что больше не услышу о тебе. Что ты воспримешь эту неудачу в Ламу как то, чем она на самом деле не была: как наказание за нашу любовь.

Я должен снова увидеть тебя. Ты позволишь мне приехать в Нджию? Есть ли такое время, когда Питера там не бывает?

Вряд ли я нормальный человек. Я слишком много курю и тоже слишком много пью. Это, кажется, единственное противоядие. Регина замечает мое безумное состояние, но считает его обычной неудовлетворенностью жизнью. Такое она уже видела раньше и полагает, что это более или менее нормально. Я едва могу разговаривать с ней, да и с любым другим человеком тоже. Я слишком раздражителен; хочу думать только о тебе.

Я работаю. Пишу о тебе. Странно, не о тебе здесь, в Африке, а в Халле. Африку я не понимаю. Когда я что-то вижу (цветущую лобелию, туриста, который устраивает разнос азиатскому лавочнику, гиену, притаившуюся на опушке леса), у меня возникает ощущение, будто я смотрю какой-то странный фильм. Я в нем не участвую. Я не главный игрок. Я зритель. Думаю, это дает мне право критиковать фильм, но я чувствую, что не способен даже на это.

Спасибо тебе за кисийскую каменную шкатулку. Я всегда буду хранить ее как зеницу ока. Полагаю, это намек на ту шкатулку, в которой, как считается, Магдалина носила драгоценные мази? (Вижу, ты провела собственные исследования.) Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы думать, будто этим жестом ты возвеличиваешь мужчин или одного мужчину, поэтому принимаю подарок как символ любви, чем он и является, — я это знаю. Так или иначе, Бог находится в каждом из нас. Не это ли ты хотела сказать?

В отношении Ндегвы планы такие: «накалять страсти», как тут говорят. Ты будешь 5-го в Найроби? Я в любом случае организую приглашение. Будут присутствовать персонажи, с которыми я хочу тебя познакомить, и прежде всего это Мэри Ндегва, только что опубликовавшая первый сборник своих стихов — острых, суровых и очень ритмичных, что мне нравится. Было бы несправедливо говорить, что она извлекла выгоду из всей этой шумихи, но так оно и есть. Мэри, как прочный корабль в бурю, великолепно выдерживает все качки. Если человек выступает против действий правительства, всегда существует опасность разворошить змеиное гнездо. В данный момент она рискует своей свободой. А я рискую выдворением из страны (до встречи с тобой я бы не слишком возражал против этого; теперь же мне пришлось бы настаивать на том, чтобы и ты ехала домой; но ты не смогла бы, да? — до тех пор, пока не закончится срок твоей работы; насколько строго у вас с этим?). Регине очень не нравится, что я участвую в деле Ндегвы. Она называет это неискренним, и она, конечно же, права, хотя я восхищаюсь Ндегвой и мне очень не нравится то, что с ним случилось. Понятия не имею, что я делаю на этом поле битвы. Думаю, что взялся задело, как человек, решивший одеться по последней моде, и тот факт, что, оказывается, чего-то можно добиться, только посещая торжественные приемы, лишь подтверждает мое убеждение. Что важнее: Регина боится, как бы из-за моего участия ее не выкинули из страны или не отобрали грант. Ндегва, который томится в подземной тюрьме, за то что писал марксистские стихи на языке кикуйю, рискует своей жизнью (к политическим заключенным не очень хорошо относятся, а в кенийской тюрьме даже «хорошее» отношение является большим испытанием). Я надеюсь, мы знаем, что делаем.

Мой «морской пехотинец» из посольства, конечно, не рискует ничем.

Кеннеди прибывает 5-го. «Морской пехотинец» весь на взводе. Днем будет специальный прием, а вечером — торжественный раут, после чего Кеннеди уезжает на сафари (подозреваю, это главная причина его визита). На следующее утро он примет Мэри Ндегву (или наоборот?). Я буду стоять рядом, стараясь быть бдительным и полезным, но все это время думая только о тебе.

Я получил письмо от «Международной амнистии». Как и предполагал, они уже заявили официальный протест.

Мне хотелось бы когда-нибудь написать о мужестве Ндегвы. Я говорил тебе, что мы родились в один день одного и того же года на расстоянии восьми тысяч миль друг от друга? Поразительно думать, что, когда меня принимали стерильные руки врача моей матери, Ндегва появился на свет на циновке из сизаля и его приняли руки первой жены его отца. Я помню, что когда познакомился с Ндегвой, то думал о нас как о двух параллельных прямых, которые пересеклись в Найроби. Он вырос во времена Мау-Мау и в школу пошел только в десять лет из-за царившего в то время хаоса. Ребенком он стал свидетелем казни своего отца у вырытой им же самим могилы. Когда мы узнали друг друга, он уже догнал меня в образовании, более того, намного превзошел. В университете я многому у него научился, причем именно классическим вещам, чего вовсе не ожидал. Я бы хотел написать о нем, сделав упор на контрасте между его прошлым пастуха и нынешним статусом преподавателя университета, рассказать о его юридических баталиях, когда Ндегва не захотел платить своему будущему тестю выкуп за невесту в виде овец и коз, о его тайных полигамных браках, о его убеждении в том, что обмен женами — это освященный веками обычай, и о его мучительном душевном разладе, вызванном слишком стремительным развитием истории и связанном с этим потерями.

Но я не тот человек, который может написать такой портрет. Между нами всегда существовал какой-то барьер, мешала наша неспособность пересечь границу между разными культурами, преодолеть демаркационную линию, опутанную колючей проволокой неправильно понятых символов, разделенную зияющей пропастью разного жизненного опыта. Мы снова и снова сбивались с пути. Казалось: вот мы уже нашли выход из тупика, и тут вдруг земля начинала расходиться под ногами и мы оставались по разные стороны разлома.

Немедленно напиши мне. Скажи, что приедешь или что я могу приехать к тебе.

Я тебя люблю.

Т.

P. S. Заголовок в сегодняшней газете: «ПРОДУКТЫ И ТОПЛИВО ЗАКАНЧИВАЮТСЯ».

24 февраля

Дорогой Томас!

Я получила твое письмо и приглашение на посольский вечер одной почтой. И с тех пор почти ни о чем другом не думаю. Я знаю, что в эти выходные мне не следует приближаться к Найроби, что вместо этого я должна бежать на озеро Туркана или в Тсаво[52], что нужно постараться находиться как можно дальше от тебя. Но — так уж распорядилась удача или рок — Питер хочет, чтобы в эти дни я была в городе, потому что в страну приезжает его старый школьный друг и он собирается меня с ним познакомить. Если я приму решение идти на этот вечер, мне придется привести с собой Питера; я просто не смогу пойти без него. Возможно, также и без его друга, в зависимости от обстоятельств. Думаю, это не будет проблемой? Я действительно хочу познакомиться с Мэри Ндегвой и оказать ей поддержку, хотя приду для того, чтобы увидеть тебя.

Я ничего не могу обещать.

Пишу тебе с озера Баринго. Питер уже давно хотел побывать в этом Богом забытом месте, и я согласилась поехать с ним на выходные. В последнее время мы часто скандалим — это полностью моя вина, и все из-за моего отчаяния, — и я надеялась, что поездка на озеро может снять напряжение. (Не снимает: кажется, ничего не помогает, кроме одной вещи, согласиться на которую я не могу, а именно — спать с ним. Думаю, я могла бы сделать это хотя бы из доброты. Почему любовь понуждает человека к отвратительным признаниям?)

На озере Баринго больше пугающего, чем в любых других местах, где я побывала. Земля эта безрадостная и неприветливая. Грунт твердый, серо-коричневый, на нем растет только колючий кустарник. Та чахлая зелень, которая там есть, серовато-пыльного оттенка, а тела крошечных детей очень черные, отчего они выглядят какими-то древними. Озеро, в центре которого есть остров, коричневого цвета и кишит крокодилами. Вчера вечером на закате Питер плавал в озере, а сегодня утром я слышала, как что-то большое плещется в воде. Думаю, это был бегемот. Тем не менее, даже в этой местности, где, казалось бы, ничто живое развиваться не может, повсюду присутствует жизнь — шумная, какофоническая, кишащая живыми существами, стремительная. Как раз сейчас я смотрю на ящерицу, которая ползет через сетку, поедая комаров. Бакланы, словно старые шуты, неуклюже топчутся на ветках колючих деревьев рядом с нашим «коттеджем», который напоминает скорее деревянную палатку с сеткой у входа, чем настоящее здание. Ячейки сетки как раз такого размера, чтобы пропускать летающих насекомых всех видов. Мой стол завален бутылками из-под пива, бумагами и ручками. Через дорогу четыре женщины в красной выцветшей одежде вычесывают свои волосы. Жара почти невыносимая. Кожей чувствуешь едва заметное движение сухого воздуха. Для дыхания воздуха вроде хватает, но и только. Жара угнетает, свет отупляет, комары разносят малярию. И спасения от этого нет почти никакого.

Несколько минут назад по дороге прогромыхал грузовик, подняв своими колесами громадные клубы пыли. В этом облаке я заметила какое-то маленькое скачущее существо, похожее на большую птицу, разгоняющуюся перед полетом. Однако, когда пыль рассеялась, я увидела, что это мальчик с корзиной, который гонится за грузовиком. Грузовик остановился, а мальчик выставил свою корзину, ожидая, пока ее наполнят непригодными для рынка обрезками мяса, о качестве которого даже думать не приходится. Я могла бы выйти на дорогу и понаблюдать за этой сценой вблизи, но не смогла собраться с силами. Мне лучше мельком увидеть часть сцены, а остальные детали домыслить, вообразить. Не так ли это бывает у писателя? И на каком жизненном этапе это может оказаться стоящим занятием? Что могут дать они людям — искажения действительности? Чтобы предложить читателю нечто существенное, я должна описать сцену с точными подробностями, как сделал бы это историк, или воссоздать ее, чтобы рассказать что-то важное об этих женщинах, маленьких мальчиках, торговцах мясом. А я этого делать не умею.

Я думала, что ты любишь меня сильнее, чем я тебя. Но это не так. Это я люблю тебя сильнее. Я теперь все время плачу. Питер озадачен, да и как ему не быть таким? Ничего подобного он не заслуживает. Я позволяю ему думать, что это затянувшийся выброс гормонов.

Оставлю тебе послание на полке для сообщений. Тебя будут звать Роджер, а меня — Габриела. Мне всегда хотелось иметь необычное имя.

Л.

Томас дремал в кровати полностью одетый, когда его разбудили ибисы. Он заставил себя поспать, чтобы не томиться бесконечно долгим ожиданием, пока они с Региной сядут в «эскорт» и поедут на прием в отель «Интерконтиненталь». Он пытался писать, но безуспешно: мысли его были постоянно заняты другим, а нервы напряжены до предела. Это началось после возвращения в Карен из города, где в кафе «Колючее дерево» на полке для сообщений он нашел записку Роджеру от Габриелы. «Мой дорогой», — писала она, и он затрепетал от такого проявления ласки, хотя понимал, что это просто игра, которую она ведет, чтобы соответствовать Габриеле, чтобы немного повеселиться, если можно веселиться в таком отчаянном положении. Жалкое веселье. Он подумал: разве есть люди, которым почти всегда весело, когда они влюблены? Это невозможно, потому что влюбленность — состояние слишком обременительное, чтобы оставаться беспечным и беззаботным. «Мой дорогой, — писала она, — я считаю часы до того момента, когда увижу тебя сегодня вечером. Глупо даже думать об этом. Но я там буду. Твоя Габриела».

Он написал ей ответную записку: «Моя дорогая Габриела, ни один мужчина не любил женщину сильнее. Роджер».

Соседские собаки Джипси и Торка, как это бывало часто, спали у них в кухне. Регина варила им кости и впускала собак. Она устроила им место в углу — материнский инстинкт принимал у Регины искаженные формы. Впрочем, Томасу нравились эти собаки — судя по всему, владельцы были безразличны к ним, а животные, как и люди, любят, когда их балуют. В окно Томас видел Майкла, сидящего на камне и жующего вареное мясо, которое только что вынул из бумажного пакета. Трава пожухла, деревья сбросили листья, и делать садовнику было нечего. Вся страна жила в ожидании дождя.

Томас открыл в кухне кран (подумав о чашке чая), и из него выскочил десяток муравьев, тут же утонувших в потоке воды. В засуху всегда было много муравьев. Иногда, войдя в ванную, он видел следы муравьев, которых Регина раздавила пальцем. А где, собственно, Регина? Так опаздывать — не в ее правилах. У Регины обычно часа полтора уходит на подготовку к вечеру.

В эти дни Регина вообще его озадачивала. Человек довольно легкий и беспечный, она теперь будто сбросила вес и словно летала по воздуху. Регина не говорила, а как-то напевала, даже во время спора насчет того, благоразумно ли открыто поддерживать Ндегву, она безмятежно отмахнулась, сказав: «Делай, что хочешь. Ты всегда так поступал». Ее слова неожиданно заинтересовали Томаса: действительно ли он всегда делал то, что хотел? Как будто обнаружилось, что кто-то снял его жизнь на кинопленку и пригласил посмотреть этот фильм. Томасу всегда казалось, что ему чаще не давали делать то, что ему хотелось.

Он разложил на кровати свою одежду. Сегодня вечером он оденется особенно тщательно. Томас специально купил для такого случая серый костюм и новую белую рубашку. Он не имел ни малейшего понятия, что скажет этому Кеннеди. Томас считал, что этот человек вызывает такой большой интерес из-за выпавших на его долю испытаний, не будь их, он не был бы так популярен, даже несмотря на принадлежность к знаменитому семейству. Кеннеди наверняка не помнит его: Томасу было восемнадцать или девятнадцать лет, когда он познакомился с ним. Это случилось уже после того, как погибли Джон и Роберт Кеннеди[53] и власть сконцентрировалась в руках последнего оставшегося брата. Отец Томаса — тайный католик в семье агрессивных кальвинистов, принял своего рода епитимью, собирая крупные денежные взносы в пользу демократов. Суммы были достаточно внушительными, чтобы заслужить благодарность и визит такой высокопоставленной особы, как сенатор Кеннеди. Томас, вызванный отцом, приехал домой из университета — благо расстояние от Кембриджа до Халла не такое уж большое — и мог наблюдать сенатора за ужином, но почти все время молчал, поскольку абсолютно не интересовался политикой.

На письменном столе Томаса в углу спальни вызывающе, словно голая, стояла кисийская каменная шкатулка. Он сказал Регине, что купил ее во время сафари. «Когда Рич покупал ту фигурку у женщины, помнишь?» Да, Регина, кажется, помнила. У шкатулки был крошечный скол, отчего она стала Томасу еще дороже: ему казалось, что теперь она выглядела так, будто Линда ею пользовалась. У него мелькнула мысль спрятать шкатулку и хранить в ней письма Линды, но он тут же отбросил эту глупую идею, зная, что спрятанная шкатулка почти наверняка вызовет интерес. Он складывал письма Линды там, где Регина никогда не стала бы их искать, — среди листов со стихами. В них Регина захотела бы копаться в последнюю очередь. И дело было не в том, что она не ценила таланта Томаса, — по-своему она ценила его. Дело было в том, что поэзия просто навевала на нее скуку, а многочисленные наброски стихов представлялись ей до невыносимости нудными.

Все ждали дождей. Страна была сейчас такой высушенной, что казалось, будто она трескается. Говорили, что скот гибнет и водохранилища скоро опустеют. Уже появились заголовки: «ИЗ-ЗА КРИЗИСА С ВОДОЙ ЗАКРЫВАЮТСЯ ОТЕЛИ». Как и всем, Томасу начали сниться сны о дожде, и он во сне подставлял ему свое лицо. Кризис объединил страну, как ничто другое не могло ее объединить: и «mzungus», и азиаты, и воюющие между собой племена — все искали в небе одинокое облачко, готовые начать празднества с выпивкой и танцами, как только прольется дождь. В том, как это страстное желание захватывало людей, проникая почти под кожу, было что-то атавистическое, падающая с небес вода представлялась самым большим благословением. Пыль была повсюду: на его туфлях, на собаках (иногда красных от муррама), в его ноздрях, волосах. Вода подавалась в ограниченном количестве, из расчета одна ванна в день. Томас наловчился обтираться губкой, чтобы оставлять Регине хотя бы половину ванны, иногда даже просил ее не сливать воду, чтобы хорошо вымыться после нее (мыться после другого человека — верх интимной близости, думал он). Он собирался так сделать и сегодня, готовясь к вечеру, но Регина опаздывала (была уже половина шестого), и он подумал, не помыться ли сначала самому. Но потом все-таки решил, что в такую засуху это будет в высшей степени неблагородно по отношению к женщине.

Интересно, в «Норфолке» можно принять ванну? Томас представил Линду и по-мальчишески симпатичного Питера, готовящихся к вечеру в номере отеля. Как ни старался, он не мог представить себе Линду спокойной: ее письма были весьма странными, в них сквозило отчаяние, и это беспокоило его. Ему казалось, что она теряет самообладание быстрее, чем он, если такое возможно. Их положение было невыносимым — более того, тот факт, что он оставался с Региной, а она — с Питером, как будто свидетельствовал об отсутствии у них чести или мужества. Но скоро все должно измениться, признания были неизбежны: однажды он все расскажет Регине (он не мог даже представить себе весь ужас), а Линда — Питеру. Вероятно, тот воспримет новость достойно, возможно, даже просто пожмет плечами, не сочтя это чем-то особенным. Чего ждал Томас? Момента, когда Регина покажется ему достаточно крепкой, чтобы пережить удар и не «развалиться на части», не забиться в визгливой истерике? Такой момент может не наступить никогда, даже при ее новом приподнятом настроении. Хотя он знал, что люди не разваливаются на части буквально, не распадаются на куски. Они продолжают жить. Они просто говорят себе, что все к лучшему, не так ли?

Он застегивал рубашку, когда услышал, как машина Регины тормозит на пересохшем грунте возле коттеджа. Как же это не похоже на Регину, так опаздывать! Ей понадобится не меньше часа, чтобы привести себя в порядок. Он внутренне подготовился к панике или, по крайней мере, к нытью по поводу ужасной пробки на дороге, в которой она застряла. Дороги пришли в полную негодность, скажет она, на шоссе А1 была пыльная буря.

Но у нее была другая новость.

— Я беременна, — выпалила его жена с порога. Раскрасневшаяся и сияющая, будто, даже находясь в машине, она бежала к нему, чтобы сообщить свое благословенное известие. Регина выглядела просто прекрасно; внезапно раскрытая тайна придала ей такие краски и вызвала такую радость, каких он не видел в буквальном смысле годы. — Окончательные результаты будут не раньше пятницы, но доктор Вагмари считает, что я на третьем месяце.

Томас стоял, пораженный.

Его вселенная треснула, и в эту трещину из резервуара, который до сих пор он считал своей жизнью, своей сущностью, своей душой, хотя в существовании последней и не был до конца уверен, устремился поток. Утрата, физическое ощущение утраты было опустошительным и абсолютно полным. И вместе с тем оно странным образом утешило, как по- настоящему грустная мысль. Он не мог ни двигаться, ни говорить, даже зная, что молчание непростительно, не будет прощено никогда. И в этой тишине Томас почувствовал, как внутри него поднимается крик, безмолвный стон, разрывая его, уничтожая в один миг это странное утешительное ощущение, замещая его беззвучным воплем. Его жизнь кончена. Вот так просто. Как раз в тот момент, когда зарождается новая жизнь.

— Да что с тобой такое? — спросила Регина, возможно услышав слабое далекое эхо его беззвучного крика. — Что ты там стоишь?

— Я… — Слова покинули его. Его организм, пытаясь спасти себя, постепенно отключался.

— Ты потрясен?

Он по-прежнему не мог двигаться. Двинуться — значило продолжать другую жизнь, жизнь, которая будет после этой. Как же это чудовищно, что именно столь радостная новость приносит такую боль.

— Да, — выдавил он.

Этого, очевидно, было достаточно. Регина кинулась, чтобы обнять его, окаменелую статую, и его руки — неуправляемые придатки, ответили чем-то похожим на объятие.

— О, я тоже потрясена! — воскликнула она. — Я никогда не думала. О Боже, разве это не чудо?

Его рука машинально похлопала ее по спине.

— Это то, чего мы так хотели всегда, — сказала она, прижимаясь лицом к его плечу и всхлипывая.

В его глазах неожиданно тоже появились слезы, приведя его в ужас, и он попытался подавить их миганием. Слезы казались предательскими, совершенно неуместными в этот момент. Хотя Регина могла неправильно понять их, принять за слезы радости.

Она отстранилась от него, вспомнив о времени.

— Я так опоздала! — счастливо защебетала она.

Он сидел на кровати в нижнем белье и носках. Рубашка была застегнута наполовину, будто закончить одеваться ему помешало стихийное бедствие, — так в Помпеях находили женщин с кухонными горшками в руках. Время от времени в голове возникали обрывки фраз, пробиваясь сквозь белую мглистую пустоту: «Нужно предупредить…», «Если бы только я не…» В моменты особого прояснения он пытался, как это делают все мужчины, подсчитать: «Ночь после вечеринки у Роланда…» Повиновавшись биологическим часам, они с Региной были вознаграждены ребенком. Но потом дымка свернулась, и его затопил настоящий туман. Томасу захотелось застыть и никогда больше не шевелиться. Горькая ирония. Разве только что не говорил он себе, что совершит поступок достойный и мужественный? Сейчас это уже немыслимо. Невозможно. Честь и мужество перевернулись вверх тормашками.

Из ванной появилась Регина, скорее испуганная, чем раздраженная его неподвижностью, его застегнутой наполовину рубашкой.

— Боже, — проговорила она. — Ты действительно потрясен.

Она сияла. В простом черном платье с тонкими бретелями. Груди каким-то образом приподняты так, что их гладкие белые холмы выставлены напоказ. Роскошная Регина, которая теперь станет еще роскошнее. От его ребенка.

— Как я выгляжу? — спросила она, радостно кружась.

Они опоздали. Он мог бы сказать, неприлично опоздали, хотя приличие принадлежало другой его жизни. Они поднялись по лестнице и оказались в толпе. Громкость голосов уже превысила уровень благопристойности. Судя по всему, прием проходил в нескольких комнатах, как в музейных залах, — напитки здесь, закуска там. Официанты в белых пиджаках, из дипломатических соображений не африканцы, перемещались из комнаты в комнату с серебряными подносами. На Регину, которая шла рядом, оборачивались, чего раньше обычно не замечалось. Сейчас от нее исходило излучение, как от плутония, и уровень радиации был очень высок. Его собственный радар вращался во всех направлениях, личная система раннего обнаружения была включена. Ему нужно было найти Линду, прежде чем Регина начнет щебетать. Он искал светлые волосы и крест, находил светлые волосы чаще, чем они встречаются в природе, но не находил креста. При нынешних катастрофических обстоятельствах он хотел лишь увидеть Линду — пусть даже мельком, — хотя это только усилило бы желание. Он был удивлен болезненностью своего возвращения к жизни. Онемевшие конечности еще помнили боль.

Не найдя Линды, Томас обнаружил «морского пехотинца». Тот выглядел необычно поникшим, побежденный «пехотинец» являл собой жалкое зрелище. Во время представлений Регина возвышалась над его женой — миниатюрной женщиной мышиного окраса в ярко-синем костюме.

— Твоего парня здесь нет, — сказал сотрудник посольства.

Томас, не сообразив сперва, о каком «его парне» идет речь, подумал, что он принял его не за того. Вдруг он понял.

— Кеннеди? — уточнил он.

— Не приедет. — «Морской пехотинец» сделал большой глоток напитка, похожего на неразбавленный виски. Безо льда. Его лицо было бледным, щеки впали.

— Что случилось?

— Накладки в графике. Так говорят. — «Пехотинец» разговаривал, сжав губы. Стараясь держаться. Хотя жена его выглядела так, будто она уже давно была раздавлена.

— Он в стране? — спросил Томас.

— Нет. В том-то и дело.

Оставалось только выразить свои сожаления.

— Сожалею, — произнес Томас.

Из вежливости (привитые ему манеры казались сейчас неуместными) Томас задержался с «морским пехотинцем» — как с человеком, которого только что уволили или который упустил выгодный контракт. Все это время он сканировал толпу, не в силах ничего с собой поделать, забывая о манерах и отвлекаясь от своего «пехотинца». Вопреки ожиданиям, Регина хранила тайну при себе, правда, она совершенно не знала жену посольского чиновника. Тем не менее Томас ждал от нее публичного радостного признания. Вероятно, Регина проявит осмотрительность, подождав подтверждения беременности. Все-таки она уже потеряла одного ребенка. Или, возможно, его жена стала суеверной, хотя прежде за ней этого не замечалось.

Когда представилась такая возможность, Томас извинился и покинул унылого сотрудника посольства (Регина осталась; они с женой чиновника, очевидно, нашли что-то общее) и предпринял более решительные шаги. Мероприятие не было официальным, однако многие женщины были в длинных платьях, а мужчины в темных костюмах. Он Увидел своего редактора в другом конце помещения и мог бы попытаться пробиться к нему сквозь толпу — редактор был здесь, пожалуй, самым интересным человеком. Но у Томаса была другая цель, и он просто махнул редактору рукой. Он заметил Роланда — к счастью, тот его не увидел, как и журналист, которого Томас откуда-то знал, то ли по университету, то ли по «Колючему дереву». Мужчины и женщины были заняты разговорами, и, чтобы услышать друг друга, им приходилось кричать. Томас взял с серебряного подноса бокал шампанского и подумал, что официанты были морскими пехотинцами. Возможно ли это? У него возникла мысль, что все они шпионы, но он тут же отбросил ее. Он по-прежнему не мог найти Линду. Из гущи толпы ему махнула рукой Мэри Ндегва. Томаса потянуло к ней, как тянет человека к коронованной особе. Она была в центре внимания — в золотом головном уборе и тунике подобного цвета. Томас не мог подавить мысль о том, что заключение Ндегвы освободило его жену и мать. Освободило Мэри, чтобы она стала тем, кем все это время была по своей натуре: лидером, у которого есть последователи. Возникал вопрос: что произойдет, если (и когда) Ндегву освободят?

— Мистер Томас, — произнесла она. — Вы сегодня очень красивы.

Власть сделала ее кокетливой.

— Не более красив, чем вы, — сказал он то, что от него требовалось.

— Я надеялась познакомиться с вашей женой.

— Она где-то здесь. — Томас попытался найти Регину в толпе, которая росла, как клеточная культура в чашке Петри, присоединяя все новые и новые клетки. — Я ее найду и приведу через минуту.

— Я уже благодарила вас за то, что вы организовали это, — проговорила она. — Но вы позволите мне еще раз поблагодарить вас?

— В этом нет необходимости. — Томас, махнул рукой. — На самом деле я почти не имею к этому отношения.

— Мистер Кеннеди не приедет?

— Нет. Я удивлен.

— Это неважно.

И Томас подумал: да, неважно. Сейчас Мэри Ндегва была персоной, которой не было равных, хотя на приеме должны были находиться один или два члена парламента. Список приглашенных составляли в основном люди, которым посольство хотело предоставить возможность побывать на вечере, где будет присутствовать (но уже не присутствовал) Кеннеди.

— А как Ндегва? — поинтересовался Томас.

— Я боюсь за него, — вымолвила она, однако Томасу показалось, что жена Ндегвы не выглядит убитой горем.

— Ваша книга популярна, — заметил он.

— Да. Очень популярна. Когда-нибудь ее тоже запретят.

— Вы, похоже, уверены в этом.

— О да, конечно. — Она как будто удивилась тому, что он может сомневаться в совершенно очевидной истине.

— Жаль, что приходится это слышать.

— Мистер Томас, вы не должны оставлять нас, — сказала она, прикоснувшись к его плечу.

Он был слегка озадачен этим повелительным тоном. Томас не думал о том, чтобы кого-то оставлять, по правде говоря, он вообще не думал о Ндегве. Пока он подыскивал подходящий ответ, Мэри Ндегва уже потеряла к нему интерес и смотрела через его плечо на женщину, в которой Томас узнал итальянскую журналистку. Его бесцеремонно отставили в сторону за ненадобностью, чтобы двигаться дальше.

Он обошел толпу, стараясь выйти на улицу, чтобы выкурить сигарету, хотя в комнатах было уже полно дыма и можно было не церемониться. Он хотел подождать Линду у входа, озабоченный тем, что она может вообще не прийти. Ну, и что будет в этом случае? Нужно ли ему завтра идти в «Норфолк» только для того, чтобы сообщить ей, что его жена беременна? Этого нельзя было вообразить, как невозможно представить землю, сошедшую с орбиты.

Томас прислонился к стене на верхней ступеньке лестничного пролета и закурил. Прибывали опоздавшие. Было уже почти восемь часов, и скоро, подумал он, люди начнут расходиться. Морские пехотинцы стояли по стойке «смирно» внизу лестницы, образуя своего рода почетный караул, сквозь который строем проходили гости. Он увидел Линду еще до того, как она перешла улицу. Мужчина, державший руку на ее спине, посмотрел направо, нет ли машин, и, убедившись в безопасности, слегка подтолкнул ее вперед. На плечи Линда накинула платок, придерживая его руками, и это было таким точным повторением того, как она шла к нему, стоящему возле «Петлиз», что у Томаса перехватило дыхание. Некоторое время, пока она еще не увидела его, он испытывал сладкую смесь удовольствия и боли, наблюдая, как она переходила улицу, немного подбежав в конце, приподняла край белого льняного платья, шагнув на обочину (теперь он понял, что в Ламу на встречу с ним она надела лучшее свое платье). И, глядя на нее, он сообразил, почему Линда опоздала: она уже пила сегодня. Как он это увидел? По тому, как Линда слегка потеряла равновесие, ступая на тротуар, как с готовностью, словно зная ее состояние, подставил руку мужчина, с которым она шла. Это наверняка был Питер, хотя мужчина выглядел старше, чем на фотографии.

Линда поднималась по лестнице, нагнув голову, глядя себе под ноги, и поэтому прошла мимо, не заметив его. А если все же заметила, то не подала виду. Ему пришлось выйти из тени и произнести ее имя. Такое обычное имя.

— Линда.

Нет, она не знала, что он стоял здесь. Он понял это сразу по ее лицу — видимо, сейчас она не столь тщательно контролировала себя. Шок. Радость. Затем осознание ситуации. Она шагнула ему навстречу. Твердо. Возможно, он ошибся насчет выпивки. Томас сделал все, что мог, чтобы не прикоснуться к ее рукам, которые словно просили, чтобы к ним прикоснулись.

Мужчина, смешавшись на мгновение, тоже повернулся в его сторону.

— Томас, — сказала она. И затем повторила: — Томас.

Ему пришлось протянуть руку и представиться мужчине, который был с ней. Который был для него все-таки просто Питером. Возможно, она просто не смогла произнести слово «муж».

— Питер, — проговорила, приходя в себя, Линда. — Мы с Томасом были знакомы в средней школе.

— Серьезно? — обронил Питер, невольно копируя Регину в подобной ситуации.

— Несколько месяцев назад мы встретились здесь на рынке, — объяснила Линда. — Так что уже успели поразиться своей встрече.

Это была удивительная фраза. Совершенно нейтральная и, тем не менее, абсолютно правдивая. Они были поражены друг другом, этой случайной встречей. Совершенно поражены.

— Ты по-прежнему в Нджие? — спросил Томас, не зная, как поддержать разговор. Был бы он лучшим собеседником, если бы стал драматургом, а не поэтом?

— Питер в Найроби, — ответила она, объясняя то, что уже объяснялось когда-то.

— Ах да, проект по пестицидам, — сказал Томас, словно только что вспомнил.

У Питера были чуть толстоватые щеки и узкие плечи, как это часто бывает у англичан. И все же он, несомненно, был красивым мужчиной, а его жесты — то, как он откидывал прядь волос, небрежно засовывал руки в карманы, — говорили о том, что он мог быть обаятельным. Но туг Томас уловил в лице Питера замешательство, словно тот услышал какой-то тревожный звук. Питер пытался понять, где раньше слышал этот голос, догадался Томас; интересно, сколько времени пройдет, прежде чем он сообразит? И будто предчувствуя это открытие, Питер обнял Линду, положив руку на ее обнаженное плечо.

И снова начался прилив, выбросив Томаса, словно тюленя, на мель.

— А как вы оказались в Найроби? — поинтересовался Питер.

— У моей жены грант от ЮНИСЕФ, — проговорил Томас. И подумал с тоской: «А еще она беременна».

Он боялся взглянуть на Линду. Это становилось каким-то юношеским соперничеством.

— Там есть шампанское, закуска, — сообщил Томас, отпуская супругов. Он жестом указал на дверь. Между тем внутри у него все рушилось. Он трепыхался на мели.

Линда пошла — неохотно отвернувшись от него — с Питером, своим мужем-англичанином. Томас последовал за ней, не желая упускать ее из виду, — ее, которую нашел так недавно. Питер, похоже, знал здесь многих. Томас смотрел, как Линда взяла с подноса бокал шампанского (придерживая свой платок одной рукой) и тут же отпила из него, будто ее мучила жажда. Он наблюдал за Питером, который с кем-то разговаривал, и ненавидел этого человека за его обаяние, за то, как он наклонял голову, как слегка отворачивал лицо в сторону, слушая человека, который только что поздоровался с ним. Томас следовал за ними на расстоянии, которое едва ли было приличным, — настолько близко, насколько осмеливался, и все же слишком далеко от нее. У Линды прекрасная осанка, отметил он, глядя на ее спину, открытую как раз до уровня бюстгальтера (ему запомнилось, какой он был сложный). Томас подумал: «Она не знает. Она ничего еще не знает».

Томас увидел, как Роланд, скользя в толпе, словно питон (нет, это несправедливо: Роланд не настолько противен), направлялся к нему. Томас огляделся, пытаясь найти благовидный предлог для отступления, но, не найдя его, понял, что должен вести себя с боссом Регины любезно, как бы ни был неприятен ему этот человек.

— Кто эта твоя подруга? — спросил Роланд, озадачив Томаса.

— Какая подруга? — Томас сделал вид, что не понимает, о чем речь.

— Женщина, с которой ты разговаривал на лестнице. Та, на которую ты пялишься.

Томас ничего не сказал.

— Симпатичная, — оценил Роланд, глядя на Линду. Она стояла к Томасу боком и, отбросив всякое притворство, посмотрела на него и улыбнулась. Как улыбаются другу. Такая улыбка ничего не означала бы в обычных обстоятельствах; сейчас она означала все.

Роланд, старый пройдоха, понимающе кивнул.

— Так-так, — загадочно протянул он.

— Мы просто вместе учились в школе, — обронил Томас. — А на днях просто случайно встретились. — Это повторяющееся «просто» выдает его, подумал он.

— Действительно, — проговорил Роланд, давая понять, что не верит ни единому слову. — Значит, вон оно что.

— Джейн здесь? — спросил Томас. Его укололи, и ему по какой-то глупой прихоти захотелось уколоть в ответ.

Хитрый Роланд улыбнулся, прищурившись.

— А Элейн? — задал еще один вопрос Томас.

— Конечно, — мягко сказал Роланд. — Кстати, где Регина?

Томас увидел жену, которая через комнату направлялась к нему, — высокая женщина на высоких каблуках.

— Она сейчас подойдет.

— Значит, Кеннеди не будет?

— Боюсь, что нет.

— Надеюсь, это не твоя недоработка.

— Как ни странно, нет. — Томас подцепил еще одни бокал шампанского.

— А, прекрасная Регина, — воскликнул Роланд. Слова, которые должны были прозвучать как искренний комплимент, в его устах звучали сально.

Регина поцеловала Роланда чуть ли не в губы. Так могли целоваться люди, которых связывает нечто большее, чем простое знакомство. Она посмотрела на Томаса и засияла — очевидно, общая тайна была по-прежнему нераскрыта.

— Очень жаль насчет Кеннеди, — посочувствовала Регина Томасу. Ее румянец распространился почти до груди, на которую трудно было не смотреть. Более того, Томас видел, как пялился на нее Роланд.

— Ты что-нибудь ел? — заботливо спросила Регина, обычно не очень заботливая. Сейчас она могла себе это позволить.

— Я в порядке, — ответил Томас. Вопиющая ложь. Он был на грани безумия. Краем глаза он видел, что по какому-то не известному ему закону физики толпа между ним и Линдой начала редеть и ее с Питером выносит в его сторону. Он заметил, что теперь Линда пила виски. Чистый, безо льда. В его голове с грохотом пронеслось с полдюжины причин, почему встреча Линды с Региной и Роландом закончится катастрофой.

— Давайте найдем Элейн, — предложил Томас. Регина и Роланд как-то странно посмотрели на него, что, впрочем, объяснялось его предложением. Но было уже слишком поздно. Линда, отделившись от Питера, уже стояла рядом.

— Здравствуйте, — произнесла Регина удивленно. — Вы ведь Линда, верно?

— Да. Здравствуйте. — Обнаженная рука Линды была на расстоянии дюйма от локтя Томаса.

— Линда, это Роланд Баулз, руководитель Регины.

Линда протянула руку.

— Здравствуйте.

— Томас и Линда вместе учились в средней школе, — объяснила Регина.

Роланд оценивающе разглядывал ее, даже не потрудившись скрыть это. Господи, этот человек был невыносим.

— Томас и Линда однажды вместе побывали в аварии. Это так, Томас? — спросила Регина.

При упоминании аварии у Томаса на мгновение замерло сердце.

— У него остался шрам, — громко добавила Регина — здесь почти всем приходилось чуть ли не кричать.

— А я-то думал, откуда этот шрам? — протянул Роланд.

— Наверное, это было ужасно. — Регина, внимательно посмотрела сначала на Томаса, потом на Линду. Ее взгляд метался между ними, стоявшими бок о бок. Но тут она вспомнила свою благую весть, и легкая тучка прошла мимо. Лицо ее осветилось настолько, что Томас был уверен: она сейчас скажет о своей новости.

— Я уже почти не помню этой аварии, — отреагировала Линда. Ее виски был уже почти выпит.

И тут словно образовалась некая критическая масса, повысив температуру в комнате на несколько градусов. Томас внезапно почувствовал стеснение в груди и начал обливаться потом в своей белой рубашке. Он заметил, что у Линды тоже появились капельки пота над верхней губой, словно нежные усики, которые ему хотелось слизнуть. Повышались не только окружающая температура, но и эмоциональный накал, — и от этого все казалось каким-то увеличенным.

Глядя на Регину, он ощутил такую глубокую клаустрофобию, что у него перехватило дыхание. Томас впервые подумал: наверное, он ненавидит Регину вместе с ее самодовольным ограниченным Роландом. Роланд тем временем рассказывал о Кингсли Эмисе[54], утверждая, что тот его сосед, кузен или что-то еще в этом роде. Еще Томас подумал, не ненавидит ли он и по-мальчишески симпатичного Питера за то, что тот спит с его любимой женщиной — женщиной, для которой Томас был предназначен. И от этого внезапного общего повышения температуры воздух стал настолько мерзким, что он почувствовал почти ненависть и к Линде — за то, что она слишком поздно вошла в его жизнь, пробудив старые чувства, которым лучше было не просыпаться (правду говоря, он считал, что это он вошел в ее жизнь).

Томас отвернулся от всех и пошел, прокладывая путь сквозь голые спины и толстые шеи, почти не слыша, что кто- то произнес его имя, не обращая внимания на оклики. Он прошел мимо азиатской женщины в шелковом сари и стройного француза (с таким ртом он мог быть только французом), услышал на ходу — или только вообразил? — чей-то громкий, на повышенных тонах спор, сердитое ворчание откуда-то из глубины толпы. Он знал: это из-за общей гнетущей атмосферы, из-за иссушающего воздуха — стиралась кожа, сжимались челюсти, раздавалось ворчание там, где прежде раздражение было немыслимо. Он дошел до стола и остановился возле него, не зная, куда еще идти, закурил сигарету, стоя спиной к толпе, не желая никого видеть.

Томас услышал свое имя и обернулся.

— Не останавливайся, — сказала Линда, коснувшись его руки.

Он пошел вперед, двигаясь по краю толпы и стараясь найти свободный угол, забрел в коридор, потом в переднюю и попал в темный кабинет. Она шла следом, на виду у всех, кто захотел бы ее заметить. Томас был так рад ее присутствию, что легкие его могли разорваться от радости.

Она скользнула внутрь и повернула замок.

Он понял, что она пьяна, но ничего не мог с собой поделать. Возможно, это последний раз — наверняка последний раз, — когда они были вместе. Дважды украденный момент, как кредит в банке, когда основной капитал исчерпан. Томас воспринял это как милость, о которой Линда еще не знала. Его собственного горя было достаточно для них обоих.

В темноте он нашел губами ее губы, гладил и целовал волосы. Единственным источником света был фонарь за окном, и Томас едва различал лицо Линды. Он чувствовал ее мускулистое тело, прижавшееся к нему более страстно, чем когда-либо прежде — более опытное тело, — и от вожделения им не терпелось раздеться. Он потянул ткань, наступил на нее, не имея времени расстегнуть пуговицы. Линда сняла туфли и стала вдруг меньше, подвижнее. Какое-то время они стояли у стены, затем оперлись о кожаное кресло. Они опустились на ковер между креслом и столом, и Томас ударился спиной об угол стола. Линда не была похожа на себя — такую неистовость мог породить только долго сдерживаемый гнев. Такой же, какой охватил его, когда он отвернулся от всех, не желая никого видеть. Только на какую-то долю секунды он остановился, чтобы спросить себя, что могут думать сейчас Регина, Питер, Роланд, но сейчас все они не имели значения. Значение будет иметь только этот момент, если ему суждено будет длиться всю жизнь. И, черт возьми, это будет длиться всю жизнь. И он сказал (или это сказала она?): «Я тебя люблю», как говорят любовники, хотя знал, что эти обесценившиеся слова (разве не говорил он их Регине? а она — Питеру?) не объясняют того, что между ними происходит. Для этого он знал только одно слово, одновременно пустое и точное, которое сейчас бесконечно повторялось у него в голове: «Это, — думал Томас. — Это».

И снова: «Это».

Они лежали в неряшливой темноте кабинета. Он чувствовал скомканную одежду рядом с головой, каблук туфли, уткнувшийся в бедро. Их обнаженные бедра были втиснуты между ножкой стола и креслом. Возможно, они не смогут выйти отсюда, будут вынуждены оставаться здесь, пока их не найдут. Линда нащупала его руку и сплела свои пальцы с его пальцами, и в этом жесте, в этом медленном переплетении пальцев и в том, как она опустила их сцепленные руки на пол, было нечто, что давало ему знак: она знает. Знает, что это в последний раз. Ничего не нужно говорить — вот что подразумевал этот жест.

Она встала и собрала одежду. Томас смотрел, как она надевала свой сложный лифчик, застегивала змейку на измятом льняном платье, вставила ноги в туфли на каблуках. Оборотная сторона любви, оборотная сторона ожидания, И в момент, который он будет помнить всю оставшуюся жизнь, Линда встала на колени, склонилась к его лицу, опустив волосы, как полотнища, отгородившись ими от остального мира, и прошептала ему в лицо ту непростительную вещь, которую только что сделала.

Возможно, то была Исповедь.

Роланд обнимал Регину. В углу сбитый с толку Питер говорил что-то Линде в затылок. Гости расходились — они вели себя непринужденно, как обычно, не зная о катастрофе, а те, кто уже знали, бросали косые, насмешливые взгляды. Эта история станет анекдотом, частью собрания историй о незаконной любви в Кении. А может, даже и этого не будет. Забудется до отхода ко сну, потому что основные персонажи недостаточно известны, чтобы заслуживать постоянного внимания.

Главную драму он пропустил.

В конце концов это вошло в его душу. Которой, как он думал, у него нет. Понятие, которое он не мог даже назвать. Это было предельно просто: он не может допустить, чтобы Регина потеряла ребенка.

Вопль Регины был слышен на улице; в машине она бросалась из стороны в сторону, билась о двери, спрашивая, требуя ответа: ты спал с ней? сколько раз? Одинаково вскрикивая и от его ответов, и от его молчания. Желая знать даты и подробности, ужасающие детали, о которых он не собирался ей сообщать. В коттедже она кидалась на стены. Он пытался ее успокоить, прикоснуться к ней, но она была безумной, приняв, несмотря на свое положение, изрядную дозу алкоголя. Ее стошнило в ванной, и она просила его помощи так же сильно, как и его смерти. И все это время он думал: я не могу допустить, чтобы она потеряла ребенка.

Томас встряхнул жену, чтобы прекратить истерику. Велел, как велят ребенку, идти спать. Она хныкала и просила обнять ее, и он обнял, засыпая лишь на секунды, просыпаясь от новых скорбных воплей. Просыпаясь, чтобы услышать яростные обвинения и угрозы. Она убьет себя, сказала Регина, и у него на совести будут две жизни. Она не останавливалась часами, по-видимому уже исчерпав все силы — свои или его, — поражая его силой своего гнева. До тех пор, пока наконец не уснула, и на время — благословенные часы! — установилась тишина.

Утром Томас оделся, решив, что должен сделать это лично, не доверяя письму. Он взял письма Линды и положил их в карман.

Это была самая печальная поездка в его жизни. Линда сидела за столом. Возможно, она провела здесь не один час. Просто ждала. Просто курила. Перед ней стояла скромная чашка чая. Кожа покрыта пятнами, волосы и лицо немыты.

Несомненно, она только что прошла через все ужасы собственного семейного скандала.

— Почему? — спросил он в почти пустом кафе.

Она не смогла ему ответить.

— Это должно закончиться, — произнес он. — У меня нет выбора.

Не было нужды упоминать, что Регина беременна, потому что об этом Линде уже сообщили вчера вечером без него. И Линде не надо было говорить, что она любит его, — это тоже уже было сказано Регине вчера вечером. Регина выкрикивала ему эти слова, когда металась по комнате.

— Я всегда… — начал Томас. Но закончить фразу не смог.

Раздался сильный удар грома — будто шут хлопнул в ладоши на королевском представлении («А теперь внимание!»), — и начался дождь, внезапный потоп, который в одно мгновение распустил тысячу — нет, сто тысяч — узлов напряжения. Дождь был теплый, почти горячий. Зонтик кафе свернулся и никак не защищал их. Линда плакала, не стыдясь слез. Томас положил письма на стол, подвинув их ей под руку.

Он заставил себя уйти, думая на ходу: это худшее, что он узнает за свою жизнь; ничто и никогда не причинит ему снова столько боли.

Часть третья

Семнадцать

Она стоит на краю пирса на октябрьском холоде. Светит луна — высокая и такая яркая, что можно читать книгу. Парни молча столпились за ней, не веря в то, как им повезло. Один из них говорит: «Не надо», но она знает, что он хочет этого, что не может с собой ничего поделать. Вода подергивается рябью в конусе света, и ей на мгновение кажется, будто кто-то плывет до самого горизонта. Она ступает на край и в следующую секунду уже летит над водой в безупречном прыжке.

Океан смыкается над головой, вода — как шелк вдоль тела. Эту фразу она потом подарит парню, который сказал: «Не надо». Соленая вода у нее в ноздрях и глазах. Она отплывает от пирса, прежде чем подняться на поверхность, наслаждаясь прозрачной чистотой воды, хотя знает, что на дне могут быть старые туфли, разбитые бутылки, использованные шины, колышущееся нижнее белье.

Через мгновение ей придется вынырнуть и она услышит, будто издалека, гиканье и восторженные крики ребят, которые будут звать ее. Но пока есть только чистота и темнота — идеальное сочетание.

Ее отправляют на долгие годы. Слово «шлюха», брошенное через комнату, ударяет, как камень. Тетя, вернувшаяся слишком рано, визжит на девочку и мужчину, который удирает, как таракан. Тетя приближается, руки ее машут, как цепы, вся она — воплощение ярости и праведности. Кричит: «Проститутка!» Потом снова: «Шлюха!» Потом: «Неблагодарная!» Потом: «Сука!» Слова звенят в воздухе, как звуки колокола.

Место, куда ее отправляют, красивое и суровое. Дом стоит над океаном. Постоянный прибой — монотонный то ли шепот, то ли рокот — утешает. Дом, словно изрытый пещерами, заполнен другими девочками, которых тоже называли «проститутками» и «шлюхами». Они живут в маленьких спальнях и ходят в католическую школу для девочек. Но центром их жизни является прачечная. В подвале дома сотня бадей и стиральных машин, и, когда девочки не заняты другими делами — не находятся в школе, занимаются, спят, едят, или, в редких случаях, не смотрят телевизор, — они стирают. Девочки, как и она, с разгоряченными лицами и с руками, покрасневшими от воды и отбеливателя, стирают белье людей богатых и не очень: льняные простыни и длинные скатерти, плотные хлопчатобумажные рубашки и платья с поясом, детские пижамы и грязные пеленки. Это настолько проникает в сознание, что Линда может рассказать историю любой семьи, которая сдает в стирку свое белье. Мужские и мальчишеские комбинезоны и вельветовые рубашки свидетельствуют о семье без женщины. Простыни, запачканные после родов, говорят сами за себя. Мужские трусы с затвердевшими промежностями наводят на мысли о тайных удовольствиях, а женские трусы с кровью не сообщают юным прачкам ничего такого, чего бы они еще не знали. Если семья внезапно прекращает присылать детские пижамы, это говорит о трагедии, о которой нужно молчать.

Руки девочек всегда будут красными, потому что нанесенный им ущерб слишком велик и от него не избавиться с помощью мазей. Руки на долгие годы останутся потрескавшимися, постоянно повторяют монахини, как напоминание об их участи — как будто это было запланировано. Эти руки многие годы будут знаком позора.

«Хорошая погода для сушки». Фраза — как трубный зов. Сырое белье, которое в подвале никогда полностью не высыхает, развешивают на веревках, закрепляя деревянными прищепками, оно заворачивается на ветру и пахнет солнцем, когда его заносят внутрь в плетеных корзинах.

Возвращаясь после занятий, огибая угол дома, Линда видит выстиранное белье на веревке: целые акры белых и цветных фигур, движущихся на ветру. От этого захватывает дух — от вида всего этого белья. Это похоже на поля хрустящих цветов, на странный, зачаровывающий посев. Окровавленные простыни чисты, тяготы труда забыты, пятна всей этой похоти смыты. Рубашки наполняются воздухом и движутся, так что она может поверить, будто в них кто-то есть. Комбинезоны выбрасывают сильные ноги, ночные сорочки соблазнительно шевелятся в воздухе. Рубашки раздуваются, хлопают и словно живут собственной жизнью, не обращая внимания ни на своих владельцев, ни на девочек.

Дом называется «Магдалина», как и все заведения подобного рода, куда отправляют оступившихся девочек за грехи — совершенные и воображаемые. Разница, похоже, очень маленькая: родители хотят, чтобы они были здесь, и платят за это. Страховые деньги, которые нигде больше использовать нельзя, отсылаются банком для оплаты счетов Линды Фэллон.

Иногда монахини называют свой дом школой-интернатом для молодых католичек. Но это никого не может обмануть.

Порой одна из девочек убегает, и кто может сказать, куда она делась? Другие девочки рожают, и детей у них забирают. Изредка семья, чье белье неоднократно стирала и доставляла какая-то девочка, просит ее жить у них.

С Линдой ничего такого не происходит.

У нее и желания нет убегать. Она не видит в этом смысла. В школе тяжело, но ей нравится вид белья на веревке.

Она научилась рассчитывать на шум белья, прибой, главный выходи на монахиню, которая ее поддерживает.

Поначалу от тети приходят письма. Грубые послания со сводками новостей, просто короткие записки о том, что не произошло ничего серьезного. Однако за месяц до того, как Линде исполняется семнадцать, в дом для оступившихся девочек приходит письмо другого рода. Линда Фэллон должна вернуться домой. Она протестует, говорит монахиням, что у нее нет дома, что там она будет чужим человеком, что ей осталось меньше года до окончания католической школы для девочек. Сестры безучастно смотрят на нее.

Ты должна ехать, говорят они, сверяясь со своей бухгалтерией. Деньги закончились.

О матери у Линды сохранились только смутные воспоминания, а об отце — вообще никаких. У матери, она в этом уверена, были длинные темные волосы, уложенные волнами. Когда мать смеялась, то прикрывала рот рукой. Она носила облегающие шерстяные платья, драгоценные камни на шее или была женщиной в шубе, держащей за руку маленькую девочку, когда они гуляли по улице. У нее изящные коричневые туфли-лодочки и очень маленькие ступни.

На фотографиях отец высокий и, несмотря на кривые зубы, чем-то похожий на кинозвезду. Скажем, на Лесли Говарда[55]. На фотографиях отец всегда в мягкой фетровой шляпе и улыбается.

Наверху, в спальнях дома для сбившихся с пути девочек, Линда плачет вместе с другими девочками, которые здесь живут. Истерично, как обычно плачут девочки-подростки, с которыми случилась беда. Она обещает писать и мужественно улыбается сквозь слезы, как это делали героини тех редких, поднимающих настроение фильмов, которые им разрешали смотреть.

Приехав домой, Линда обнаруживает, что любовник тети ушел к другой женщине, бросив тетю с ее шестью детьми от неудачного брака. В результате такого предательства тетя и двоюродные братья и сестры были вынуждены переезжать во все меньшие квартиры. Так что, когда Линда возвращается, ее тетя с детьми живет на верхнем этаже трехэтажного дома в неприглядном районе рабочего поселка.

Квартира, куда приезжает Линда, — это лабиринт крошечных комнат, пропахших детским маслом «Джонсон» и луком. Она живет в одной комнате с двумя двоюродными сестрами, Пэтти и Эрин, которых она не видела больше трех лет, и те сейчас едва ее помнят. Линда будет носить одежду Эйлин, приказывает тетя; денег на новую одежду нет. Однако одежда, которая когда-то была впору Эйлин, уехавшей искать удачи в Нью-Йорк, Линде немного мала, потому что она выше Эйлин. Эта одежда — юбки, такие короткие, что в них вряд ли пустят в школу, и тесные свитера с вырезом. Линда годами носила униформу, и поэтому одежда кажется ей непривычной и странно волнующей, будто в ней она может стать другим человеком.

Слово «шлюха» все еще отражается слабым эхом от стен. Линда пользуется помадами ярких тонов, которые ей дает Пэтти, и учится взбивать волосы.

Двоюродные братья и сестры относятся к Линде по-разному — одни враждебно, другие заботливо. Они понимают, что она ущербна, хотя не знают и никогда не узнают, за какое конкретно преступление она была изгнана. Это тайна тети и Линды.

Тете сейчас невообразимые пятьдесят лет. У нее похожая на бумагу кожа с веером морщин, тронутые сединой брови. Ее рот взялся складками, верхняя губа сморщилась. Чтобы выглядеть моложе, тетя красила волосы в светлый тон, в результате чего образовался странный сплав медно-золотистого цвета с темно-серебристым у корней. Однако, несмотря на разницу в возрасте, Линда замечает, что при определенном освещении она похожа на тетю. Более того, она больше походит на тетю, чем некоторые двоюродные братья и сестры, — внутренняя связь, которая ни одну особенно не радует.

Тетя каждый день посещает мессу. Ее требник лежит на подлокотнике дивана в комнате-берлоге, как бомба, которая вот-вот взорвется литургией и зловещими предсказаниями последствий греха.

Линда начинает свой последний учебный год в бесплатной средней школе в первую неделю октября. На ней темно-серая юбка и белая блузка Эйлин, но она отвергла предложение Пэтти покрасить ногти, потому что стесняется своих рук.

Школа расположена на самом конце длинного полуострова. С первого взгляда она напоминает тюрьму. Низкое кирпичное здание с плоской крышей окружено сетчатым ограждением, чтобы учащиеся не подходили к воде. Деревьев нет, а есть только асфальтированная автостоянка. Здание такое, что навевает мысли о часовых на башнях.

Средняя школа имеет мало общего со своим окружением, будто намеренно игнорирует его. Именно в это октябрьское утро океан ослепляет своим блеском, а небо безукоризненно синего цвета. Вдали Линда видит Бостон. Школа, как и сам рабочий поселок, кажется какой-то аномалией: будто поселок перенесли на место, которое, сложись все иначе, могло бы стать южным районом Бостона с самым дорогим жильем.

Стекла окон в школе, мутные от морской соли, защищены проволочной сеткой, чтобы чайки, которые периодически пытаются разбить стекло, не проникли внутрь. Они хотят полакомиться завтраком учеников. Одно из главных школьных правил гласит: никогда не кормить чаек.

Братья и сестры оказались довольно болтливыми, и слухи о Линде распространились еще до того, как та пришла сюда. Заместитель директора школы подозрительно оглядел ее, уже отмечая нарушения. «Избавьтесь от этой юбки», — заявил он.

И тем самым поставил Линду на место. На тот случай, если ей что-то взбредет в голову.

Линда идет по коридорам и останавливается перед оранжевой дверью с узким окошком. Сквозь стекло она видит преподавателя и группу учеников — парней в красочных спортивных рубашках, девушек с завитыми волосами. Когда она открывает дверь, преподаватель замолкает. Лица учеников — словно расплывчатые пятна. Долго стоит тишина, дольше, чем следовало бы, — кажется, она тянется вечность. Учитель, в очках с черной оправой, спрашивает ее имя.

— Линда, — вынуждена сказать она. Ей жаль, что ее зовут не Габриела и не Жаклин. Как угодно, только не Линда.

Преподаватель жестом приглашает ее сесть. В туфлях Эйлин с подбитыми каблуками она идет к столу и садится позади какого-то парня.

— Мы проходим Китса[56], — говорит он шепотом.

Линда рассматривает профиль юноши. На ум приходят слова «надменный» и «аристократический». У него каштановые волосы, немного грязные и такой длины, какая едва ли разрешена. Когда он поворачивается, то видно, что у него подбородок взрослого мужчины. На шее у юноши фурункул, но она старается не замечать этого. Должно быть, он очень высокий, думает Линда, потому что, даже когда сутулится, он выше ее.

Он продолжает сидеть вполоборота и время от времени вполголоса сообщает ей различную информацию: «Китс умер в двадцать пять лет»; «Мистер К. — хороший мужик»; «Тебе нужно выбрать поэта для письменной работы».

Но Линда знает все о Китсе и поэтах-романтиках. Кроме того, что она научилась стирать, она получила у монахинь солидное образование.

Прежде чем выбраться из-за стола, парень представляется Томасом. Край книжного листа загибается под его рукой. От тела исходит запах чего-то похожего на теплые гренки. У него темно-синие глаза и, как у большинства парней его возраста, кое-где на лице прыщи. Туфли жмут Линде, когда она выходит из класса. Она не надела чулок и очень стесняется своих обнаженных ног.

После школы Линда едет автобусом до Аллертон Хилла и садится на скале над океаном. Здесь ей все знакомо и напоминает о доме для оступившихся девочек, по которому она испытывает сейчас какую-то смутную ностальгию. Она выбирает удобное место, чтобы видеть город: закручивающийся спиралью холм, на котором он стоит; дома, один величественнее другого, хотя большинство из них на зиму заколочены и земля выглядит неухоженной; поселок, расположенный в стороне от остальной части города, — группа красивых старомодных домов и исторических достопримечательностей; пляж с построенными в тридцатых и сороковых годах домиками, которые во время ураганов иногда смывает в море; Бэйсайд — район бунгало и коттеджей, аккуратно разделенный на улицы, названные буквами алфавита, от А до Y (а где же Z?); район, где живет она, — с домами на две или три семьи и расшатанными пожарными лестницами; расположившийся вдоль Нантаскет Бич парк аттракционов с вереницей дешевых ночных клубов. Центр парка — американские горки.

Вернувшись домой, Линда входит в комнату-берлогу, чтобы поговорить с тетей об одежде. Однако тети нет. Линда видит на подлокотнике дивана требник и берет его в руки. Это маленькая книга в кожаном переплете, страницы с позолоченными краями разделены ленточками — желтой, черной, красной и зеленой. На обложке слова: «ЕЖЕДНЕВНЫЙ ТРЕБНИК СВЯТОЙ АННЫ», а в правом нижнем углу — имя: Нора Ф. Салливан. Книга украшена картинками для молитвы и страшными изображениями Пяти радостных таинств, Пяти скорбных таинств и Пяти славных таинств. Глядя на эти иллюстрации в виде медальонов, она замечает имя «Томас». Линда рассматривает картинку в кружке: на ней изображен кающийся Фома[57], на голову которого возлагают терновый венец. Под картинкой подпись: «Увенчан терновым венцом за духовное мужество».

Она перелистывает книгу до страницы, где заложена красная ленточка, и читает написанную там молитву: «О Господи, который смирением Сына своего спас этот падший мир, одари преданных Тебе людей вечной радостью; тем, кого Ты спас от угрозы вечной смерти, Ты можешь даровать возможность наслаждаться вечной радостью. Аминь».

С хлопком, который эхом отдается по квартире, Линда закрывает требник, чтобы не позволить словам улететь в воздух.

Тетя работает в отделе верхней одежды магазина в Квинси[58]. Братья и сестры как могут заботятся о себе сами. Обед — понятие в этом доме незнакомое, и, следовательно, обеденного стола здесь нет, а есть только накрытый клеенкой стол в кухне. Каждую неделю одной из сестер поручается готовить еду. Поскольку Джек и Томми еще слишком малы, а Майкл обычно очень занят, то работа почти всегда ложится на плечи Линды, Пэтти и Эрин. По общему согласию каждый из них ест, когда он (или она) голоден, сидя перед телевизором в берлоге.

В квартире постоянный шум. Джек и Томас вечно путаются под ногами. Майкл громко включает свой приемник. Пэтти и Эрин дерутся, как кошки.

В спальне, где Линда живет вместе с Пэтти и Эрин, зеленые обои и две одинаковые кровати. Между ними положили матрац, чтобы устроить постель для Линды. По утрам почти невозможно заправить простыни и покрывала, хотя в нормальных условиях Линда умеет делать это хорошо (монахини научили). Когда Пэтти и Эрин встают с кровати, они иногда нечаянно наступают на нее. Чтобы читать, Линде приходится опираться спиной о тумбочку.

В этой комнате Линде нравится маленькое окно под фронтоном. Если она садится на кровать Пэтти, то видит гавань, а за пляжем — бескрайнюю водную гладь океана. Ей также видны американские горки.

Именно в этой комнате Линда читает Китса и Вордсворта[59], учит алгебру, запоминает французские глаголы, составляет список причин Великой депрессии и украдкой смотрит школьный ежегодник Эйлин, где есть фотография парня, который в прошлом году был учеником предпоследнего класса: «Томас Джейнс, Нантаскет 2,3; школьная команда по хоккею 2,3; школьная команда по теннису 2,3».

В субботу днем Линда идет на исповедь. На ней темно-синяя юбка и красный свитер, короткое пальто. Она рассказывает священнику о том, что у нее грязные мысли. Но она не упоминает о тетином любовнике.

Вечером Линда заявляет, что идет к новой подруге, которую завела в школе (ложь, в чем ей придется признаться в следующую субботу). Это приводит братьев и сестер в некоторое возбуждение, потому что Линде не сообщили правил и для нее в отличие от них комендантского часа не существует. Правда, его все равно никто не соблюдает. Она выходит из дома в той же синей юбке, красном свитере и пальто, в которых ходила на исповедь. Кроме того, на голове у нее шелковый платок, который дала ей Пэтти, потому что с океана дует такой ветер, что флаги полощутся на ветру.

Линда идет вниз по холму, проходя мимо других домов, похожих на ее дом, с шиферными крышами и ярусами балконов с темно-серыми решетками; на балконах стоят велосипеды. Она идет по бульвару и пересекает Нантаскет-авеню. Руки Линда держит в карманах, сожалея, что не так холодно, чтобы можно было надеть перчатки. На ночь Пэтти втирает во все трещины ее рук мазь «Ойл оф олей».

Свет в парке аттракционов ослепляет. В этот последний уик-энд сезона парку пляжа освещен десятками тысяч лампочек. Почти все источники света движутся — на горках, на чертовом колесе, на карусели, на «гусенице», на «петле Линди» и на «летающих скутерах». Но вход на удивление непригляден: лишь сетчатое ограждение и знак. На высоких флагштоках треплются флаги, на затылке Линды хлопает ее платок. Она платит за билет и входит.

Она знает, что Майкл сводил бы ее в парк, если бы она попросила. Из всех двоюродных братьев и сестер, включая Пэтти, которая ведет себя просто по-сестрински, он, кажется, больше всех переживает из-за того, что случилось с Линдой, и больше всех хочет сделать ей приятное. Чтобы Линда почувствовала, что ей здесь рады, он подарил ей плакат Джона Леннона и свою джинсовую подушку. По утрам он всегда предлагает подвезти ее в школу. Возможно, об этом еще слишком рано говорить, но Томми и Эрин не кажутся такими же великодушными. Может быть, они унаследовали характер своей матери или недовольны лишним едоком.

Джек, самый младший, просто сражен своей новой двоюродной сестрой. По его мнению, любой, кто готов обращать внимание на четырехлетнего малыша в этой семье с семью детьми, — Бог.

Линда играет в «стрельбу по воде», «суматоху» и «бросок мяча» и покупает пенуче[60] в кондитерской лавке. Съев ее, она идет прямо к американским горкам и становится в короткую очередь. Люди стоят там, подняв воротники. Раньше Линда никогда не каталась на американских горках, но логика подсказывает ей, что, вероятно, она переживет это событие.

Чувство страха на крутом подъеме глубоко волнует. Она знает, что сейчас будет падение, и ничего с этим не поделаешь.

Линда катается семь раз, тратя деньги, которые сэкономила в доме для оступившихся девочек (тридцать пять центов в час за глажку, двадцать пять центов в час за доставку). Одна поездка длится минуту, и она считает, что американские горки подарили ей семь лучших минут жизни.

Когда она катается на чертовом колесе, с которого виден Бостон, ветер раскачивает кабинки из стороны в сторону и люди кричат. Фактически люди визжат и кричат во всем парке. И в этом, думает она, весь смысл.

В одной части парка находится дощатый пирс, который тянется над водой. Над ним светит одинокий фонарь. Линду слегка подташнивает от сладкой ваты и горячего шоколада, съеденных один за другим, не говоря уже о пенуче и «петле Линди», и ее тянет на пирс дохнуть свежего воздуха. Она ступает по толстым влажным доскам и слушает крики и визги людей на аттракционах, заглушаемые теперь невнятным шумом мягкого прибоя. Она доходит почти до конца пирса и только тогда замечает группу курящих парней в свитерах и куртках. Они держат свои сигареты внизу, у бедер, зажав большим и указательным пальцами, и делают глубокие затяжки, как Джимми Дин[61]. Парни толкают друг друга плечами, и иногда раздается веселое хихиканье, поднимающееся в воздухе, как тонкая струйка дыма. Незаметно она подошла к ним слишком близко и теперь чувствует себя неловко: нужно либо продолжать идти вперед, либо повернуть назад, чего она делать не хочет, не желая показать, что боится их, не желая выглядеть, как удирающая с поджатым хвостом собака.

Она боком подходит к северному краю пирса и глядит вниз. Сейчас прилив, вода высоко плещется на столбах. Парни заметили ее и притихли, хотя продолжают толкаться. Она смотрит, как один из парней выбрасывает сигарету в прибой и засовывает руки в карманы. В том, что выражает его поза, ошибиться нельзя. Линда решает минуту оставаться на месте и затем, настояв таким образом на своем, небрежно уйти, что она и сделала бы, не будь здесь этих парней.

Но парень, который держит руки в карманах куртки, отделяется от остальных и направляется к ней.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечает она.

— Ты Линда?

— Да.

Он кивает, будто ему нужно обдумать этот важный факт. За ним стоят зрители.

— Ты уже каталась на аттракционах?

— Да.

— На горках?

— Да.

— Сколько раз?

— Семь.

— Серьезно? — Он кажется по-настоящему удивленным. Она представляет себе поднятую бровь, хотя они стоят бок о бок и ей не видно его лица.

— Хочешь сигарету?

— Конечно.

Ему приходится отвернуться от ветра, чтобы закурить ее. Он вынимает сигарету изо рта и протягивает Линде. Она делает длинную затяжку и подавляет кашель. В доме для сбившихся с пути девочек она часто курила. Ветры с океана уносили дым почти мгновенно. Это был один из грехов, которые девочки могли совершать легко.

— Ты уже выбрала поэта?

— Вордсворта.

— Он тебе нравится?

— Некоторые его вещи.

— Тебе понравилась «Прелюдия»?

— Мне нравится «Аббатство Тинтерн».

Парень шмыгает носом. От холода у него текут сопли. Под темно-синей курткой у него темный свитер с вырезом лодочкой. В свете фонаря свитер кажется черным, но он может быть и зеленым. Виднеется полоска белого воротника.

— А ты о ком пишешь?

— О Китсе.

Она кивает, делая еще одну затяжку.

— Через полчаса парк закрывается, — говорит он. — Не хочешь еще раз прокатиться на горках?

— Непонятно, что это — приглашение или напоминание.

— Нет, уже достаточно.

— Хочешь с ними познакомиться? — спрашивает Томас, жестом показывая на парней.

Линда не знает. Или, скорее, полагает, что не знает. Она пожимает плечами.

Но мальчишки, желая познакомиться с ней, медленно приближаются, несомые приливом любопытства.

— Но знаешь, они придурки, — бросает Томас, и в слове «придурки» звучит скупая симпатия.

Воздух пронзает повышенный голос.

— Да, теплее воздуха, — говорит один из них.

— Ну и хрен с ним, — отзывается другой.

— Нет, серьезно, в октябре вода теплее, чем в августе.

— С чего ты взял эту ерунду?

— Да ты просто попробуй.

— Сам пробуй, балда.

Парни начинают толкать того, кто сказал, что вода теплая. Но он, маленький и жилистый, приседает, увертывается и ловко обманывает их, так что теперь он стоит посередине пирса, а они — на краю.

— Ну что скажешь, балда, хочешь попробовать? — Парни смеются. — Спорим на двадцать пять, ты не прыгнешь.

Томас поворачивается к Линде и фыркает, словно говоря: я же предупреждал, что они придурки.

Линда смотрит вниз под ноги и дальше, на деревянный тротуар. Там под руку ходят влюбленные, некоторые спускаются на пляж. Пальто становятся одеялами. Фонарь, висящий на проволоке, болтается из стороны в сторону на ветру, отчего тени покачиваются.

— Он прав, — тихо говорит Линда Томасу.

Он недоуменно смотрит на нее.

— Вода в октябре теплее. В такой вечер, как сегодня, это похоже на ванну.

В доме для оступившихся девочек Линда иногда выскальзывала из своей комнаты, когда монахини засыпали, и шла на скалы. Там была одна скала, с которой можно было безопасно нырять. Она снимала халат и пижаму и прыгала в прибой. Ей нравилось быть обнаженной, нравилось ощущение свободы.

Рядом с ними продолжается спор. Парень по имени Эдди Гэррити, который уверен, что вода теплая, ложится на живот, закатывает рукава и тянет руку к воде, чтобы попробовать ее. Он не может дотянуться. Конечно, это слишком хлопотно — сойти с пирса, снять носки и туфли, закатать штаны и попробовать воду на берегу, как сделал бы любой здравомыслящий человек.

— Эй, Элли, если хочешь проверить, я могу тебя опустить и подержать, — говорит парень по имени Донни Т. и истерично смеется. Он хочет сказать: я тебя опушу, а потом брошу в воду.

— Да пошел ты, — бросает Эдди, поднимаясь на ноги.

— Я сказал, двадцать пять баксов.

Линда слушает спор. Она отходит от Томаса и идет к дальнему концу пирса. Стоя к мальчишкам спиной, она снимает пальто и платок, свитер и юбку, туфли и носки. Оставшись в одной комбинации, она прыгает в воду.

Когда Линда выныривает, чтобы вдохнуть воздуха, она видит, что Томас опустился на колени, держа в руках пальто. За Томасом, в группе ребят, стоит Эдди, обхватив себя руками. Он молчит. Девушка прыгнула вместо него.

Линда рывком поднимается на пирс, быстро поворачивается и садится спиной к Томасу. Она съеживается от холода. Томас заворачивает ее в шерстяное пальто.

— Донни, подай свою рубашку, — требует он.

Никакого протеста. Через минуту Линда чувствует, как ее плечо трет хлопчатобумажная рубашка Донни Т.

Она вытирает этой рубашкой лицо и волосы. Спиной к парням натягивает свитер и юбку, стараясь сделать это как можно лучше. Надевая туфли, она опирается о плечо Томаса, чтобы сохранить равновесие. Томас распахивает пальто, и она вставляет руки в рукава. Парни хранят полное молчание.

— Вода теплее воздуха, — сообщает им Томас, когда они с Линдой уходят с пирса.

Линде и Томасу приходится идти быстро, потому что она дрожит.

— У меня есть машина, — говорит он. — Я тебя подвезу.

— Нет, — отвечает она. — Я живу рядом, напротив.

Она представляет мокрое пятно, которое может остаться на сиденье машины Томаса, и это ей не нравится. Но главное, она не хочет, чтобы братья и сестры задавали вопросы.

Он ведет ее через Нантаскет-авеню и вверх по Парк. Свитер колет руки, и при ходьбе морская вода капает с комбинации на икры, стекая в носки.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает Томас.

Ее зубы стучат, она ничего не может поделать. Томас крепко обхватывает ее рукой, чтобы унять дрожь. Глядя на них, можно подумать, что девушка больна, возможно, выпила лишнее и парень ведет ее домой.

Зачем она это сделала? Резонный вопрос. Для показухи? Чтобы что-то доказать? Чтобы преодолеть заурядность своего имени? Чтобы очиститься?

— Не знаю, — честно признается она.

Волосы прилипли к голове, все возбуждение от аттракционов исчезло. Линда выглядит хуже некуда, от морской воды из носа течет.

Она гордится и всегда гордилась своими волосами. Обычно они густые и длинные, теплого соснового цвета. В доме для оступившихся девочек Линда иногда распускала их, хотя монахини заставляли ее заплетать косы.

— Да, это было здорово, — говорит он, растирая ее руки, чтобы улучшить кровообращение. Затем смеется и качает головой. — Господи, об этом будут говорить недели.

Линда оставляет Томаса в начале своей улицы.

— Со мной все в порядке, — уверяет она и высвобождается из его рук.

— Можно завтра позвонить тебе?

Какое-то время она думает. Никто еще не звонил ей домой.

— Нам лучше где-то встретиться, — говорит она.

— Здесь? — спрашивает он. — В полдень?

— Я попробую.

Она бежит по улице, негнущиеся ноги дрожат, и она знает, что выглядит неуклюже. Поворачивая за угол, Линда не выдерживает и оглядывается. Томас стоит на том же месте, где она его оставила. Он поднимает руку и машет ей.

Когда она входит в квартиру, тетя стоит в коридоре. На голове у нее бигуди и сетка для волос: маленькие золотые витки на серебристых палочках за сетчатым ограждением. Обычно она завивает волосы, и на голове просвечивается кожа. У тети залысины, которые она пытается скрывать челкой.

На тете розовый полосатый банный халат и фланелевая пижама с изображениями чайников. Домашние тапочки, когда-то розовые, от носки стали бежевыми. У тети неопрятные брови, на губах — следы темно-малиновой помады.

Они стоят по разные стороны разделяющей их пропасти, и каждая чего-то хочет от другой.

— Где ты была? — вопрошает тетя.

— Я упала, — роняет Линда, проходя мимо нее.

На следующий день Томас подбирает Линду в белый «бьюик-скайларк» с откидным верхом и кожаным салоном цвета тетиной помады. Словно не признавая воскресенья, Линда надела джинсы, хотя, послушная долгу, она уже побывала с братьями и сестрами в церкви. На Томасе — та же куртка, что была вчера, но хорошие брюки, которые можно было бы надеть и в школу.

— Я не взяла платка, — говорит она. — Не знала, что машина с откидным верхом.

— Хочешь вернуться за ним?

— Нет.

Они с минуту сидят в машине, прежде чем он заводит двигатель. Каждому хочется что-то сказать, но некоторое время они оба молчат.

— На тебя орали? — наконец спрашивает Томас.

— На меня косо смотрели, — отвечает она, и он улыбается.

— Хочешь прокатиться?

— Куда?

— Куда угодно. Просто прокатиться.

— Конечно, — смеется она.

В машине между Томасом и Линдой — целый океан пространства. Она рассматривает хромированную панель, разъемы, на которых написано «Фары», «Стеклоочистители», «Прикуриватель», «Вспомогательные приборы». «Интересно, какие именно вспомогательные приборы?» — думает она. Томас включает приемник, и раздается энергичная скороговорка. Это им совершенно не подходит, это звучит так, будто Рики Нельсон[62] забрел в камерный оркестр. Томас тут же выключает радио.

— Иногда, когда я езжу на машине, — говорит он, — я не включаю радио. Мне нужно время, чтобы подумать.

— И мне тоже. Я имею в виду, мне тоже нужно время, чтобы подумать.

Она сидит, спрятав руки в карманы пальто. Если бы она не надела пальто, то села бы себе на руки.

Ей нравится открытый воздух в машине с откинутым верхом, хотя волосы хлещут по глазам и она знает, что, когда машина остановится, волосы будут в беспорядке. Когда любовник тети жил с ней, у них была машина и Линду вместе со всеми двоюродными братьями и сестрами бесцеремонно запихивали на заднее сиденье, предназначенное для троих. В дождливые дни окна машины были плотно закрыты и тетя курила. У Линды начинает болеть голова, даже когда она просто думает об этом.

Пока Томас ведет машину, Линда замечает, что цвет воды и неба стал ярче по сравнению со вчерашним днем; море блестит на солнце до боли в глазах. Это словно сказочное ювелирное изделие с миллионом бриллиантов.

Томас предусмотрительно отъезжает от района, где живет Линда, он не показывает ей свой дом на Аллертон Хилл.

— Ты уезжала? — спрашивает он, когда они сворачивают на Самосет.

— Да.

— У тебя был ребенок?

Линда ошеломлена нахальством парня, но ей все равно весело. Она могла прожить целый год без единого прямого вопроса, научиться жить в окружении насмешливых взглядов, в атмосфере клеветы.

— Нет, — говорит она.

— Меня это не волнует. — Он поправляется: — Ну, волнует, потому что это случилось с тобой, но из-за этого ты не стала бы нравиться мне меньше.

— Почему я тебе нравлюсь? — интересуется она.

— Мне понравилось, как ты зашла в класс. В первый день. Ты пыталась что-то доказать — старалась казаться невозмутимой, — но я видел, что ты не такая. Что ты, возможно, человек, которого могут использовать другие. — Минуту он думает. — Теперь я в этом не так уверен.

— Почему?

— Из-за тебя. Вчера вечером. Когда ты прыгнула в воду.

— Нырнула.

— Нырнула в воду. Ты это сделала для себя, так ведь?

Она молчит. Несмотря на огромное расстояние между ними, она чувствует запах парня — этот запах теплых гренков и чего-то еще. Конечно — выстиранная рубашка!

— Я падшая женщина, — изрекает Линда, и это лишь отчасти шутка.

— Магдалина, — произносит он, поворачиваясь в ее сторону и управляя одной рукой.

— Так назывался наш дом, — говорит она.

— Действительно?

— Такие заведения всегда называются «Магдалина».

— Ты католичка?

— Да. А ты нет?

— Нет.

— Откуда ты знаешь про Магдалину?

— Все знают про Магдалину, — отвечает он.

— Все? А я думала, что главным образом католики.

— Ты регулярно ходишь в церковь?

— Это личный вопрос.

— Прости.

— Да, регулярно.

— И на исповедь?

— Да.

— И в чем ты исповедуешься?

Его вопрос нервирует ее. Никто и никогда так ее не «прощупывал». Даже монахини. Их вопросы были предсказуемыми и заученными. Как катехизис.

— Я просто спрашиваю. — Он как будто извиняется. — В каких грехах может исповедоваться девушка вроде тебя?

— О, всегда что-то есть. В основном, грязные мысли.

— И что значит — грязные?

— Грязные, — отвечает она.

Томас привозит ее в кафе на пляже и ведет в кабинку у входа с такими же красными сиденьями, какие они только что оставили. Линду смущают ее волосы, она пытается расчесать их пальцами, глядя на свое отражение в козырек от солнца. Пока она это делает, Томас смотрит в сторону. Волосы безнадежны, и она бросает это бесполезное занятие.

— В следующий раз возьму с собой косынку, — говорит он. — Будет лежать у меня в бардачке.

Ее воодушевляет его предположение о том, что будет следующий раз.

Линда словно не ела много лет. Она съедает свой гамбургер и картошку, его чизбургер, выпивает оба молочных коктейля и впервые становится свидетелем того, как Томас едва прикасается к еде, что увидит еще десятки раз.

— Ты не голоден? — спрашивает она.

— Да нет. Ешь ты.

Она с благодарностью ест. Дома никогда не бывает достаточно еды.

— Я знаю Майкла. Мы вместе играем в хоккей, — произносит Томас.

«Школьная команда по хоккею 2,3».

— Вы уже играете? — интересуется она.

— Еще нет. Скоро начинаем. Но Майкла я часто вижу.

— У тебя есть двоюродные братья или сестры? — легкомысленно спрашивает она.

— Только двое.

— Дай-ка попробую угадать. Ты из епископальной церкви.

— На самом деле ни из какой. Почему ты не живешь с родителями? С ними что-то случилось?

— Мать умерла, — говорит она, вымазывая кетчуп булочкой. — Автобусная авария. После этого отец вроде как исчез.

— Разбитое сердце?

— Не совсем.

— Прости.

— Это было давно.

Он спрашивает, не хочет ли она еще чего-нибудь съесть.

— Нет, — отвечает она. — Наелась до отвала. Где ты живешь?

— На Аллертон Хилл.

— Я так и думала.

Он смотрит в сторону.

— Мы проезжали твой дом?

— Да.

— Почему ты не показал мне?

— Не знаю. — Он пожимает плечами.

Позже он говорит:

— Я хочу быть писателем.

Это первый случай из сотни последующих, когда Линде кто-то говорит, что он или она хочет быть писателем. И поскольку это первый раз, она верит.

— Думаю, драматургом, — добавляет он. — Ты читала О’Нила?[63]

Она читала Юджина О’Нила. Иезуитский священник в католической школе для девочек заставил класс читать «Долгое путешествие в ночь», надеясь, что некоторые девочки могут узнать в персонажах пьесы свои семьи.

— Конечно, — говорит она.

— Отрицание и безответственность.

Она кивает.

— Туман. Уничтожение тумана.

— Стирание прошлого.

— Правильно! — восклицает он взволнованно. — Точно.

Он сидит за столом боком, вытянув длинные ноги.

— Ты уже написала свою письменную работу?

— Боже, нет, — вспоминает она.

— Можно, я позже почитаю тебе Китса?

— Китса?

Время от времени, мимо проходят знакомые ребята Томаса и ударяют его по ноге или стучат костяшками пальцев по пластмассовому покрытию стола. При этом парни не произносят ни слова, но рассматривают Линду. Это что-то вроде пантомимы.

В другом конце помещения Линда узнает Донни Т. Он попивает кока-колу и внимательно смотрит на нее. Возненавидит ли он ее за то, что она доказала его неправоту? Да, думает она, возненавидит.

Девчонки за столом в центре тоже наблюдают за Линдой. Потом они поворачиваются к своим спутникам и что-то обсуждают — очевидно, Линду. Она замечает их идеальные локоны, их юбки, нейлоновые чулки, легкие кожаные туфли.

Когда они выходят из кафе, Донни Т. сидит на заднем сиденье голубого «боннвиля» и считает деньги.

— Это твой друг? — спрашивает Линда Томаса.

— Да, — говорит Томас. — Думаю, да.

— Почему он считает деньги?

— Тебе лучше не знать.

Томас останавливает машину на пляже за покинутым коттеджем. Он протягивает руку на заднее сиденье и берет книгу, на которой написано просто: «Китс». Линда решает, что не будет притворяться, будто ей нравятся какие-то конкретные стихи, если Китс ей действительно не понравится. Томас читает ей, голосом странно глубоким и скрипучим:

Когда я боюсь, что могу перестать быть

До того, как мое перо запишет все мысли,

переполняющие мозг…

Пока он читает, она пристально смотрит на грунтовую дорогу, которая проходит через заросли песколюба и ведет к задней стене серо-голубого коттеджа, крытого гонтом. Он небольшой, двухэтажный, с полукруглым порогом и белой отделкой. Гамак, дверь-ширма, все шторы задернуты. В коттедже есть какое-то очарование бедности, и Линда думает о Великой депрессии, о которой им рассказывают сейчас на уроках истории. У задней двери стоят глиняные горшки с увядшей геранью.

Если постараться, она может увидеть темноволосую женщину в платье и переднике. Маленькую светловолосую девочку, играющую на пороге. Мужчину в белой рубашке и штанах с подтяжками. На голове у него шляпа-канотье. Не путает ли она отца с Юджином О’Нилом?

Ты все еще нетронутая невеста покоя,

Ты приемное дитя тишины и медленного времени…

С одной стороны дома в землю вбиты два столба. Между столбами натянута бельевая веревка с деревянными прищепками, которые кто-то забыл снять.

Сейчас, как никогда, кажется богатством умереть,

Прекратить жизнь в полночь безо всякой боли…

— Она была блудницей, проституткой, — говорит Линда.

— Магдалина раскаялась, — спорит Томас. — Она — христианский символ раскаяния.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я читал.

— Я мало что знаю о ней, — признается Линда, но это не совсем так.

Она присутствовала во время распятия Христа, — объясняет он. — Она первой принесла апостолам весть о Воскресении.

Линда пожимает плечами.

— Ну, раз ты так говоришь.

Письменные работы о Китсе и Вордсворте написаны. Парк аттракционов закрылся. Налетел и улетел ураган, смыв в море домики на пляже. Томас прочитал Линде «Пруфрока»[64] и отрывки из «Смерти коммивояжера»[65]. Тетя смягчилась и купила Линде одежду со скидкой в магазине, где работает. После осторожного замечания Томаса насчет чьей-то прически Линда прекратила взбивать свои волосы. Они сидят на холме, возвышающемся над Атлантическим океаном.

— Мы знакомы ровно месяц, — говорит Томас.

— Действительно? — удивляется она, хотя сегодня уже думала именно об этом.

— У меня такое чувство, будто я знаю тебя всю жизнь.

Она молчит. Свет на воде просто потрясающий — такой же красивый, как и стихи, которые ей читает Томас: Роберта Лоуэлла, Теодора Ретке, Джона Берримана, Рэндалла Джаррелла[66].

— Ты когда-нибудь так думаешь? — спрашивает он.

Влечение к свету на воде ощущается инстинктивно. Оно распространяется на движения волн, парня в куртке и кожаных мокасинах, сидящего рядом, на крутой склон со скошенной травой и на этот простор, этот бесконечный вид: четкие очертания Бостона — на севере, одинокий запоздалый рыбак — на востоке.

— Да, — произносит она.

Ей хотелось бы уметь нарисовать этот свет на воде или хотя бы выразить его словами. Ухватить, удержать в руках. Запечатать в бутылку.

— Ты плачешь? — говорит Томас.

Ей хочется ответить отрицательно, но она не может. Линда быстро всхлипывает один раз, как ребенок. Было бы здорово не сдерживаться, но это слишком опасно: если она начнет, то может уже не остановиться.

— В чем дело?

Она не знает, что ответить. Как это объяснить? Никто не плачет из-за света. Это нелепо.

Линда шмыгает носом, стараясь удержаться, чтобы не текло из носа. У нее нет ни носового платка, ни салфетки. Томас ищет у себя в карманах, вытаскивает жевательную резинку, пачку сигарет, какую-то ксерокопию. Это все не то.

— Утрись рукавом, — советует он.

Она послушно утирается рукавом. Делает долгий вдох через нос.

— Ты… — начинает он.

Но она качает головой, словно прося ничего больше не говорить. Нужно выбросить из головы этот свет. Ей надо думать о том, что может быть на той ксерокопии, о том, как ей придется сидеть на матраце, чтобы делать домашнюю работу, о тете — от этих мыслей слезы наверняка остановятся.

— Линда, — произносит Томас, беря ее за руку.

Она сжимает его руку, вонзая в нее ногти, будто вот-вот упадет. Он делает движение, чтобы поцеловать ее, но она отворачивает голову. Его губы лишь задевают край ее рта.

— Я не могу, — говорит она.

Он отпускает ее руку. Отодвигается от нее на дюйм или два. Вытряхивает из пачки сигарету и закуривает.

— Ты мне нравишься, Томас. — Линда, уже сожалеет о том, что обидела его.

Он кривит рот и кивает, будто говоря, что не верит ни слову:

— Кажется, тебе во мне ничего не нравится.

— Просто… — начинает она.

— Просто что? — невыразительно спрашивает он.

— Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь.

— Так расскажи.

— Не могу.

— Почему?

— Не могу.

— Нет такого, чего бы я тебе не рассказал. — В голосе Томаса слышится обида.

— Знаю, — говорит она, думая, правда ли это. У каждого есть что-то личное, смущающие моменты, которые человек держит при себе.

Она вздрагивает.

— Давай не будем, ладно?

В темной машине, стоящей на пляже через пару дней после этого разговора, все почти точно так же. Они слышат прибой, но не видят его. Окна запотели от дыхания, от их разговоров. Линда замечает, что на ветровом стекле образовалась изморозь, на которой она может написать свое имя.

Она смотрит на полоску ржавчины в том месте, где откидной верх соприкасается с корпусом машины.

— Ну, так куда ты будешь подавать заявление? — спрашивает Томас.

— Заявление?

— В колледж. Ты умная. Ты должна понимать, что можешь поступить куда угодно.

— У нее вокруг шеи намотан клетчатый шарф. Сейчас не так уж поздно, только семь часов. В это время она должна находиться в библиотеке, а он — на тренировке по хоккею.

— Не знаю, — говорит она. — Я думала о школе секретарей.

— Господи Боже, Линда.

— Мне нужно найти работу.

— Так поступай в колледж и найди лучшую работу.

— Может возникнуть проблема с оплатой.

— Есть стипендии.

Ей не хочется разговаривать об этом. На ней розовая шерстяная кофта, шерстяная юбка в тон и одна из белых блузок Эйлин. Она начала расчесывать волосы на прямой пробор, и они локонами падают с обеих сторон. Ей нравится, как волосы закрывают лицо, когда она наклоняется.

Томас выглядывает из окна машины, разозлившись на нее.

— Тебе нужно преодолеть этот… комплекс неполноценности, — произносит он.

Она соскребывает ногтем какое-то пятнышко на юбке. Линда в нейлоновых чулках, но ноги мерзнут. В «скайларке» куча дыр, сквозь которые просачивается холод.

— Томас, если я тебе расскажу все, ты уже никогда не сможешь думать обо мне, как прежде, — наконец выговаривает она.

— Это все гребаная фигня.

Линда никогда не слышала, чтобы он употреблял такие слова.

Томас долго молчит и дышит так, что ветровое стекло начинает очищаться. Она уже может различить коттедж в пятидесяти футах перед ними. Он выглядит одиноким и холодным. Линде хотелось бы открыть дверь, включить свет, зажечь огонь, вытряхнуть в доме постельное белье. Сварить кастрюлю супа. Ей хочется иметь свой дом.

Если бы она могла иметь свой дом!

Ей становится жарко в кофте.

— У моей тети был любовник, — начинает она как раз в тот момент, когда Томас наклоняется, чтобы поцеловать ее. Она сжимает кулаки на красных кожаных сиденьях.

Его рот осторожно прикасается к ее губам. Она чувствует его верхнюю губу, полноту нижней. Он кладет руку ей на щеку.

Она смущается и опускает глаза. Он следит за ее взглядом и видит сжатые кулаки.

— Не бойся меня, — успокаивает он ее.

Линда медленно разжимает руки. Она чувствует запах его дыхания и пота, уникальный и узнаваемый, как отпечатки пальцев.

Томас поворачивается на сиденье, куртка цепляется за руль. Он прижимает губы к ее рту, и она чувствует его пальцы у себя на ключице. Вопреки себе она вздрагивает.

Он убирает руку.

— Прости, — говорит она.

Он притягивает ее голову к своему плечу.

— Так что насчет любовника? — спрашивает Томас.

— Он ушел.

Они продвигаются крошечными шажками, как боязливый пловец может входить в студеный океан, дюйм за дюймом, привыкая к обжигающему холоду. Прежде у Линды не было случая узнать, как это может быть тяжело; не было необходимости представлять физическую близость с парнем.

Разум ее спокоен, но вздрагивает тело, словно у него другие, свои собственные воспоминания. Другой парень мог бы посмеяться над ней или бросить, сочтя безнадежной, не стоящей его усилий. Либо мог быть настойчивым, так что ей пришлось бы стиснуть зубы и думать о чем-то постороннем, навсегда забыв о наслаждении. Но Томас не торопит ее.

Однажды ноябрьским утром тетя говорит Линде:

— Ты должна найти работу. Эйлин работает. Томми и Майкл работают. Пэтти работает. Ты хочешь одеваться, значит, должна найти работу.

Бродя по городу, Линда встречала несколько предложений работы: в магазине уцененных ювелирных изделий, в прачечной самообслуживания, в кегельбане, в фотографической студии. В конце концов она устраивается в кафе официанткой. Линда носит серую униформу из синтетического материала, который хрустит, когда она садится. У платья короткие цельнокроеные рукава, белый воротничок и глубокие карманы для чаевых.

В удачный вечер она возвращается домой с пятнадцатью долларами монетами. Это кажется целым состоянием. Ей нравится выходить из кафе, засунув руки в карманы, чтобы нащупывать деньги.

Линда — хорошая официантка, очень расторопная и сообразительная. Хозяин — попивающий виски из бокала для сока, когда думает, что никто не видит (однажды он пытается прижать ее к холодильнику и поцеловать), — в редкие трезвые минуты говорит ей, что она лучшая официантка, которая когда-либо у него была.

Это кафе — популярное место. Некоторые школьники бывают тут регулярно. Донни Т. каждый день сидит здесь на одном и том же месте и, кажется, находится в центре внимания. Кроме того, похоже, что он злопамятный.

— Наша олимпийская надежда, — ухмыляется он, когда Линда достает свой блокнот. У него похотливый взгляд и хитрая усмешка. Он мог бы считаться симпатичным, если бы не желтые зубы.

— Вишневую коку и картошку, — заказывает белокурый Эдди Гэррити, такой тощий, что почти потерялся внутри своей кожаной куртки, — как она замечает, точной копии куртки Донни Т.

— Сколько заходов сегодня? — спрашивает Донни Т., едва подавливая смешок.

— Оставь ее в покое, — говорит Эдди чуть слышно.

Донни Т. поворачивается на своем сиденье.

— Эй ты, таракан, если мне понадобится твой совет, я спрошу.

— Будешь что-нибудь есть? — невозмутимо спрашивает Линда

— Только тебя. — Донни Т. тут же поднимает руки вверх, словно защищаясь: «ШУТКА. ШУТКА». Он смеется. — Два чизбургера. Картошку. Шоколадный коктейль. Только не надо мне делать этого вашего жиденького пойла. Я люблю, когда много мороженого.

Линда смотрит поверх головы Донни Т. на следующий столик, где у какого-то мужчины проблемы с портфелем: один замок постоянно открывается, когда он пытается закрыть его. Линда наблюдает, как он возится с замком и затем, словно признав поражение, кладет портфель на стул. Мужчина кажется ей знакомым, и она думает, что, возможно, знает его. Ему двадцать два или двадцать три года, прикидывает она, и он симпатичный, в пиджаке и галстуке. Ей интересно, кем он работает. Коммивояжером? Учителем?

Линда принимает заказы у других парней. Донни Т. всегда ходит со свитой. Она захлопывает блокнот для заказов, сует его в карман и наклоняется, чтобы убрать мусор, оставшийся после предыдущей компании.

— Нормально устроилась? — спрашивает Донни Т. всего в дюйме от ее талии.

— Просто чудесно, — говорит она, протягивая руку к почти полному стакану с кока-колой.

— Не скучаешь по тому месту, откуда приехала? Как он там называется: «Дом» или как? — Донни Т. чуть повышает голос, так что его слова слышны за соседним столиком. Мужчина с непослушным портфелем поднимает на нее глаза.

— У меня все в порядке, — повторяет она, слегка наклоняя стакан с кока-колой, так что жидкость проливается на стол перед Донни Т.

— Осторожно! — вскрикивает он, пытаясь отодвинуться, когда кока-кола капает со стола на его джинсы. — Моя кожаная куртка!

— О, — говорит Линда. — Извини.

— Что делает Донни Т. на заднем сиденье «боннвиля» Эдди Гэррити?

Этот вопрос Линда задает Томасу тем же вечером, когда они едут домой на его «скайларке».

— Ты не знаешь?

— Нет, откуда?

— Он сдает.

Сначала Линда представляет себе колоду карт. Потом понимает.

— Ты имеешь в виду наркотики?

— Да.

— Марихуану?

— Да, — кивает Томас. — И еще кое-что.

— Почему ты с ним водишься? — удивляется Линда.

— Мы друзья с первого класса. — Он останавливается. — Ты считаешь, торговать наркотиками — это аморально? — В его голосе слышится легкий вызов.

— Не знаю, — говорит Линда. Она не задумывалась об этом.

— Детям он не продает.

— А мы — не дети? — спрашивает она.

Действуя очень осторожно, Томас целует ее губы, лицо, шею. Он расстегивает две верхние пуговицы ее блузки. Его руки ласкают спину, и блузка выбивается из юбки. Один раз его рука легко задевает ее грудь. На это уходит два с половиной месяца.

Они сидят в машине за коттеджем на пляже. Это кажется хорошим местом для стоянки: пляж пустой, машину скрывают дюны. На блузке Линды расстегнуты четыре верхние пуговицы. Рука Томаса лежит на ее гладкой ключице, по сантиметру опускаясь вниз. Она нервничает, задерживает дыхание, как делала это на американских горках. Ощущение, что, когда она достигнет вершины, у нее не будет другого выбора, кроме как скатиться вниз. Что она уже ничего не сможет с этим поделать.

Томас притягивает ее руку к себе. Она удивлена и не удивлена одновременно: парней так заметно выдают их тела. Ей хочется прикоснуться к нему и сделать ему приятно, но мешает что-то мерзкое, присутствующее на краю сознания.

Он чувствует сопротивление и отпускает ее руку.

— Прости, — говорит она.

Машину пронзает резкая вспышка света. Свет отражается от зеркала заднего вида и ослепляет Томаса, который быстро поднимает глаза.

— О Господи! — восклицает он, когда обнаруживается другой свет, свет фонаря.

Линда и Томас в панике мечутся на переднем сиденье, как в какой-нибудь комедийной интермедии. Томас застегивает рубашку и брюки, а Линда натягивает на себя пальто. Невозможно не вспомнить, как тетя кричит: «Проститутка!» — и потом: «Шлюха!» Размахивает руками, как цепами.

Полицейский сильно стучит в окно. Томас опускает стекло.

Свет фонаря врезается Линде в лицо, и в какое-то мгновение она думает: это не полиция, это кто-то, кто убьет нас. Поэтому, когда коп убирает фонарь и просит у Томаса права, она испытывает почти облегчение.

— Ребята, вы знаете, что это частная собственность? — спрашивает полицейский.

— Нет, офицер, я не знал, — говорит Томас преувеличенно вежливым голосом. Конечно, Томас знал, что это частная собственность.

Полицейский изучает права, и им кажется, что на это уходит целая вечность.

— Сын Питера Джейнса? — спрашивает наконец полицейский.

Томас вынужден кивнуть.

Коп нагибается и рассматривает Линду, будто пытаясь ее оценить.

— Мисс, вы в порядке?

— Да, — отвечает она, мертвея.

Полицейский выпрямляется.

— Езжайте, — отрывисто говорит он Томасу. — Вам пора бы уже быть дома.

Теперь его голос звучит по-родительски, и Линда знает, что это безмерно раздражает Томаса. Она хочет, чтобы полицейский придержал язык. Когда тот идет к своей машине, Томас поднимает стекло.

Сидя в «скайларке», Томас и Линда молчат, ожидая, пока полицейская машина уедет. Когда она скрывается с глаз, Томас откидывается на сиденье и закрывает лицо руками.

— Черт, — произносит он, но она видит, что он улыбается.

— Это должно было случиться, — вздыхает она.

— Не могу поверить, что он знает отца! — У Томаса начинается истерический смех.

— Ты был очень вежлив, — замечает Линда.

Проходя мимо тети по пути в ванную, Линда думает о Томасе. Сидя в классе или подавая посетителю меню, Линда думает о Томасе. Между уроками они обмениваются записками или заходят за угол и целуются. Каждое утро, когда она идет по своей улице, он ждет ее, и, садясь в «скайларк», она старается как можно ближе придвинуться к Томасу. Они крадут минуты у остальной жизни и всегда опаздывают.

Линда!

Мы можем встретиться после школы?

Томас!

Я снова читала О’Нила. Вот этот отрывок: «Никто из нас не может влиять на вещи, которые делает с нами жизнь. Они происходят еще до того, как вы это осознаете, и как только они произошли, вам приходится делать другие вещи, пока наконец все это не становится преградой между вами и тем, кем бы вы хотели быть, и вы, теряете свое истинное «я» навсегда».

Линда!

Мне нравится О’Нил, но это ерунда. Конечно же, мы можем влиять на вещи, которые делает с нами жизнь. Я предпочитаю вот этот отрывок: «Я опьянел от красоты и ее песенного ритма и на какое-то время потерял себя — потерял свою жизнь. Я был свободен! Я растворился в море, стал белыми парусами и летящими брызгами, стал красотой и ритмом, стал лунным светом, кораблем и высоким звездным небом! Я находился вне прошлого и будущего, я был частью покоя, единства, неистовой радости, частью чего-то большего, чем моя жизнь или жизнь Человека, — частью самой Жизни!»

Это получше, правда?

Господи, какое же нудное это занятие.

Линда!

Мне очень нравится свитер, который на тебе сегодня. На четвертом уроке ты сводила меня с ума.

Томас!

Спасибо. Это свитер Эйлин.

Линда!

Что ты делаешь в эти выходные? Я вынужден ехать в Киллингтон[67] — кататься на лыжах. Мне не хочется ехать, потому что это означает четыре дня без тебя. Что же со мной происходит?

Томас!

Я должна работать все выходные. На лыжах я никогда не стояла.

Линда!

Сегодня вечером хоккейный матч. Ты придешь?

Хоккейный матч кажется Линде отвратительным. Хоккейная арена воняет потом и пивом. Под ногами — снежная каша. Она сидит на открытой трибуне в пальто и свитере, спрятав руки в карманы, и все равно дрожит.

Постоянный грохот оглушает. Выкрики и возгласы, пьяная болтовня, стук шайбы и шорох коньков на льду эхом отдаются на стадионе, словно изрытом пещерами. В воображении она слышит и другие звуки: удар клюшки по ноге, глухой стук падения, когда коньки выезжают из-под игрока, треск каски, бьющейся о лед с силой кнута. Линда вздрагивает снова и снова. Толпе все это нравится.

Она не узнает Томаса, когда он выходит на лед. В защитных накладках его плечи и ноги кажутся огромными. Он напоминает великана. Очертания головы скрыты каской. Таким Томаса она никогда не видела и не могла даже представить: согнувшийся, клюшка выставлена, ноги пружинят, движения плавные, как у балерины, ловкие, как у чечеточника. Томас играет агрессивно. Не зная правил, она с трудом следит за игрой. Иногда даже не понимает, что забили гол, пока не слышит рева толпы.

В этот вечер возникает неизбежная драка. Сегодня — из-за умышленной подножки, после которой Томас падает на лед, распластавшись на животе. Он мгновенно встает, подбираясь, как паук, вонзая кончики коньков в лед, и тут же набрасывается всем телом на игрока, который это сделал. Линда, ходившая в школу с девочками и монахинями, до этого никогда не видела драки, никогда не видела сбивающих с ног ударов, рывков, яростных пинков. Драка длится всего несколько секунд, но как будто возвращает в минувшие столетия, напоминая бой гладиаторов. Томас отмахивается от рефери и направляется на скамейку запасных отбывать наказание. Каску он держит в руке, волосы торчат вперед. Он останавливается прямо перед проволочным ограждением, принимая наказание как должное.

Не раскаиваясь. Совершенно не раскаиваясь.

Утром накануне Рождества Линде не удается встретиться с Томасом в начале улицы, как было запланировано. Только что в дверь вошла Эйлин, приехавшая на праздники из Нью-Йорка, и Линда не может позволить себе уйти, прежде всего потому, что Эйлин, кажется, больше всего хочет видеть именно Линду. Хотя на самом деле они чужие люди. В этот день Линда внимательно следит за тем, чтобы не надеть ничего, что когда-то принадлежало Эйлин (не желая выглядеть уменьшенной копией старшей двоюродной сестры), и надевает то, что куплено на собственные чаевые: серую шерстяную юбку и черную кофту. Сейчас она откладывает деньги на кожаные сапоги.

Линде не стоило волноваться. Эйлин приезжает домой в футболке с разводами[68], только что из Гринвич-виллиджа[69], где она сейчас живет. Она не носит лифчика, на ногах у нее высокие кожаные сапоги, как раз такие, какие хочет купить Линда. На шее у нее бусы, на лице нет никакой косметики. Линда, которая на праздники накрутила волосы, после объятий внимательно оглядывает двоюродную сестру.

Девушки уединяются в своей комнате, и Эйлин рассказывает про магазины, где можно купить все, что нужно для употребления наркотиков, и про эротический массаж. Про ансамбль, который называется «Зе Мамае эндзе Папас»[70]. Про картофельные зразы и работу по проекту «Апворд Ба- унд». У нее есть парень, который играет на губной гармонике в блюзовой группе, и ей нравится музыка Сонни и Шер[71]. Она объясняет, почему женщины не должны пользоваться тушью для ресниц и почему волосы — это политический вопрос. Почему Линда, Пэтти и Эрин тоже не должны носить лифчики.

— Не стыдись своего прошлого, — говорит Эйлин Линде, когда другие выходят из комнаты. — Так поступало твое тело, а своего тела ты никогда не должна стыдиться.

Линда признательна за доброту, которая чувствуется в этом совете, но немало обеспокоена тем, что Эйлин о ней думает.

Во время рождественского обеда Джек от двери несется в квартиру с сообщением, что к Линде пришел гость. Она застывает на своем стуле за кухонным столом, зная, кто это.

— Ты пошла бы, посмотрела, кто это.

Томас стоит в коридоре, в руке — небольшая коробочка, неумело перетянутая скотчем. На нем пальто с поднятым воротником, уши покраснели от холода.

Она смущается от мысли, что не приготовила для него никакого подарка.

— Я не могу выйти, — говорит она. — Эйлин приехала.

Похоже, он обиделся. Линда очень редко видела его таким, и от сознания того, что она причинила ему обиду, сдавливает грудь.

Он протягивает коробочку.

— Это тебе.

От смущения и угрызений совести Линда забывает о приличиях. Она открывает подарок в коридоре, пока он неловко стоит, сунув руки в карманы. Чтобы снять липкую ленту, требуется целая вечность. В коробочке лежит золотой крест с крошечным бриллиантом в центре. Золотой крест на цепи. На записке написано: «Магдалине».

— Повернись, — говорит он. — Я его надену.

Она чувствует на своем затылке его пальцы — слишком большие для изящной застежки.

— Я сама, — отвечает она, когда Джек, не в силах сдержать любопытства, открывает дверь, чтобы еще раз взглянуть на таинственного незнакомца. У Линды не остается выхода, и она приглашает Томаса войти.

Она видит это все в глазах Томаса: обои с потеками в углу, рождественский стол рядом с раковиной, полной тарелок. Полку, замусоренную крошками и картофельной шелухой, рыбу в сковороде. Висящую над столом лампу, которую так часто задевают, что абажур треснул.

Они входят в берлогу с клетчатым диваном. Запах табачного дыма облаком висит в воздухе. Телевизор включен, показывают специальную рождественскую программу.

Линда представляет Томаса двоюродным братьям и сестрам и тете. Крест на шее — как сигнальный огонь. Тетя ведет себя сдержанно, обращая внимание на хорошее пальто, рубашку «Брукс бразерс»[72], кожаные перчатки и туфли превосходного качества. Джек просто летает от возбуждения: взрослый парень разговаривает с ним, подмигивает ему. Томас кивает Майклу, потом садится, не снимая пальто, на клетчатый диван, отвечает на вопросы, которые задает ему смелая Эйлин. Тетя, с красной помадой на губах и мелко завитыми волосами, все время смотрит. Беспощадно.

Смущенная Линда, чувствующая себя неловко, смотрит на все как будто со стороны. Смотрит, как Томас снимает пальто, нагибается и катает с Джеком игрушечные машинки. Как тетя и Томас обмениваются тяжелыми изучающими взглядами. Как Пэтти и Эрин, которым поручено вымыть посуду в кухне, время от времени заглядывают в комнату, явно заинтригованные симпатичным парнем.

Через час Джек уже сидит на коленях у Томаса, и они слушают Бинга Кросби[73].

Томас остается до тех пор, пока тетя не начинает приказывать детям одеваться. Сейчас они поедут на полуночную мессу, говорит она, причем Томас определенно не имеется в виду.

Прежде чем все уходят, Томас и Линда целуются за кухонной дверью.

— Счастливого Рождества, — шепчет Томас. Все-таки он сентиментальный парень. Несмотря на Лоуэлла и О’Нила.

— Спасибо за крест, — говорит она. — Я всегда буду носить его.

— Мне понравились твои братья и сестры, — отзывается он. — Особенно Джек.

Линда согласно кивает.

— Он хороший мальчик.

— Я не понравился твоей тете.

— Это тебя не должно волновать, — говорит она.

— Завтра ты сможешь выйти? — спрашивает он.

Она думает.

— Может быть, после обеда.

— Я заеду за тобой в час, — произносит он. — Поедем в Бостон.

— В Бостон?

Мне нравится этот город, когда там все закрыто.

После ухода Томаса тетя натягивает пальто в коридоре и говорит, чтобы слышала только Линда:

— Этот тип разобьет тебе сердце.

Они идут по пустым улицам. Остальной мир спрятался от холода, который со свистом рвется со стороны гавани и змеей извивается по узким улочкам Норт Энда. Даже в середине дня в окнах горят огни праздничных елок. Линда представляет себе горы рваной оберточной бумаги, спрятанные игрушки сцену, в которой только что сама принимала участие. Эйлин подарила ей футболку в разводах, Майклу — пластинку «Битлз», Эрин — шапку, которую связала сама. Тетя приготовила ей в подарок удобное хлопчатобумажное белье, купленное со скидкой в универмаге, и требник с ее именем, напечатанным золотыми буквами в нижнем правом углу. «Линда М. Фэлллон»: М. означает Мари, конфирмационное[74] имя, которым она никогда не пользуется.

Линда дрожит — ее пальто совершенно не подходит для такого холода. На голове у нее шапка Эрин, но волосы все равно развеваются на ветру. Она специально не надевает платка, чтобы был виден крест, но теперь ей приходится придерживать пальто рукой. Другой рукой она держит руку Томаса. Перчатка в перчатке.

Пустота необычна и величественна. Снег падает и липнет к ресницам. Весь город накрыт куполом напряженной тишины, лишь изредка нарушаемой медленным перекатом цепей на шинах случайных такси. На витринах всех магазинов — жалюзи, кафе закрыты, и совсем нетрудно вообразить, что город — это лишь театральные декорации. С людьми, существующими только в воображении. Со всей суетой и запахом кофе, о которых приходится лишь гадать.

— Это чудесно, — говорит Линда Томасу. — Просто великолепно.

Она имеет в виду ощущение бесконечности времени, радость ожидания, прозрачность воздуха.

Они поднимаются по задней стороне Бикон-хилла, а затем спускаются по самой Бикон-стрит. Они идут вдоль посадки на Коммонвелс-авеню и представляют себе, каково это — иметь квартиру в одном из таких домов. У них буйное воображение, они описывают друг другу камины, покрывала на кроватях, книги в книжном шкафу. Они идут по Бойлстон-стрит, вверх по Тремонту, по Коммон и заходят в единственное открытое заведение — кафе «Бикфордз», напротив станции метро «Парк-стрит».

Случайные посетители и бомжи сидят на стульях отдельно друг от друга, не снимая своих вязаных шапок; кончики пальцев торчат из рваных перчаток. Они зашли сюда погреться. Один из них пьет молоко. В кафе стоит запах немытых тел, старого бекона и уныния. Запахом бекона, который, несомненно, готовили сегодня, пропитан воздух. Уныние насытило атмосферу, и его невозможно не замечать. Кафе почему-то напоминает Линде церковь с людьми, сидящими на отдельных скамьях.

Линда и Томас усаживаются за столик у входа, потому что дальше, вглубь кафе, Томас идти не желает. Из-за врожденной клаустрофобии ему удобнее находиться рядом с выходом. Они заказывают горячий шоколад и сидят молча, некоторое время не разговаривая, так что слышно только позвякивание серебряных ложек в фарфоровых чашках да звук щелкающего кассового аппарата. Линда наблюдает, как Томас смотрит на бродяг, и отчетливо понимает, что он знает больше ее о том, что случилось с этими людьми, что кожа его, возможно, более проницаема, чем у нее. Что-то в форме его рта наводит на мысль, что в нем кроется какая-то порочность, связанная не с сексом или алкоголем, а с хаосом и катастрофой.

«Любимый», — хочет она сказать вслух, не зная, как и почему это слово возникло в ее сознании.

На заднем сиденье «скайларка» лежит вещевой мешок — рыжеватая сумка с молнией и ручкой. Возможно, это спортивная сумка, но сделанная из такого прочного и толстого материала, что напоминает армейскую.

— Что в этой сумке? — спрашивает она.

Томас вернулся на автобусе хоккейной команды, Линда — на автобусе для зрителей. Ее автобус въехал на стоянку юзом, словно лыжник. Волосы Томаса, все еще влажные после душа, замерзают, прежде чем он успевает включить в «скайларке» обогреватель. Днем с океана налетел стремительный шторм, и дороги предательски скользкие. Томас ведет машину, согнувшись над рулем, вглядываясь в маленькое пятно на ветровом стекле, которое еще свободно ото льда. Кожаный верх машины заглушает свист дождя со снегом.

— Это кое-что для Донни Т., — безразличным тоном бросает Томас, сосредоточившись на дороге.

— Что для Донни Т.? — продолжает допытываться Линда.

— Да так, кое-какое барахло, которое он попросил меня подержать у себя.

Хоккейный матч проходил в Норвелле, и их команда проиграла два: ноль.

— Тебя не ушибли? — беспокоится Линда.

— Что?

Томас медленно едет за грузовиком по Мэйн на Спринг. На Фицпатрик грузовик набирает скорость, и Томас делает то же самое, полагая, что дорога должна быть здесь получше, хотя видимость по-прежнему плохая. Томас слишком быстро поворачивает возле Нантаскет-авеню, и машину разворачивает на сто восемьдесят градусов. Линда упирается руками в панель, чтобы удержаться.

— Бред какой-то, — говорит Томас.

Он пытается развернуть машину, но дорога настолько скользкая, что «скайларк» заносит поперек дороги и, словно в замедленном воспроизведении, он останавливается у телеграфного столба. Томас дает полный газ, чтобы отъехать, но колеса буксуют на льду. Над ними на ветру раскачиваются покрытые снегом провода.

— Придется идти пешком, — говорит Томас. — Оставим машину здесь и вернемся за ней, когда дороги посыплют солью.

— Идти куда? — спрашивает Линда. До ее дома еще несколько миль.

— Мой дом совсем рядом на холме.

Всю неделю газеты писали о том, что это худший январь за сорок четыре года. На пляже мокрый снег полностью облепил одинокий дом, и, когда на следующее утро восходит солнце, он кажется закованным в лед замком. Гавань тоже замерзает, выталкивая захваченные льдом лодки все выше и выше, пока лед не раскалывает их корпуса. Несколько дней подряд отключается электричество, четыре раза отменяют занятия в школе: автобусы не могут проехать. Затем начинается оттепель, и город думает, что худшее позади. Но потом налетает буря, удивляя всех, даже метеорологов, которые предсказывали умеренную температуру.

Томасу и Линде приходится боком подниматься по холму, держась за ветки деревьев. На Линде новые кожаные сапоги по колено, которые она купила на свои чаевые; у них скользкие подошвы и теперь от сапог мало проку. Томас, у которого обувь не такая скользкая, хватает Линду за руку, чтобы она не сползла вниз. Периодически они останавливаются у дерева, чтобы передохнуть и поцеловаться. Снег тает, и вода течет по шее. Над верхней губой Томаса замерзли сопли, и он похож на бомжа в своей вязаной шапке, натянутой на брови и уши.

Это очень плохой месяц для школы и транспорта, но очень хороший для катания на коньках. У себя в подвале Томас раскопал пару детских коньков и периодически приходит за Джеком. Он водит его на болота и учит кататься на коньках. Он придерживает мальчика за руку, когда тот падает на колени, катает его между своими ногами, поддерживая под руки. Мальчик в восторге от своих успехов. Томас делает Джеку маленькую хоккейную клюшку и устраивает игры: Майкл и Джек, с одной стороны, и они с Ричем, семилетним братом Томаса, — с другой. Иногда Линда берет коньки Эйлин и катается рядом с Томасом и мальчишками, но в основном стоит на боковой линии «поля», обхватив себя руками и притопывая ногами в сапогах, чтобы согреться. Она смотрит на Томаса с Джеком и Ричем, как могла бы смотреть жена на своего мужа и любимых сыновей. Гордая и счастливая, с каким-то чувством завершенности, которое невозможно испытать при других обстоятельствах.

Продвижение к дому Томаса тянется сорок пять минут. В нормальную погоду это заняло бы минут пять. У дверей их встречает отец Томаса, его длинное лицо выглядит встревоженным. У Томаса так замерзли губы, что он даже не может представить Линду родителям. Мать Томаса, высокая угловатая женщина с темно-синими глазами пронзает Линду взглядом, приносит им полотенца, помогает раздеться. Когда к Томасу возвращается способность говорить, он представляет Линду, у которой свело покрасневшие руки. Она надеется, что краснота будет воспринята как реакция на холод.

— Буря надвинулась так быстро, — произносит отец.

— Мы беспокоились, как ты доедешь, — добавляет мать Томаса.

Линда снимает свои сапоги и остается стоять в чулках, сунув подмышки руки. Она никогда не видела такой комнаты, не могла себе даже представить. Комната просторная и красивая, ряды окон со свинцовыми переплетами выходят на море. Горят два камина, в комнате расставлены по крайней мере полдюжины кресел и два дивана, обитые вощеным ситцем в полоску. Линда представляет себе, как люди тут в какой-нибудь из вечеров решают, где кому сидеть. Потом думает о берлоге в трехэтажном доме, мерцающем телевизоре, единственном диване с протертыми подлокотниками, о Майкле, Эрин, Пэтти и Джеке, которые сидят на кушетке, когда смотрят «Удивительный мир Диснея». Она надеется, что в такую непогоду все они дома.

Томас ведет Линду к дивану, и они усаживаются вместе; мать садится напротив. Линда чувствует себя, как на экзамене. Входит отец с горячим шоколадом. По такому случаю у него, кажется, приподнятое настроение, как у маленького мальчика, которому только что сказали, что занятия в школе отменяются. Мать Томаса, в светло-голубой вязаной кофте и в такой же юбке, пристально рассматривает подругу Томаса, обращая внимание на помаду, джинсовую юбку и свитер, под которым у Линды нет бюстгальтера.

— Ты недавно в городе? — спрашивает мать, попивая горячий шоколад. Линда держит кружку обеими руками, стараясь согреть их.

— Вроде того, — отвечает Линда, глядя вниз. Мало того, что па ней свитер, под которым отчетливо выступают соски, сейчас напряженные от пробравшего ее до костей холода (вот глупая Эйлин!), — у этого свитера еще и очень глубокий вырез, и виден ее крест.

— А в каком районе ты живешь? — интересуется мать, не особенно утруждая себя любезностями.

— Парк-стрит, — говорит Линда, ставя чашку на стол и складывая руки на груди. Рядом с ней Томас разминает пальцы, пытаясь разогнать кровь. К горячему шоколаду он не прикоснулся. Ее джинсовая юбка слишком короткая и слишком тесная в бедрах. Линда подавляет желание одернуть ее.

— Это в?.. — спрашивает мать.

— Рокэвэй, — уточняет Линда.

— Вот как. — Мать Томаса даже не пытается скрыть скептицизм.

— Сильная буря, — отмечает отец Томаса, сидящий рядом с ними.

— Я покажу Линде дом, — говорит Томас, вставая. И Линда думает, как замечательно иметь дом, который можно показать.

Они поднимаются по лестнице в комнату Томаса, заходят за дверь и целуются. Томас поднимает ее свитер и кладет холодные руки на ее груди. Потом задирает юбку ей на бедра. Она встает на цыпочки, прижимаясь к стене. Она слышит кого-то из родителей внизу лестницы и уверена, что он или она сейчас поднимется и зайдет в комнату. Чувство риска, или возбуждение, или паника неожиданно вызывают в памяти сцену: мужчина задирает ей платье.

— Не могу, — шепчет она, отталкивая Томаса.

Томас неохотно отпускает ее. Она поправляет юбку и свитер. Они слышат шаги на лестнице, и Томас ногой захлопывает дверь.

— Что такое?

Она садится на кровать, пытаясь выбросить из головы ту сцену, рассматривает обстановку комнаты: деревянный письменный стол, кипы бумаги, разбросанные по столу ручки. В углу валяются смятые брюки и белая рубашка к выходному костюму. Белые шторы образуют в окне ромб и кажутся слишком красивыми для комнаты молодого парня.

— О Боже, — тихо говорит она и закрывает лицо руками.

— Линда, в чем дело? — спрашивает встревоженный ее голосом Томас, присаживаясь на корточки перед ней.

Она качает головой.

— Это? — спрашивает он, явно озадаченный. — Это? — спрашивает он, указывая на стену.

Мимо комнаты снова слышатся шаги.

В зеркале над комодом она видит их обоих: Томас сидит теперь на кровати, волосы наскоро приглажены пальцами, спина сутулится. Она стоит перед книжным шкафом, сложив руки на груди, вокруг глаз — розовые круги от холода, волосы примяты от шапки.

На письменном столе рядом с книжным шкафом — исписанные листы. Она приглядывается повнимательнее.

— Ты что, пишешь стихи? — интересуется она.

Томас с отсутствующим видом смотрит на стол, потом встает, сообразив, что оставил свою работу на виду. Он идет к столу и берет листы.

— Ты можешь мне это прочесть? — просит она.

— Нет.

— Ты уверен?

Он перебирает листы в руке.

— Уверен.

— Дай взглянуть.

Он дает ей первую страницу.

— Это только наброски.

Она поворачивает страницу и читает. Это стихотворение о прыжке с пирса, о девушке, плывущей в своей комбинации. О движущихся на заднем плане огнях и насмешках парней. Она читает все стихотворение и перечитывает его еще раз.

— Шелк воды, — говорит она. — Вода похожа на шелк.

Они спускаются вниз. Ситуация тут напряженная: холодная мать, отец, получивший разнос от жены. Отец потихоньку удаляется в комнату, откуда доносится звук работающего телевизора; мать, женщина, у которой есть чувство долга, вызывает такси с цепями на колесах. Линда надевает свои сапоги и стоит вместе с Томасом в прихожей; у нее такое ощущение, будто ее выгнали.

— В вещмешке — наркотики, — сообщает он ей.

На следующий день в машине, стоящей за коттеджем, Томас опускает с плеча Линды блузку и жакет и целует костистый выступ ключицы.

— Мне больше всего нравится в тебе это место, — говорит он.

— Да? Почему?

Если учесть, с какими местами ее тела он познакомился за последнее время, это кажется несколько странным.

— В этом ты, — объясняет он. — В этом вся ты.

— Это случайно не название песни?

На них солнцезащитные очки. А за ними весь мир так и сверкает. По пути к пляжному коттеджу они проехали «великанские горки», церковь Святой Анны и кафе, и все это закованное в лед. Солнечный свет создает на стенах блеск, слишком яркий для незащищенных глаз; кажется, что ветви деревьев попали сюда прямо из рая.

— Другой рай, не такой, как мы себе представляли, — говорит она.

— Что?

— Это страна чудес! — произносит она с восхищением.

Томасу, как и большинству других владельцев машин в городе, наконец пришлось поставить на шины цепи. Впереди еще февраль и март, и кто знает, какие неожиданные бури может преподнести апрель?

— Они обошлись мне в двадцать баксов, — сообщил он Линде. — Но оно того стоит. Иначе я не смог бы тебя забрать.

Он целует ее. Хотя они остановились на своем обычном месте (отчаянный шаг!), Томас утверждает, что коп не начнет объезд так рано.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает Линда.

Он прекрасно знает, что она имеет в виду.

— Донни Т. попросил меня.

Это не очень убедительная причина, — возражает она, наклоняясь и включая приемник. Занятий сегодня не было, но у Томаса все утро ушло на то, чтобы отбуксировать машину. Линда делает глубокий вдох. Ей все время не хватает его, этого запаха гренков. Он кажется ей сущностью человеческого тепла.

— Вчера вечером, у тебя дома, — спрашивает она, — это был провал?

— Да все было нормально, — отвечает он.

— Нет, — говорит Линда. — Я ей очень не понравилась.

— Она слишком обо мне заботится.

Линда закрывает лицо руками.

— Не могу простить себе, что надела этот свитер без лифчика.

— Мне понравилось, — успокаивает ее Томас. Он прикасается к ее груди и останавливается, словно животное, ждущее сигнала приблизиться.

— Все в порядке, — говорит она.

— Что бы это ни было, ты должна кому-то рассказать.

— Я рассказала бы тебе, если бы могла. — Она задумывается на минуту. — Я рассказала бы Богу, если бы могла.

— Разве не должен Бог в любом случае видеть и знать все?

— Так положено. Нужно рассказать Ему, что ты сделал.

— Это нелогично.

— Нуда, конечно, — соглашается она.

— Не хочу быть навязчивым, — произносит Томас через несколько минут, — но ты действительно думаешь, что Бога это волнует?

Вопрос не шокирует и даже не удивляет Линду. Этот вопрос уже некоторое время терзает и ее, только сформулированный иначе: нелогичность того, что Бога может волновать, спит ли кто-то с кем-то до свадьбы, когда происходят такие страшные вещи, как Холокост. Логика требует здравого смысла: Бога не может волновать добрачный секс, который ничто в сравнении со всеми этими ужасами. И все же мысль о том, что Его это может не тревожить, наполняет ее отчаянием.

Томас снимает с Линды очки, и она жмурится.

— Снимай и свои тоже, — предлагает она, и он снимает. Они сидят лицом к лицу.

— Я должен спросить тебя вот о чем… — начинает он.

— Ладно. — Она готова к чему угодно, странным образом приободренная.

— Пожалуйста, расскажи мне, что произошло.

Но ее уверенность ложная. Она открывает рот, чтобы заговорить, и не может.

Томас откидывается на сиденье и закрывает глаза. Она проводит пальцем по его груди. За ними садится солнце. Сверкание в дюнах гаснет, температура понижается.

— Где ты жила до этого? Я имею в виду, до этого «Дома»? — спрашивает он.

— В Маршфилде.

— О.

— Что? Что такое?

— Ничего. Кажется, я довольно многого о тебе не знаю.

Она молчит.

— Куда ты ездила на лето?

— Томас.

— Ты что, не можешь просто ответить на один паршивый вопрос? — Какие-то раздражительные нотки в его голосе, которых она никогда раньше не слышала, заставляют Линду замереть.

— Какой вопрос? — не понимает она.

— Когда ты ходишь на исповедь, — продолжает он, — ты признаешься, что разрешала мне прикасаться к твоей груди?

Она закрывает блузку.

— Ты расскажешь священнику про вчерашний вечер? Что я задирал тебе юбку?

Она молчит, глядя прямо перед собой.

— Расскажешь? — настойчиво требует ответа он.

Она снова надевает очки.

— Насколько подробно ты должна рассказывать?

— Томас, прекрати.

Бриллианты на ветровом стекле исчезли. Она плотнее заворачивается в пальто.

— Отвези меня домой, — просит она.

Ветер с океана тарахтит незакрепленными деталями «скайларка» и лепечет что-то бессмысленное у стекол. Линда чувствует, что в машине тоже мороз. Она видит клубы пара от их сердитого дыхания.

— Кажется, я рассержен, — говорит он.

— На кого? На меня?

— Кажется, я сержусь на тебя.

— Ладно. — Теперь она прижимается к двери. Начинает застегивать блузку.

— Я не сержусь на тебя, — произносит он.

— Ты должен сердиться, — возражает она.

— Почему?

— Я что-то испортила, да?

— Не выдумывай.

— Это внутри тебя. Это не выдумка.

— Линда. Посмотри на меня.

Она не хочет.

— Если уж говорить о том, что не все знаешь о человеке, то почему бы тебе не рассказать, зачем ты возишь наркотики для Донни Т.?

— Ну и что, если вожу?

— Ну и что? Ну и что, черт побери, если ты возишь, да? Ты можешь сесть в тюрьму, вот что!

— Линда, посмотри на меня. Пожалуйста.

Она уступает и поворачивается.

— Вот что это, — говорит он. — Это ты. Если я знаю что- то в себе, я знаю именно это.

Она молчит.

— Ради Бога, ты — моя семья. Ты моя любимая, ты мой друг, и ты моя семья. — Он останавливается. — Думаю, я твой.

Это может быть правдой, говорит себе она. Это возможно. И какое это облегчение видеть мир по-другому: Томас — ее семья. Линда преодолевает океан между ними и прикасается к его руке.

Томас открывает дверь «скайларка» и достает с заднего сиденья вещмешок. Линда смотрит, как он направляется к пляжу по зарослям песколюба, который скользит под его ногами. Она приподнялась на руках, чтобы лучше видеть. Высокий прилив плещется у его ног. С силой спортсмена он зашвыривает мешок далеко в море. Она видит, как тот минуту держится на воде, прежде чем утонуть.

Ее взгляд блуждает по прямым вертикальным стеблям песколюба, горизонтальным доскам обшивки на коттедже, квадратам оконных стекол. Она этого прежде не замечала, но все укладывается в какую-то систему. Линда думала, что до сих пор ее жизнь была случайной цепочкой событий. Произошло это, потом это, потом то. Тогда как все время существовала система, план. Красивый и запутанный план.

Томас, дрожа, быстро садится в машину. Хотя на нем куртка, рубашка все еще расстегнута. Он потирает руки.

— Что же теперь будет? — спрашивает она. — Донни Т. с ума сойдет. Сколько там было?

— Несколько килограммов. Он, наверное, закажет меня.

— Томас!

— Да я шучу. Я заплачу ему. Что-нибудь придумаю.

На следующий день в столовой Донни Т. принимает ставки на то, сколько еще учебных дней отменят до конца зимы. Максимальное число — шесть дней. Минимальное — ни одного. Линда думает, что минимальное число ближе к истине. Едва заметные изменения света — его сила, то, как он косыми лучами льется в окна, — свидетельствуют о том, что весна вот-вот наступит.

Под ее столом на кафельном полу — грязные лужи. Линда сидит одна, до-начала занятия остается пять минут. Она созерцает радужный блеск на куске какого-то мяса, застывший соус, комками лежащий на тарелке. Жалеет, что не догадалась взять из дому яблоко.

Она наблюдает за Донни Т., за его столом: как проворно он выхватывает деньги из протянутых рук, ловко сует их в карман пиджака и небрежно делает какие-то пометки на салфетке, готовый скомкать ее в кулаке, если вдруг чрезмерно любопытный учитель будет проходить мимо.

Линда откусывает кусочек мяса и быстро читает молитву Деве Марии, прося ее защитить и направить Томаса. Она произносит эти молитвы уже почти механически. Линда молится за Джека и Эйлин, молилась за Пэтти, когда у той была краснуха, за Эрин, когда она получила «неуд» по латыни. Она представляет себе эти молитвы в виде воздушных шаров, которые, извиваясь, поднимаются в небо, мимо облаков, увлекая за собой веревку. Воздушные шары надежды. Молитва — это не что иное, как воздушный шар надежды.

— Линда Фэллон, — слышит она голос за собой.

Она оборачивается и быстро проглатывает кусок мяса.

— Мистер К., — бормочет она.

— Позвольте присоединиться к вам? — спрашивает он.

— Конечно. — Она отодвигает поднос в сторону.

— Не позволяйте мне отвлекать вас от обеда.

— Нет, все в порядке, — говорит она. — Он все равно отвратительный.

— Согласен.

Мистер К., невысокий коренастый мужчина с широкой грудью, который безуспешно пытается выглядеть профессионалом, перебрасывает ноги через скамейку. Он медленно пьет чашку кофе, погрузив в нее соломинку.

— Вы знаете, — начинает он, — кроме того, что я преподаватель английского, я еще советник выпускного класса.

— Я знаю, — отвечает она.

— Короче говоря, я просматривал список учащихся, которые собираются поступать в колледж, и не увидел вашего имени.

— Да.

— Вы не подали заявления.

Линда отстегивает заколку для волос, потом снова возвращает ее на место.

— Нет.

— Могу я спросить почему?

Она проводит пальцем по бежевому пластмассовому покрытию стола.

— Не знаю, — говорит она.

— У вас огромный потенциал. — Он по-прежнему тычет соломинкой в свой кофе. — Вы очень ясно формулируете предложения. Ваши письменные работы логичны. Стоит ли говорить, что это достаточно редкое явление в сочинениях учащихся?

Она улыбается.

— Можно задать личный вопрос?

Линда кивает.

— Причины финансовые?

Она все подсчитала: даже со всеми деньгами от чаевых ей не осилить плату за учебу, а она откладывала не все свои заработки. Плата за обучение, жилье и питание составляет три с половиной тысячи долларов. И это только в первый год.

— В основном да.

Линда не объясняет, в чем настоящая причина: ей трудно себе представить, как сказать об этом тете, которая решит, что это очередная попытка Линды быть лучше ее, лучше двоюродных братьев и сестер.

— Вы знаете, что существуют стипендии.

Она молчит.

— Сейчас только конец января, — продолжает он. — Вероятно, уже поздно для официальной подачи заявления, но я знаком с некоторыми людьми, как и мистер Хэнсон. Мы кое-куда позвоним. В этом я могу вам помочь.

Линда, смущенная, смотрит на Донни Т. А он подает заявление в колледж? Станет ли он вором, игроком, банкиром? Она не знает даже, куда подал заявление Томас. Она наложила на эту тему табу.

— Дома все в порядке? — спрашивает мистер К.

Дома все просто отлично, думает она.

— Сделайте мне одолжение, хорошо? — просит он. — Пообещайте, что зайдете в мой кабинет и посмотрите каталоги некоторых колледжей, которые у меня есть. Вы знаете про Тафте? Бостонский университет?

Она кивает.

Он замечает крест.

— Бостонский колледж[75]? — спрашивает он. — Католический колледж.

Линда снова кивает, не видя, почему бы не согласиться.

— Сегодня днем? Вы свободны на восьмом уроке?

— Да.

— Хорошо. Так и сделаем.

— Ладно.

Он выбирается из-за стола.

— Что у вас в этом семестре? Двадцатый век?

— Да.

— «Из сна своей матери я впал в Состояние / И горбился в его чреве, пока не замерз мой мокрый мех».

Линда улыбается.

— Рэндалл Джаррелл, — говорит она.

Она садится в автобус, который останавливается сразу за стоянкой для учеников. Водитель прищуривается, когда она входит.

— Я плохо себя чувствую, — объясняет она. — Я не прогуливаю.

Она едет по Мэйн-стрит, на Спринг, на Фицпатрик, на Нантаскет-авеню, думая, что, возможно, успеет сделать это и вернуться вовремя на встречу с мистером К. Она знает, что если будет думать о том, что собирается сделать, то потеряет самообладание, и потому не думает.

Вокруг нее весь мир тает. Искрится, течет и ломается, сбрасывает огромные глыбы льда с крыш, ледяные веревки — с телефонных столбов, фантастические сосульки — из водостоков. В автобусе слишком жарко, и она распахивает пальто. До восьмого урока у нее еще два занятия, и ей придется придумать уважительную причину своего отсутствия. Возможно, она сошлется на мистера К.

Линда выходит на остановке возле церкви Святой Анны. Дом пастора — рядом с церковью. Если бы не ощущение срочности, она бы повернулась и возвратилась в школу. Линда заставляет себя идти вперед, хотя понимает, что ее просьба может быть встречена с насмешкой. Это самый мужественный поступок, который она совершает с тех пор, как прыгнула в океан.

Она поднимается по каменной лестнице и стучит в тяжелую деревянную дверь.

Ей отвечает молодой священник. Линда видела его раньше, со скамьи в церкви, но сейчас, вблизи, замечает, что он похож на Эдди Гэррити. Его воротничок сдвинут в сторону, в руке у него салфетка.

— Вы можете выслушать мою исповедь? — спрашивает она.

Священник удивлен.

— Исповеди выслушивают в субботу днем, — говорит он беззлобно. Быть может, он двоюродный брат Эдди — у него такие же золотистые волосы и тощая фигура. Добродетельный двоюродный брат. — А сегодня не суббота, — напоминает он.

— Я знаю, — говорит Линда, — но я должна сделать это сейчас.

— Сейчас я обедаю, — произносит он.

— Простите. — Линда готова уйти. Вероятно, это грех — желать большего, чем имеешь право. — Я подожду, — просит она.

Молодой священник медленно подносит салфетку к губам.

— Входи, — приглашает он.

Она вступает в обшитый панелями темный коридор, где единственным источником света служит электрический канделябр. Из дальней комнаты слышится позвякивание столовых приборов. Кто-то разговаривает.

— Тебе не надо сейчас быть в школе? — удивляется священник.

— Надо, — отвечает она.

— В школе будут беспокоиться?

— Нет.

— Ты в каком классе?

— В выпускном.

— Если мы это сделаем, ты вернешься в школу?

— Вернусь.

— Я не буду спрашивать, как тебя зовут.

— Да. Спасибо.

— Следуй за мной.

Она идет за молодым священником из коридора в маленькую приемную. Если бы не кресты, это помещение напоминало бы комнату, где монарх принимает иностранного сановника. Два кресла, стоящих рядом у входа. У стены два дивана такого же типа. Кроме этой мебели, в комнате нет ничего.

Она смотрит, как священник выдвигает кресла в центр комнаты, поворачивает их спинками, чтобы сидящие не видели друг друга, потом жестом приглашает ее сесть в одно из них.

Линда ставит свою сумочку на пол рядом с креслом и снимает пальто. В ней растет беспокойство. Невероятно, неужели она действительно расскажет о своих грехах в этой комнате, где они сидят спина к спине, — ничем не скрытые, не находясь в исповедальне?

— Отец, прости меня, ибо я согрешила, — начинает она чуть слышно.

Сначала стоит продолжительная тишина.

— У тебя есть грехи, в которых ты желаешь исповедаться? — подсказывает священник. Его голос кажется то ли скучающим, то ли усталым.

— Несколько лет назад, — говорит Линда, и сердце ее колотится в груди, — у меня были неподобающие сношения с любовником моей тети. Мне было тринадцать лет.

— Как ты понимаешь слово «неподобающие»?

— Мы… — Она думает, как лучше сформулировать. Подойдет ли слово «прелюбодействовать»? — Мы занимались сексом, — произносит она.

Следует небольшая пауза.

— Ты занималась сексом с мужчиной, который был любовником твоей тети?

— Да.

— Сколько лет было этому мужчине?

— Я не знаю точно. Думаю, чуть больше сорока.

— Понимаю.

— Он жил с моей тетей. Он жил с нами.

— И как часто ты прелюбодействовала с этим человеком?

— Пять раз, — отвечает она.

— Он силой овладевал тобой?

— Нет. Не совсем.

— Ты когда-нибудь исповедовалась в этом раньше?

— Нет.

— Это тяжкий грех, — замечает священник. — Прелюбодеяние и утаивание греха от своего исповедника. Кто-нибудь знает об этом?

— Моя тетя. Она застала нас. И меня надолго отослали из дома.

— А, — говорит священник. — Это «А» — возглас понимания, она не может ошибиться. — Продолжай.

— Отношения прекратились. Этот человек вроде как ушел из семьи.

— И ты думаешь, из-за тебя?

— Возможно. Я хочу сказать, похоже на то.

Священник долго молчит, и от этого она начинает нервничать. Все должно происходить не так. Она слышит, как где-то за пределами комнаты бежит вода, слышит голоса в коридоре. Может, священнику нужны подробности?

— Могу я говорить с тобой откровенно? — спрашивает наконец он.

Его вопрос вызывает в ней тревогу, и ответить ей нелегко. Священник поворачивается в своем кресле и перегибается через подлокотник в ее сторону.

— Это необычно, но я считаю, что должен поговорить с тобой об этом.

Линда тоже слегка подвигается в кресле. Краем глаза она видит рукав священника, его бледную руку. В веснушках, как у Эдди Гэррити.

— Я знаю, как тебя зовут, — произносит он. — Ты Линда Фэллон.

У нее перехватывает дыхание.

— Я кое-что знаю о твоей истории, — говорит он. Его голос становится добрее. Он уже не такой строгий. И уж точно, не такой усталый. — Мужчина, о котором ты говоришь, — презренный человек. Я едва знал его, до того как он уехал, но видел часто и с тех пор узнал достаточно, чтобы убедиться в этом. То, что он делал с тобой, он проделывал и с другими девочками твоего возраста и даже младше тебя. Он делал это неоднократно. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Линда кивает, с трудом веря тому, что слышит. Другие девочки? Еще младше?

— Можно сказать, что это был больной или дурной человек, — объясняет священник. — Возможно, и то и другое. Так что ты не одинока.

Эта информация настолько шокирует Линду, что все перед глазами начинает беспорядочно кружиться. Ее тошнит, будто она больна. Она вдруг вспоминает Эйлин и ее загадочное замечание: «Так поступало твое тело, а своего тела ты не должна бояться».

— Я не могу представить себе сердце этого человека, — говорит священник. — За его душу надо молиться. Но, думаю, я могу кое-что понять в твоем сердце.

Линде кажется, что ее легкие поднимаются в груди все выше и выше, так что скоро для воздуха совсем не останется места.

— Ты чувствуешь свою ответственность за то, что произошло? — спрашивает священник.

Она кивает, но потом понимает, что он-то не видит ее кивка. Линда сильнее перегибается через подлокотник кресла, как и священник, хотя ей не хочется смотреть ему в глаза. Где-то вдали она слышит слова, похожие на прощание, и звук закрывающейся двери.

— Да, — говорит она. — Более или менее.

— Конечно, можно сожалеть о том, что ты не была достаточно сильной и не воспротивилась этому человеку, но его грех гораздо тяжелее. Ты была ребенком. Ты до сих пор еще ребенок.

К ужасу Линды, на ее глаза наворачиваются непрошеные слезы.

— Твоя тетя поступила неправильно, отослав тебя. Могу представить себе, как ужасно это было для тебя.

Она качает головой из стороны в сторону. Доброта, доброта! Для нее она чуть ли не больнее, чем суровое слово. Никто никогда не разговаривал так с ней прежде.

— Это не грех, в котором тебе нужно исповедаться, потому что ты не совершала греха, — говорит священник. — Ты понимаешь, о чем я говорю?

Линда не понимает. Не совсем понимает. Это противоречит всему, что ей когда-либо говорили.

— Некоторые могут так думать, — продолжает священник. Он неожиданно чихает и говорит: — Извини. — Достает платок и сморкается. — Простуда начинается, — объясняет он. — Ты не хочешь поговорить об этом с кем-нибудь? С кем-то, кто мог бы помочь тебе?

Она отрицательно качает головой.

— Нет.

— Я знаю человека вроде врача, который мог бы поговорить с тобой о том, что ты думаешь по этому поводу.

— Нет, — настаивает она. — Не думаю.

— Я мог бы устроить, чтобы ты поговорила с женщиной.

— Нет, — отказывается она.

— Тяжело нести такое бремя одной.

Она громко, по-детски всхлипывает. Икота, судорожный глоток воздуха. Она отворачивается от священника.

Линда слышит, как священник встает и выходит из комнаты. Она думает, что он вышел, чтобы она поплакала в одиночестве, но он тут же возвращается с коробкой бумажных салфеток. Он останавливается перед ней, но она не поднимает глаз, тогда он достает из коробки салфетку и утирает ей нос.

— Возможно, тебе хочется побыть некоторое время одной, — говорит он.

Она снова отрицательно качает головой.

— Я должна вернуться в школу, — поясняет она, больше всего на свете желая покинуть дом священника.

— Понимаю, Линда.

Она поднимает на него глаза. Она была не права. Он совершенно не похож на Эдди Гэррити.

— Ты можешь простить того человека? — спрашивает он.

— Я не знаю. Я стараюсь не думать об этом.

— Ты можешь простить свою тетю?

Линда качает головой.

— Она меня ненавидит. Это, кажется, еще хуже.

— Не нам решать, какой грех хуже.

— Да, — соглашается она.

— Ты будешь работать над тем, чтобы простить их. Ты попробуешь.

— Да, — говорит она, хотя знает, что этого скорее всего не случится.

— У тебя есть друзья? — интересуется священник. — Кто-нибудь, с кем бы ты могла поговорить?

— У меня есть друг, — отвечает она.

— Ты ему доверяешь? — спрашивает он.

— Да. Очень.

— Это парень или девушка?

— Парень.

— Он католик?

— Нет.

— Ну ничего.

— Он — моя жизнь, — произносит Линда.

— Ну-ну, — мягко говорит священник. — Бог — твоя жизнь. Твоя жизнь — Бог.

— Да, — соглашается она.

— Но сейчас, пожалуй, не время вникать в это. Полагаю, ты получила достаточное религиозное образование.

Линда кивает.

— Больше, чем когда-либо хотела.

Она смотрит на него и видит, что он улыбается. Нет, он совсем не похож на Эдди Гэррити, думает она.

Священник протягивает ей руку. Она берет ее, и он помогает ей встать.

— Я провожу тебя до двери. Если захочешь поговорить, об этом или о чем-то другом, тебе только стоит прийти.

— Спасибо. Я даже не знаю, как вас зовут.

— Отец Мейен, — говорит он. — Не забудь свою сумочку.

Линда выходит на тротуар, зная, что священник наблюдает за ней из окна. Свет на улице такой яркий и такой резкий, что ей приходится тут же достать из сумочки очки. Она рада, что может надеть их, поворачивает к автобусной остановке и, убедившись, что из дома священника ее не видно, начинает плакать.

Она ждет рядом с комнатой, где заседает редколлегия «Нан-таскет», прислонившись к стене. Она удивляется тому, как мог архитектор создать такое уродство для школы. Возможно, это все-таки была тюрьма. Желтая кирпичная стена с узкими фрамугами окон высоко поднимается над ее головой. Царапины, оставленные учениками за долгие годы; придали металлическим дверям приглушенный синий или истершийся оранжевый цвет. В узкие застекленные окошки в дверях вделана проволочная сетка — для защиты, как ей думается, от случайного кулака. Время от времени она заглядывает туда, чтобы посмотреть, что делает Томас. Он сидит во главе длинного стола с восемью другими учениками, и они, кажется, глубоко увлечены дискуссией. Недавно из типографии сюда доставили пачки «Нантаскет», и теперь они свалены в кучи на столы учеников.

Линда должна находиться совсем не здесь. Она знает, что должна была сесть на поздний автобус, идущий до дома, закрыть за собой дверь в спальню и делать домашнее задание. Утром у нее контрольная по математике, кроме того, нужно написать работу по книге, которую она еще не прочитала. Работа в кафе, хоккейные матчи (дважды в неделю), часы, которые она проводит с Томасом (совершенно необходимые), оставляют ей все меньше и меньше времени для занятий. Ее беседа с мистером К., только что состоявшаяся в классе, не будет иметь никакого практического смысла, если она не получит хороших оценок. Раньше учеба не требовала больших усилий, но теперь она понимает, что хорошие результаты возможны, только если учебе уделять время.

В конце коридора заместитель директора, который несколько месяцев назад знакомил ее со школой, отчитывает угрюмого длинноволосого ученика в джинсовой куртке. Ей не слышно, что он говорит, но она может догадаться. «Избавьтесь от этой куртки. Подстригитесь».

Она думает о своей встрече со священником — совершенно поразительном событии. Таком странном и нереальном, что оно могло вообще не произойти.

Но оно произошло, думает она. Произошло.

Дверь открывается, и появляется Томас с экземпляром «Нантаскета» в руках. Он читает на ходу.

— Эй, — окликает его она.

— Линда. — Он оборачивается. — Привет. Не ожидал увидеть тебя.

— Что там у тебя?

— Смотри, — говорит он.

Томас открывает литературный журнал на странице, где напечатано стихотворение Томаса Джейнса. Она читает стихотворение.

— Очень хорошо, Томас. — И это действительно хорошо. — Поздравляю.

— Спасибо. Спасибо. — Он кланяется. — Что ты здесь делаешь?

— Ну, — говорит она. — Я разговаривала с мистером К. и, наверное, буду подавать заявление в колледж.

— Да? — Томас улыбается. — Да? — Он прижимает ее спиной к стене. — И куда?

— Ну, например, в Мидлбери.

— Хренов мистер К., — бормочет Томас.

— И, возможно, еще Тафте и Бостонский колледж.

— Не шутишь?

— Срок уже прошел, но он куда-то позвонил и объяснил, как он выражается, «мою ситуацию», ему сказали, что готовы рассмотреть мое заявление. Ну, так ответили пока только в Мидлбери.

— Он просто чудо! — Томас целует ее.

Их окликает голос откуда-то из глубины коридора.

— Никаких объятий между лицами противоположного пола во время занятий. — Стоя спиной к заместителю директора, Томас поднимает бровь. Мужчина ждет, уперев руки в бока. В любую минуту, думает Линда, он может топнуть ногой.

— Что тут такое веселое у вас происходит? — спрашивает он.

Стоянка превратилась в море слякоти. Сапоги Линды промокли.

— Теперь, когда мне поставили цепи, — говорит Томас, — температура, наверное, уже не опустится ниже нуля.

Он открывает дверь «скайларка». В машине так жарко, что Линда снимает пальто. Томас включает приемник.

— С зонтиком то же самое, — замечает она.

— Что?

— Если ты его не забываешь, дождя не будет.

— Давай отметим, — предлагает он.

— Давай, — соглашается она. — Где?

Он барабанит пальцами по рулю и думает.

— Отсюда недалеко есть классный ресторан морепродуктов, называется «Лобстер пот». Можем поехать туда поужинать.

— Серьезно? Сегодня среда.

— Ну и что?

— Завтра у меня контрольная.

— Позже позанимаешься.

— Мне нужно работать.

— Нет, сейчас не нужно, — говорит он, сдавая назад.

Они едут по узкой извилистой прибрежной трассе. Линда сидит, прижавшись к Томасу так, что ему приходится высвобождать руку, чтобы управлять машиной. Когда появляется возможность, он кладет руку ей на колено. Один раз он поднимает юбку, чтобы увидеть ее бедро. Потом его рука скользит под юбку. Она не отталкивает его.

Томас останавливается у заправочной станции, чтобы она могла позвонить в кафе. Она держится за нос, притворяясь, будто простудилась, пока Томас стоит рядом с будкой, стучит по стеклу и поет. «Помоги мне, Ронда. Помоги мне, Ронда». Когда они снова садятся в машину, Линда целует его так сильно и долго, что после этого он начинает хватать ртом воздух.

Когда они едут, заходящее солнце освещает деревья и старые дома у дороги, и некоторое время кажется, что мир радостно горит.

— Это лучший день в моей жизни, — говорит она.

— Правда?

Вода на болотах окрашивается в сверкающий розовый цвет. Томас сует руку под сиденье и вытаскивает бутылку чего-то похожего на виски.

— Что это? — спрашивает она.

— Выпить хочешь? Мы ведь празднуем.

В бутылке только половина. Возможно, есть вещи, которых она о Томасе не знает.

— Ты никогда не пила, — замечает он.

— Томас, мы можем где-нибудь остановиться? Я хочу тебе кое-что рассказать.

— Он занимался со мной сексом, — говорит она, быстро выдыхая.

Она ждет, пока откидной верх не накроет их, пока воздух не раздует его. Томас поставил машину на узкой полосе грунта у болота. От дороги их немного закрывает рощица деревьев, сверкающих и тающих в лучах заходящего солнца.

— Он изнасиловал тебя, — произнес Томас.

— Это не было изнасилованием.

Вот сейчас, думает Линда, Томасу лучше открыть дверь и выйти из машины, впустив внутрь холодный воздух. Ему нужно походить, собраться с мыслями, и, когда он снова садится в машину, она знает, что теперь между ними все будет по-другому.

— Часто?

— Пять раз.

Он откидывается на сиденье. У Линды немного кружится голова. Ей нужно поесть.

— Я так и знал, что было что-то такое, — спокойно говорит Томас.

— Ты знал? — Она чуть-чуть удивлена. И, возможно, слегка разочарована. Ее ужасную тайну все-таки разгадали.

— Я не знал наверняка. На самом деле, я некоторое время думал, что это мог быть твой отец.

— Мой отец ушел, когда мне было пять лет. Я рассказывала тебе.

— Я думал, что, возможно, ты врешь насчет того, когда он ушел. — Томас не осуждает ее. В его фразе чувствуется понимание: она была вынуждена так поступать.

— Это было ужасно?

— Это не было ужасно или не ужасно, — отвечает она осторожно. И через минуту добавляет: — Я полагаю, нам не стоит больше говорить об этом.

Он кивает. Какая польза от подробностей? От тех образов, которые стереть невозможно?

— Я люблю тебя, — произносит Томас.

Она качает головой. Эти слова не нужно было говорить сейчас. Она может теперь думать, что они сказаны из жалости.

— Я люблю тебя с того самого момента, когда ты вошла в класс.

Но она верит в то, что слова имеют большое значение, и у нее поднимается настроение.

— Иногда мне кажется, — добавляет он, — что мы были предназначены друг для друга.

— Я согласна, — быстро откликается она. И это правда. Она действительно с этим совершенно согласна.

От прилива чувств он поворачивается к ней.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Я уверена, — отвечает она.

Он отстраняется и внимательно смотрит на нее.

— Но он не заставлял тебя что-то делать, правда? — настаивает он. — Снимать с себя одежду?

Она отрицательно качает головой и понимает, что у Томаса тоже есть свои образы — самые худшие, какие он только может вообразить. То, что воображаешь, всегда хуже, чем это есть на самом деле.

Линда стягивает через голову свитер, чувствуя себя более обнаженной, чем если бы была совершенно голой. Она снимает юбку и слышит, как у Томаса перехватывает дыхание.

— Линда, — произносит он.

Осторожно, как можно прикасаться к скульптуре в галерее, Томас проводит кончиками пальцев от шеи Линды до бедер. Она тоже задерживает дыхание.

— Так лучше, — говорит она.

Они перебираются на заднее сиденье, чтобы не мешал руль. Снаружи по-прежнему зима, но внутри все — пар и горячее дыхание. Что-то вроде кокона. Мир как в тумане.

Линда думала, что наслаждение — это поцелуи, прикосновения, таинственная влага, которые она приносила с собой в трехэтажный дом. Но в этот день, в машине, она понимает наконец, что такое наслаждение: тело напрягается и взрывается, изливая себя.

Они лежат на заднем сиденье. Ноги пришлось согнуть и повернуть, чтобы можно было поместиться. Линде тепло под ним, но он теперь чувствует прохладу, тянется на переднее сиденье и накрывает спину своим пальто.

Он нежно убирает волосы с ее лица.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Все по-новому, — говорит она. — Все.

— Мы будет вместе всегда, — говорит Томас.

— Да.

— Ничто не сможет разлучить нас.

— Да.

— Тебе понравилось? Заниматься любовью?

— Мне понравилось.

— Тебе было страшно?

— Немного.

Томас достает с переднего сиденья бутылку виски и приподнимается, чтобы сделать глоток.

— Хочешь? — предлагает он.

Если она колеблется, то лишь секунду, самое большее две.

— Что это?

— Виски.

Напиток обжигает, и почти мгновенно Линда чувствует в желудке тепло. Она отпивает еще раз и возвращает бутылку Томасу. Через некоторое время она откидывает голову: напиток действует, выносит ее из «скайларка» и несет по воздуху.

— Ты расстроился из-за этого? — спрашивает она.

— Из-за чего?

— Что я не… Ты понимаешь. — Она не может произнести это слово.

— Не девственница?

— Да.

— Нет, — отвечает он.

— Если с тобой что-то происходит, то это не обязательно меняет твою жизнь к лучшему, — говорит он.

— Это изменило мою жизнь к лучшему, — утверждает она.

Они неуклюже одеваются на заднем сиденье. Одевшись, выходят из машины, чтобы пересесть на переднее сиденье.

— У нас будут дети, — заявляет он, удивляя ее.

— Ты думаешь?

— Мне очень нравится Джек, — объясняет он.

— Хорошо, — соглашается она.

— Как ты думаешь сколько? — спрашивает Томас.

— Не знаю. Трое или четверо?

— Я думал, семь или восемь.

— Томас.

Он нагибается к рулю.

— Можешь провести ногтями по спине? — просит он.

— Так?

— По всей спине.

— Так?

— Да, — он вздыхает. — Это здорово.

— Я чувствую себя такой счастливой, — произносит она. — Такой фантастически счастливой!

— Ты имеешь в виду то, что мы встретились?

— Да.

— Это чудо, черт возьми! — восклицает он.

— Я должен у тебя кое-что спросить, — говорит он, когда они снова едут по прибрежной трассе. И возможно, он едет быстрее, чем раньше, — чуть быстрее, чем надо.

— Ладно, — отвечает она.

— Почему ты позволила этому случиться?

Линда закрывает глаза и думает. Она должна попытаться ответить на этот вопрос.

— Не знаю, — начинает она. — Я всегда была там какой-то чужой… — Она останавливается. — Это не оправдание, понимаешь. Это только объяснение.

— Я понимаю.

— Для тети и для двоюродных братьев и сестер, даже для тех, кто хорошо ко мне относился, я всегда была чужой. Думаю, это можно сравнить с тем, как если бы хозяин хорошо относился к слуге. Но он был другой. Стыдно признаться, но благодаря ему я почувствовала себя особенной. У него всегда были для меня угощения.

Она запнулась, прислушиваясь к своим словам. Это было очень унизительно.

— Наверное, поначалу ему было жаль меня, и он пытался как-то по-своему помочь мне. Он водил меня в кино, брал с собой, когда ездил с поручениями в город.

— Он делал это с Эйлин?

— Раньше я так считала. Но теперь не уверена. — Она думает над его первым вопросом. — Самый честный ответ, который я могу тебе дать: я делала это за внимание. Мне тогда страшно хотелось внимания. Думаю, и сейчас хочется.

— Всем хочется внимания, — соглашается он.

Томас включает приемник громче, что делает очень редко. Он поет, поет плохо и громко, и Линда не может сдержать улыбки. Она откидывается на сиденье, не веря своему счастью. Теперь у нее есть Томас и будущее — годы счастья. Солнце заходит внезапно, сворачивая тени на домах. Температура падает, и она тянется за своим пальто.

— Я люблю тебя, — говорит она, когда они выезжают на крутой поворот.

И это правда. Она знает, что будет любить его всю свою жизнь.

Маленький ребенок, девочка лет пяти или шести, сидит на трехколесном велосипеде посреди дороги. Она смотрит на приближающийся «скайларк», поднимает велосипед и бежит с ним на обочину.

Это мимолетная сцена, образ, слегка даже комический. Выражение удивления на лице девочки, здравое решение нести велосипед, бег вразвалку в стремлении избежать опасности. И если бы Линда с Томасом поехали дальше, они сначала ужаснулись бы этой сцене, а затем посмеялись бы, и от выпитого виски их смех превратился бы в хихиканье.

Но они не едут дальше.

Томас тормозит и бросает машину в сторону, чтобы не ударить девочку. Телеграфный столб и дерево заполняют собой ветровое стекло, и Линда вскрикивает. Томас дергает руль, машину несет поперек узкой дороги, и заднее колесо попадает в канаву.

Все происходит так быстро.

И в эти секунды, пока они находятся в воздухе — в эти последние секунды своей жизни, — Линда видит не прошлое, не жизнь, которая, как считается, проносится перед глазами, а будущее: не жизнь, которую она прожила, а жизнь, которую могла бы прожить.

Коттедж среди поля хризантем в далекой стране.

Маленький мальчик с проплешинами на голове, которого она держит на коленях.

Белая комната с красивыми окнами, чертежный стол в центре.

Ребенок по имени Маркус, более хрупкий, чем его сестра.

Апельсины, рассыпанные по полу в кухне.

Гостиничный номер с зеркалом, свое стареющее лицо.

Самолет, поднимающийся из облаков.

Коктейль, посвященный выходу книги.

Пляжный дом и мужчина, сидящий на пороге, — высокий, элегантный, красивый.

«Скайларк» делает сальто в январских сумерках и катится по насыпи. Стекла разбиваются вдребезги, осколки летят внутрь машины. Линда протягивает руку к Томасу и произносит его имя: Томас.

Ее любимый Томас. Который будет жить дальше и напишет цикл стихотворений «Магдалина» о девушке, которая в семнадцать лет погибла в автокатастрофе. Томас, который получит премию, а потом потеряет дочь и однажды сам оборвет свою жизнь, потому что груз утрат станет в конце концов невыносимым.

Но только после того, как он познает беспощадное солнце экватора, любовь, которая существует лишь в его воображении, и долгие муки, чтобы выразить в словах бесконечные возможности непрожитой жизни.

Примечания

1

Острое мексиканское блюдо: кусочки кукурузной или пшеничной лепешки, покрытой расплавленным сыром с различными острыми специями. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Фирменное название полимера полиметилметакрилата; другое название — плексиглас.

3

Острый соус из томатов, лука и острых сортов перца.

4

Традиционный мексиканский соус, размятый авокадо с приправами.

5

Город на юге Уганды. Скорее всего, имеется в виду успешная операция израильских десантников (3–4 июля 1976 г.) по освобождению около сотни людей, взятых в заложники на французском самолете, летевшем из Израиля во Францию (27 июня 1976 г.). Самолет был захвачен палестинскими террористами и угнан в Энтеббе (Уганда).

6

Пьеса американского драматурга Теннесси Уильямса (1911–1983).

7

Евангелие от Луки, 8:3

8

Евангелие от Луки, 8:2

9

Город и остров в Индийском океане рядом с Восточноафриканским побережьем.

10

Группа островов примерно в 10 км к западу от побережья штатов Нью- Хэмпшир и Мэн.

11

Город на юго-востоке штата Вермонт.

12

Кикуйю — язык народа кикуйю (Кения).

13

Имеются в виду президентские выборы в Кении в конце декабря 1997 г., когда во время антиправительственных демонстраций погибли сотни кенийцев, главным образом кикуйю.

14

Одна из крупнейших компьютерных компаний. Одна акция «Сиско», купленная за 18 долларов в 1990 г., через десять лет стоила около 14 000 долларов.

15

Smuttynose — грязный нос (англ.).

16

Масаи — народ в Кении и Танзании.

17

Главная ветвь Восточноафриканской зоны разломов — системы крупных сбросов и рифтов Восточной Африки, Красного моря и Аденского залива.

18

Луо (джолуо) — народ группы луо в Кении (3,25 млн человек) и Танзании. Общая численность 3.47 млн.

19

Марка пива.

20

Маридади, кисии — народности, проживающие на территории Кении

21

Нгоро-Нгоро — заповедная зона в Танзании; Серенгети — национальный парк в Танзании.

22

Порт в Кении.

23

Форстер, Эдуард Морган (1879–1970) — английский писатель. Психологические романы на семейно-бытовые и моральные темы: «Куда боятся ступить ангелы» (1905), «Комната с видом» (1908). Антиколониальный роман «Поездка в Индию» (1924). Роман «Морис», затрагивающий тему гомосексуализма, опубликован посмертно в 1971 г., хотя был написан гораздо раньше.

24

Марка кухонного комбайна.

25

Кикорок Лодж(Кеекогок Lodge) — охотничья база в Национальном парке Найроби.

26

Американская государственная добровольческая организация, созданная в 1961 г. по инициативе президента США Джона Кеннеди. Цель деятельности Корпуса мира — оказание помощи другим странам путем предоставления квалифицированных специалистов в таких сферах, как образование, сельское хозяйство, здравоохранение, торговля и др.

27

Колледж в Мидлбери — небольшое частное высшее учебное заведение в г. Мидлбери (штат Вермонт). Основная специализация колледжа — современные языки и литература.

28

Марка популярных коктейлей, продающихся готовыми к употреблению. Изобретена в 1820-х годах Джимом Пиммом.

29

Джомо Кеньятта (1894–1978) — африканский государственный деятель, первый премьер-министр и президент независимой Кении.

30

Нянька, служанка из местных жителей.

31

Карен Кристене Динесен, баронесса Бликсен (1885–1962) — датская писательница. Много лет прожила в Кении, где владела кофейной плантацией. Годы, проведенные в Африке, описаны в ее популярных мемуарах «Из Африки» (1937).

32

Котсуолдс (Холмы Котсуолд) — гряда известняковых холмов длиной около 80 км на юге Англии. В Средние века район славился своими овечьими пастбищами и шерстью.

33

Мау-Мау — воинствующее африканское национальное движение, зародившееся в Кении среди народа кикуйю в 1950-х гг. Восстание Мау-Мау началось в октябре 1952 г. и было подавлено в 1956 г.

34

Город в Кении, к северо-востоку от Найроби.

35

Народ, проживающий на северо-востоке Мозамбика и юго-востоке Танзании. Много маконде мигрировало в поисках работы в другие районы Восточной Африки. Славится своими деренянными скульптурами.

36

Стандарты оценки знаний в британской системе среднего образования.

37

Связка мелких предметов, издающих приятный перезвон при дуновении ветра.

38

Город на северо-востоке штата Массачусетс.

39

Лоренцо Бернини (1598–1680) — итальянский архитектор и скульптор. Представитель барокко.

40

Донателло (Донато ди Никколо ди Бетто Барди) (ок. 1386–1466) — итальянский скульптор, представитель флорентийской школы Раннего Возрождения.

41

Никое Казандзакис (1885–1987) — греческий писатель. В романе «Последнее искушение Христа» (1955; экранизация 1988, режиссер Мартин Скорсезе) предпринята попытка ревизовать личность Иисуса Христа.

42

Город на юге Кении, примерно в 100 км к юго-западу от Найроби.

43

Даман — травоядное животное, размером с зайца.

44

Бейсбольная команда из Бостона.

45

Эдвард Кеннеди — американский политик, сенатор. Брат 35-го Президента США Джона Кеннеди.

46

Политический лозунг, выдвинутый Джомо Кеньяттой, означающий примерно: «совместная дружная и упорная работа во имя какой-либо цели».

47

Туркана (другое название — озеро Рудольф) — озеро в Кении. На пустынной песчаной территории между этим озером и границей Кении с Угандой проживает народ туркана.

48

По шкале Фаренгейта, что соответствует примерно 38 °C.

49

Около 27 °C.

50

Молодой мужчина народа масаи (примерно от 14 до 30 лет). Это особый период в жизни мужчин масаи, когда они живут в изоляции, изучая обычаи племени и вырабатывая в себе такие качества, как сила, отвага, выносливость.

51

Средневековой афро-арабский город-государство на одном из островов архипелага Ламу.

52

Город на западе Кении.

53

Джон Кеннеди был убит в 1963 г., Роберт Кеннеди — в 1968 г. Семейство Кеннеди отличалось очень сильными католическими устоями.

54

Эмис, Кингсли Уильямс (1922–1995) — английский писатель.

55

Говард, Лесли (1893–1943) — английский актер. Выступал на Бродвее, снимался в американских фильмах («Ромео и Джульетта» (1936), «Пигмалион» (1938), «Унесенные ветром» (1939) и др.). Погиб во время Второй мировой войны.

56

Ките, Джон (1795–1821) — английский поэт-романтик.

57

Английское имя Томас соответствует в русском языке библейскому имени Фома (один из двенадцати апостолов).

58

Город рядом с Бостоном.

59

Вордсворт, Уильям (1770–1850) — английский поэт-романтик.

60

Сливочная помадка из желтого сахара, масла, сливок и орехов.

61

Дин, Джеймс (1931–1955) — американский киноактер, кумир молодежи 1950-х годов. Погиб в автокатастрофе.

62

Нельсон, Рик(1940–1985) — американский певец и актер, один из первых молодежных рок-идолов. Погиб в авиакатастрофе.

63

О’Нил, Юджин (1888–1953) — американский драматург. Лауреат Нобелевской премии (1936).

64

Одно из ранних стихотворений англо-американского поэта Томаса Элиота (1888–1965) «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока».

65

Пьеса (1949) американского драматурга Артура Миллера.

66

Американские поэты XX века.

67

Лыжный курорт в штате Вермонт.

68

Имеется в виду кустарный способ нанесения на ткань узоров, когда участки ткани перевязывают, чтобы они не закрашивались.

69

Район в Нью-Йорке, в Нижнем Манхэттене, где с начала XX в. традиционно селилась богема — нонконформистские писатели, художники, студенты, интеллектуалы.

70

Американский вокальный квартет, один из лидеров фолк-рока 1960-х годов.

71

Сонни и Шер — популярный в 1960-е годы американский вокальный дуэт, муж и жена. Шер впоследствии — известная актриса и певица.

72

Старейшая американская фирма, торгующая одеждой.

73

Кросби, Билл (1903–1977) — популярный американский певец и актер.

74

Конфирмация — у католиков и протестантов (в разных формах) обряд приема в церковную общину подростков, достигших определенного возраста.

75

Университет Тафтса, Бостонский университет, Бостонский колледж — высшие учебные заведения в Бостоне.

Content

Анита Шрив
Их последняя встреча

Часть первая Пятьдесят два

Часть вторая Двадцать шесть

Часть третья Семнадцать

Примечания