Вильгельм Шульц

ПОСЛЕДНЯЯ ПОДЛОДКА ФЮРЕРА. МИССИЯ В АНТАРКТИДЕ

…Wie oft in Meeres tiefsten Schlund

stiirzt’ ich voll Sehnsucht mich hinab:

doch ach! den Tod, ich fand ihn nicht!

Da, wo der Schiffe furchtbar Grab,

trieb mein Schiff ich zum Klippengrund:

doch ach! mein Grab, es schloß sich nicht!

Verhöhnend droht’ ich dem Piraten,

im wilden Kampfe hofft’ ich Tod.

«Hier» — rief ich — «zeige deine Taten!

Von Schätzen voll ist Schiff und Boot!»

Doch ach! des Meers barbar’scher Sohn

schlägt bang das Kreuz und flieht davon…

Nirgends ein Grab! Niemals der Tod!

Dies der Verdammnis Schreckgebot.[1]

Рихард Ваннер «Летучий Голландец»

Глава 1

ULTIMA TULE[2]

Túque adeó, quem móx quae sínt habitúra deórum

Cóncilia íncertúm est, urbísne invísere, Cáesar,

Térrarúmque velís curam ét te máximus órbis

Áuctorém frugúm tempéstatúmque poténtem

Áccipiát, cingéns matérna témpora mýrto,

Án deus ímmensí veniás maris ác tua náutae.

Númina sóla colánt, tibi sérviat última Thúle…

…………………………………………………

Dá facilém cursum átque audácibus ádnue cóeptis

Ígnarósque viáe mecúm miserátus agréstis

Íngredere ét votís jam núnc adsuésce vocári.[3]

Вергилий, «Георгики», I’ 24–30’ 40–42(Лат.)

Летом в этих широтах исключительно голубое небо. Яркое и светлое. Лишь изредка его затягивают низкие плотные облака, но лазурь просвечивает даже через них, а потому они кажутся серо-голубыми. Облачность никогда не набегает постепенно, она обрушивается сразу, как будто на котел нахлобучивается гигантская крышка. Летом это пустяки, летом, когда здесь царит почти круглосуточный день и редко штормит, такие фокусы, можно сказать, даже развлекают. Лед начинает менять цвета, и можно поспорить, что столько оттенков голубого, зеленого и белого нет нигде в мире. Ледники спускаются прямо в море. Иногда сверкающая толща, подмытая водой, крошится и с грохотом обрушивается в темные волны. Это потрясающее зрелище, если смотреть издалека. Издалека безопасно. Огромная глыба поднимает белый фонтан и плывет, покачиваясь, как спущенный на воду корабль, величественно и неторопливо. Верхняя часть айсберга, как известно, в 4–6 раз меньше его подводной части. И никогда точно не знаешь, в 4 или в 6! Вот настоящая головная боль для моряков, и особенно для подводников на перископной глубине! Да и глубже — тоже. Морской лед — не лучше — уже при + 2 море начинает «парить» и на спокойной воде образуются прозрачные кристаллы. Они растут, соединяются друг с другом, образуя сгустки в виде каши изо льда и снега — снежуру. Море покрывается ковром, который в зависимости от освещения становится то серо-стального, то свинцового цвета, напоминая застывшую графитовую смазку, в которую какой-то шутник добавил мела и тщательно перемешал. Пока за бортом около нуля — снежура не опасна, но по здешним меркам «0» Цельсия — это невиданная «жара». При -10 пространства спокойной воды затягиваются тонкой корочкой льда. Замерзание не всегда происходит равномерно, из этой «смазки» получаются странные ледяные диски с загнутыми вверх краями. Когда дует ветер и море волнуется, эти «блины» сбиваются в кучи, образуя так называемый «рыхлый лед». Если продолжает холодать, а это происходит обязательно, рыхлый лед смерзается, льдины увеличиваются, образуя сплошной лед. Если ветер усиливается, сплошной лед ломается, образуя огромные ледовые поля. Ходить под такой коркой — тяжелейшее испытание. Зенитный перископ постоянно поднят, чтобы высматривать подходящие для всплытия полыньи. А их может не быть на десятки километров.

Большие айсберги расстреливают торпедами, но это не всегда удается, да и не известно, что лучше — одна большая глыба или пять-шесть глыб поменьше. Вокруг айсберга образуется зона пониженной температуры и тумана, и если их много — туман накрывает шапкой большое пространство. Сонар не всегда справляется, может и ошибку выдать, а таран такого ледяного «эсминца» способен погубить лодку. Погружаться ниже 70 метров — тоже сомнительный выход. Рельеф дна здесь мало изучен — нет-нет да наткнешься на какую-то неведомую банку или риф. Тогда все, чему вас учили в Мюрвике, здесь может оказаться просто бесполезным. Даже если удалось покинуть затопленные отсеки, даже если вы вынырнули на поверхность, в такой воде вы проживете ну самое большее минут 20. Если спасательный самолет каким-то чудом умудрится засечь аварийный радиобуй — принять на борт вас он просто не успеет. Вы не морской леопард, не тюлень Уэдделла и даже не пингвин. Эти твари наполовину состоят из жира, его невозможно проморозить. Вы же, даже если когда-то считались «упитанным», — жалкая креветка по сравнению с ними.

Это не Тронхейм, не Ян-Майен и не Шпицберген — там благодаря Гольфштрему есть хоть короткое, но лето, там есть хотя бы какая-то растительность. Здесь — только камни. Лед, лед, лед и камни. Это огромное пустынное пространство, покрытое толстым ледяным панцирем, — Новая Швабия — антарктическая колония Рейха. Будущее Империи. И могучая цивилизация, когда будет делать решительный шаг, обопрется именно на эти ледяные горы.

Что ж, дети Нибелунгов, вы пели гимны льду, восхваляли Великий Север, — вы все это получили. Столько льда не в состоянии переколоть все человечество, вместе взятое. Вы получили самый лютый Север, который только может быть, но Создатель решил в очередной раз жестоко пошутить. Это север другого конца света. Ultima Tule в самом законченном, совершенном, абсолютном смысле. Край земли. Край вселенной. Дальше нет ничего.

Но этих широт еще нужно было достигнуть. А впереди — Атлантика, нашпигованная эсминцами «томми». В тусклом свете бортовых плафонов командирского отсека, отгородившись от посторонних глаз плотной занавеской, Хельмут Ройтер неторопливо, одна за другой, разламывал сургучные печати, чтобы вскрыть пакет с приказом Командующего. Бискайский залив они благополучно миновали. Шноркель исправен. Будем идти экономичным ходом — заряд-разряд батарей. Впереди у нас долгий путь, на рожон не лезем. Итак, подведем итоги. На календаре 1943 год. В январе Хельмуту исполнилось 28. В прошлой жизни он, ас-подводник, кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, входивший в первую десятку «королей тоннажа» в Kriegsmarine. Но под прошлой жизнью подведена черта. Теперь он гаупштурмфюрер морского формирования СС, которое пока, правда, состоит всего лишь из одной-единственной лодки — U-797. Для всех на земле он и его команда — мертвы. Почти для всех. О существовании его лодки знают только некоторые высшие офицеры СС из проекта «Ипсилон», курируемого Annenerbe, лично Гиммлер и, конечно же, папа-Дёниц. Все-таки формирование морское. Умереть для всего остального мира было не так уж и сложно. Анна — единственная любовь и мать его ребенка (в который раз!) настояла на разрыве, теперь уже, несомненно, окончательном. Какая глупость… Ладно, Ади скоро вырастет и все поймет сам. Он — мужчина. Так что пусть учится сражаться. А отец… Да Ройтер и сам рос без отца, и вот вырос и поступил в Мюрвик и стал командиром подлодки. У Хельмута мелькнула странная мысль… А что, если и его отец, Георг Ройтер, в ту войну вовсе не погиб? Ведь, несмотря на пышный некролог и посмертные мечи к Рыцарскому кресту, Хельмут все-таки жив. Да… но слишком долго, получается, длится его задание… А если он просто пришвартовался у другого берега? У какого? Ройтер гнал от себя все эти мысли. Он не хотел разбираться в превратностях чужих отношений. Ему хватало собственных. Но мысль, что отец мог не погибнуть тогда в 15-м, как он сейчас, посетила его впервые. Возможно, потому, что ему в голову не приходило, что официальному сообщению правительства не следует верить.

Смерть, оказывается, это еще не конец! Это шанс. Возможно, шанс начать все сначала. Желтая крафт-бумага адмиральского пакета громко хрустела, на стол сыпались сургучные крошки. На листе стандартного формата на знакомой штабной пишущей машинке было напечатано несколько строчек. В общем, ничего необычного, кроме, пожалуй, одного — пункт назначения не Пенанг, как он ожидал, а Сурабайя. Снабжение через U-992. Точку рандеву определят позже.

Пенанг — было бы логично. На Пенанг базировалась группа «Муссон», оперировавшая в этом районе на коммуникациях американцев. Но это было бы слишком сложно — объявлять на всю Германию о гибели лодки, придумывать ему новую легенду лишь затем, чтобы перевести в удаленный гарнизон? — Ну что ж… Сурабайя так Сурабайя. Не так уж и плохо. Курорт практически. Температура воздуха днем вне зависимости от времени года там 30 градусов — ночью 25. Ну и вода… Не Балтика, не Бискай и даже не Специя.

— Командир! — Из-за занавески показалась физиономия первого помощника Филиппа Унтерхорста. Если бы UFA задумала снимать фильм про пиратов — ничего лучше и искать бы не пришлось, а тут еще и две недели в пути, борода — еще не борода, но уже внушительная щетина на лице, как будто высеченном из камня. Эмоции на нем отражались редко, но сейчас, видимо, что-то случилось. — Мы приняли SOS!.. Итальянцы… Гаццана-Прьяроджия…

— Джанфранко?! — Это был как гром среди ясного неба. Гаццана-Прьяроджия, чью фамилию Унтер-хорст сейчас даже не исковеркал, был не просто одним из командиров-подводников союзников. Это он тогда у входа в Гибралтар спас их, торпедировав эсминец. Карро-Франка[4] нельзя так просто бросить, проигнорировав SOS. И хотя дизеля сейчас не обеспечивают самый полный — надо идти в координаты терпящего бедствие «Архимедоса». И он сейчас нужен на мостике.

— Ройтер! Почему вы изменили курс? — вмешался оберштурмбаннфюрер Леопольд Майер. Решение командира подлодки его явно не устраивало. Он и еще несколько инженеров должны были в точке рандеву пересесть на U-992, которая доставила бы их к месту их нового назначения — южную базу «Новый Берлин».

— Герр Майер! Не сочтите за наглость, но, хотя вы и старше по званию, на лодке может быть только один командир. В данном случае вы — мой пассажир, и я несу ответственность и за вас в том числе.

— Ройтер! У вас приказ следовать в точку рандеву с U-992!

— Именно в эту точку мы и последуем, как только окажем помощь союзникам.

— Вы понимаете, что нас уже нет в списках Kriegsmarine? Вы демаскируете нашу лодку, я уже не говорю о том, что они вообще иностранцы!..

— Союзники, — поправил Ройтер. — А Джанфранко — отличный моряк и мой друг. У меня не так много друзей, и в последнее время они что-то очень часто убегают от меня на пир к Вотану. Обер-штурмбаннфюрер, положитесь на мой дар предвидения. Вы же сами меня тестировали. После завершения похода — напишете докладную вашему шефу, а пока мы в море — здесь все вопросы решаю я. Извините.

Шефом Майера на текущий момент был не кто иной, как Ганс Рёстлер. Этому жаловаться на Ройтера было бесполезно. Они были знакомы с 39-го года. Ведь именно в 1-й флотилии Рёстлер в свое время был ответственным от Партии. Он еще тогда заметил молодого амбициозного лейтенанта, можно сказать, если бы не Рёстлер, то Ройтера и не было бы в проекте «Ипсилон». Круг замыкался.

Из дневника Леопольда Майера

Борт U-797. Северная Атлантика (дата неразборчива)

Нет никаких сомнений, что то, над чем мы сейчас так усердно бьемся, уже было известно человечеству много лет назад. Взять хотя бы конструкцию храмовых куполов. Без сомнения, это — параболические антенны. Купола базилик, мечетей, имеющие форму правильного полушария, или шлемовидные купола греко-православных церквей, вытянутые параболы индуистских храмов, — все это не что иное, как попытки, и, несомненно, весьма удачные попытки, работать с энергиями сверхвысоких частот. Если бы не было успеха — все закончилось бы на нескольких опытных образцах и не имело бы всемирного распространения. Форма и размеры, видимо, зависят от определенной волны, на которой «работают» те или иные религиозные и этнические группы. Собрать воедино энергии тысяч и направить в указанную посвященными точку. Вот — задача! Чем больше купол, тем, соответственно, больше сила. Что же может купол размером с Земной шар? Какая мощь должна в нем таиться? А купол размером со Вселенную? Не о том ли говорит и Хёрбигер?[5]

И, конечно же, информация. Все озарения, религиозные, научные, все случаи ясновидения, несомненно, связаны с трансформацией этой энергии высоких уровней. Сигнал определенной длины волны служит носителем информации, на этом основана локация. Главное — суметь декодировать сигнал. Раньше это было возможно для человека. Вся история мировых религий говорит именно об этом. Сегодняшняя проблема — в массовой деградации человеческого вида. Если в древности было достаточно воли десятков, сотен, то сейчас уже требуется сложение воль миллионов.

Я испытываю восхищение и невероятный энтузиазм, когда представляю, какие горизонты открывает нам эта технология… Могла ли Германия хотя бы мечтать о таком до фюрера? А прошло всего-то несколько лет!

* * *

Находимся северо-западнее Азорских островов. Командир занялся спасательной операцией. Пока поиск никаких результатов не дал. В опасной близости барражируют Британский фрегат и эсминец.

Познакомился поближе с командиром боевой части Карлевитцем. Человек необычной судьбы. Полуеврей, добившийся лейтенантских погон и Железного креста. Очень сильный химик. Довольно любопытно рассуждает на темы философии и политики. Мне с ним интересно. Особенно его соображения относительно взаимодействия урана и сурьмяных соединений ртути. Над этим стоит поработать всерьез. Как только придем в базу — обязательно свяжусь с атомщиками.

* * *

Поиски, наконец, увенчались успехом. Воля, конечно, у этого Ройтера железная. Выловили из воды итальянца. Он электрик с той самой лодки. Утверждает, что больше никто не спасся. Сицилиец. Ни у кого раньше не встречал такой звериной ненависти к «томми».

Получено радио от U-992

Назначено рандеву на полночь. Ждем встречи с U-992 как манны небесной. Горючего почти нет, продуктов тоже. Вчера рассматривали предложение захватить какое-нибудь плохо охраняемое южноафриканское или британское судно с целью пополнения припасов. Я ни секунды не сомневаюсь, что, если U-992 не придет в назначенную точку, они именно так и поступят. У Ройтера удивительный экипаж! Как будто собрал психов со всей Германии. Я как будто в книжке Карла Мая. А теперь еще с ними и этот Сицилиец. Отморозок полный. Как они собираются отправить его из Японии? Ладно, меня это не касается. Сегодня пересаживаюсь на 992 и через пару недель смогу заняться настоящим делом.

Надоело бездельничать.

Далее в дневнике несколько страниц вырвано.

…августа 1943 г.

Борт U-992 (Южная Атлантика)

Вчера наблюдал, как играют киты. На расстоянии не более полумили прошли несколько громадин. Каждый метров 20–25 в длину. Глянцевые черные спины в ракушках. Что-то есть в них от нашей подводной лодки. (Начал уже говорить про подлодку «наша» — смешно.) Когда он идет на всплытие, от спины валит пар. Некоторые вытаскивали треугольную морду из воды и застывали так Очень похоже на каменную скалу. Если не знать, что это, можно было бы легко спутать.

Час назад миновали последний остров Южной Сандвичевой гряды — Туле. Надо же, и здесь — Туле! Священное слово! Потрясающее чувство! Я среди немногих избранных в этом мире, кому довелось хотя бы приблизиться к этому полюсу величия ариев. Я на пороге свидания с великим.

Подлодка Ройтера была уже почти месяц в походе. После рандеву с 992 жизнь немного наладилась. На лодке появились консервированные ананасы, мука и мюнхенский Spaten. Казалось, Ройтер полжизни не пил немецкого пива! Кислое французское в Бресте — это и не пиво вовсе, а какие-то помои с запахом дрожжей. А южную базу, выходит, очень неплохо снабжают. Но пища пищей, а нервы у всех на пределе. Если бы не титанические усилия офицеров, команда уже давно бы свихнулась. Это совсем не то, что было даже год назад. Много новичков. Его непобедимая команда обновилась почти на треть. Среди новых членов экипажа попадаются интересные персонажи. Юрген Зубофф — за него хлопотал сам Лют, ну понятно, земляк.[6] Даром что русский — навигатор отменный и старательный офицер. Из морской семьи. Хотел воевать с большевиками, но вот «не повезло». Слишком хорошо учился и «засветился» с необычными способностями. Отправили в спецпроект. Этнические русские вызывали у Ройтера известное любопытство. Он никогда не сталкивался с ними в бою, ему ни разу не доводилось атаковать русское судно, но о том, что его страна вела бой на суше с этим противником, он, конечно же, не знать не мог. И, судя по сводкам, по рассказам фронтовиков, это был упорный противник. Ройтер невольно пытался разглядеть сильные и слабые стороны этого противника, анализируя поведение своего второго помощника. Пока ничего экстраординарного не находил. Унтерштурмфюрер Зубофф ничем не отличался от среднестатистического берлинца. Унтерхорст довольно сдержанно принял нового офицера. Ну, Унтерхорст — он вообще такой. Вспомнить хотя бы, как он поначалу кривился при виде Карлевитца.

* * *

Очень долго тянется этот поход: праздник Нептуна при прохождении экватора, чемпионат по скату, любительские радиоспектакли, всего не упомнишь, и все это на фоне перманентного ремонта двигателей. Лодка вышла из доков «сырая». Хорошая конструктивная задумка была весьма посредственно воплощена в металле. Четыре 9-цилиндровых дизеля «MAN» M9V46 по 700 лошадок в каждом. Но какие же капризные эти движки! Особенно система редукторов. Французы — суки — налили еще какого-то дерьма в масло. Карлевитц со старшим механиком Рахом мучились трое суток, прежде чем благодаря очередному химическому чуду сепарировали дрянь и откачали ее за борт.

— Честно говоря, хорошо, что мы свалили из этой Франции, — заметил как-то Рах. — Эта страна становится совсем не той, что была 2 года назад. Да и Брест теперь совсем не тот…

— Бомбежки участились, — согласился Карлевитц. — Во время одной из них достали-таки библиотеку и архив. Хорошо, что больше там не работает Вероника. А вот Эрике не поздоровилось…

— Да, — вздохнул Ройтер, — слышал я эту историю. Она 3 часа пролежала под завалами. Ее едва успели донести до санитарного поезда…

— Говорят, ей ногу пришлось ампутировать…

— Черт! Не повезло бабе. Сучка она была, конечно, та еще, но такого бы ей никто не пожелал…

— Командир, — вдруг глухо произнес Карлевитц, — я очень сожалею, что тогда… ну, когда Вероника… ну, вы понимаете, меня не было в Бресте. Может быть, я бы смог что-то для нее сделать…

— Боюсь, тогда для нее никто ничего не смог бы сделать, — задумчиво проговорил Ройтер. — Видимо, это действительно судьба. Хорошо еще, она сама осталась жива. Так что не стоит казнить себя. Вспомните, каких усилий мне стоило тогда отправить вас на переподготовку, а то так бы в оберфейнрихах и ходили бы.

— Как жаль, что все так получилось…

— Могло бы быть хуже, уверяю вас, я имел беседу с ответственным от Партии, девчонка чуть было не угодила на Восточный фронт из-за меня. Да! — повторил Ройтер, увидев смятение в глазах Карлевитца. — Этот новый ответственный, которого прислали взамен Рёстлера, был, конечно, уникальным дебилом.

— Пожалуй, да, «Душка-Ганс» был кто угодно, но только не дебил.

— Надо-то было всего лишь немного подождать. Была бы сейчас вдовой погибшего героя и получала бы приличную пенсию.

* * *

Сицилиец рассказал о последних минутах своего командира — Карро-Франка. Их накрыли, как тогда под Гибралтаром Ройтера, эсминец и корвет. От одного еще можно уйти. От двух — почти нереально, если кто-то не поможет. А помочь было некому. «Томми» скинули 12 серий по 20 бомб. Командир пытался уворачиваться и демонстрировал уникальное мастерство, но силы были не равны. Очередная атака — и лодка начала принимать воду сразу в несколько отсеков. Чтобы спасти экипаж, Джанфранко приказал продуть балласт и направил расчет к орудию. Они решили драться до последнего. Увы! У Карро-Франка не было своего Унтерхорста! Артиллерийская дуэль, из которых ройтеровский старпом выходил всегда победителем, закончилась в пользу британцев. Практически сразу они добились попадания. «Парус» разворотило так, что можно было выпрыгивать наружу. Ну, Сицилиец и выпрыгнул. Лодка сразу же ушла на дно, как драная галоша. Естественно, как при прямом попадании спасешься? Это же мостик! Можно предположить чудо и представить, что Джанфранко выбросило далеко взрывной волной. Но они искали. Искали 2 дня. Постоянно прячась от кораблей англичан. Ройтеру стоило титанических усилий не ввязаться в схватку с убийцами его друга. Но у него приказ. Скорее всего, от Джанфранко осталось еще меньше, чем от другого его друга — Иоахима Шепке. Ей-богу, начинает казаться, что лодка Ройтера, которой, по мнению старпома, покровительствует морской черт, едва ли не самое безопасное место в этом мире.

Глава 2

МАСТЕР НАКАМУРА

Путь самурая заключается в безрассудности. Такого человека не смогут убить и десяток людей. С помощью здравого смысла не добьешься великих вещей. Просто перестань думать и стань безумным.

Цуэнтамо Ямамото «Хагакурэ».

На другом конце земли, в Берлине, шла своя, совсем другая жизнь. Дыхание войны уже чувствовалось во всем, враг был уже у порога Империи, но люди продолжали радоваться, надеяться, увековечивать подвиги прошлого и даже задумываться о будущем. Все-таки исход битвы был еще не окончательно предрешен.

— Я думаю, потомки не упрекнут нас в излишней помпезности. Городской совет уже утвердил эскизы. На работы нужно где-то месяца 2–3… — докладывал Рёстлер, демонстрируя наброски будущего памятника асу-подводнику. Фленсбург помнит своего героя. Рядом с ним за столом сидел заметно постаревший Вальтер Демански — этот человек, как богемский лепрекон, сосредоточил в своих руках уже практически все финансы Империи, недавняя опала Шахта ему в этом очень поспособствовала.

— Деньги найдем, — бесстрастно ответил он. — Сейчас их куда больше летит в такую прорву… Представляешь, — грустно улыбнулся он, — война, оказывается, черт побери, такое затратное мероприятие…

— Красный мрамор обещали поставить из Сен-Назера, — продолжал, как бы не слыша его, чтобы не затевать ненужной полемики, Рёстлер. Дома у Демански за кружкой пива или за стаканом шотландского виски — куда ни шло, но тут они встречались в рабочем кабинете на Вильгельм-Платц, и разговор носил официальный характер. Не до сентиментов.

— Не стоит. Мне кажется, его памятник должен быть из немецкого мрамора.

— Я думал об этом. Есть протокол о намерениях с Рейнланд-Пфальцем, — мгновенно предложил другое решение Рёстлер.

— Вот это лучше. Я понимаю, Франция, он там воевал… Но это все-таки дом, родина… Эх, жаль, что у меня остался только один внук… — Демански задумался. Его внук был не кем иным, как сыном Ройтера. Смерть героя была для него еще и личной потерей. Демански не верил в конспирологию. Для него, финансиста, единственной реальностью были цифры, а смерть в последнее время слишком очевидным фактором финансовых рисков, чтобы в нее не верить.

— Ну-у-у… я надеюсь… Анна… еще достаточно молода… — выдавил, с трудом подбирая слова, «Душка-Ганс» — так прозвали Рёстлера в 1-й флотилии за виртуозное умение корчить «своего парня» в любой компании — хоть в матросском кубрике, хоть в штабе, хоть в местном отделении гестапо.

— Э-э… — неопределенно махнул рукой Демански. — Это уже эрзац. Война выкашивает лучших… Увы… Жаль, что я так мало знал своего несостоявшегося зятя… Возможно, он был бы хорошим промышленником или биржевиком после войны…

— А как ваш бразильский проект? — перевел тему Рёстлер.

— Движется, — уклончиво ответил богемец. Он не хотел вдаваться в подробности. Да и к чему они рёстлеру? Он — человек Гиммлера, а в данном случае что Гиммлер, что Канарис — разницы никакой. Оба хуже. — Как ваше чудо-оружие?

— Движется, — в тон ему ответил Рёстлер — Не так быстро, как хотелось бы, но, думаю, к концу года мы получим опытные образцы.

— И что, «томми» будут повержены в вечную тьму?

— Не надо иронизировать. Вот представьте себе — корабль вне зоны поражения любым оружием, включая «Фау». Да к тому же «Фау» не точна, как известно. Так вот, корабль готовится выйти на боевой курс и нанести удар. Ничто не предвещает беды — вдруг вокруг него вода как будто закипает, меняет свою плотность, и корабль погружается в воду вместе со всем экипажем. Море выплевывает брусья, ящики и прочий хлам. Другой вариант — нам нужно захватить корабль. Я посылаю импульс, которым вызываю у команды необъяснимое чувство паники. Объявляется шлюпочная тревога, через 15 минут корабль в полном боевом снаряжении готов к принятию трофейной командой. Третий вариант — я перестраиваю систему из боевого положения в разведывательное — я могу слышать все переговоры команды, причем на расстоянии сотни километров. Впечатляет?

— Несомненно. Но неужели ничего подобного нет ни у кого из союзников?

— Нет… — Рёстлер щелкнул пальцами. — И не будет. Проект «Радуга» родил пшик. Я говорил. Нельзя верить этой заднице с ушами — Эйнштейну. Все, что у них получилось, — они засунули корабль в поле, а как управлять этим полем, не имеют представления, ну он у них и вывалился тут же. При этом полкоманды сошло с ума. А что ты хочешь? Окажись вдруг вне поля времени? Кто хочешь сойдет с ума. Уверяю вас, просто нам не с чем сравнить, мы никогда в таком состоянии не оказывались. Мы-то действовали умнее в сорок первом.

— Вы уже тогда что-то переместили?

— Кое-что переместили. И, уверяю вас, это очень серьёзная боевая единица.

— А русские? У них что-то такое есть?

— А русским это уже теперь не нужно. Зачем, когда они прекрасно справляются, просто тупо увеличивая производство танков. А чего — нет? Стали — завались, вольфрам, молибден — на тебе, нефть — вот, под ногами, только качай… Да и не потянут они сейчас какие-то дорогие проекты. Они измотаны… — Правда, — после небольшой паузы добавил он, — им это не помешает через несколько месяцев быть на границах Рейха. Так что оцените мой совет, я еще в 42-м говорил — инвестировать в России нельзя. Хороши бы вы были, если бы вложились в донецкие шахты.

— На донецкие шахты я поставил огромное количество слаботочного оборудования. Не на одну сотню тысяч марок Так что, что бы вы ни говорили, Ганс, совсем отказаться от инвестиций было нельзя. На этом угле потом ходили наши паровозы и работали электростанции. Так что марка, вложенная в уголь там, — это работающие станки здесь, это снаряды, танки, оружие для армии. Это жизни миллионов немцев. Кто может их оценить?

— Уверяю вас, герр Демански, скоро все изменится. Как бы нам не пришлось считать не погибших, — он кивнул на папку с эскизами, — а уцелевших.

* * *

Вероника Лутц не была посвящена в секреты III Империи. Она оставалась простым оберш-райбером. Хотя и при довольно высоком новом непосредственном начальнике — Рёстлере — руководителе группы PERT[7] в 7-м департаменте Главного управления имперской безопасности. У нее не было оснований не доверять официальному сообщению о смерти Ройтера, роман с которым оставил на ее сердце кровавую рану но и определенно утверждать, что лодка Ройтера погибла, она также не могла. В донесениях, которые проходили через нее в рамках проекта «Ипсилон», фигурировал некто Конрад Нойман. Этот Нойман возник ниоткуда. Вернее не совсем ниоткуда. Как-то в разговоре Рёстлер попросил ее пофантазировать на тему, какую фамилию можно было бы придумать для человека, который умер и снова возродился в новом качестве, — она не придумала ничего лучше, чем Нойман — буквально, «новый человек». Незамысловато, но Рёстлеру понравилось. О разговоре забыли. Но после того, как Ройтер перестал отвечать на запросы, на них отвечал некто Нойман, находящийся примерно в тех же координатах. Слабая, но надежда. Вера в Бога и молитва — единственное, что у нее осталось. Пути господни неисповедимы, а значит, не стоит пытаться постичь смысл той великой мистерии, которую разыгрывает Создатель. Надо любить и молиться. Все-таки она — солдат. Пусть от нее мало что зависит, но свое архивное дело она будет выполнять, как положено истинно верующей исполнять епитимью. Такова ее судьба. Но ведь, если задуматься, судьба-то не такая уж и злодейка. Вероника не была красавицей и хорошо это понимала. По сравнению с той же Эрикой у нее не было шансов — замкнутая, худенькая, бледная, в смешных очках типа «велосипед»… И Эрика — пышная красотка, менявшая мужиков как перчатки! Эрика презирала эту выскочку из Рейнланда. Презирала и завидовала. У этой драной сучки мало того, что есть… был… муж, так еще она умудрилась окрутить героического Ройтера, хлопая глазками из-за своей конторки, если б не этот заморыш — так Ройтер был бы ее, Эрики, навеки! Мужики вообще козлы — западают на кости и сиськи размером с прыщик! При этом их еще и убивают… «Неуставной» роман с Ройтером и шумные его последствия действительно могли бы привести Веронику на Восточный фронт, но вопреки стараниям недоброжелателей и флотских бюрократов этот роман привел ее в Берлин, на Принц-Альбрехтштрассе, под крыло могущественного Рёстлера, что могло считаться для невзрачной сотрудницы гарнизонной библиотеки г. Бреста просто-таки головокружительной карьерой.

* * *

Сурабайя — это вовсе не курорт, как могло бы показаться. Остров Ява. Есть в нем какое-то таинственное завораживающее величие. Конусы курящихся вулканов — они почти всегда в голубом тумане, но кажется, до них можно дотянуться рукой — так они огромны. Буйная яркая растительность контрастирует с черной пепельной землей. Нелепые расписные джонки местных рыбаков — со сталью японских крейсеров. Ройтер, безусловно, знал о мощи японского флота, но увидеть самому воочию — совсем другое дело.

Японцы очень трогательно тоскуют по дому. Везде, где бы они ни были, они непременно организуют уголок — маленький кусочек Японии. Подводников разместили на очень изящно оборудованной вилле. Японцы жили здесь и раньше, во времена еще Голландской Ост-Индии. О прежнем владельце ничего известно не было, но одно несомненно — вкус у него был отменный. Рядом с домом имелся просторный, по японским меркам даже, наверное, слишком, закрытый со всех сторон от посторонних глаз дворик, где журчал ручей, переливаясь по причудливо уложенным камням, пели птицы, и, казалось, ничто не напоминало о войне. Ее как будто и не было. Если бы не напряженная жизнь военного порта, которая постороннему человеку не понятна, но здесь-то все в курсе дела. Ясно, что делают на горизонте вон те 2 тральщика. Ясно, что ушедшие в утреннюю дымку звенья торпедоносцев отправились вовсе не на учебные стрельбы.

Но это уединение не было отдыхом. Почти 60 немецких моряков работали здесь от зари до зари, порой и в Дёнхольме[8] не было таких нагрузок. Чем они здесь занимались? — Это надо было спросить у мастера Итиро Накамуры, который, похоже, издевался, а не преподавал курс спецподготовки. Одно из любимых занятий его было — посадить человека на циновку перед кирпичной стеной и заставить часами на нее смотреть. Это он называл «убрать из себя все лишнее».

Когда Ройтер обратился к нему с вопросом, когда же, наконец, начнется постижение неких древних сакральных учений, Накамура ответил: «Познавать следует только в том случае, если ты собираешься использовать это на практике…» И все. Думай что хочешь…

Еще мастер очень любил повторять: «Вас — нет! Сначала надо — быть!» Надо заметить, что процесс не был односторонним. Немцы не только учились, но и сами обучали. У японцев была очень запущена локация. Настолько запущена, что не понятно, как они все это время вообще могли воевать. У них не было шноркеля, даже в проекте, самые примитивные сонары, ну и так далее. Единственное, чем японские лодки превосходили немецкие, — размерами. Но это очень сомнительное достоинство для субмарины. Ройтер так и не смог до конца привыкнуть к этой здоровенной дуре-«девятке». «Семерка» куда лучше. Маневренность — выше, удерживать на глубине — проще. Неброское, но очень эффективное оружие. А эта… Не погоняешься на такой за корветами.

Необычной казалась японская кухня. В то время как основная часть японского подплава питалась в основном консервированными бататами, вкус которых оставлял желать много лучшего, здесь, на вилле, в рационе была рыба, привязанная к микроскопическим котлеткам из липкого риса листами морских водорослей, блюда из рисовой же лапши, курятина и свинина. Пиво японское казалось странным, и не пиво это вовсе, но уж точно лучше, чем французская моча молодых осликов.

Дни шли. Рутина физической подготовки, включавшей довольно сложные упражнения, обязательное для офицеров фехтование на самурайских мечах, сменялась такой же рутиной медитаций и изучения писаний древних самураев. Очень тяжело давался язык. Трех мидовских переводчиков на всех не хватало. Ройтеру еще как главе миссии, а он старший офицер колонии — лицо практически официальное, переводчик полагался, но он, понятное дело, не мог следовать за ним как тень. Так что хочешь не хочешь, а узнавать язык надо. Кто-то из французских поэтов, кажется, говорил, что язык — это душа народа. Да… вот уж самих французов это касается в полной мере — сами козлы и язык козлиный, а понтов-то! Коньяк и шампанское мы не берем, что хорошо — то хорошо. Японцы другие. Они вообще сами по себе. Сумели сохранить на своем острове чистую, гомогенную расу. А эти их постоянные загадки — все сделано для того, чтобы чужак покопался-покопался, развернулся и ушел. Взять, например, фразу: «День, прожитый без мыслей о смерти, — зря прожитый день!» Накамура потребовал каждого объяснить, как он это понимает.

Ройтер ответил цитатой из Ницше, цитировал по памяти, не очень точно, но смысл был в том, что для сверхчеловека смерти как бы и нет. Накамура недовольно потряс своими седыми моржовыми усами: «Смерть отрицать глупо, — потом, поразмыслив, добавил: — Но и бояться ее тоже глупо. Постарайся сделать из смерти советчика, а не пугало. Самого мудрого советчика, который только есть у человека».

В качестве учебного пособия для изучения языка Ройтер избрал текст Имагавы Садаё, известного также под именем Рёсюн, самурая позднего средневековья. В Японии он считается образцом гармоничного сочетания воинских, управленческих и литературных талантов. Неделя ушла на то, чтобы самостоятельно прочитать и написать иероглифами: «Подобно воде, принимающей форму сосуда, в который она налита, человек повторяет хорошие и дурные поступки своих товарищей».

Весь 43-й год американцы довольно бодро захватывали острова. После остервенелой мясорубки Гуадалканала Япония как-то сникла и потеряла инициативу. Генеральное сражение тем и плохо. И потери сопоставимы, и вроде бы особого стратегического значения не имело то, что этот остров остался за союзниками, но последствия удара, нанесенного в этом бою японскому флоту и всей империи, оказались подобны коварной болезни с длительным инкубационным периодом. Ройтер еще в Германии, анализируя, сравнивал его с Ютландским сражением. Битвы, закончившиеся «вничью», очень опасны. Они могут лечь на любую чашу весов. Это как в Black Jack, когда равное число очков, приходится удваивать ставки, а силы не те уже. И психологический надлом: не выиграли — значит проиграли. После таких сражений начинаешь понимать, что будущее отнюдь не за линкорами, а за авианосцами и подлодками. Оба японских линкора — а линкоры у японцев были что надо, больше «Бисмарка» — были уничтожены с воздуха.

К концу года немецкие гости в Сурабайе оказались нужны хозяевам. Атаке подверглись о. Бугенвиль и о-ва Гилберта. Бугенвиль — блокирован. Сложный фарватер, минирование, а у японцев нет подлодок, на которых можно осуществлять транспортные операции. Что ж, это хороший повод проверить возможности новой методики подготовки. Теперь стал ясен основной смысл занятий мастера Накамуры. Он заключался в том, чтобы экипаж научился предугадывать действия противника, по крайней мере, та часть экипажа, которая принимала решения. «Вы не видите врага — он не видит вас. Это как битва на мечах с завязанными глазами». Остальные должны были исполнять свои обязанности в режиме динамической медитации, как это делают самураи с мечами. Не видеть трубопровод, а чувствовать его, не смотреть на Паппенберга, а знать истинную глубину, и т. д. Иногда удавалось получить вид поверхности, ты — в лодке, а знаешь, что на тебя сейчас движется эсминец. Ты знаешь его курс, с высокой точностью предполагаешь маневры. Эти фокусы только-только начали получаться, рассчитывать на них было бы слишком самонадеянно, а посему шли атаковать американцев почти как в старой доброй Атлантике.

* * *

Памятник вышел что надо. Ройтер видел фленсбургскую газету, которую чья-то заботливая рука положила в дипломатическую почту. И все бы ничего, можно даже сказать, он ему понравился. Строгий, лаконичный, немного зловещий. Большая глыба темного камня, которую венчало стальное кольцо, внутри которого — каменная свастика. Но вот от одного было не по себе. Видеть на могиле (а ведь по идее это именно могила) собственные имя и фамилию. Ситуация как из картин Дали. Он видел то, чего ни один человек в мире не видел и видеть не может. Мастер Накамура смотрел на него с удовлетворением. «Преодолей страх смерти. Если ты не боишься умереть, — сказал он, — то тебе вообще нечего бояться. Ибо по сравнению со смертью все остальные страхи и тревоги — не более чем мыльные пузыри».

Глава 3

НА ТРАВЕРЗЕ ЗАНЗИБАРА

Бывает, что лист тонет, а камень плывет.

Японская пословица

6 июня 39 дивизий и 12 бригад англо-американцев при поддержке 12 000 боевых самолетов и свыше 6000 боевых, транспортных и десантно-высадочных судов нанесли удар по побережью Нормандии. Общая численность экспедиционных сил составляла почти 3 000 000 и продолжала увеличиваться, так как в Европу регулярно прибывали новые дивизии из США. Численность сил десанта в первом эшелоне составляла 156 000 человек и 10 000 единиц техники. Им противостоял фон Рундштедт с 4 армиями, растянутыми вдоль всего побережья. Шербург был отсечен почти сразу же и взят в кольцо. 17 дней он стойко защищался, но к исходу июня глубоководный порт был в руках британцев. Еще можно было собрать силы и сбросить противника в море, пока сопротивлялись порты. 16 июля был тяжело ранен Роммель. В августе 3-я армия генерала Паттона окружила Брест, Лорьян, Сен-Назер. Акулы Дёница оказались в капкане. Нужны были корабли. Любые корабли, которые способны были выходить в море. И командование решило свернуть работы по спецпроекту. Фридебург никогда бы так не поступил. Он, будучи ответственным за подготовку личного состава, считал всяческие «ускорители» учебного процесса кощунством. Но ситуация диктовала свою логику действий…

<…> Любое транспортное средство противника, предназначенное для высадки десанта, даже если оно доставляет на берег полсотни солдат или один танк, является целью, требующей полного боевого применения подводной лодки. Если нужно приблизиться к десантному флоту противника, то не следует считаться с опасностью мелководья, или возможных минных заграждений, или какими-либо другими опасностями. — Каждый человек и каждая единица оружия противника, уничтоженные ДО десантирования, снижают шансы противника на успех. — Лодка, которая при десантировании противника нанесет ему потери, считается выполнившей свою задачу и оправдавшей свое существование, даже если она там и останется!

Штаб Oberkommando der Kriegsmarine

Как больной старик, чувствуя, что дни его сочтены, призывает к смертному ложу сыновей, так и фатерлянд бросил клич, и сыновья потянулись со всех концов мира. Всем было ясно — судьба войны решается сейчас не в Коралловом море и не на Филиппинах. U-797 отправилась в дальний путь. Они оставляли Европу совсем другой. Это был пусть и не идеальный, но дом. А сейчас… Гамбург и Киль лежали в развалинах. Русские рвались к Восточной Пруссии, Балканы были объяты огнем гражданской войны, Южная Италия находилась под контролем англо-американцев. И верные сыновья Империи, стекаясь к больному отцу со всех концов мира, думали, как и всегда думают в таких случаях, — успеть бы.

В начале августа Ройтер получил шифротелеграмму от Гиммлера. А перед этим 21 июля радио поймало чудовищную новость. Столь чудовищную, что поначалу все отказались верить. Совершено покушение на фюрера! 4 человека убиты, и 3 еще умерли в госпитале. Что же происходит на родине? Это же предательство лучших представителей офицерства! Путь обратно в Брест был непростым. Они четырежды имитировали выход. Американские эсминцы готовы были тотчас ринуться на добычу. Кто-то и в Сурабайе хорошенько подстукивал. Где они — простые пути, явно ими ходит кто-то другой, а не Хельмут Ройтер. И первый удар судьба нанесла еще задолго до Атлантики. На траверзе Занзибара разразился невероятной силы шторм. Казалось бы, ну и что такого — шторма часть работы моряка. Но этот шторм Ройтеру запомнился надолго. Старший помощник Унтерхорст отправил вахту вниз, рассчитывая сам войти последним и задраить люк. Но почему-то не спустился. Его ждали полминуты, минуту, но вместо старпома в люк хлестала морская вода. Штабсобербоцман решился проверить, в чем дело и почему так долго копается старпом, но, высунув голову на мостик, он старпома не нашел. Старпома просто смыло за борт. Целые сутки они бороздили бушующие воды. Сам Ройтер не покидал мостик 25 часов подряд, был расстрелян весь запас сигнальных ракет, но старпома не было видно. Тусклый луч прожектора, как мог, боролся с непроглядной тьмой. Ночь, день и следующую ночь они носились по волнам, уничтожая драгоценный соляр. Наконец командир был вынужден признать — выжить в таких волнах в течение суток невозможно. И, чтобы не подвергать опасности всю лодку целиком, Ройтер приказал прервать поиски. Могилой стального Унтерхорста стало море. Ройтер не мог даже вообразить, насколько этот суровый человек окажется для него дорог. Погиб старпом — как будто убили часть его самого. А уж то как он погиб, это была настоящая подлость со стороны бога и океана.

Эти силы и раньше были не очень-то дружественно настроены к Ройтеру, а тут, видимо, совсем осатанели… «Каталины» стали появляться уже от экватора. Отдаленные шумы свидетельствовали — эсминцы теперь ходят группами по 3–4 штуки. Атаковать такую группу — самоубийство. Быть застигнутым ею врасплох — верная гибель. С небес сыпались бомбы, с поверхности воды смертоносный «еж» с сухим треском выплевывал свой жуткий груз. Детектор радарного излучения едва успевал справляться со своей работой, команда «срочное погружение» в этом походе звучала, пожалуй, чаще, чем за весь год до этого. Открывать огонь по самолетам было невозможно. Слишком сильно штормило на всем протяжении пути. Да и бомберы теперь изменили тактику: прежде чем в корпус самолета будет отправлено нужное количества стали и свинца, он уже засыплет тебя с головой. Это не одна или две несчастные бомбы, установленные на среднюю глубину, как на «Сандерлендах», это целый дождь, от которого пару раз вскипала вода вокруг лодки, и только чудо спасало отважный экипаж. Лодка Ройтера шла под шноркелем, время от времени «тренируя» батареи, давая возможность им разрядиться почти полностью, затем снова поднимали шноркель. Ройтер экономил соляр. Он знал, что горючего в обрез, едва хватит до Бреста. А если вдруг придет сообщение о конвое, придется идти на самом полном, возможно, не один день. Что будет потом? — Полная неизвестность. Он не хотел умирать еще раз. Дома у него было много дел. Ладно, сейчас, в ближайшем обозримом будущем, главное — остаться в живых, что будет дальше — увидим. А если дальше не будет ничего — все, я умываю руки. «Kein Zeichen, kein Kreuz wird, wo wir ruh’n»[9] — кажется, так писал Рудольф Грейнс. Подарок судьбы вдруг возник сам собой как бы из ничего. — Получена радиограмма! «Вас ждет топливозаправщик в квадрате DE 78! Сообщите ему ориентировочное время вашего прибытия. Если рвануть напрямую через Канары — то неделя получается…»

Всякий путь хорош уже тем, что не стоишь на месте. Есть точка А и точка Б, и если все в порядке, исправны двигатели, нет повреждений корпуса, команда жива и более-менее здорова, то с каждой минутой точка Б все ближе. Особенно если между двумя точками проведена прямая. И эта прямая как раз проходит через Канарские острова. Мы слишком шумны и неповоротливы, чтобы идти под водой днем. Мы идем по поверхности в сумерках. Самое время включать сверхчувствительные сенсоры. Медитирующий командир — это уж слишком. Пусть тогда медитирует и.о. старпома. Собственно, военный контакт не заставил себя долго ждать.

Туман и ночь скрывали 2 эсминца, они были там, в этой мутной мгле. И они учуяли лодку и готовы были ринуться и растерзать ее. Полные 20 узлов не давали Ройтеру никакого преимущества. Было ясно, что, если так пойдет и дальше, они рано или поздно настигнут лодку, причем нырять под воду — не лучше. Единственный наш союзник — туман. Плотный, непроницаемый туман. Глубины, кстати, здесь не ахти. Ройтер ориентировался по шумам, которые уже несколько минут следовали точно в кильватере. И вот — минута истины! Ну, Накамура, молодец старик! Какое-то неведомое чувство заставило его взглянуть на эсминцы глазами старпома. Их зрительные поля как будто объединились, и вот он шепчет «Кормовой, пли!» ни секундой раньше, ни секундой позже. След белых пузырьков за кормой растянулся и разорвался. Торпеда распрощалась с теплым чревом лодки. Теперь за ней свои пузырьки, и дай бог, чтобы с эсминцев их не заметили в такой серой каше. Даже прожектора ее не пробивают, а ведь между ними и «томми» всего каких-нибудь миля-полторы. Не больше…

Неожиданный громовой раскат, сопровождающийся сухим треском и вспышкой, похожей на вспышку молнии, заставил вздрогнуть. В туманной пелене не было видно разрыва. Был только отсвет и грохот. Эсминец на полном ходу наскочил на ройтеровскую торпеду. Наверняка именно тогда, когда выполнял зигзаг. Удар пришелся прямо в топливные баки в первой трети корпуса. Ройтер подумал, какой шок должен был испытать капитан идущего рядом второго эсминца: вот так в ночи несешься на самом полном за уже практически поделенной добычей, и вдруг тебе из тьмы приплывает смерть. Да ладно бы приплывает. Это даже престижно, что ли… Смерть медленно выплывает. «Ты кто? Я часть той силы…»[10] — ну и так далее. Почесали языки и медленно, чинно отправились на борт в распоряжение фрегаттенка-питана Харона. А тут бам-блям! Бежал-бежал, а как будто споткнулся и нелепо распластался.

— Надуть балластные цистерны! Два румба право руля! — Ройтер резко изменил курс. Причем намеренно алогично. Он пошел в сторону материка, хотя спасительный открытый океан было в противоположном направлении. Шумы второго эсминца стали слабеть. Возможно, благоразумный командир решил, что более благородно и уж конечно куда как более безопасно оказать помощь коллегам. Если там, конечно, кто-то остался после такого. Ройтер представил, как корпус корабля со скоростью 20 узлов входит в волны, вместо носа у него зияющая дыра, из которой водопадом изливается горящий соляр, а винты еще крутятся. Несколько секунд — и он под поверхностью. Из более сотни человек команды спасутся 1–2, если, конечно, спасутся…

В общем, дело сделано, Славься, победа!

Принято сообщение — новая база Сент-Назер!

— Оп-па… почему это?

— Очевидно, Брест захвачен англичанами… — растерянно проговорил Функ.

— Брест захвачен?

— По крайней мере, окружен.

— И спастись оттуда уже не получится!.. Что говорят по радио? Функ! Срочно найдите мне, что там происходит!

Нет, чванливые «томми»! Так просто у вас ничего не выйдет! Только что Ройтер начал новый отсчет военным успехам Германии! Мы раскрутим маховик обратно! С этой морской мили начнется наше триумфальное наступление, и мы сметем с лица земли ваши базы в Норфолке и Рейкьявике! Мы атакуем Нью-Йорк армадами наших бомбардировщиков, которые поднимутся с аэродромов на Кубе. Мы соберем все силы в бронированный кулак и нанесем сокрушительный удар! Гибралтар уйдет под воду, охваченный дымами пожаров. Мы отомстим за наших товарищей. За тебя, Шепке, за тебя, Кречмер, за тебя, Унтерхорст!..

Ройтер стоял на мостике, пригибался, уклоняясь от брызг волн, разбивающихся об ограждение рубки, когда лодка шла на 20 узлах подальше от противолодочной обороны Азорских островов. В трубах еще оставались торпеды.

Глава 4

«БАНЗАЙ!»

«Asdik» kratz nach der Aufenhaeu.

Was hat mich in See getrieben?

Nur die Liebe

— Der Hass ist zu schwach.[11]

Хайку Ройтера

— Мы получили данные авиаразведки. Из Скапа-Флоу выдвинулась большая авианосная группа: 2 ударных авианосца, один эскортный и не менее 20 кораблей сопровождения. Они движутся в открытое море. Если им удастся прорваться на оперативный простор — то все! Операции флота Германии в Северном море будут прекращены. — Острые черты адъютанта гроссадмирала при тусклом освещении выглядели мрачно, можно даже сказать, зловеще. Он как всегда четко, отрывисто докладывал самую суть, без эмоций, без суеты.

— Что мы можем противопоставить? — Дёниц склонился над картой. Это был лишний вопрос. Он и сам знал, что нечего. Надводный флот был истрепан постоянными бомбардировками. Да, на Балтике был «Принц», но то на Балтике. На мелководье в базе кверху килем лежал «Адмирал Шеер», получивший несколько попаданий крупных авиабомб, неподалеку, просев на носы, упирались в грунт «Хиппер» и «Эмден». Некогда грозный флот сейчас находился в нокдауне. И неизвестно, что было сегодня опаснее — находиться в доках Киля или в открытом море. В море, по крайней мере, твои координаты все время меняются. Хоть какая-то надежда.

— Ближайшая наша база — Тронхейм, — продолжал Люде-Нойрат. — Там «Тирпитц», он приведен в боевую готовность, в сопровождение к нему можно дать 2 эсминца. Минимальное воздушное прикрытие. Подводные лодки… U-890 U-796… Две….

— Не густо… — вздохнул Дёниц. Воцарилась пауза. Повторялась история той войны. Германский флот открытого моря заперт в Киле, Вильгельмсхафене, Гамбурге. Разница лишь в том, что теперь бомбы стали куда мощнее, и радиус действия авиации в разы больше.

— Вчера в Берлин прилетел Нойман, — тихо сказал Люде-Нойрат. — Через пару часов он будет в этом здании.

— Кто? — как-то неуверенно переспросил Дёниц. Он помнил всех своих командиров по именам, и среди них не было Ноймана.

— Конрад Нойман — проект «Ипсилон».

Дёниц укоризненно посмотрел на адъютанта.

— А… Капитан-колбаса… — усмехнулся гроссадмирал. — Этот, пожалуй, рефлексировать не будет. Он, насколько я понимаю, подчинен Гиммлеру. Теперь. Да что может сделать один Нойман? Наверное, он лучший, но он один.

— Гиммлер, думаю, не станет возражать. Как раз проверка для его оккультного чудо-оружия. Да и Ройтер все-таки не один. «Тирпитц», группа эсминцев, авиация… Можно создать ударную группу из лодок Тронхейма и Бергена. Если ударить одновременно и внезапно, можем рассчитывать на успех.

— Жертва ферзя? — усмехнулся Дёниц. — Пожертвовать флагманом, чтобы выиграть качество. Не повторяем ли мы ошибки Гюнтера?[12]

* * *

В зал заседаний, придерживая неуставной в Кригсмарине кю-гунто,[13] вошел офицер. Несомненно, это был весьма заслуженный офицер. Об этом говорил хотя бы Рыцарский крест с мечами. Но выглядел он весьма странно. Эсэсовские петлицы на морском кителе вообще смотрелись неожиданно, могло сложиться впечатление, что черный мундир выцвел. Или застиран. Экзотический японский кю-гунто тоже мало походил на штатный кортик. Надо сказать, что кю-гунто у этого офицера был такой, что не всякому японцу по чину. Клинок его был изготовлен мастерами провинции Бисю лет 200 назад. Говорят, у самого Ямады такой же. На груди вошедшего позвякивала звезда «Восходящего Солнца». Его ведь и вызывали в Берлин, в посольство Японии, чтобы вручить эту весьма высокую и престижную награду.[14] Дёниц встал навстречу этому странному «японцу». Долго не виделись, год на войне, как известно, идет за 3. Но вошедший отличался от того, которого знал Дёниц. Голландский пластический хирург в Сурабайе постарался. Теперь у Ройтера была не только новая фамилия, но и лицо.

— А глаза остались те же, — улыбнулся Дёниц, крепко пожимая руку Ройтеру. — Простите, что без лишних слов перехожу к делу, но у меня есть для вас работа. Тяжелая работа.

— Слушаю вас внимательно, господин гроссадмирал!

— Вы получили лодку нового типа. Как она вам?

— Отличная машина! — выпалил Ройтер. — Просто блеск! Одно плохо! Нет кормовых торпедных аппаратов!

— Вы освоились с ней?

— В общем, да, швартовые испытания прошли. Прошли успешно. Ходовые проводим. Ребята быстро учатся.

— Как скоро вы можете выйти в море?

— После моего перелета в Берген — через 24 часа.

— У вас ведь есть опыт взаимодействия с линкорами класса «Бисмарк», — Дёниц хитро прищурился.

— Опять битва с привидениями?

— Хуже. В этом районе, — Дёниц очертил указкой круг на карте, — к вам присоединится группа «Тир-питца»: линкор, 2 эсминца, U-890, U-796. Цель — авианосная группа союзников. 3 авианосца, 2 легких крейсера. Эсминцы… — Дёниц вздохнул, — много. Нужно не допустить прорыва этой группы в Северное море на оперативный простор…

— Понятно…

— Вы можете отказаться. Поверьте, Ройтер, это не отразится на вашей дальнейшей карьере.

— Нет. Я готов. Опробовать новую лодку в бою с такой престижной целью, как авианосец, — самое то, что нужно.

— Ну, что ж, удачи тебе, сынок, подробные вводные получите у людей Фридебурга.

— Яволь, герр гроссадмирал!

— Ладно, без чинов, камрад Нойман! — Дениц специально употребил это эсэсовское «камрад»[15] и похлопал Ройтера по плечу. — Удачи! Она вам ох как пригодится…

Спустя двое суток на Уайтхолл, 26,[16] офицеры-шифровальщики получили текст, который после дешифровки выглядел так:

Сэр! Согласно данным, полученным мной, координаты авианосной группы, находящейся в квадрате AN 46, известны высшему командованию Kriegsmarine. Готовится атака группы, в которую предположительно войдет линкор «Тирпитц», а также группа U-boot, оснащенных самым современным секретным оружием. Принципы действия указанного оружия мне не известны, но несомненно то, что оно превосходит всё, что имелось в Kriegsmarine ранее. Необходимо всеми наличными средствами не допустить соединение «Тирпитца» и U-boot-группы, усилить противолодочную оборону, а также по возможности изменить курс эскадры.

«Фрайбол»

* * *

U-2413 и вправду была шикарной субмариной. Ройтер был в восторге от новой лодки. Восторгу добавлял и тот факт, что номер боевой единицы Кригсмарине давал в сумме 1 — это ж специально не подгадаешь, а тут сама судьба распорядилась!

— Значит, так, — инструктировал Ройтер Карлевитца и Зубоффа, — загружайте акустику. Побольше — все, что есть в базе. Загружайте парогазовые — эти старушки на ближних дистанциях — то что надо. Змейки — не берите много — 2 достаточно. Не будет у нас возможности атаковать с больших дистанций, уж это точно.

Ройтер дал возможность всем высказаться. Кто не верил в успех — могли остаться. Не остался никто. Они вышли в море.

Ждать всегда тяжело. Особенно когда ждешь смерти. Она придет обязательно. Шансов в таком столкновении нет. Но врагу победа не достанется легко. За каждого нашего мы возьмем десятки и даже сотни их. Пусть Вотан потом разбирается, кто чего стоит. Но почему-то в этот раз Ройтером владело абсолютное спокойствие. «Смерть все равно придет рано или поздно… — вспоминал он слова старого Итиро Накамуры. — Важно, насколько ты готов к тому, чтобы она пришла, и встретил ее как подобает самураю».

— Господин гауптштурмфюрер! Командующий вызывает!

— Здравствуйте, Хельмут! — послышался в динамике голос Дёница. — Я боюсь, что сегодня принес вам неважные новости.

— Здравствуйте, гроссадмирал! Мы тут привыкли к скверным новостям, так что весь внимание…

— Нойман! Вчера авиация союзников потопила «Тирпитц». Вам придется сражаться в одиночку. Бомбардировщики в этот квадрат не долетят. Не хватит горючего на обратный путь. U-796 атакована с воздуха и вынуждена вернуться на базу (пауза), с U-890 потеряна связь.

— Понял вас, господин гроссадмирал.

— Возвращайтесь, Нойман!

— Нет… это уже и так очень далеко зашло. Я атакую авианосцы.

— Ройтер! Я не могу вам приказать умереть! — голос гроссадмирала сорвался. Он выдал в эфир недопустимое «Ройтер» и был очень зол на самого себя.

— Если самурай стоит на распутье, то ему следует выбрать ту дорогу, которая ведет к смерти… — задумчиво проговорил Ройтер. — Позвольте надеяться, господин гроссадмирал, что время, проведенное у союзников, пошло мне на пользу.

— Но приказ атаковать авианосную группу в одиночку с таким эскортом — это самоубийство, — воскликнул Дёниц.

— Хорошо, значит у меня есть время еще написать хайку.

— Что?

— Самураи пишут хайку, прежде чем совершить самоубийство, традиционное японское трехстишие, — пояснил Ройтер.

— Да вы там, смотрю, совсем японцем стали… Ладно. В сторону сантименты… А может, вам повезет? Ведь вам всегда везет… — гроссадмирал запнулся, — Нойман. От вас зависит судьба Германии. Я не говорил вам такого раньше… Страна надеется на вас. Если вы не справитесь с этой задачей — то кто справится?

— Я понял, господин гроссадмирал. Я не погибну. Не в этот раз, как говорят англичане, — добавил Ройтер.

— Да пребудет с тобой бог, мой мальчик.

— Я не погибну, папа, — прошептал Ройтер мимо трубки, когда разговор окончился… Можно считать, что им приказали совершить сэпокку. Это был его Буси-До. На камикадзе он насмотрелся в Сурабайе. Так что, если такое могут япошки, почему бы ему, потомку нибелунгов, этого не мочь…

* * *

— Карлевич, а вы знаете, что в этот день в 1918 году моряки захватили резиденцию канцлера и взяли Эберта под арест? — Ройтер иногда специально произносил фамилию старшего офицера-торпедиста на манер швабских евреев. Это была такая шутка. И призвана она была поддержать боевой дух подчиненных.

— Теперь знаю, господин гауптшурмфюрер! — отчеканил Карлевитц.

— Осмелюсь заметить, господин гауптшурмфюрер, — встрял Зубофф, — что в этот же день родился Оттон I Великий.[17]

— Это верно. Я к тому, что сегодня, скорее всего, один из тех дней, которые обычно попадают в историю…

— Контакт! — донесся голос акустика. — Военный корабль, скорость высокая, приближается!

— Контакт!..

— Контакт!

— Да это они. AN 46 квадрат восточнее Гринвича. Всплыть под перископ! Включить электромоторы подкрадывания… — Враги сошлись на встречных курсах. Впереди шли 2 эсминца. Далее Ройтер различил 2 авианосца, легкий крейсер, танкер и эсминцы, эсминцы без счета… Впереди уверенно, по-хозяйски на прямых курсах шли эсминцы, тип «J» и «Хант», чуть дальше, образуя равнобедренный треугольник, легкий крейсер «Дидо». Ничего не боятся…

На лодке закипела работа. Мгновенно «палата лордов» наполнилась шуршанием роб и звоном цепей торпедных талей. Все делалось без слов. Только взгляды, частое дыхание, лязг железа.

— 3-й — товьсь! Цель — эсминец тип «J».

— Есть товьсь!

— Пли!

— Разворот на 15 градусов Норт! 4-й товьсь!

Две «акустики» ушли с шипением в море. Зарядка на 21-й серии была куда быстрее, чем на 7-й. Одна свинка грузилась не более 3 минут.

Контакт! Военный корабль, скорость высокая, приближается!

— Ого, да тут эсминцев немерено! — процедил Зубофф.

— Легкий крейсер «Дидо»…

— 2-й товьсь!

Ройтер вычислил авианосец и успел повернуться почти на 90 градусов, когда был засечен сонаром с типа «J». Но было уже очень поздно. «Тихие моторы» сработали отменно. Оба эсминца рванулись к нему, но это были уже практически смертники — у обоих в кильватере бултыхались хрюшки, и их электромеханическое «ухо» отчетливо поймало шум винтов. Почти одновременно прозвучали 2 взрыва. Это означало уничтожение 2 кораблей эскорта и… полную демаскировку лодки. Авианосец и легкий крейсер начали маневр уклонения. Красиво. Как «все вдруг». Но снова поздно. Очень поздно! Авианосец взял право на борт и ушел от одного белого буруна, но 2 других воткнулись в борт, как на учениях. Торпеда, прошедшая мимо, досталась крейсеру. Эсминцы, корветы, шлюпы, бывшие здесь в бессчетном количестве, устремились к тому месту, где по всем законам тригонометрии должна была находиться лодка. Ройтер приказал уходить двойным разворотом на глубину, а затем вынырнул в корме у «Ривера».

— И этому хрюшку под жопу — тоже! — скорость лодки под водой достигала 17 узлов, что сопоставимо со скоростью эсминца…. И Ройтер уходил от преследователей, маневрируя на перископной глубине. Порой он чувствовал себя богом. Особенно когда вокруг зашипели заряды «ежа». «Полный!» — и они уже за кормой опускаются на заданную глубину. Никто не ставит их на 12 метров! А зря!!!

При любой возможности он выплевывал одиночные парогазовые торпеды прямого хода в сторону авианосцев, но волнение поверхности мешало как следует прицелиться… Серебристо-белые следы при сражении с такой кучей кораблей имели неожиданное дополнительное преимущество. Они создавали панику среди эскорта. Зубоффу на секунду удалось захватить визиром танкер-топливозаправщик. Этот неуклюжий нефтевоз едва поводил носом вслед за всем ордером, перешедшим на зигзаг, но прытью авианосцев не обладал. На лодку накинулись уже 3 эсминца, бомбы сыпались в воду градом, англичане, казалось, не оставляли врагу ни единого шанса, но Ройтер выворачивался как угорь. Эх… не хватает кормовых… но там, на их месте, турбина, позволяющая давать нам 17 узлов.

Над полем сражения появились 4 «Хейнкеля». Навстречу им с авианосцев роем устремились «Харрикейны». С лодки не было видно результата, картинка прыгала. Небо — море — небо — надстройка корабля — небо. Ройтер уже пару раз видел, как над перископом проносились самолеты. Атаковали ли они? Или не они? Или это «еж» заставлял волны накрывать окуляр? Пока ему удавалось уворачиваться… Зубофф, наблюдавший в зенитный перископ, видел чуть больше. Строй бомбардировщиков рассыпался, и они ввязывались в бой с истребителями, как тяжелые четырехмоторные машины, делали бочки, чтобы уйти из-под перекрестного обстрела. «Харрикейн» задымил и стал заваливаться на крыло. Один «Хейнкель» тоже превратился в огненный шар, он так и не успел сбросить ни одной бомбы. И, уже объятый пламенем, сыпал их, не жалея. Перископ накрыло огромной волной.

Эсминец W&V совершал боевой разворот прямо на Ройтера.

— 1-й пли! — скомандовал Ройтер, когда тот был на 40 градусах. Мимо. Торпеда ушла в направлении кораблей противника, оставляя призрачную надежду на то, что, возможно, она кого-то достанет в этом хаосе.

— 2-й пли!

Эсминец вдруг резко повернул на 90 градусов и пропустил хрюшку перед носом. Мимо. «Нет! Ты так просто не уйдешь! Я тебя все-таки достану! — прорычал Ройтер. — На третьем какая глубина?» — «3 метра!» — «Отлично — третий, пли!»

— С 500 метров — не более Ройтер выпустил торпеду точно в форштевень эсминца. Хрюшка «поднырнула» под нос корабля, поднятый волной, и ударилась о киль в районе кормы. Взрыв! Как апельсины из перевернутой корзинки, в воду посыпались глубинные бомбы, часть на взводе, часть — просто безвредные бочки. Эсминец и лодка шли на предельных скоростях встречными курсами. Корабль, получив повреждения, начал проседать на корму и к моменту, когда они встретились, уже был довольно сильно подтоплен. Развороченная корма ударила в боевую рубку лодки. И хотя U-2413 к тому времени имела значительный дифферент на нос (Ройтер отдал приказ на уклонение и погружение), избежать сильного удара не удалось. Чудовищный скрежет, гулкий звон металла о металл, лодку тряхнуло так, что командира отбросило к стене боевой рубки. В центральный пост хлынула вода. Последнее, что увидел Ройтер, — яркая вспышка света, снова оглушительный грохот, как будто катилась по булыжной мостовой пустая металлическая бочка, а дальше… — дальше тишина.

* * *

Морская война, пожалуй, не столь безобразна, как сухопутная. На море не остается ни гор трупов, ни сгоревших городов, ни выжженной земли, ни битого кирпича. Покореженные стальные монстры исчезают в пучине без следа. Изуродованные тела и мусор разносится волнами на сотни миль, и через сутки невозможно уже догадаться, что на этом месте только что пылал огонь и гибли люди. Все скрыла поверхность вод. И над ними раскинулся шатер небес. Все чинно и величаво. Волны как катились, так и будут катиться своим курсом, чайки, расправив крылья навстречу ветру, как носились над жидким топазом вод — так и будут носиться еще и через 100 и через 200 лет.

Сумерки, пришедшие с Востока 24 ноября 1944 года, застали центр 46-го квадрата в следующем состоянии. На волнах, выпуская черное пятно соляра, дрейфовал корпус авианосца. Часть самолетов, те, что не успели взлететь, а таких было большинство, съехали с палубы и оказались в воде. Они раскачивались на волнах, как разбухшая пачка сигарет в весенней луже. Решения покидать корабль пока не было. Но и двигаться самостоятельно он не мог. По прилегающей акватории барражировали 2 эсминца. Они остервенело кидали в воду бочонки глубинных бомб, воздух сотрясали разрывы а из воды поднимались белые фонтаны. Вдалеке догорало нефтяное пятно от заправщика. Печальный итог битвы: 5 эсминцев, 1 крейсер, 1 вспомогательный корабль-заправщик — потоплены. 1 ударный авианосец — поврежден. Можно считать — тоже потоплен. Он практически непригоден к буксировке. С одной стороны. С другой — 4 самолета и одна подводная лодка…

Дёниц находился в подавленном настроении. Он боялся спрашивать про судьбу U-2413. Но спрашивать было нужно. Он не удивился, что связь с лодкой потеряна. Такое бывало с Ройтером не однажды, он не удивился тому, что потеряны все 4 бомбардировщика. Так должно было произойти. Ребята знали, что даже в том случае, если все пройдет успешно и они отбомбятся как положено, на обратную дорогу у них не хватит топлива. Максимум, на что они могут рассчитывать, — это надувной плот и… плен.

— Господин гроссадмирал! Господин гроссадмирал! Они повернули!

Авианосная группа, понеся потери, изменила курс. Теперь она шла на север, еще видимо до конца не отказавшись от своих амбиций. Во всяком случае, кучка «камикадзе» смешала карты англичан. Без заправщика такая орава не сможет действовать активно. Теперь их путь либо назад, описав небольшой круг, либо в Мурманск к союзникам.

— Все-таки он сделал это…

Дежурный офицер положил перед Дёницем сводку. Ройтер выполнил свою боевую задачу. Он снова победил… Вот только что-то радости от такой победы было немного. Перед глазами гроссадмирала проплывали картины. Ройтер с обычным своим хулиганским прихцуром печатает шаг по качающейся палубе лодки — в бинтах и копоти после «Бисмарка». Ройтер во время награждения своим первым Железным крестом. Ройтер на отходящей от пирса IX D2 — отдает честь. Это был последний из могикан. Ас еще довоенного призыва. Он презирал смерть, он был настоящим рыцарем моря, потомком викингов, но смерть догнала его, как рано или поздно догонит каждого, кто осмелился бросить ей вызов. Бессмертных на этой земле и в море нет.

Год назад оберлейтенант Хельмут Ройтер погиб за родину и фюрера. Сегодня за родину и фюрера погиб гауптштурмфюрер цур зее Конрад Нойман. Не каждому в этом мире выпадает такая яркая завидная судьба.

Англичане ушли на север. Норвежские базы в безопасности… Никогда более ВМФ его величества не пытался их атаковать. Впрочем, оставалось не так уж и долго до окончательной развязки. И она приближалась неумолимо.

* * *

— Господин штурмбаннфюрер! Камрад Ройтер! — услышал Ройтер голос Карлевитца. Тьму прорезал свет переноски. Он был не ярким, но бил по глазам как меч. Тишина превратилась в гулкое уханье полого чрева подлодки. Где-то травило воздух, искрили порванные провода и люди ковырялись на нижнем ярусе.

— Б…ь! Карлевич! Ну какого х…! Мне Шепке уже наливал… — начал Ройтер нарочито недовольно. Может быть, такая бравада поднимет дух команды.

— Не… Вы нам нужны, командир! — Карлевитц улыбался.

— Вы отключились, командир. Вам досталось при ударе.

— Голова не варит вообще… — стал раскачиваться Ройтер, обхватив череп руками. В ушах стоял звон. Но звон звоном, а другого командира пока на лодке нет.

— Карлевич! Доложите обстановку.

— Обстановка такова, командир. Мы на дне. Балластная цистерна повреждена, воздух с нее стравлен. Команда занимается ремонтом. Ее восстановят примерно через 1 час. Правый электродвигатель разрушен. Левый в норме. Моторы бесшумного хода в норме. Дизеля повреждены. Возможность ремонта выясняется. Разрушен шноркель — ремонту не подлежит. Вероятно, при ударе о грунт мы зарылись кормой. Винты заклинило. Разрушена радиоантенна, радар, короче, все, что было в боевой рубке.

— То есть даже если цистерну восстановят, мы не сможем в нее накачать воздуха, достаточного для подъема лодки… Круто, ребятушки!

— Ну и какие предложения поступят от господ офицеров? Чем нам наполнять цистерну главного балласта?

— Вообще-то есть шанс, — проговорил Рах, — шанс есть… но кто-то должен рискнуть… короче. Мы на глубине около 100 метров. Шланг у меня есть, там бухта — все 200. Во всяком случае, можно нарастить. Хомуты есть, трубки есть. Можно попытаться протащить его через отверстие шноркеля, поднять один конец наверх и удерживать там с помощью буя или спасательного плота. По шлангу мы накачаем воздух. Нужно только убедиться, что англичане ушли.

— Да х… тут ушли!. Они вон уже 12 часов подряд бомбят не переставая… У них что, бомб без счету?

— Видимо, им подвозят… — ухмыльнулся Зубофф.

Нужно дождаться темноты. Плот могут увидеть не сразу… а потом — ну и что, ну плот.

— Да лишь бы они его не расстреляли тут же.

— Ничего не получится, — отрезал Ройтер. — Наше водолазное снаряжение не способно выдерживать такой подъем. Это кессонная болезнь — гарантированно. А времени, хотя бы полчаса, у нас нет. Воздуха не хватит.

Он сделал попытку подняться, нога соскользнула, и он нечаянно пнул валяющийся на палубе порожний огнетушитель. Баллон откатился к Зубоффу. Тот прижал его ногой.

— Камрады! — воскликнул старпом. — Есть идея! Этот баллон держит все 10 атмосфер. Если накачать в него воздух, хотя бы вот отсюда, — он ткнул в магистраль ВВД, — этого хватит, чтобы продержаться полчаса, может, чуть больше. Дышать можно через редуктор от газовой сварки…

Через 20 минут была готова новая водолазная экипировка. Зубофф взялся лично тестировать свое изобретение. Огнетушитель промыли и накачали в него кислорода из сварочного аппарата. Все это подключили к штатному загубнику. Для того, чтобы сделать глоток воздуха, нужно было отвернуть кран.

У механика шланга оказалось и правда много. Эту змею протащили через шноркель. Теперь оставалось преодолеть 100 метров. Как только Зубофф достигал поверхности и в шланг начинал поступать воздух — оставалось включить помпу, и воздух наполнил бы цистерну главного балласта. Несомненно, в такой ситуации, когда над тобой враг, продувать балласт опасно. Но ничего не делать и тихо умирать никто тоже не хотел. Может, там, на поверхности, нам удастся захватить какую-нибудь посудину, как в 43-м?

* * *

Лодку удалось оторвать от дна. Исправный электромотор вытащил ее из опасной зоны. Ночью всплыли. Прячась за облачность и дождевые заряды, из последних сил лодка ушла юго-юго восточнее и там уже запросила помощи. Способности экипажа U-2413 оценили несколькими наградами, после того как израненная лодка сумела достигнуть Бергена. Карлевитц наконец-то получил почетного арийца и Рыцарский крест, Ройтер-Нойман получил бриллианты на Рыцарский крест и именной перстень от Рейхсфюрера. Скромный серебряный перстень, на котором в виде букв «S» извивались два дельфина. Что ж, индустрия наглядной агитации работала исправно. Создавалась символика морских охранных отрядов Партии. Пока же к обычному морскому кителю просто добавились серебряные черепа и все. За успешную атаку авианосной группы все участники получили кресты. У кого были 2-й степени, получили 1-ю, у кого никакой — 2-ю. Сицилиец теперь вошел в экипаж с полными правами. Его было просто некуда отправлять. На его родине хозяйничали англо-американцы, а в сражении этот парень давал фору любому. От него Ройтер узнал, что по древнему сицилийскому обычаю, если клинок покидал ножны — он обязательно должен быть окроплен кровью, если же вдруг ситуация «рассосалась», то даже кровью хозяина. Мудро. Нечего вытаскивать из ножен оружие просто так.

Пока лодка находилась в доках, а пришлось практически ставить новую надстройку и двигатели, Ройтер был вызван к Гиммлеру.

— Японцы редко оценивают заслуги иностранцев, — говорил Рейхсфюрер, расположившись в огромном кожаном кресле, заложив ногу на ногу. — За что у вас «Восходящее солнце»?

— За снабжение острова Бугенвиль. Мы совершили 6 рейсов за месяц. Во время одного такого рейса нам удалось организовать из японцев некоторое подобие боевой U-boot-группы и предотвратить высадку десанта. Командовал операцией я.

— Вы лично потопили что-то? — Ох, издалека как заходит герр Гиммлер, вот Рёстлер тоже всегда так же делает. Не к добру это. Что вдруг сухопутного человека заинтересовали проблемы тоннажа?

— Да, десантную баржу и крейсер. Ну и там еще по мелочи. Скотовоз, шедший из Дарвина. Так что американцы остались без австралийской говядины.

— Да-да… На какое-то время остались… — рассеянно протянул Рейсфюрер, казалось, он хочет вспомнить что-то и не может. — Насколько полезной оказалась подготовка?

— Полагаю, весьма полезной. Мне удалось значительно повысить свои способности… И способности экипажа.

— Скоро вам придется иметь дело с удивительным оружием. Это нечто совершенно особенное. Будьте готовы к этому… Да, и еще… Нам пришлось перенести процесс частично на территорию Германии. — Рейхсфюрер сделал ударение на слове «частично». — Надеюсь, вы осознаете, сколь серьезна сейчас обстановка… Ройтер, вы нужны мне. Есть работа, с которой не каждому можно доверить справиться.

— Я понимаю.

— Никому другому поручить его нельзя. Слишком уж закрытая тема. В Пилау есть учебный центр Kriegsmarine, вам это известно.

— Да, известно.

— В этом центре находятся компоненты нашего… Вашего проекта. Их нужно срочно эвакуировать. Русские наступают, и промедление — смерти подобно.

— Я должен его вывезти на лодке?

— Нет, для лодки оно слишком громоздко. Гроссадмирал дает суда, надводные транспортные и пассажирские суда. Он превосходно организовал эвакуацию, надо отдать ему должное. Но то, что необходимо вывезти, — можно доверить только тому, кто уже включен в проект. Вся ваша команда целиком не понадобится.

Глава 5

26 КОНТЕЙНЕРОВ ИЗ ПИЛАУ

Камню, летящему в пропасть, есть множество причин не достигнуть дна.

Из синтоистского трактата

Сэр! Сообщаю вам, что в ближайшее время (не позднее 30 января) из Готенхафена структурами СС будет отправлен груз особой важности. Примите все меры для перехвата или уничтожения этого груза. Размеры его таковы, что для его транспортировки будет выделено крупное судно. Более точно о времени отправки груза буду информировать вас по возможности.

«Фрайбол»

Такую радиограмму прочитали в британском Морском министерстве 19.01.45.

Война становилась такой, какой раньше не была. Если на Западе Модель, стремительным ударом опрокинув первые эшелоны союзников, готовился форсировать реку Маас на плечах Монтгомери, то с Востока накатывала безбрежная волна полчищ Аттилы. Враг вторгся на территорию Рейха. Его ждали. К этому готовились. Каждый дом — огневая точка, каждая улица — рубеж обороны. На пути к столице Восточной Пруссии непреступной крепостью встал Инстербург. По левому берегу реки Инстер держали оборону не больше двух полков пехоты, 15–20 танков, два-три дивизиона артиллерии и несколько минометных батарей. В ночь на 20 января русские форсировали Неман по льду и штурмом овладели Тильзитом. Это в 50 километрах к северу. Сил не хватало. Создалась угроза охвата города широким кольцом. Утром следующего дня началась массированная воздушная бомбардировка Инстербурга зажигательными и фугасными бомбами. Большим разрушениям подверглись Гинденбургштрассе Луизенштрассе, на Маркграфенплац, прямым попаданием был уничтожен большой православный собор, сильные разрушения были у Каралененского шлюза. 21 января, 0 часов 40 минут, Черняховский поставил штабу 11-й гвардейской армии задачу: с утра 21 января продолжать стремительное наступление и во взаимодействии с 5-й, 28-й армиями и танковым корпусом ударом частью сил с севера и северо-запада овладеть Инстербургом, главными же силами выйти на фронт Ной Ширау — Вирбельн — Штеркенингкен. Тем временем на помощь Инстербургу с запада подходили части 56, 69, 1-й пехотных и 5-й танковой дивизий. Из состава 4-й армии сюда прибыл 505-й батальон танков «тигр». Защитникам Инстербурга удалось взорвать плотину, что сделало поймы рек Ангерапп и Инстер непроходимыми для техники. В ночь на 21 января ни с того ни с сего потеплело, пошел дождь. За несколько часов растаял снег и раскисла почва. Днем дождь вновь сменился снегом, температура понизилась. Используя мобильную оборону, малыми силами удалось задержать русских на сутки. Только к вечеру передовые отряды Черняховского вышли на ближайшие подступы к Инстербургу. До города оставалось около шести километров. Здесь проходила последняя полоса обороны с полевыми и долговременными инженерными сооружениями. В 22 часа запели «сталинские органы». После 20-минутной артиллерийской подготовки началось наступление на Инстербург. Силами двух стрелковых полков, усиленных двумя десятками танков, вдоль шоссе, стремясь овладеть переправами через Инстер в районе Георгенбурга и ворваться в город с севера. Третий полк должен был, наступая из района Падройена через лес Штаатс Форет Падройн, переправиться через Прегель в районе Неттинена и ворваться в город с запада и северо-запада. Первая атака с обоих направлений около полуночи была отбита. Повторная атака через 45 минут также не дала существенных результатов, несмотря на то что с марша была введена в бой дивизия самоходных установок. Инстербург снова встретил наступающие части сильным пулеметным, артиллерийским и минометным огнем и яростными контратаками.

* * *

Резкие порывы ветра и мокрый снег затрудняли и без того нелегкую работу по транспортировке контейнеров из Пилау в Готенхафен. 160 километров по обледенелым дорогам под постоянными ударами с воздуха. Зима выдалась снежной (глубина снежного покрова доходила до 40 сантиметров), с температурой до 15 градусов ниже нуля. Конвой из 5 грузовиков и бронетранспортера шел к Готенхафену двое суток, вернее две ночи. Главное было сохранить груз. Что находится в контейнерах, Ройтер не знал. При получении груза возникла нелепая ситуация, когда нужно было расписаться за ценности. «Как я могу обеспечить сохранность того, о чем я не имею представления?» — «Ваша задача — сохранить контейнеры». — «А содержимое? Может, в них набит битый кирпич?» — «Вы расписываетесь в том, что получаете 26 контейнеров. Что у них внутри — это не ваше дело. Ваше дело принять груз, а не инспектировать его». С ним были Карлевитц, Зубофф, который сам вызвался, как только узнал про Пилау. «Может, у меня будет возможность убить хотя бы одного большевика…» Псих. Такую возможность он получит только в случае, если операция будет полностью провалена. Еще двое боцманов из «старой гвардии». Получалось вполне элитное подразделение СС.

Во время воздушной атаки один из контейнеров все-таки повредили. Он соскользнул с грузовика, сделавшего резкий маневр, чтобы уйти от очереди русского штурмовика. Стало хоть понятно, что мы везем. Это была какая-то радиоаппаратура. Очень необычная радиоаппаратура. Ну да ладно. Война есть война… Составили акт, подписали. Ящик вскрыт — аппаратура повреждена. Причина — русская атака с воздуха. Но есть же еще 25 остальных.

21 января, 23 часа 00 минут. Батальон гвардии майора Абатурова 53-го гвардейского полка, с танками и самоходными установками, атаковал населенный пункт Пагелинен и разгромил гарнизон. Развивая наступление, подразделения полка вышли на южную опушку леса западнее Георгенбурга. Тем самым они глубоко обошли левый фланг немецкой группировки, оборонявшейся на участке наступления главных сил корпуса, и создали угрозу выхода ей в тыл. Однако вместо ожидаемого отступления к югу противник произвел перегруппировку сил и, подтянув в район Россталя до двух батальонов пехоты с танками, продолжал настойчиво сдерживать наступление наших дивизий, а на отдельных участках даже предпринимал контратаки. Более того, усилив двумя ротами пехоты и танками отходившие подразделения 69-й пехотной дивизии в районе Виллиамсфельде, фашисты попытались отбросить 58-й полк в северном направлении. До 24 часов полк отразил четыре атаки пехоты и танков. Столь же яростно сопротивлялись немцы в это время и в полосе наступления главных сил корпуса.

Русская оперативная сводка

22 января пассажирский лайнер «Вильгельм Густлофф» начал принимать на борт эвакуируемых. В первую очередь несколько сот женщин из флотского вспомогательного дивизиона и почти тысячу раненых солдат. Этим бортом шли несколько офицеров-подводников из Пилау. Кого-то из них Ройтер шапочно знал раньше, кого-то видел впервые. Главное было то, что никто из них не узнавал его. Доктор постарался. Ройтер стал обладателем вполне симпатичной внешности, до Шепке, может, и недотягивал, но на роли благородных негодяев в UFA вполне. Да и не Ройтер он теперь вовсе, а Конрад Нойман.

Принимающий груз штурмбаннфюрер СС узнал его по перстню. Это говорило о высокой степени посвященности.

— Благодарю вас, — удовлетворенно сказал он. — Надеюсь, что теперь-то нам ничего не угрожает.

— Не разделяю вашего оптимизма, — заметил Ройтер. — Балтийский флот русских совсем рядом.

— А, — отмахнулся штурмбаннфюрер. — Тут видели на днях какую-то подлодку в районе банки Штольпе, но на нее высыпали столько тротила, что она уж теперь точно безопасна.

Черт! Вот такое утверждение было очень опрометчиво! Кто, как не Ройтер, знал, что на лодку можно высыпать бочек хоть все из всех трюмов «Густлоффа» — никогда нельзя быть уверенным. Даже когда ты выловил пол-экипажа и то… Взять хотя бы «Бисмарк»! Сколько англичане взяли пленных? 100? 200?

На пирсе тем временем собиралась огромная толпа в несколько тысяч человек. Они представляли собой весьма удручающее зрелище. А для военного — удручающее в квадрате. Они бегут. Значит, я не справился. Многие вообще бежали в том, в чем им удалось выскочить из дома. Баулы, нелепые чемоданы. Узелки из дорогих портьер. Обезумевшие от страха женские глаза… Главное было не встречаться взглядом. Продираясь сквозь толпу, Ройтер увидел, как у Карлевитца на рукаве висит сухонькая бабушка, одной рукой она намертво вцепилась в китель, а другой тыкала в грудь мальчишке лет 5. «Что она от него хочет? — подумал Ройтер. — Почему именно от него»? Потом Карлевитц рассказывал, что бабка приняла его за какого-то чиновника и пыталась убедить взять если не ее, то хотя бы внука. Сутки портовая администрация сдерживала напор толпы, но после того, как она смяла оцепление и повалила на сходни, пришлось просто открыть двери для всех… А что делать? — Война… В то время, когда тысячи столпившихся на пирсе гражданских лиц атаковали капитана «Густлоффа» с требованием вывезти их немедленно отсюда, Ройтер атаковал капитана порта.

— Вы что, хотите отправить «Густлоффа» без прикрытия? — Это было просто невероятно!!! — Груз, о ценности которого вас должны были специально предупредить! А люди, беженцы?… Все это вы хотите отправить болтаться в открытом море, предоставив исключительно воле Бога.

— Герр гауптштурмфюрер! Я понимаю ваши чувства, но, поверьте, опасности нет. Подлодка, которую на днях обнаружили силы нашего ПЛО, уничтожена.

— Об этом судить нельзя с такой достоверностью! Дайте корветы, дайте хотя бы тральщик.

— А вы-то, собственно, кто? Вы что, разбираетесь в тонкостях подводной войны?

— Я разбираюсь в подводной войне? — К горлу начал подкатывать ком возмущения. — Да вы знаете, кто я?!

— Интересно, кто же?

— Я… я личный представитель Рейхсфюрера! По его личному указанию мы эвакуируем груз особой важности! Я требую дать эскорт!

— Гер Нойман! Прекратите истерику! Вы испугались русской подлодки? Так поезжайте поездом. Может, русские танки вам больше по душе…

Этот гауптштурмфюрер, хоть и носит знак подводника, — скорее всего какая-то штабная крыса, не имеющая ни малейшего представления о боевом применении и тактике подлодок противника. Груз сопровождает… Ну вот такие, как он, его всю жизнь и сопровождают по коридорам на углу Принц-Альбрехтштрассе и Вильгельмштрассе.[18]

— А я вам скажу! Может, вы у себя в СС там не знаете, но крейсерская скорость русской подлодки типа «Щ» в надводном положении 11,5 узлов! Она просто не в состоянии выйти на такую цель, как «Густлофф».

В коридоре ожидали Зубофф и Карлевитц. Последний нервно теребил кокарду на фуражке… Он начал подозревать худший вариант развития событий. И когда в кабинете капитана порта послышался грохот, а мимо них пронесся наряд охраны, громко топая ботинками, он, сообразуясь со своим шестым еврейским чувством, незаметно выскользнул из помещения. В отличие от Зубоффа, который бросился на помощь командиру.

Глава 6

ФАРВАТЕР № 58

Режет влажную землю сошник.

Провода стиснули жирную стену.

Железо звенит, железо свистит.

Дайте пожить и железу.

Алексей Крученых (1916)

При всех несомненных минусах тюремная камера — это место, где можно выспаться… На сей раз камерой служил подвал комендатуры. Здесь было много всякой всячины. Последние три недели этот подвал по назначению не использовали. Тут уже не место заключения. Тут склад, а может, уже и не склад, а свалка.

— Чего ты полез? — мрачно спросил Ройтер у Зубоффа.

— Я защищал командира… по уставу…

— Ох, уставник… — ухмыльнулся Ройтер. — Ну, долго нас тут не продержат — однозначно. Скоро нас хватится Рейхсфюрер, и тогда всю эту компашку научат родину любить… Ну вот — 13:45 — «Густлофф» 15 минут назад покинул рейд. Мы с вами, герр Зубофф, опоздали на пароход.

Ройтер пнул ботинком попавшуюся под ногу необычную желтую полированную пластинку. Что бы это могло быть? Неужели янтарь? Ройтер поднял его с полу. И правда янтарь… Кто бы мог подумать… Смотри-ка еще… Несколько крупинок балтийского солнца рассыпались по серому бетонному полу. Интересно, что здесь могло лежать? Неужели янтарь не упаковали по-человечески? Он вспомнил свой контейнер. Грузовик резко вильнул, чтобы уйти от очереди крупнокалиберного пулемета. Груз резко подается вправо, лопается конец, которым его укрепили. А может, его перебил осколок? Или пуля. Все может быть. И вот уже серый ящик кувыркается под откос, по дороге несколько раз переворачиваясь. Кувыркался-кувыркался, пока не застыл, беспомощно откинув треснувшую крышку. Ройтер проследил лично, чтобы не осталось ни одного кусочка бакелита. Но снег же! По колено почти, особенно в низинах. Как там все соберешь? Может, и здесь так же…

Ройтер не знал, где Карлевитц. Он не видел, как инженер-лейтенант ретировался. Да ему и в голову не могло прийти, что Карлевитц сбежит. Ведь то, что этот офицер не трус и не предатель, все могли убедиться не однажды. Почему же он не поддержал командира? А ответ был прост. Уроки мастера Накамуры не прошли зря для почетного арийца. Может быть, он что-то увидел, а может быть, просто решил действовать по обстановке, ведь синтоизм учит — нет плохих и хороших поступков, есть уместные и неуместные. Так Карлевитц наиболее уместным посчитал покинуть здание портоуправления. Ведь если бы он оказался вместе с ними в подвале, то спустя 4 часа от пирса не отшвартовался эсминец «Лёве» и не взял бы курс в открытое море. Одному богу известно, как Карлевитц сумел найти слова для Пауля Прюффе — командира эсминца. Что сыграло главную роль? Нерушимое флотское братство, позволившее бывшему вахтенному миноносца найти общий язык с коллегой, эсэсовская форма или сакральные знания, полученные на уроках наставника? Насколько нужно быть убедительным, чтобы заставить Прюффе выйти из порта без прямой санкции командования? Но теперь-то на «Густлоффе» уж точно могут вздохнуть спокойно. Охранение есть. Вернее будет. Через четыре часа.

Капитан «Вильгельма Густлоффа» Фридрих Петерсен был далеко не новичком в морском деле и прекрасно понимал, что продолжение движения на запад содержит в себе известный риск Выход мог быть найден только в нетривиальном решении, и оно было найдено. Принимая во внимание штормовую погоду и сравнительно большую скорость лайнера, Петерсен решил прорваться глубоководным фарватером N 58, что проходил севернее банки Штольпе. Шторм и снегопад затруднят противнику обнаружение судна. Если двигаться с максимальной скоростью и без зигзага, то с рассветом оно будет уже на подходах к Кильской бухте. Вражескую авиацию, таким образом, в расчет можно не принимать. Глубоководный фарватер застрахует от подрыва на минах. Подводным лодкам противника будет тяжело обнаружить «Густлофф», и еще сложнее — занять позицию для атаки в условиях шторма. Тем более с «Лёве» радировали — «Следуем вашим курсом. Рандеву 55,66 С 17, 38 В».

* * *

— Скажите, Юрген, — начал Ройтер, растянувшись на топчане, который тут остался еще с тех пор, когда еще была хотя бы какая-то видимость порядка.

Время, которое они вынужденно проводят в заключении, не должно быть потеряно впустую. Стоит уделить внимание подчиненному. Как Рёстлер говорил — знать самые потаенные мотивы. Пожалуй, время пришло их узнать. Тем более что в отношении России у Ройтера было множество вопросов. Русские — народ весьма воинственный, что было не раз подтверждено историей. Именно они уничтожили армию Наполеона, да и за последние 30 лет они уже второй раз появляются в Восточной Пруссии. Правда, предпоследний конфликт, когда экспедиционный корпус Суворова выступил на стороне Австрии против Пруссии, был больше чем 150 лет назад. Да и то… Сейчас и Австрия и Пруссия — едины. — Итак, Юрген, — вот вы, собственно, не скрываете своего происхождения. В то же время наши народы сейчас, вот в эту самую минуту убежденно уничтожают друг друга, демонстрируя при этом чудеса воинского искусства. Что значит для вас «быть русским»?

Старший помощник задумался. Он понял вопрос и не торопился на него отвечать.

— Та война, — медленно начал он, — мне стоила родины. Ее отняли большевики. В этой войне я бьюсь за тех, кто посмел бросить вызов большевикам.

— Вы же родились в Берлине…

— Ну да, — кивнул Зубофф. — Но я русский дворянин. У меня имение под Тамбовом.

— Но вы же не были в этом имении ни дня, — удивился Ройтер. — А родина для вас все равно — Россия?

Как он странно говорит — он не употребляет прошедшее время — «было имение»… То есть для него оно где-то в мыслях и сейчас «есть».

— А сейчас большевики пришли забрать и мою вторую родину.

— А если мы победим? Если мы погоним большевиков назад до Волги?

— Тогда я вернусь на свою первую родину.

— Получается, понятие «кровь» для вас не имеет смысла без понятия «почва»?

— Наверное, можно и так сказать. У меня нет иллюзий. Я готов сражаться не один год, но обязательно прийти к своему изначальному пункту — дому на высоком берегу реки Хопер, о котором мне рассказывали в детстве. Я его вижу и помню, он мне часто снится. Хотя в последние годы мои родители там и не жили почти. Отец был чиновником морского ведомства и жил в Риге. Там тоже был дом. Но это другое.

— То есть вы прожили в Германии 22 года и готовы сражаться еще 22, чтобы попасть в место, где вы никогда не были?

— Если будет нужно — то и трижды по 22. Вы думаете, герр командир, я не вижу, насколько большевики сильны? Это тьма кромешная. Силы мирового зла. Мой народ, пожалуй, как никакой другой в мире, натерпелся от иудо-большевиков… Сейчас эта мгла ринулась в Европу. Я, как вы верно заметили, русский, а не большевик… Хотя сейчас для многих эти слова стали синонимами…

— И что же для вас означает «быть русским»?

— А что означает «быть немцем»?

— Я служу своей стране, армия, флот национальны по определению. Но вы-то, получается, воюете на стороне врагов своей страны…

— Я воюю против тех, кто в 17-м году вверг эту страну в хаос и лишения, кто душит и насилует русский народ… Жаль, что не на Восточном фронте…

— Восточный фронт вон, за окнами.

— Ну вот поэтому я и здесь…

* * *

У «Густлоффа» пошло все сразу как-то не по плану. При выходе из бухты он налетел на остов линейного крейсера «Шлезвиг-Гольштейн», упокоившегося тут месяцем раньше, и повредил руль. Маневренность корабля была ограниченна.

В 21:00 сигнальщик русской подлодки «С-13» обнаружил цель на румбе 105 градусов.

В 21:20 «С-13» уменьшила ход до 9 узлов.

Капитан Петерсен, зная, что «Лёве» на подходе, приказал включить позиционные огни, но из-за сильного волнения при сильном боковом северо-западном ветре «Лёве» отставал и ориентироваться на них не мог, зато их прекрасно было видно с «С-13».

21:26. «С-13» начинает решительное сближение с противником.

21:27. Командир отдает приказ о переходе в позиционное положение. Одновременно он начинает понимать, что цель может ускользнуть.

В 21:35 ход вновь увеличивается до 12 узлов. Позиционное положение препятствует достижению еще большей скорости.

В 21:41 в концевых группах надувают цистерны главного балласта, и спустя три минуты подлодка, уменьшив сопротивление воды, развивает уже 14 узлов.

К 21:55, в тот момент, когда дистанция составляет уже не более 35 кабельтовых, командир «С-13» окончательно убеждается в том, что с выходом в атаку он опоздал. Курсовой угол лайнера на подводную лодку-120 градусов левого борта.

В 21:55 «С-13» ложится на курс 280 градусов и начинает длительный часовой обгон ничего не подозревающего «Густлоффа». В течение последнего получаса лодка развивает 18-узловой ход.

23:04. Лодка ложится на боевой курс 15 градусов, который выводит ее строго перпендикулярно левому борту лайнера. Через четыре минуты подлодка дает полный четырехторпедный залп. Дистанция до цели — 4,5 кабельтовых, расчетный угол встречи — 85 градусов.

Спустя 37 секунд первая рыбина с надписью «За Родину!» поражает левый борт цели в районе капитанского мостика. Вслед за этим почти сразу следуют еще два взрыва. «За Советский народ!», «За Ленинград!» — надписи на бортах торпед. Последняя с надписью «За Сталина!» отказалась выходить из трубы, что чуть было не привело к аварии. Командир приказывает уйти на глубину, чтобы избежать подрыва торпеды в аппарате.

* * *

Над волнами остервенело хрипел ревун. Луч прожектора шарил по волнам и заставлял тьму отступать. «Лёве» достиг точки рандеву. Прожектор чиркнул по борту лайнера. В следующую секунду над бортом взметнулся характерный белый фонтан, знакомый каждому подводнику, тем более командиру торпедной части.

— Черт! — выругался Карлевитц, когда звуки разрывов не оставили ни малейшего сомнения. — Этого я больше всего и боялся! Герр капитан-лейтенант, почему вы не включаете гидролокатор? Давайте хотя бы накажем этих уродов!

— Бесполезно, — ответил Прюффе. — Два дня назад мы повредили антенну ГАС[19] при ударе о льдину. А что вы хотели, коллега? — Прюффе перехватил удивленный взгляд Карлевитца. — Вы ничего не говорили о том, что нам придется вступать в бой с русскими. Я и так уже изрядно подставился, поддавшись на ваши уговоры. Разве у вас был выбор?

Прав Прюффе, конечно, выбора не было — либо «Лёве», либо ничего. Карлевитц решил, что лучше хотя бы что-то.

— Курс на корму «Густлоффа»! — отдал приказ Прюффе. — Попробуем пришвартоваться и принять людей. — Нараставший с каждой минутой крен сделал это невозможным, но уже через 30 минут после взрыва торпед «Лёве» снимал со шлюпок первых пострадавших.

23:09… «Вильгельм Густлофф» получил серьезный крен на левый борт и начал тонуть… Через минуту весь левый борт ушел под воду.

Балтика неистовствовала. Снежные заряды один за одним проходили на юго-восток, волнение достигало 7 баллов. В этом месиве льда, воды, снега, ветра и стали боролись за жизнь несколько тысяч человек. Единственной их надеждой был эсминец с неисправной системой ГАС. Его радиостанция отстукивала в эфир координаты трагедии. И к этим координатам уже приближались тральщик «М 375» и торпедолов «TF 19». Наступал последний день января последнего года Рейха.

* * *

Около 2 часов пополудни следующего дня оберштурмфюрер цур зее Адольф Карлевитц пил уже вторую кружку шнапса в тщетных попытках согреться. Он провел полночи в ледяной воде, вытаскивая пассажиров «Густлоффа» из пасти озверевшей Балтики. Напротив сидели его товарищи. Ройтер и Зубофф мгновенно были отпущены, почти сразу же как в Готенхафен пришла весть о трагедии. Капитан порта решил не усугублять свою и без того незавидную участь. Его ведь предупреждали!

Казалось, Карлевитц никогда не согреется. Обхватив обеими руками кружку и укутавшись в одеяло, он продолжал свой сбивчивый рассказ:

— Спасти удалось около 1000 человек. Может, чуть больше. Я не считал. Очень много. — Он все еще сидел, обхватив голову руками. — «Лёве» был так нагружен, что едва не черпал бортами.

— Кто спасся? — сухо спросил Ройтер.

— Кто-кто… Ну подумайте, командир, вот мы бы на нем шли… У кого больше шансов — у меня? У вас? Или той бабульки с внучком? Да, женщины и дети — вперед! Но много ли проку от шлюпки, в которой нет гребцов? Естественно, спаслись те, кто лучше подготовлен. Кто научен покидать затопленные отсеки, кто просто физически здоров и может выдержать в ледяной воде хотя бы несколько минут! У кого скорее будет инфаркт? У меня или у 60-летнего ветерана Вердена? Бабы из вспомогательных частей — они тоже…

Карлевитц умолк.

Ройтер оглядел товарищей. На лицах застыла неопределенность. Пожалуй, впервые им пришлось переживать столь сокрушительное поражение. Задача не была выполнена. Эвакуация груза из Пилау провалена. На дне Данцигской бухты лежало ценнейшее оборудование, возможно, документы, чертежи, над которыми трудились сотни инженеров не один год, но самое главное — и это было труднее всего осознать — исчезли, ушли в бездонную пучину несколько тысяч людей. Так было только на «Титанике», да и то не так..

— Что примолкли? — процедил Ройтер сквозь зубы. — Страшно? Конечно страшно! Еще как страшно! Вы что думали? Враг вас пожалеет? Не-е-ет! Выловит из воды, накормит вкусным бульоном? Вас никто не пощадит. И никогда не стоит на это рассчитывать. Это война. И «вничью» она не закончится. Кто-то обязательно исчезнет с лица земли. Либо мы, либо враг.

Глава 7

V, W, X, Y

— Не спите, Карлевич? — Ройтер застал командира торпедной части за столом в офицерском кубрике. XXI лодка, конечно, была попросторнее «семерки».

— Да что-то предчувствие какое-то тревожное… — отозвался Карлевитц. — Как будто вся моя семья зовет меня. Не понимаю. Должно случиться что-то страшное… Может быть, отец? — предположил он.

Карлевитц вздохнул…

— А что, он разве так плох? — спросил Ройтер. — Вроде бы еще год назад он был практически здоров и не так стар…

— Так-то оно так, — пожал плечами Карлевитц. — Но если рассудить здраво — что еще может им всем угрожать? Город не бомбят, русские далеко… Что может быть такого, чтобы вызвало боль всей семьи?

— Вы просто насмотрелись на «Густлоффе». Вот и не можете прийти в себя до сих пор. Идите прилягте. Скоро вам заступать. Мне совершенно не нужно, чтобы на траверзе острова Тори вахтенный уснул на мостике.

— Я понимаю… Все равно не могу уснуть. В эту ночь должно случиться что-то страшное. Я чувствую, как в мой мозг стучится волна горя. Извините, что я говорю на такие темы на лодке, но, как мне представляется, это все касается лично меня, а не экипажа.

— Все равно мы для них (Ройтер неопределенно махнул рукой в сторону материка) уже не существуем.

Гауптштурмфюрер сбросил мокрый плащ и присел рядом.

— Мы для них — да… А они для нас? — Карлевитц пристально посмотрел на командира. Жестокий вопрос. Да, умереть «понарошку» оказалось едва ли не тяжелее, чем по-настоящему.

— Вы к ним очень привязаны… — резюмировал командир. — Что же тогда остались с нами, когда была возможность уйти?

— Да из-за них, собственно, и остался. Пока я здесь — они там… Я — погибший герой, отцу — почет и пенсия. Да, герр командир, я никогда не говорил вам… Я очень благодарен, что вы меня взяли в команду. Дело в том… Дело в том… (он подбирал слова) у меня не только отец еврей… но и мать… я полный еврей…

— Карлевич, вам что, заняться больше нечем? Идите спать, честное слово. Вам пожаловано почетное арийство. Я имел возможность убедиться в том, какой вы еврей. Меня это устраивает, — усмехнулся он.

Бортовые часы показывали 21:30 по берлинскому времени. Через 10 минут в Дрездене будет объявлена воздушная тревога.

* * *

Докладывать о провалах всегда неприятно. Но больше докладывать было некому. И Рёстлер шел к рейхсфюреру, будучи готовым к худшему. Кроме него, никто из тех, что на сей момент находился в Берлине, разумеется, не владел в таком объеме информацией по проекту «Ипсилон». На дне Данцигской бухты лежали 26 ящиков с ценнейшей аппаратурой, без которой транспортные функции «Ипсилона» не могут быть реализованы и на 10 %. Есть еще, конечно, генератор в Пенемюнде, и его можно попытаться переправить в Киль, но он все равно не даст нужной мощности. В Пилау-то система была рассчитана на нужды ВМФ, а здесь что? Ну так, самолетик какой-нибудь передвинуть… А это даже не смешно.

Рейхсфюрер еще не оправился от шока, вызванного сообщением Рёстлера, он очень быстро и отрывисто выкрикивал: «Что, что мы можем предпринять?», «Рёстлер! Вы мне обещали!», «Кто, кто ответственен за это персонально?».

— Ну могу сказать одно — только не Ройтер, вернее Нойман. Он буквально дрался за груз. Дрался как лев.

— Кто же тогда?

— Ну кто? Наши замечательные флотские бюрократы. Я уже не говорю о том, что вместе с «Густлоффом» утопили тысяч 5 людей… Головотяпство, возведенное в принцип. Как можно посылать судно без прикрытия? Все наш бардак немецкий.

— Черт знает что! — огрызнулся рейхсфюрер. — Просто черт знает что!

— Я отдал распоряжение относительно Пенемюнде…

— Вы же говорите, что тот «Ипсилон» не решает проблемы?

— Все — нет, но частично вполне возможно. Если начать эвакуацию уже сейчас…

— Сейчас??? Да вы с ума сошли! Эвакуироваться сейчас, чтобы создать панику?

Гиммлер стоял у окна, спиной к Рёстлеру, он за чем-то внимательно наблюдал на улице.

— Скажите, — вдруг перебил собственные мысли он. — А где сейчас, ну, этот… Ройтер… Нойман…

— Ну, оперативно он подчинен Фридебургу. Насколько я понимаю, он занимается снабжением островов Джерси…

— Черт знает что… Такую лодку и посылать на снабжение…

Рёстлер развел руками.

— Видимо, снабжение — это официальная версия, а истина — транспорты союзников в Ла-Манше… Он вам сейчас нужен?

— Да нет, не особо… Я так понимаю, теперь в проекте участвует Люфтваффе?

— Проект в любом случае (Рёстлер подчеркнул слово «в любом») курирует СС и конкретно «Наследие предков»…

* * *

Англичане в эту ночь вели себя очень странно. Уже полчаса как была объявлена тревога, а на город еще не упала ни одна бомба. Хотя кто его знает, как оно должно быть? Полгода назад несколько американских «летающих крепостей» отбомбились по заводам «Зейдель-Науман» и «Хартвиг-Фогель», выбранным ими в качестве запасной цели во время налета на завод в Руланде. Тоже все засели в подвалах, но жилым кварталам тогда ничего не угрожало. Казалось, сам Бог бережет Саксонскую Флоренцию. Люди, как положено спустившиеся в бомбоубежища, не слышали ни одного разрыва. Из этих укрытий не было видно десятков осветительных бомб, висящих на парашютах и заливающих улицы города жутковатым желто-зеленым светом. В 22:10 бомбардировка началась. Колонна из пяти сотен бомбардировщиков «Ланкастер» шла, растянувшись на 200 км. Им нечего было противопоставить. Вся авиация Дрезденского и Берлинского округов атаковала плацдармы на Одере. С десяток истребителей местного ПВО были заправлены последними каплями горючего и подняты по тревоге, но все, что они могли, — это погибнуть первыми. Дальше начался ад, который продолжался трое суток. Осветительные бомбы сделали свое дело и больше были не нужны. Горящие здания и так были достаточно ярким ориентиром. Британцы сбрасывали свой груз, ориентируясь по ним. Жар был такой, что ощущался в кабинах самолетов. Кипшдорферштрассе оказалась в центре огненного смерча. Те, кто прятался в подвалах, оказывались блокированными в собственных укрытиях. Огонь пожирал дом за домом. Выгорание кислорода создавало локальные вихри скоростью 250 км/ч. Тяга создавалась такая, что потоком раскаленного воздуха поднимало в воздух трамваи. Кое-кому посчастливилось вырваться из огненной ловушки — они нашли укрытие в Гроссен Гартене — большом городском парке, который был поначалу вполне надежной защитой, но и этот пробел британцы вскоре выправили. С воздуха парк казался огромным темным пятном в море огня. Следующие волны «Ланкастеров» уже работали по этому темному пятну прицельно, где среди изуродованных деревьев метались обезумевшие люди вперемешку с животными, сбежавшими из разрушенных вольеров зоосада. Истребители сопровождения, расправившись с противодействовавшими им Ме-110, безнаказанно летали над городом, расстреливая улицы из пулеметов.

С 12 по 14 февраля 1945 года уничтожено: 24 банка, 26 зданий страховых компаний, 31 торговая лавка, 6470 магазинов, 640 складов, 256 торговых залов, 31 гостиница, 26 публичных домов, 63 административных здания, 3 театра, 18 кинотеатров, 11 церквей, 60 часовен, 50 культурно-исторических зданий, 19 госпиталей (включая вспомогательные и частные клиники), 39 школ, 5 консульств, 1 зоологический сад, 1 водопроводная станция, 1 железнодорожное депо, 19 почтамтов, 4 трамвайных депо, 19 судов и барж Получили ущерб почти 200 заводов, из них 136 понесли серьезный ущерб (включая несколько предприятий Zeiss по производству оптики), 28 — средний ущерб и 35 — небольшой.

Из сводки полиции г. Дрездена

* * *

Капитан-лейтенант Иоганн Мор — командир гарнизона острова Джерси тоже, как и Карлевитц, был родом из Саксонии, правда, не из самого Дрездена, а из городка Мейссен, что в 20 километрах к северо-западу. Сообщение берлинского радио, в котором сообщалось о 25 тысячах погибших, он воспринял весьма скептически. Сеанс связи со штабом лишь добавил сомнений. Никто ничего толком не знал. Ему сообщили, что сам Мейссен не пострадал и его семья жива, но также усомнились в правильности цифры 25 000. Трупы не на чем вывозить, и их складывают в штабеля прямо на городских площадях. Вероятно, официальная пропаганда занизила потери как минимум в 3–4 раза.

— Можно что-то узнать о семье Карлевитц? — Мор понимал чувства его земляка. Если невозможно запросить данные напрямую — может, получится по его каналам? — Аптека на Кипшдорферштрассе.

— Дом 8, — добавил Карлевитц. После сообщения о бомбардировке он стал как привидение — бледным, во взгляде появилась отрешенность, которой не было раньше.

— Кипшдорфер, 8.

— Постараюсь сделать для вас все, что возможно, — был ответ.

Прошло уже достаточно времени, чтобы не ссылаться на неразбериху, которая обычно возникает сразу же после таких событий. Две недели вполне достаточно для того, чтобы подсчитать потери. Уж во всяком случае, если кто-то остался в живых, должны объявиться — в госпиталях, среди беженцев, но как-то должны.

— Бесит меня наше бессилие! — негодовал Ройтер. — Где все эти асы Люфтваффе? Нас методично сравнивают с землей, а у нас нет даже нормального ПВО! Мейер хренов![20]

Да, Мейер свое слово не сдержал. Очередная глумливая ухмылка судьбы. Харизматический герой крайне редко бывает хорошим администратором.

— У англичан значительное превосходство в технических средствах… — повторил Мор где-то вычитанную фразу, хотя и сам толком в нее не верил.

— Знаете что… Был у меня зенитчик, так вот, пока все уходили от авиации срочным погружением — он атаковал самолеты. Мы погружались только в крайних случаях. Однажды он сбил «Либерейтор».

— Из штатной зенитки?

— Ну не совсем штатной, но у него не было пары «Мессершмиттов» в тайном ангаре под прочным корпусом. Он просто уничтожал самолеты противника. Это была его работа.

— У меня есть три десантные баржи, четыре тральщика типа «М», ну и еще несколько судов поменьше. Что, если мы атакуем Гранвиль? Это крупный узел снабжения американцев. Если удар будет внезапным и хорошо подготовленным, мы сможем захватить город и удерживать его какое-то время. Крупных сил в округе нет.

— А если перебросить сюда хотя бы полк парашютистов, то попытаемся отрезать Шербург. Пополняться можно за счет пленных. Говорят, их тут немерено захватили. Таким образом, мы создаем плацдарм на севере Франции и можем существенно изменить расстановку сил на «Линии Зигфрида».

— Вы не утвердите такой авантюрный проект, — сказал Мор.

— Я понимаю, что пока я буду его утверждать, ситуация на фронте может превратиться в катастрофическую. А посему ничего мы утверждать не будем. Это будет наша с вами операция. Вы представляете Кригсмарине — я представляю «СС». Считайте, что мы создали объединенный штаб.

* * *

С наступлением темноты 8 марта объединенный отряд кораблей под командованием капитан-лейтенанта Мора и подлодка U-2413 вышли в море и взяли курс на Гранвиль. Американцы и не думали, что небольшой островной гарнизон отважится на такую вылазку, так что берег в этом районе даже не патрулировался. Совсем недавно из США пришло пополнение. Порт работал на пределе мощности, и размещать такие массы людей было особо негде. В казармах спали вповалку. Это было примерно в три раза больше, чем могли вместить эти старые сооружения. Но как временная казарма — почему нет? Все лучше, чем ничего.

Группой захвата вызвался руководить Сицилиец. Уж кто-кто, а он умел работать бесшумно. Причем не уставным кортиком или штык-ножом, а сицилийской навахой с кривым широким лезвием. Лодка всплыла прямо у стенки пирса, по ней бесшумно скользнуло несколько теней. Тем временем тральщики, нацелив свои 125-мм орудия на казармы, выстраивались в кильватер. По сигналу прожектора, который сейчас должны были захватить подводники, они начинали артиллерийскую подготовку. Затем в порт должна была войти одна десантная баржа, в то время как две другие огибали мыс с севера. Гранвиль — очень своеобразный порт. С севера он огибается узенькой косой в две сотни метров. С юга — два волнолома, шлюз и мелководная бухта.

На овладение прожекторной установкой потребовалось 20 минут. Дальше диверсанты разделились — часть осталась минировать суда, находившиеся в порту, другая — проникла к баракам, где держали пленных для отправки в Канаду и Англию.

В полночь ударила артиллерия. Били по нижним этажам казарм в расчете вызвать панику. Расчет себя оправдал. Плавучая батарея довольно быстро обрушила одну казарму и подожгла другую. Раздалось несколько взрывов в порту. Пленные, среди которых было много восточных коллаборационистов, защищавших побережье, восприняли ситуацию с большим энтузиазмом. Они набросились на охрану, которая не успела сделать и нескольких выстрелов, и ринулись в атаку. То, что они были безоружны, их совершенно не смущало. В ход пошли крупные куски угля, металлические прутья, огнетушители. Несколько человек додумались угнать грузовик, груженный бочками с бензином, и перегородить им единственную дорогу из порта — танкоопасное направление. Там соорудили импровизированные сходни, и как только на звуки артиллерийских разрывов в порт попытались войти 2 бронетранспортера и машины с пехотой, по этим сходням, им под колеса покатились подожженные бочки. Это оказался авиационный бензин. Подогретый, он имеет свойство детонировать при ударе о препятствие. Через минуту дорога в порт была превращена в море огня. U-2413 всплыла и вела огонь из зениток (с обеих башен). К двум часам ночи порт был полностью в руках атакующих. Тральщики перенесли огонь на город, где должен был находиться командный пункт и до батальона пехоты.

— Американцы обязательно пустят в ход бронетехнику! — кричал по рации Мор. — Захватывайте кирпичные строения, окапывайтесь!

Первая группа вышла на окраину Гранвиля в направлении на Сан-Николас к 4 часа утра. В 5 она соединилась с Северным десантом, наступавшим со стороны Донвиль-Ле Бен. Порт в руках немцев. Пока американцы оправятся от шока, пока разведают, пока подтянут бронетехнику — есть время. Время организовать оборону.

— Зубофф — на корабле; Зинке, Карлевич — по складам — ищем артиллерию противотанковую, боеприпасы. Труман — возьмите людей — по кораблям — все, что может стрелять и плавает.

Сам же Ройтер переместился в «объединенный штаб». За несколько минут перед этим Функ отбил в штаб радиограмму:

Захватили порт Гранвиль. Для наступления на Шербург требуются подкрепления!

Гауптштурмфюрер Нойман

Капитан-лейтенант Мор

В порту было захвачено около 1000 пленных американцев. Пока их разместили в тех же бараках, где были восточные солдаты. Уже рассвело, когда боевое соединение подводило итоги.

— Этот человек вчера остановил бронетранспортеры бочками с горючим, — объяснил Мор Ройтеру. Перед ними стоял высокий блондин, примерно одного с Ройтером возраста, в форме РОА, с русским морским флагом на рукаве.

— Вахмистр Марченко, — отрапортовал он.

— Вы — моряк? — спросил Ройтер, взглядом показывая на флаг.

— Нет, артиллерист. По гражданской специальности — действительно — дизелист торгового флота.

В лице парня вдруг что-то изменилось, и он молниеносно подался вперед всем телом, буквально повиснув на Ройтере. Тот не удержался на ногах и упал. Реакция у этого парня — отменная — даже проходивший подготовку у самураев Ройтер не успел ничего противопоставить… Говорил же учитель: никогда не расслабляйся!.. Через секунду он понял, в чем была причина неожиданного поступка русского. Пуля щелкнула о брусчатку в нескольких сантиметрах от них. Если бы он продолжал стоять — снайпер бы высадил ему мозг. На площади произошло некоторое замешательство, началась беспорядочная стрельба, где именно находится снайпер, похоже, видел только Марченко. Жестами он показал, где цель. Снайпера сняли. Но, получается, этот парень спас Ройтеру жизнь… Что ж, это следует отметить. Думаю, он заслужил крест. Тем более по сумме содеянного за последние несколько часов — 2 уничтоженных БТР и грузовик с пехотой, спас жизнь офицера СС… Точно крест.

— Ответил штаб! — прибежал посыльный от Функа.

Нойман! Немедленно прекращайте самодеятельность и возвращайтесь в Любек!

Подпись: Гиммлер

— Следующим номером раскрутят вам… — вздохнул Ройтер, обращаясь к Мору. — Командуйте отход на прежние позиции.

Глава 8

И ЖИВЫЕ ПОЗАВИДУЮТ МЕРТВЫМ…

13. И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши: отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе; ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними. 14. И взглянул я, и вот светлое облако, и на облаке сидит подобный Сыну Человеческому; на голове его золотой венец, и в руке его острый серп. 15. И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы, ибо жатва на земле созрела. 16. И поверг сидящий на облаке серп свой на землю, и земля была пожата. 17. И другой Ангел вышел из храма, находящегося на небе, также с острым серпом. 18. И иной Ангел, имеющий власть над огнем, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул к имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нем ягоды. 19. И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. 20. И истоптаны {ягоды} в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских, на тысячу шестьсот стадий.

Откровение Иоанна Богослова

Отступать было очень тяжело. Это была настоящая пощечина. Они с жалкой горсткой смельчаков захватили город! И вот, «са-мо-де-я-тель-ность»! Развить этот успех, возможно, он решил бы судьбу Рейха и будущих поколений, но нет… Бюрократы… Эвакуировались из порта спокойно, с достоинством, напоследок Ройтер выпустил две торпеды в шлюзовые ворота. Надеюсь, месяца на 3 вы, ребята, выключены из системы централизованных поставок армии. У Мора дела были чуть хуже. Неожиданный отлив посадил на мель один из тральщиков. Его пришлось взорвать. Но баржу с углем они все-таки угнали. Русского, спасшего ему жизнь, Ройтер взял с собой. А как иначе? Передать его Мору? Командиру обреченного окруженного гарнизона? Перспективы кажутся еще более неясными, чем на U-2413. Оставить американцам? — Ну, вот уж нет! Тем более один русский на борту уже есть. Пусть будет 2. Русские, сицилийцы, евреи… Черт знает что — действительно какой-то Ноев ковчег. Сообщение из Дрездена, как Ройтер и ожидал, было горьким. Карлевитц с надеждой попытался поймать взгляд командира. Но тот просто молча отрицательно покачал головой. Затем скомкал лист бумаги, также не говоря ни слова. И так было все понятно.

Вопреки ожиданиям, Зубофф отреагировал на соотечественника без энтузиазма. Тем не менее впервые на лодке зазвучала иностранная речь. И судя по результату — оба русских были очень недовольны тем, что друг о друге узнали. Накамура учил подводников понимать, о чем говорят люди, основываясь на одной интонации. Сначала между русскими шла ленивая незаинтересованная беседа. Затем тон ее становился все более саркастическим. Наконец дело дошло до прямого выпада Зубоффа: «Что вы себе позволяете! Я дворянин!» — «А я — казак! И е…ть я хотел ваше поротое дворянство!»

Существует множество совершенно бессмысленных действий, обреченных на неудачу заранее, уже по самому своему определению. Можно помогать колоситься пшенице, можно плевать против ветра, но, пожалуй, одно из самых глупых занятий на свете — это пытаться удивить немецких моряков жестокостью и бессмысленностью драки. Русским это удалось. Получилось все очень быстро. Действительно, реакция у этого Марченко — любой самурай позавидует! Еще не закончило звучать последнее слово, а русские уже сцепились в плотно сплетенный змеиный клубок.

— Прекратить х…ню! — заорал Ройтер и что было силы несколько раз пнул ногой этот клубок, с тем чтобы равномерно досталось всем участникам. — Пять суток ареста! Обоим!

* * *

В Потсдаме уже отчетливо была слышна русская канонада. С юга ветер доносил высокий тон завывания «сталинских органов». Русские огибали Берлин с юга. И было ясно, что не сегодня завтра кольцо сомкнется. Кто бы им там не противостоял, пусть хоть самые настоящие сыны Тора, — но сдерживать этот огненный вал не было никакой возможности. Ройтер несся по улицам на трофейном «Виллисе» на максимальной скорости, на которую была только способна эта америкосовская таратайка. Пару раз, когда он объезжал завалы, его довольно опасно накренило, и он инстинктивно отклонялся из поворота, не давая машине опрокинуться. Апрель выдался холодным. В эту весну все не так. Как будто вывихнулся сустав мирового порядка. А ведь каких-то два года назад… весна 43-го… как же это было давно!.. Что бы он отдал только за то, чтобы вернуться туда… в тот странный дождливый день, когда они почти помирились…

Ройтер проиграл ящик шампанского командиру U-977, когда они стояли в Киле. Тот утверждал, что окажется в Кристианзунде на своей «семерке» раньше него. Ну да, так и планировалось. Теперь лодки должны базироваться на Южный Кристианзунд. И, конечно же, если бы они вышли, пусть даже с большой форой, U-2413 была бы в Норвегии на сутки раньше! Нельзя же в самом деле сравнивать 9 узлов подводного хода и 19! Жалко, шампанского-то 2 ящика с 43-го года стоят у него под койкой. Ладно. Тут речь не о шампанском, а о жизни семьи! До Кристианзунда еще плыть да плыть. Сейчас это не имеет никакого значения. Главное, спасти Анну и Ади..

Вот только — сущий пустяк — он теперь не Ройтер, а Нойман. Его совершенно не интересовало, как это все будет выглядеть. Как он — чужой человек — ворвется в дом, как он объяснит свое появление Анне, Ади? Как? Неважно. Ну, скажет, я от Ройтера. Он меня прислал. Но Ройтер погиб… Тогда от… от… Гиммлера? В общем, ерунда какая-то. Не будет ничего спрашивать — затолкает в машину и даст по газам. Если надо будет — свяжет. Вы же этого хотели, сударыня? Да? Этого? Ну-ну… Вот большевики-то вам мозги вправят….

Он спрыгнул с машины. Странное дело, но ворота были открыты. И раскачивались, поскрипывая на петлях. «Почему нет никакой охраны?» Как это не похоже на Демански… Дочка-то раздолбайка, но чтобы папа допустил такое безобразие!.. В дом Ройтер тоже попал беспрепятственно…

Он опоздал. Это было понятно сразу… В огромной гостиной сиротливо развевались тюлевые шторы, комнаты были пусты, мебель в основном осталась на своих местах. Кое-где валялись поломанные стулья, какие-то коробки, тряпки. Видимо, прислуга так спешила, что даже не поднимала упавшие вещи, что где что падало на ходу, там и оставалось. Хельмут еще раз прошелся по этажам… Да… нет здесь никого… и не было уже как минимум дня 3… стекла перебиты, паркет намочен дождем, в раковине гора заплесневевшей посуды… В соседний дом (совсем недалеко) угодила бомба — килограммов на 500… Там одна стена и осталась. Взрывной волной высадило все стекла с северной стороны у Демански. Но их-то дом цел. И видны следы планомерной эвакуации. Да, если бы бомба попала в дом Анны, можно было бы предположить, что все погибли. А тут нет. Значит, живы, живы и, вероятно, в безопасности… Повинуясь скорее инстинкту охотника, чем преследуя конкретную цель, он открыл дверь в кладовку. На него посыпались какие-то шляпные коробки, лыжи, которых он в жизни не видел у Анны, — Ройтер едва успел отскочить, чтобы не получить в лоб наконечником палки. — Черт знает что здесь… «Ну, миледи всегда отличалась стремлением к порядку…» — проворчал он… Он прошелся фонариком по полкам… да… опять какие-то коробки, игрушки… вот уж чего-чего у маленького Адольфа хватало всегда — так это игрушек… Что-то в этой куче показалось ему знакомым… Боже! Тот самый змей, которого они тогда с Ади пытались запускать. На мгновение он вспомнил старинную картинку из прошлой жизни — Ади бежит к нему, а у него в руках путается веревка, цепляет за катушку. Змей взмывает вверх и падает. Ади смеется. Хотя Ройтер думал, что заплачет. Змей безнадежно испорчен. Сейчас этот змей, вернее то, что от него осталось, валялся в запыленном чулане, подобно тому, как лежат сейчас его воспоминания, и этот предмет бросил на них лучик света, чем извлек их на мгновение из небытия.

Однако на сантименты времени было мало. Нужно было возвращаться… Еще немного, и здесь уже начнется настоящий ад. А в аду Ройтер предпочитал находиться как минимум вооруженным. Его оружие — лодка. И она сейчас в Любеке. И нужно очень торопиться, потому что, скорее всего, уже дороги прямой на Любек не будет. Она либо разбита, либо запружена войсками и беженцами, либо уже перерезана русскими.

Виллис страшно визжал резиной, когда Ройтер закладывал в поворотах. Над ним вился «Спитфайр». Он дважды в корму покрывал автобан искрами разрывов и асфальтовым крошевом. Ройтер вел джип переменным галсом, похожим на противоартиллерийский зигзаг. И ад следовал за ним.

Командующим армиями, военно-морским флотом и военно-воздушными силами

Я прошу с помощью крайних средств усилить дух сопротивления наших солдат в национал-социалистическом смысле с особой ссылкой на то, что также и я сам, основатель и творец этого движения, предпочел смерть трусливой сдаче или даже капитуляции. Пусть со временем станет понятием чести немецкого офицера, как это уже имеет место в нашем военно-морском флоте, что сдача местности или города — невозможна и что здесь прежде всего командиры своим ярким примером должны идти впереди, преданнейше выполняя свои обязанности вплоть до самой смерти.

Адольф Гитлер

В помещении бетонного бункера было полутемно. Автономные генераторы едва справлялись со своей работой, а надо было еще питать телеграф, вентиляцию, правительственную связь…

Рёстлер отдавал кому-то невидимому на том конце провода последние указания.

— Лутц? Разумеется, тоже эвакуируйте, — настойчиво повторил он.

— Не понял… у нас на 211-й базе такой обширный архив, что требуется специально обученный обершрайбер? — удивился голос в трубке.

— Не задавайте лишних вопросов. Пусть будет. Это мой личный приказ!

— Любек был на связи, — пояснил Рёстлер.

— Значит, северо-запад еще наш…

Борман сидел в кресле, устремив вдаль неподвижный взгляд. Сейчас он, Геббельс и Рёстлер — ни больше ни меньше — решали судьбу миллионов немцев. И ошибиться было нельзя. Этот хитрюга Рёстлер предлагал совершенно авантюрный план, но если он увенчается успехом, если только Йозеф сумеет убедить Сталина, у них появляется шанс…

— Фюрер подавлен, — заявил Рёстлер, — он не может более управлять ситуацией. Он на грани самоубийства…

— Нет-нет… — пробормотал Геббельс, — этого нельзя допустить… Живой фюрер — это знамя… мертвый… нет-нет.

— Посмотрите на это с другой стороны, Йозеф. Адольф Гитлер ведет войну и умирает, когда она еще не проиграна. Фюрер сохраняет свое лицо. Переговоры с русскими ведут уже другие люди. Ты, например. Или… (Рёстлер задумался) Дёниц!

— Что за бред! — фыркнул Борман. — Дёниц даже не член партии!

— Вот именно! Это простой вояка, за которым тем не менее стоит реальная сила — флот. И этот флот по большому счету не нанес русским большого вреда. Он громил англо-американцев…

— Рискованно, Ганс! — воскликнул Борман. — Очень рискованно! А если Сталин не пойдет на сепаратный мир?

— Сталин пойдет! Он ненавидит Черчилля не меньше нашего. Его враг — он. Я лишь молю бога, чтобы у Сталина хватило политической мудрости. Чтобы эмоции не возобладали.

— Да Сталин — просто марионетка Черчилля! Он шагу не ступит без одобрения из Лондона!

— Мартин, вспомни, когда-то и Джордж Вашингтон был просто офицером британских королевских вооруженных сил, и заметь, далеко не худшим офицером!..

— Я постараюсь убедить русских, — глухо прокашлял Геббельс. Его кварцевый загар за последние недели сильно подоблез, и кожа приобрела фиолетовый оттенок. Он был похож на восковую фигуру.

— Сталин — не дурак! — продолжал Рёстлер. — Он не может не понимать, что, уничтожив немцев, он остается со своими главными противниками один на один! Если бы Германии не было — пришлось бы ее выдумать… Русские наиболее сильный соперник, а стало быть, надо искать союза с ним…

— Раньше Сталина с вами в контакт вступит Жуков. А что от него можно ждать? Это же психопат. Пока не поздно — эвакуировать фюрера! Здесь Райч. Здесь лучшие пилоты Люфтваффе. Они смогут… — не унимался Борман.

— Ваш план, коллега Борман, еще более рискованный, чем мой… Самолет с фюрером на борту может быть сбит, фюрер может попасть живым в руки врагу, фюрер может погибнуть при эвакуации. Йозеф! Ты-то знаешь, что газеты назовут это бегством. «Фюрер погиб во время бегства из Берлина»… Имя фюрера будет навеки осквернено…

Геббельс сидел, обхватив голову руками, и не подавал ни звука.

— Фюрер не погибнет — фюрер возродится! — продолжал Рёстлер — Он возродится в сердцах миллионов, и это воскресение будет ошеломляющим. Мы, может быть, даже увидим это потрясающее возрождение… Но для воскресения нужна жертва…

— Это ты ему, — Борман показал на Геббельса, — расскажи. Вы трепачи — вас хлебом не корми, дай полную бочку слов наговорить… Мы останемся без руководства в критический момент. Кто, как не фюрер, сумеет сплотить солдат в окопах, во имя чего они отдадут жизни? За Дёница?

— Мы проиграли. А что делает проигравший, когда видит, что партия проиграна? Цугцванг! Любой ход ухудшает позицию? Правильно! Он должен опрокинуть стол, смешать фигуры, чтобы уже было не понятно, кто у кого выиграл. Я предлагаю опрокинуть стол.

— Но убить фюрера — это чудовищно… — подал голос Геббельс. — Такая жертва не окупится.

— Это жертва ферзя, — отрезал Рестлер. — Она ведет к выигрышу. Посмотри на ситуацию не в масштабе наших дней, которые сочтены. Посмотри на ситуацию в 20-30-летней перспективе. Фюрер — боец. Погибший в бою фюрер — это знамя миллионов потомков. Фюрер живой, проигравший войну, раздавленный, поверженный, — это карикатура. Йозеф, ты же должен понимать!!!

— Ганс, ты двигаешь людьми, как шахматными фигурками, — взвизгнул Геббельс, — с этим человеком я боролся многие годы плечом к плечу. Он крестил моих детей…

Рёстлер только развел руками.

— Ты должен быть выше человеческих пристрастий, если хочешь править…

— Шахматная партия, предлагаемая Гансом, — рассуждал Борман как будто сам с собой, — вроде бы очень привлекательна с первого взгляда… А если русские откажутся? Если Сталин все-таки не захочет мириться? Что тогда?

— Тогда… тогда смерть для всех, — подвел итог Геббельс. — В том числе и для меня… Собственно, она и так не за горами. Я предлагаю шанс ее обмануть… Смерть фюрера — искупление. Мы — его ученики — не достойны его, и еще не прокричит петух, как мы все трижды от него отречемся…

Борман криво усмехнулся…

— Боже, какие же вы все-таки болтуны-пропагандисты… Хуже попов!!!

— Работа такая, — отозвался Рёстлер. — Йозеф! Хватит сопли распускать! Иди, готовь сообщение…

Рёстлер ошибался в одном. Адольфа Гитлера не нужно было убивать. Ему достаточно было лишь не мешать. Он слишком долго был богом, чтобы отвыкнуть от человеческих инстинктов, в том числе и от инстинкта самосохранения. Фюрер устал. Огромная ноша, которую он взвалил на свои плечи много лет назад, все-таки его подкосила, сломала. Особенно горьким было массовое предательство друзей. Каждый из них стремился занять его место, не понимая ни на секунду той тяжести, что он на себя взваливает. Как же все-таки сладка власть, если даже в минуты агонии империи все они, отталкивая друг друга, пытались поймать упавший венец, совершенно позабыв о том, что этот венец — терновый.

Сообщение:

Мы уполномочиваем начальника генерального штаба сухопутной армии генерала пехоты Ганса Кребса для передачи следующего сообщения: «Я как первый из немцев сообщаю вождю советских народов, что сегодня, 30 апреля 1945 г., в 15:50 вождь немецкого народа Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством.

В соответствии с законно отданными им распоряжениями (завещанием), он передал свою власть и ответственность гроссадмиралу Дёницу как президенту империи и министру доктору Геббельсу как имперскому канцлеру, а также назначил исполнителем своего завещания своего секретаря рейхсляйтера Мартина Бормана.

Я уполномочен новым имперским канцлером и секретарем Адольфа Гитлера Мартином Борманом установить непосредственный контакт с вождем советских народов. Этот контакт имеет целью выяснить — в какой мере существует возможность установить основы для мира между немецким народом и Советским Союзом, которые будут служить для блага и будущего обоих народов, понесших наибольшие потери в войне».

Доктор Геббельс, Борман

Глава 9

ПАСТОР ИЗ ЛЮБЕКА

Начать войну может кто угодно, даже трус. Заканчивает ее всегда победитель.

Луций Корнелий Сулла

1 мая 1945 г.

Гроссадмиралу Дёницу

Вчера в 15:30 фюрер скончался. Завещание от 29 апреля 1945 г. возлагает на вас пост рейхспрезидента. На рейхсминистра доктора Геббельса пост рейхсканцлера, на рейхсляйтера Бормана — пост руководителя партии, на рейхсминистра Зейсс-Инкварта — пост министра иностранных дел. Завещание, согласно распоряжению фюрера, было направлено из Берлина вам, фельдмаршалу Шернеру и в надежное место для общественного мнения. Рейхсляйтер Борман будет еще сегодня пытаться прибыть к вам, чтобы информировать вас о положении. Форма и время опубликования для общественного мнения и войск предоставляется вам.

Подписали: Доктор Геббельс, Борман

Рёстлер бежал по шпалам подземки. Он задыхался. План Монке[21] был всем вроде хорош, кроме одного. Не с комплекцией Рёстлера было совершать такие акробатические этюды. Борман в общем тоже не юноша… И Раттенхубер… Как же неудобно расположены эти чертовы шпалы! Иозеф! Да, сделал ты свою ставку, а она не сыграла. Выпало «зеро». Жуков отклонил предложение. Конечно же с ведома Сталина. Недальновидно, товарищ Сталин! Человеческие эмоции можно понять, тяжелая война, стоившая миллионов жизней и разрушенного хозяйства, человек бы не простил, и я бы не простил, потому что человек, но вы-то не вполне человек! Вы-то уже чуть дальше… И что? Неужели из этого далека прекрасного не видно, что война не заканчивается с уничтожением Берлина? Более того, война не закончится и с уничтожением последнего немца. Ибо это война не с немцами и не с британцами. Это битва сил добра и зла. И на чьей стороне ты сейчас? Ясно же, что хотим мы того или не хотим, но нет иного пути — либо путь национального строительства — и непримиримая война против англосаксонского/еврейского господства, либо все нации смешаются в одно аморфное существо — легкую добычу манипуляторов-политиканов. Грядет век их господства, а может, и не один век, и это горе для твоей страны и твоего народа стократно большее, чем то, что успели тебе причинить немецкие солдаты.

Резкий хлопок впереди — вспышка, еще хлопок. Мысли спутались. Они и до этого прыгали как кузнечики. А тут… В гулкой пустоте тоннеля гавкнули автоматные выстрелы. ППШ — его ни с чем не спутаешь! Черт! Мы напоролись на разведгруппу русских! Лидеры забега стали пятиться назад, поливая черное чрево тоннеля автоматными очередями. Кто-то упал. Рёстлер сжал ствол МР-40 и отступил в темную боковую нишу.

* * *

Все-таки «Спитфайр» сделал свое гнусное дело! Радиатор пробит. Приходится в него постоянно доливать воду. Пока она не вылилась — можно ехать. Но периодически запас пресной воды надо пополнять. Но худо-бедно мы уже в Любеке. Ройтер направился в полуразрушенный квартал, в надежде, что где-то может быть сохранился целым водопровод. Проходя мимо церкви Св. Михаэля, Ройтер почувствовал нечто необычное. Вернее сказать — услышал. Звучал орган. Причем ладно бы просто звучал. Хотя и этот факт в разрушенном до основания Любеке можно было считать уникальным. Все органы, включая знаменитый орган Любекского собора, на котором вероятно играл Иоганн Бах, пожрало пламя. Британские бомбы, упавшие на город в Вербное воскресенье 1942 года, казалось, уничтожили все. Но нет. Вот орган звучит, и некто исполняет на нем не что иное, как «Оду к радости» Бетховена. Странно. У кого-то сейчас может быть повод для радости? Ройтер решился зайти. Кто знает, когда он еще вернется в этот город?

За органом в белой парадной одежде сидел священник. Он наслаждался звуками, которые сам извлекал. На его лице было начертано полное умиротворение и счастье. Ройтер, сняв фуражку, подошел ближе. Священник заметил его, но продолжал играть, с достоинством извлекая аккорд за аккордом. Наконец прозвучал последний аккорд, подведший черту, и исполнитель обернулся к Ройтеру:

— Вы любите музыку, молодой человек?

Ройтер кивнул.

— Да, люблю, но мне, признаться, казалось, что сейчас не вполне уместное время… Вы разве не слышали? По радио передали…

— Слышал. Вы, насколько я могу судить, национал-социалист? И вы бежите?

— Я не бегу, как вы изволили выразиться, а следую к своему боевому посту. Он у меня, как можно догадаться, в море.

— Да вижу, что не в горах… Только что это наши доблестные подводники стали носить голову крестителя? — он кивнул на эсэсовские петлицы.

— Спасибо, что хоть вы меня не принимаете за железнодорожника.

— Да уж слава богу, что-что, а морскую форму от железнодорожной отличить могу. Я сам в прошлом — подводник.

— Неужели?

— И знаю вашего шефа очень неплохо. Нам доводилось с ним швартоваться у одного пирса. Еще оберлейтенантом он был.

— Надо же… так вы — подводник.

Пастор кивнул.

— А почему…

— Почему я служу в кирхе? Потому что однажды я понял, что есть на свете оружие сильнее, чем 400 килограммов тротила с парогазовой установкой. И это оружие — слово божие.

— И много вы сделали словом божьим? — поинтересовался Ройтер.

— Очень много, мой мальчик Много больше, чем торпедами за 4 года. Нельзя творить добро, когда в твоих руках лишь инструмент разрушения.

— Но в чьих-то руках инструменты разрушения, в чьих-то создания…

— Вы так полагаете? Но почему созидать вы оставляете другим?

— Я выполняю приказ…

— Ну конечно. Все мы выполняем приказ. Только разных инстанций. Ну, скажите мне, пожалуйста, вот вы сегодня доберетесь до своей лодки, если она еще не разорвана на мелкие части британскими бомбами. Ну, выйдете в море… Вы что, рассчитываете потопить весь союзный флот? Боюсь, что даже если вам это удастся, чего я вам искренне желаю, это уже ничего не изменит. Ничего.

— Пусть будет то, что будет. Мой долг топить британцев, и я буду выполнять его, пока жив, пока в моих трубах есть хоть одна торпеда, она уйдет под брюхо британцу.

— Очень похвально, но столь же и бессмысленно… Вы хоть понимаете, что сейчас происходит, чему вы являетесь свидетелем?

— Страшные дни для Германии… Страшные дни для нашей идеи… Одним словом — война… И Партия найдет способ… В Северной Италии Кессельринг, Прага держится, Гамбург не сдадут. Это будет новый Сталинград, но уже для союзников…

Пастор покачал головой…

— Нет, вы не правы… Не правы, когда говорите о страшных днях. Это великие дни для Германии. Трагичные, кровавые, но великие… Вспомните падение Иерусалима! Миллион защитников его был убит, остальные проданы в рабство, кто-то нашел смерть в гладиаторских цирках… Помните, как говорил Иисус? «И не останется здесь камня на камне…»

— Боюсь, теолог из меня средненький… — ухмыльнулся Ройтер.

— Ну, что был такой Иисус Христос, вы же наверняка знаете. И что его распяли, и надругались, и что он воскрес.

— Честно говоря, отец, мне все равно… Я не верю в силу слова, я верю в силу оружия…

— И, посмотрите, результат — римляне опирались, как вы, на силу оружия. Иудеи — на силу слова Спасителя. И где сейчас Рим? Я имею в виду тот, Рим Цезарей? Рим Понтия Пилата? Нет его, сгинул, исчез. А Церковь Христова стоит, и еще 1000 лет простоит, а создана она словом. Да что там, взять хоть наш национал-социализм. Он был создан словом фюрера и его учеников, и именно он — Идея — просиял над миром. И не силой оружия мы побеждали, но силой слова, силой истины.

— Да? Но сегодня наша участь незавидна будет, не так ли, если идти на русские пулеметы, распевая псалмы?

— Это с вашей точки зрения, с точки зрения вояки — да. Война проиграна. (Ройтер было вдохнул воздух, чтобы возразить.) Молчите! Проиграна… Империя уничтожена… Что дальше? А я вам скажу, что дальше. Фюрер завтра воскреснет. Он воссияет над миром уже не как Цезарь, но как идея, как Спаситель. Его будут помнить многие столетия, и создастся храм, и придут в него народы, и утешатся. Эти 12 лет — это было Причастие. Мы причастились к великой идее. Сейчас Германия переживает страшные дни, я бы сравнил их с таинством Покаяния, но придет время, и почти уже пришло, когда то, что будет происходить в Германии, сравнят с таинством Рукоположения.

«Пастор бредит либо издевается. Одно из двух», — решил Ройтер. Он порой завидовал церковникам, которые умели из слов сплетать такие хитроумные конструкции, что даже прагматичный и стойкий ум начинал затуманиваться. Как этот пастор лихо орудует понятиями, его мысль бежит как по ленте Мёбиуса, и вроде все время с одной стороны, и в то же время заглядывает за грань здравого смысла. На мгновение пастор ему чем-то напомнил Рёстлера.

— У вас есть вода? Вода, залить в радиатор машины… Англичанин меня немного потрепал…

— А есть куда?

Ройтер показал резиновую флягу.

— Пойдемте, сын мой. — Пастор встал из-за органа. — Туда!

Он сделал движение в сторону купели.

— Давайте вашу флягу!

Ройтер покорно протянул. Самому бы ему в голову не пришло, но не он капитан на этом корабле…

— Отец, почему вы ничего не предпримете? — спросил Ройтер священника.

— Что вы имеете в виду? Почему я не бегу со всеми? Да потому что это не имеет никакого смысла. И потом, от чего бежать?! Сегодня история творится здесь! — он ткнул пальцем себе под ноги. — И я хочу при этом быть. Уверяю вас, ничего более значительного в этом столетии уже не случится.

Что вы так смотрите на меня? Вы хватаетесь за свои торпеды, потому что боитесь реальности. Так оно вам привычнее. Вот противник — в перископе. А настоящий противник — здесь! — Он ткнул себя в грудь кулаком. — Вы ищите его среди англичан, потому что вы этого (он опять ударил себя в грудь) боитесь. И вы настолько его боитесь, что и «томми» вам не страшны. Сколько вы потопили их?

Ройтер уже давно сбился со счету. До результата Кречмера он скрупулезно считал, затем начал халтурить, далее пошел спорный и неучтенный тоннаж. По всему получалось уже почти 500 тысяч брутто-регистровых тонн…

— Я даже затрудняюсь сказать…

— А стали ли вы счастливее? — отец хитро прищурился. — Или, может быть, кто-то из немцев стал счастливее от того, что пошли на дно пара тысяч англичан?

— Пожалуй, нет… Но разве я не выполнял свой долг? Разве за этими тоннами не стоит боль и счастье нации?.

— Нации… слова говорить вас научили… и доктор Геббельс тут тоже руку приложил… Но не полезнее было бы для нации, если бы вы… Сколько у вас детей?

— Один…

— А было б их трое? А пятеро? Не счастливее ли была бы от этого Германия?

— Что ж теперь? Оружие складывать, что ли?

— Нет, не складывать, а менять. Торпеды свое дело сделали. Теперь дело за словом. Смиряться и проповедовать.

— Время убивать и время врачевать… — пробормотал Ройтер строку из Экклезиаста.

— Именно! И сейчас время быть свидетелем и нести слово правды….

— Вы, наверное, были хорошим командиром… — усмехнулся Ройтер.

— Почему вы так решили? — удивился пастор.

— А вы обладаете даром убеждать.

— Убеждать — это моя работа, — улыбнулся он. — Идите, выполняйте свой долг… — Пастор сделал рукой в воздухе крест. Но, если вы останетесь живы, увидите — сокрушительный крах Рейха очень скоро станет его триумфом. Может быть, не здесь, может быть, совсем на другом конце земли. В африканских саваннах, в амазонской сельве… И, возможно, это будет совсем не похоже на то, что было до этого… Достаточно двух десятков арийцев…

В общем, не верьте Геббельсу, когда он говорит «Упивайся войной, ибо мир будет ужасен»… Думайте о будущем. Даже не о детях, а о внуках и правнуках… Вот вам ваша вода, да поможет вам Бог!

* * *

Берег удалялся от него. За кормой вспенился белый бурун. В этот порт они уже точно не вернутся… U-2413, как огромный кашалот, сверкая мокрыми боками, уходил в море. Курс — Мюрвик. «Странное дело, — подумалось Ройтеру, — с чего начал — тем и закончил». И вдруг, как уже было в Готенхафене, его обдала с головы до ног холодная волна. Теперь он понимал, что это было такое. Это была безысходность. Это было ощущение того, что НИЧЕГО уже нельзя поправить. «Вероника!!!» — как электрический разряд промелькнуло в его мозгу на фоне отдаляющегося берега. Почему он ничего не предпринял, чтобы разыскать ее? Она же наверняка была где-то поблизости, может, в центральном архиве в Берлине, а может, и в Вильгельмсхафене. Там еще нет союзников. Но через 2 суток ему надлежит прибыть в Мюрвик. Так, значит, все. У него приказ… Какое значение имеют приказы ТЕПЕРЬ? Ну что ж, он привык к потерям. Шепке, Деген, Гаццана-Прьяроджия, Анна, Вероника. Может быть, ей повезет, и она сойдет просто за вольнонаемную сотрудницу… Может, и нет. Чего можно ждать от большевиков… Но он сейчас ничего поделать все равно не может… Хельмут попробовал сконцентрироваться, как его учил Накамура. Он подставил лицо ветру и брызгам и закрыл глаза. Вой ветра и плеск волн постепенно перерос в рев толпы, многоголосья, которое постепенно сменилось звенящей тишиной… «Где ты?»… «Где ты?» — вызывал Ройтер. — Глухо, нет ответа. Но среди мертвых ее пока точно нет. Сердце пока бьется. Какие-то вибрации идут… Но откуда?

— Командир, воздушная цель по пеленгу 160, — разбудил его голос вахтенного.

— Срочное погружение! Самый полный вперед!

Кашалот с непонятным наростом на хребте нырнул в глубину. Пулеметная очередь прорезала глубину вод, не достигнув цели. И четыре животных говорили «Аминь!».

* * *

За стеной злобно щелкала пишущая машинка и бубнил монотонный голос Люде-Нойрата: «В результате авиационных бомбежек в последние месяцы всякое военное производство упало до минимального уровня. Каких-либо резервов боеприпасов, оружия или техники в наличии не имеется. Транспорт совершенно нарушен, так что восполнение или перевозка какого-либо сырья, готовой продукции или средств связи невозможны. Группа армий в Италии капитулировала. На востоке войска юго-восточной группировки организованно отступают в Югославию. Группа армий Рендулича удерживет свои позиции в Остмарке. Группа армий генерал-полковника Шернера держит фронт против русских. Однако обе вышеназванные группы армий обеспечены боеприпасами и горючим лишь на короткое время. Деблокирование Берлина не удается. Армия Буссе, стремясь избежать окружения, отступает на запад. Наступление армии Венка к прорыву не привело. Группа армий на северном участке Восточного фронта находится в состоянии разложения и отступает в направлении Мекленбурга. Войска в Восточной и Западной Пруссии подавлены русским превосходством в силе. Фронт в Курляндии продолжает держаться. Однако его снабжение боеприпасами и горючим более не может осуществляться из-за их нехватки. Поэтому падение этих фронтов точно так же, как и в случае Шернера и Рендулича, является лишь вопросом времени. Военно-морской флот пытается вывезти из Курляндии, Восточной и Западной Пруссии как можно больше войск морским путем. В северо-западной Германии остаются еще не занятыми противником Восточная Фрисландия и Шлезвиг-Гольштейн. Достаточных сил, чтобы сдерживать ожидаемое наступление противника, здесь нет….» Нет того, нет этого… Только и знают, что рапорта строчить… Нет горючего? — добудьте его у врага! Нет патронов? — сражайтесь саперными лопатками! Нет людей? — вооружайте горожан, крестьян, рабочих!

Ройтер еще пребывал в возбуждении после их успешного рейда в Гранвилль. Он собственными глазами видел, что англо-американская военная машина рушится под дерзкими ударами смелых безумцев. Как восточные пленные шли на вооруженных американцев с кусками угля и штырями стальной арматуры. Как эта толпа сметала охраняемый периметр… Если бы мы имели хоть малейшую поддержку армии — мы бы рассеяли англо-американскую группировку в Нормандии. Рассекли бы ее пополам…

В кабинете гроссадмирала было удивительно тихо. И это несмотря на то что в нем скопилось не менее двух десятков людей. В основном командиры подводных лодок. Все молчали. Слышно было только, как в соседней комнате постоянно звонит телефон и хриплый голос Люде-Нойрата отвечает: «да, „Радуга“ отменяется… да, приказ гроссадмирала… нет, ему еще нужны корабли… отход с востока продолжается… Нет, не могу соединить с гроссадмиралом. Он спит…» Но гроссадмирал не спал. Мрачный, но неизменно подтянутый и деловитый, он вошел в кабинет. Здесь все знали друг друга лично. Лучшие из лучших, цвет подводного флота Германии. Здесь не было Кречмера, Прина, Шепке… Но здесь были Лют, Топп, и еще два десятка не менее заслуженных. Подводники приветствовали его по-военному, и только Лют и Ройтер-Нойман автоматически вскинули руки в нацистском салюте. Они переглянулись. Вот угораздило сейчас! Все помнили, что Дёниц недолюбливает НСДАП. Гроссадмирал знал, что перед ним сейчас капитан-колбаса. Но другие этого не знали. Сегодня утром он награждал Ноймана-Ройтера знаком Подводника с бриллиантами. Нойман был последним, кто получил эту награду.

— Друзья мои! — обратился гроссадмирал к подводникам. — Я собрал лучших. Выслушайте мой последний приказ… Я понимаю всю серьезность положения и хочу вам сказать. Мы все равно победим. Потому что у нас есть такие как вы. Я вырастил вас, я дал вам в руки грозное оружие. Вы сражались достойно, но судьба распорядилась так, что мы должны отступить. Так далеко мы еще ни разу не отступали. У вас на кораблях — ценнейший груз. Это будущее немецкого народа. Это все, что у нас осталось, чтобы продолжить борьбу. У каждого из вас есть пакет. Вскроете его, когда выйдете в море. Уходите, как умеете, — никаких указаний больше не будет — каждый сам за себя. Да! И не верьте в то, что вы будете слышать обо мне. Я скорее умру, чем отдам вам приказ сдаться врагу.

— Идите, — Дёниц поднял глаза на Ройтера. — И призовите всех морских чертей себе в союзники!

* * *

2 мая противник в ходе своего наступления форсировал Эльбу у Лауэнбурга и немедленно развил его до побережья Балтийского моря, пробившись к Любеку и Шверину. Голландия, Дания и Норвегия, так же как и Бискайский залив, острова в Ла-Манше и Дюнкерк, все еще находились в руках немцев. Спасаясь от продвигающегося вперед русского фронта, миллионы беженцев из числа гражданского населения, особенно в Северной Германии, устремились на запад. Военно-морской флот в результате авиационных налетов на гавани и непрерывного использования для транспортировки в норвежском и восточном районах понес серьезные потери в надводных кораблях. Из крупных кораблей в составе действующих остались только «Принц Ойген» и «Нюрнберг». Люфтваффе имели лишь ограниченные силы. Применение военной авиации крайне ограничивалось нехваткой горючего и продолжало сокращаться. Общая картина положения на фронтах ясно показывала, что с военной точки зрения война была проиграна.

Ройтер вскрыл конверт, как и было предписано, выйдя в открытое море.

«Вам необходимо выйти в точку с координатами 77°35′24.04′′ S 45°16′20.93′′ выходить на частоте 211 герц для радиообмена каждые 2 часа. Дальнейшие распоряжения будете получать от адмирала Лютьенса. Строго следуйте субординации! Дальнейшие приказы отдает он. В квадрате GL72 вас будет ждать „дойная корова“. Радиообмен с ней осуществлять позывным „Орел“.

В случае непредвиденных обстоятельств допускается выход на волне 800 метров от 22° южной широты с позывными „Альфа — Каппа — Нибелунг“. Далее — стандартным шифром. Шифротаблицы май — действительны.

ШТАБ ОКМ».

Вообще-то на литере G карта заканчивалась. Ройтер ни разу не видел даже карты, где бы район боевых действий был обозначен например литерой Н. В этом просто не было смысла. У японцев была другая навигация, а по индийскому океану они шли как все гражданские суда. Индийский океан не считался театром войны. Сочетание GL — это почти на траверзе Буэнос-Айреса… оказывается, у нас в Южной Атлантике дежурят «дойные коровы»… какова же мощь нашего военно-морского флота?!

Эрих Топп решил не рисковать. Он пошел северным путем. Ройтер же в своей обычной манере полез на рожон. Он пошел через Ла-Манш. Поставил ва-банк. И… выиграл. Союзникам в голову не пришло что кто-то решит в наглую прорываться через пролив запруженный военными судами. Используя то обстоятельство, что новая лодка имела необычный внешний вид и могла быть принята за союзническую, он шел поначалу даже в надводном положении. Потом, конечно, пришлось погружаться, не раз ложиться на грунт и замирать на долгие часы, но через двое суток Ройтер прорвался в Бискайский залив.

— Торопитесь, ребятки! — кричал Топп. — Матросы проталкивали через проходы тяжелые железные ящики. — Быстрей, быстрей! — ящик плюхнулся в воду, подняв волну, которая перекатилась через палубу. «Второй пошел!»

Их окружили. К лодке, поднимая белый бурун, уже несся надувной плот с абордажной командой. По бокам стояли автоматчики и держали на мушке мостик. Все было кончено.

— Прекратите немедленно! — вопил мегафон. Но Топп пошел до конца. Последний ящик ушел под воду. Топп стоял на палубе в окружении своих офицеров с поднятыми руками. В рукаве куртки он кое-что припас для непрошеных гостей.

Английский плот причалил к лодке. На палубу ступил офицер и несколько морпехов Его Величества.

— Кто капитан? — коротко спросил он.

Топп сделал шаг вперед. Он по-прежнему держал руки поднятыми, пряча в рукаве гранату.

— Опустите руки.

Топп опустил. Пора — решил он. Граната выскользнула из рукава, запрыгала по палубе и плюхнулась в воду, не разорвавшись.

Глава 10

«ВЫ ДРАЛИСЬ КАК ЛЬВЫ…»

Война заканчивается только тогда, когда не оставляет никого в живых.

Платон

Они шли под шноркелем и осмелились всплыть лишь за Азорскими островами. Была тихая темная ночь. Море спокойно. Его едва шевелил легкий бриз. На рассвете 4 мая радио сообщило, что Берген больше не является базой Кригсмарине. Но кто-то же еще сражается! Где-то же еще рвутся снаряды, автоматчики цепляются за бетонные лазы и канализационные люки. И мудрый рейхспрезидент Дёниц готовится нанести сокрушительный ответный удар. Берлин превратился в кирпичное крошево, сопротивление двухсоттысячного гарнизона, скорее всего, подавлено превосходящими силами русских. Это ясно. Но есть еще Фленсбург, есть Гамбург, есть Киль. И там все еще бьется сердце германского флота. Гавкают зенитные батареи, моряки в перепачканных сажей и маслом робах отражают атаки с воздуха, орудия главного калибра выплевывают огненные снопы в сторону наступающих англичан. А где-то на тайных аэродромах прогревают двигатели реактивные бомбардировщики, которые только ждут сигнала Папы. Возможно, в эти самые минуты он уже сделал взмах своим сверкающим адмиральским жезлом. Как может только он, небрежно и властно. И тяжелые машины с ревом вырвутся из своих бункеров, из оборудованных секретных шахт взмоют тучи «Фау 5», и поля за Эльбой покроются пылающими «Шерманами». Сейчас, сейчас, Дёниц не новичок, уж кто-кто, а он, который столько лет вел своих подводников от победы к победе, преодолевая чудовищное сопротивление бюрократов, знает, что делать! Он великий стратег! И если под его руководством несколько сотен моряков чуть не поставили Англию на колени, то что же будет сейчас, когда армия, СС, Люфтваффе, Фольксштурм — все объединены одним порывом и только и ждут приказа наступать…

Но к вечеру 4 мая радио принесло приказ о прекращении огня. Все понимали, что перемирие — это еще не капитуляция. Перемирие — это передышка, которая позволит накопить силы, перегруппировать войска, выиграть время. Американские станции вовсю трубили о победе, о том, что фюрер покончил с собой, о том, что капитуляция Германии — дело решенное. Через двое суток на мостик поднялся Функ. Он был в недоумении. Никогда ранее радист не был так смущен, когда речь заходила о докладе.

— Что там, Функ? — раздраженно выкрикнул Ройтер. Он почувствовал, что радист мнется и не решается сказать.

— Вам сообщение, командир! От Самого…

— Читайте!

(Пауза в нерешительности.)

— Читайте всем! Что там?

— «Подводники мои! — начал Функ, запинаясь. — Подводники мои… Позади 6 лет войны. Вы сражались как львы. Из-за подавляющего материального превосходства мы зажаты в угол, и в этом положении не можем больше продолжать войну. — Тут голос радиста дрогнул, и он сделал большую паузу, но вскоре продолжил: — Непобежденные и незапятнанные, складываете вы оружие после беспрецедентно героической борьбы. Мы с гордостью вспоминаем наших павших товарищей, которые отдали жизни за родину и фюрера. Друзья! Сохраните тот дух братства подводников, с которым вы сражались столь долго и столь отважно, во благо будущего отечества. Да здравствует Германия!»

Вот тебе и на! Все? Где же оборона Гамбурга, где лучи смерти Теслы, где, наконец, реактивное оружие? Ройтер несколько минут молчал. Он никогда еще не видел, как гибнут империи. Молчали все. Вахтенные впервые отвлеклись от наблюдения за морем. Как это оказывается просто… как… пошло даже можно сказать… просто пришло сообщение…

— Командир! — нарушил первым тягостное молчание Функ. — Может быть, я ошибся при расшифровке… я сейчас… — Он метнулся к люку.

— Отставить, Функ! — прервал его Ройтер. — Сколько радиограмм вы расшифровали с 41-го года? Я думаю, тысячи две?… Вы хоть раз ошиблись?

— Никак нет!

— Ну вот и нечего дурака валять. Ведите себя достойно! Вы же немецкий подводник! Возвращайтесь к своим обязанностям. Вы нам всем еще не раз пригодитесь!

— Есть, командир!

Ройтер грустно улыбнулся. Морской бриз и яркое южное солнце заставляли слегка щуриться. Наверное, из-за ветра глаза слезились, и от этого он щурился еще больше. В ушах, как неисправная патефонная пластинка, с каждым ударом сердца отчетливо звучало «Я скорее умру, чем отдам вам приказ сдаться врагу…». А оказалось, это так просто… Страны, которой он служил, и служил преданно и эффективно, больше нет. Может, вызвать на связь кого-то из капитанов? Но у Ройтера нет их позывных. А у них нет позывных и частот Ройтера. Приказ капитулировать могут отдать только 2 человека: Гиммлер или Фридебург. Он запрашивал Фленсбург на указанной секретной частоте. Фленсбург молчал… Как может молчать база флота? Ее уничтожили? Накрыли атомным оружием? Он уже готов был согласиться с тем, что утром не взойдет солнце, что океан разверзнется и поглотит их лодку. Но солнце взошло, а океан был спокоен и приветлив, наступил вечер, а затем ночь, и было 11 мая, и 12… Ройтер решил, что это все-таки провокация англичан. Папа не мог просто так сдаться. Он — боец. Он умеет сражаться. Просто это англичане устроили такую подставу. Какой-нибудь молодой капитан на нее конечно клюнет. Но не Ройтер! У него есть боевой приказ. И он выйдет в этот чертов квадрат! В конце концов его лодка, как любой боевой корабль, обладает всеми признаками экстерриториальности, так что эта палуба — от форштевня до ахтерфлага — территория Третьего рейха, и Президент здесь Дёниц Дибелиус Фридрих Карл Отто, и для того, чтобы врагам доказать обратное, им придется очень серьезно постараться. Пока это им не удавалось ни на Тихом, ни на Атлантическом театре войны.

АКТ

О ВОЕННОЙ КАПИТУЛЯЦИИ

(Берлин, 8 мая 1945 года)

1. Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного Командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием, — Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию Союзных Экспедиционных сил.

2. Германское Верховное Командование немедленно издает приказы всем немецким командующим сухопутными, морскими и воздушными силами и всем силам, находящимся под германским командованием, прекратить военные действия в 23–01 час по Центрально-Европейскому времени 8 мая 1945 года, остаться на своих местах, где они находятся в это время, и полностью разоружиться, передав все их оружие и военное имущество местным союзным командующим или офицерам, выделенным представителями Союзных Верховных Командований, не разрушать и не причинять никаких повреждений пароходам, судам и самолетам, их двигателям, корпусам и оборудованию, а также машинам, вооружению, аппаратам и всем вообще военно-техническим средствам ведения войны.

3. Германское Верховное Командование немедленно выделит соответствующих командиров и обеспечит выполнение всех дальнейших приказов, изданных Верховным Главнокомандованием Красной Армии и Верховным Командованием Союзных Экспедиционных сил.

4. Этот акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, заключенным Объединенными Нациями или от их имени, применимым к Германии и германским вооруженным силам в целом.

5. В случае, если немецкое Верховное Командование или какие-либо вооруженные силы, находящиеся под его командованием, не будут действовать в соответствии с этим актом о капитуляции, Верховное Командование Красной Армии, а также Верховное Командование Союзных Экспедиционных сил, предпримут такие карательные меры или другие действия, которые они сочтут необходимыми.

6. Этот Акт составлен на английском, русском и немецком языках. Только английский и русский тексты являются аутентичными.

Подписано 8 мая 1945 года в гор. Берлине.

От имени Германского Верховного Командования: КЕЙТЕЛЬ, ФРИДЕБУРГ, ШТУМПФ

В ПРИСУТСТВИИ:

По уполномочию Верховного Главнокомандования Красной Армии Маршала Советского Союза Г. ЖУКОВА

По уполномочию Верховного Командующего Экспедиционными силами Союзников Главного Маршала Авиации ТЕДЦЕРА

При подписании также присутствовали в качестве свидетелей:

Командующий стратегическими воздушными силами США Генерал СПААТС

Главнокомандующий Французской Армией Генерал ДЕ-ЛАТРДЕ ТАССИНЬИ

Океан был пуст. Как назло. Как будто все корабли теперь находились в Северном море. А у него еще дюжина торпед, и каждая из них — это десятки, если не сотни врагов! «Я скорее умру… Самое главное, соблюдайте субординацию…» Субординация… Минуточку!.. Кажется он нашел! Ключевое слово «субординация»! Папа — гений! Он все предвидел, он их посылал, уже зная о том, как развернутся события!

* * *

— Карлевич, отставить х…ню! — вырвалось у Ройтера. Оберлейтенант направил пистолет себе в рот и замер. Как Ройтер боковым зрением углядел — чудо! Но щегольской «Вальтер» вовремя отлетел к переборкам. — Карлевич!!! Вы сдурели??? — орал Ройтер. Этого еще не хватало! Какой пример остальным членам экипажа! — Ладно, Ади, — прохрипел устало Ройтер. Он редко называл офицеров по имени при всех. — Ну, вы только подумайте. Вот сейчас, чтобы спустить курок, вам нужно было совершить определенное психологическое усилие. Понимаю, это тяжело. Вы хотя бы имеете представление о том, сколько сотен людей на земле пожертвуют самым дорогим, чтобы сделать этот выстрел вам в башку? Без всяких мучений, без колебаний! Вы лишаете их такой возможности! Это просто… э… неспортивно, я бы сказал. Просто продолжайте свое дело. И ваша пуля вас найдет.

— Что же теперь, командир? — почти прошептал Карлевитц.

— Ничего, — твердо ответил Ройтер. — Мы имеем личный приказ папы. Мы уже фактически в подчинении адмирала Лютьенса. Отдать нам приказ капитулировать может только лично он. Даже уже не рейхсфюрер! Пока он, лично он, его не отменил приказ папы — мы его выполняем. Следуем в указанный квадрат моря Уэделла, дозаправка по регламенту. Отвечаем только на прямой персональный вызов. Все просто. Или кто-то из вас думает сдаться?

Ройтер обвел пристальным взглядом находящихся в главном посту.

— Да нет, сдаваться не получится… — выдохнул штабсобербоцман.

— Вы знаете, — как бы не услышав его, обратился к товарищам Ройтер, — сколько мы всего потопили за эту войну? Почти полмиллиона тонн!!! Представляете, что это такое? Это грузооборот порта Гамбурга в течение недели. Только подумайте, Гамбург неделя — тишина — ни одно суденышко не заходит, доки стоят, краны замерли — только вода плещется… Не страшно? — А ведь это все мы!.. — он хитро подмигнул матросам. — И это только официально зарегистрированные на нас тонны — а сколько мы просто не дождались, пока они потонут? А сколько там на них на всех было моряков? Это же целый город — больше Вильгельмсхафена! А наши художества в Портленде? А Рейкьявик? Наш боевой путь усеян трупами врагов. Нам нечего ждать пощады, так что пока у меня есть в аппарате хотя бы одна торпеда, я буду сражаться.

Так — значит так, командир принял решение. В принципе ожидаемое решение. Все как всегда. Вахты сменяются вахтами. Приказы отдаются, выполняются. Дисциплина поддерживается. Одно только не понятно, раз мы продолжаем войну — атакуем ли мы суда и корабли противника? Ройтер на это раздраженно прошипел: «Действовать как обычно!»

* * *

Через 2 суток после экватора акустик обнаружил контакт торгового судна. Им оказалась «Бахия»,[22] идущая под бразильским флагом. Когда Бразилия объявляла войну Германии, она точно не предвидела такого развития событий для этой несчастной посудины и ее экипажа. Что-что, а механика убийства была поставлена у Ройтера так, что позавидовали бы лучшие швейцарские часовые марки. Тик! — в центральном идентифицировали цель, — так! — командир БЧ переложил расчеты на карту. Тик! — Зандер со своими подручными выставили на торпедах глубины. Вилка — одна на 7 — другая на 5,3. И тут уже спасения нет, это вам не банка Рокелл 40-го года. Это экваториальная Атлантика 45. — Так! Щелкнули замки затворов 1 и 3 торпедных аппаратов. Свиньи в свое время вытолкнулись из труб и начали циркуляцию. Не более 2 минут стрекотал секундомер в руках вахтенного офицера. Два мощных взрыва — один чуть глубже и ближе к валам, другой выше и в районе 3-го шпангоута — взломали переборки. Судно подпрыгнуло в воде, осело и стало заваливаться на корму. Еще через несколько минут взорвался паровой котел. Через четверть часа все было кончено. На поверхности осталось только пятно мазута и несколько человек, цепляющихся за то, что хоть как-то могло плавать. Ройтер был угрюм. Он не радовался победе. Он передал в эфир на коротких волнах «Чтоб вам сдохнуть!» и координаты потопленной «Бахии». И продолжил свой путь. Путь в неизвестность.

Это было изнурительное путешествие. За неполных полтора года трижды пересечь Атлантику с севера на юг и обратно, шутка ли! Да, теперь уж никто, даже Прин, царство ему небесное, не посмел бы сомневаться в том, что Ройтер — настоящий моряк. Не штатский выскочка, которого стечение обстоятельств загнало в железную бочку, а просоленный морской волк, каких изображали Карл Май и Жюль Верн. За плечами была страшные шесть лет войны, крушение романтических надежд, кровь и боль…

За кормой растворилась разрушенная и разграбленная Троя. Но теперь он, изгнанник, подобно Энею, несет меч предков в светлое будущее, которое где-то там, за горизонтом, за этим туманным маревом, но оно есть, его просто не может не быть, ибо такой народ, как немцы, не может так вот просто сгинуть без следа. Они вгрызутся во льды Антарктиды, они сберегут прекрасных голубоглазых женщин и станут основателями новой цивилизации, как в свое время троянцы заложили фундамент великого Рима. Нет, Рейх не погиб! Если в эти края прорвался Ройтер, то наверняка это смог сделать еще кто-то. Тот же Топп, наверняка где-то рядом, а может, уже нашел «дойную корову» и у него на палубе ритмично вздрагивают жирные змеи топливных шлангов. Его команда, наверное, сейчас веселится, обнимаются, как родные, потому что, несмотря ни на что, все еще живы. Назло всем врагам!

Насосы уже дохлебывали последние литры соляра из цистерн, а «дойной коровы» все не было видно. Никогда за всю войну они так тщательно не патрулировали квадрат. Но море безмолвствовало. Установился мертвый штиль, столь нетипичный для этих мест в это время. Солнце было не жарким, но каким-то тяжелым, тошнотворным. Омерзительное состояние — промозгло холодно в любом клочке тени и душно и парко вне ее.

— Вижу белый предмет по курсу 310 градусов! — выкрикнул сигнальщик.

— Пять градусов влево, малый ход! — отозвался Ройтер.

Море вдруг сменило цвет. Вместо зелено-голубого оно вдруг стало темно-коричневым. Тонкая нефтяная пленка стала липнуть к бортам. Никто пока не предположил худшего. По поверхности плавал различный мусор. Уж что-то, а мусор от потопления корабля подводники отличат от чего угодно другого. Причем по характеру этого мусора можно точно определить, что именно потоплено. И похоже, что в этот раз это была немецкая подводная лодка. Внимание вахты было привлечено белым надутым мешком, похожим на хорошо взбитую пуховую подушку, только очень большую пуховую подушку.

— Это лобстеры! — сообщил вахтенный, занося над мешком багор. Газообразное содержимое мешка со свистом вырвалось наружу, распространяя невероятное зловоние. Даже проведя без малого 2 месяца в походе и адаптировавшись к самым неприятным запахам, источаемым их лодкой, подводники инстинктивно зажали носы.

— Да уж… деликатесы… — проворчал Ройтер. — Это может значить только одно — нашу дойную корову нашли до нас. Сколько у нас топлива?

— На 300–330 километров — максимум. Плюс батареи — это 400. Ближайший берег — около 300. Залив Ла-Плата.

— Отлично. Это просто какая-то насмешка… — процедил Ройтер. Он помнил судьбу «Графа Шпее»…[23]

Им еще очень крупно повезло, поскольку Уругвай, пожалуй, единственная страна в этих широтах, которая не была в состоянии войны с Германией и могла, по крайней мере, считаться нейтральной. В Монтевидео — большой нефтеналивной порт — уже не так плохо. У нас есть золото — причем счет идет на тонны. Так что заправить лодку более чем реально. Единственно, не стоит светиться перед аргентинскими или бразильскими военными, но это уж как-нибудь. Дождемся ночи, а затем двинемся в Монтевидео. А в порту уж как-нибудь затеряемся.

И все бы, наверное, так и произошло, если бы за день до этого в Монтевидео не пришвартовались бы американский крейсер «Талса» и фрегат «Сауд-Платт». Корпус «Графа Шпее» покоился на дне в каких-то 350 кабельтовых от их стоянки.

Глава 11

ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД

Auf Deck, Kameraden, all auf Deck!

Heraus zur letzten Parade!

Der stolze ‘Warjag’ ergibt sich nicht,

Wir brauchen keine Gnade!

«Der Untergang der Warjag» Rudolf Greins, 25. Februar 1904, Zeitschrift «Jugend»[24]

Ha площади у морского собора во Фленсбурге англичане заканчивали приготовления к уничтожению памятника нацистскому преступнику. Неброский обелиск из темного мрамора становился очередной жертвой победной эйфории союзников. Площадь была оцеплена тройным кордоном автоматчиков, машины, бронетранспортеры, не менее роты личного состава. На углу улицы, идущей к порту, «Черчилль» прогревал двигатель. Судя по клубам сизого дыма — маслоотражающие колпачки у него были ни к черту… Немногие жители Фленсбурга, оказавшиеся в этот несчастливый момент на улицах, не без изрядной доли удивления, смешанного с тупым ужасом, в оцепенении следили за происходящим. Лязгнули гусеницы. Из выхлопных труб вырвалось мутное облако. Стальной корпус танка уперся в мрамор. Памятник сопротивлялся, его тогда, в 44-м, установили на совесть. Гусеницы начали проскальзывать, высекая искры из пыльной брусчатки. Вторая атака оказалась куда успешнее. Мраморный корпус треснул. С него слетела круглая свастика и упала на мостовую, рассыпавшись на тысячи осколков, как большой снежный ком распадается на тысячи снежинок. Третья атака уже окончательно убедила союзников в близкой победе. «Черчиллю» удалось развернуться и повалить обелиск. Оставалось только раскрошить мрамор траками.

Ройтер никогда собственными глазами не видел памятника самому себе. Фото в газете производило смешанное впечатление. При взгляде на эту фотографию в груди у него начинало что-то тоскливо скрести. Это не мистика никакая, это какое-то физическое ощущение нереальности происходящего. Возможно, между ним и этим куском мрамора на другом краю света имелось какое-то взаимодействие, ослабившее дар прорицателя. Может, просто совпадение, но именно в день разрушения памятника Ройтер совершил свою, пожалуй, самую серьезную за всю войну ошибку — он пошел на поводу у обстоятельств.

Хотя внешне все было вроде бы в порядке. Зубов на правах старпома обратился к администрации порта с просьбой заправить корабль. Администрация не возражала, но затребовала командира. В 11:00 по местному времени Ройтер, Карлевитц и трое матросов — все по полной форме — сошли на берег.

* * *

Уоррент-офицер 3-го класса Джордж Левински за всю войну видел противника близко лишь однажды. И было это в полицейском участке Майами-Дейд, куда он попал после драки в ресторанчике «Бешеный енот». Тогда помощнику шерифа удалось арестовать каких-то подозрительных типов, из-за которых потом началась заварушка. Впервые за всю войну по Майами-Дейд немцы выпустили несколько снарядов. Эту ночь, в которую его едва не пристрелили, Левински запомнил надолго и даже на какое-то время бросил пить. Тем более что Коммандер отыгрался на нем тогда по полной. Причудливый изворот судьбы, и вот Левински сталкивается с теми, с кем он провел полночи за решеткой, во второй раз.

На атлантическом театре войны сражались сотни тысяч человек, тысячи единиц техники, их разделяли огромные безлюдные пространства, встреча с тем же самым врагом во второй раз была практически исключена. Но она состоялась, и ни одна сторона не была к ней готова. Сойти второй раз на американский континент и столкнуться нос к носу с одним и тем же американцем — это уж слишком! Получив долгожданную увольнительную — а теперь, после победы, с ними куда как проще, — Левински поспешил в город, где наверняка бы нашлась пара кабаков с недорогими девочками. Чтобы не повторять ошибки Майами-Дейд, он нашел себе местную гражданскую одежду и походил на обычного гражданского моряка, каких в Монтевидео было полгорода. Прошли бы подводники этой дорогой к зданию управления порта минутой позже — ничего бы не случилось. Но тут… Шествие нацистов в полной парадной форме несказанно удивило уоррент-офицера 3-го класса. Более того, один из этих странных гостей Монтевидео показался ему знакомым. Где он мог его видеть…

Точно! Та ужасная ночь, которая чуть было не стоила ему увольнения с флота… Вау! Ничего себе! Это, должно быть, оч-ч-чень важные птицы! Меня даже, может быть, наградят…

Протокол допроса № 1 немецкого офицера СС, назвавшегося Конрадом Нойманом

«Гауптштурфюрер СС цур зее (?) Конрад Нойман утверждает, что он командир п\л U-2413

Кавалер Рыцарского креста железного креста с мечами и бриллиантами, кавалер японского ордена „Восходящего Солнца“ 4-й степени, показал, что выполняет важное поручение командования, на вопросы о сути которого он отвечать отказался. Конечный пункт маршрута назвать также отказался».

Если Левински был просто парень недалекого ума, то Коммандер был настоящим чудовищем. Первое, что он сделал, — впаял Левински 5 суток ареста за неуставной внешний вид. И только потом отправил группу захвата. Наверное, он был бы хорош где-нибудь, где надо нагонять страх. Ну, надсмотрщиком в тюрьме, например. Он умел придавать своему голосу такие интонации, яркие, богатые, что впечатлительный человек мог уже сломаться от одной беседы.

— Ну, скажи, с-сука, скажи, сколько евреев ты лично убил?

Ройтер с Карлевитцем переглянулись. Они еще не знали, что на СС уже успели повесить всех собак.

— Ну, вообще-то, в мои обязанности как командира лодки не входило уничтожение евреев… Если бы входило, то, наверное, правильнее было бы начать с него. — Ройтер указал в сторону командира БЧ.

— Издеваешься? Что, твоя работа состояла не в этом?

— Моя работа состояла в том, чтобы топить корабли и суда противника, наверняка какая-то часть команды или пассажиров, или, может быть, сопровождающих груз была евреями, особенно в случае с США… Но точное число я не могу указать, по понятным причинам…

* * *

Лодка не могла выйти из порта без командира, но она не могла выйти из порта и по чисто техническим причинам. На стоянке ее запер американский крейсер. Оставалось действовать по инструкции. А инструкция предписывала в подобной ситуации самоуничтожение.

Зубофф, фактически приняв на себя командование, действовал как обычно. То есть четко, быстро, эффективно. Русские, как заметил Ройтер, достаточно хорошо приспособлены к критическим ситуациям. И приказ о самоуничтожении корабля старпом принял так же бесстрастно, как информацию компаса. Далее его мысли были сосредоточены на том, как это организовать наилучшим образом. Ясно было, что на таком расстоянии торпеды бесполезны Но эту операцию отрабатывали много раз еще на Балтике. 4 свиньи выгрузили из аппаратов, прикрепили к ним заряды и загрузили обратно. Одновременный выход + дистанционный подрыв обеспечивал практически 100 %-ное уничтожение обоих — и крейсера, и лодки.

Американцы не унимались. Через час они стали пытаться распилить входную дверь рубки дисковой пилой. Несколько человек с автоматами отправились в центральный пост встречать непрошеных гостей, остальные встали по тревоге и приготовились к моменту истины. И тут случилось нечто необычное. Русские, не сговариваясь, запели «Варяга». Команда, конечно же, скорее всего не знала стихотворения Рудольфа Грейнса из мюнхенской газеты «Jugend» 1904 года, но то чувство, с которым это пели русские, быстро передалось остальным. Бросалось в глаза то, что им совершенно неважно было, слушают ли их, разделяют ли их боевой пафос. Адресат здесь был не окружающие, а некто вне этой лодки. И не Ройтер вовсе. Это было как молитва богу войны, как боевой клич. Не было во всей команде двух людей, которые с такой пламенной силой ненавидели друг друга, чем эти двое русских, но то, что они, находясь в разных отсеках субмарины, вдруг почти одновременно запели одно и то же, впечатлило всех. Через куплет на повторах к ним начали присоединяться нестройные голоса, пытавшиеся повторить как можно точнее звуки чужого языка. Не пел только радист Функ. Он согласно инструкции до последнего вздоха выстукивал на волне 800 метров: «Альфа-Каппа-Нибелунг захвачен американцами альфа каппа нибелунг…» И вдруг — возможно, снова случилось чудо — через трескотню эфирных помех на этой мертвой волне вдруг донеслось: «Альфа-Каппа-Нибелунг — принято — сообщите ваши координаты…» Дальше пошел активнейший радиообмен. Если бы эти недоумки с углошлифовальной машинкой были чуть прозорливее, то как можно скорее срезали бы антенну. Но они были уверены — помощи лодке ждать неоткуда, а значит, и антенна — лишняя запчасть.

Аргентинские рыбаки, находившиеся в точке с координатами примерно 34°59′S 56°09′ юго-восточнее Исла Дель Флорес, в то утро видели странное явление. Над морем — залитым солнцем морем — сгустился зеленоватый туман, и это туманное облако величиной с огромный пароход двинулось по прямому курсу. Через минуту вокруг него замелькали хлысты бело-голубых молний с таким треском, как будто рвалась сухая парусина. Внутри облака возникло черное пятно, которое быстро росло и через мгновение уже вышло за его пределы и оказалось невероятных размеров военным кораблем. Он как бы плюхнулся в море, с высоты нескольких метров подняв волну, накрывшую и опрокинувшую баркасы. Из ниоткуда, из воздуха, вдруг возник линкор. И этот линкор на 32 узлах шел на Монтевидео. Рыбаки вообще попали под раздачу ни за что. Просто «Бисмарк», а это был именно он, совершил прыжок в этой точке координат. Несколько утлых суденышек опрокинулись и затонули в считаные секунды, оставив на воде с два десятка несчастных. Про порванные сети и уничтоженные суда уже никто не вспоминал. Главное теперь было остаться в живых.

Завывание пилы прекратилось. По корпусу забарабанили ботинки. Зубофф понял, что у американцев что-то пошло не так. Он бы, ни секунды не сомневаясь, подорвал заряды, но именно потому что не сомневался, он и не торопился. Когда в центральном сухо затрещат автоматы, когда отсеки наполнятся пороховым дымом, очень редким запахом внутри лодки, когда корпус сотрясется от разрыва гранаты, он, несомненно, повернет ручку «адской машинки». Главное, это сделать не суетясь, чинно, степенно, встретить то великое, что ему суждено. Он погибает на чужом корабле, и не под Андреевским флагом, но он погибает за Россию, ибо уничтожает военных союзников ее врагов-большевиков.

На американском крейсере наступило замешательство, когда из динамика открытым текстом раздалось:

— Это вице-адмирал Эрнст Линдеманн! Я хочу говорить со старшим военно-морским начальником. Требую немедленно освободить экипаж U-2413 и обеспечить беспрепятственное прохождение лодки в нейтральные воды.

В каюте Коммандера нависла гробовая тишина. Только Ройтер щелкнул пальцами. Карлевитц был прав, когда шептал ему, собиравшемуся уже пустить в ход кю-гунто. «Командир! Подчинитесь! Они еще совершат ошибку, и не одну…»

— Повторяю. Я не мираж, я — капитан линкора «Бисмарк». Действую по приказу контр-адмирала Лютьенса. У меня под прицелом нефтеналивные терминалы. Достаточно одного залпа, чтобы у вас тут в бухте вода закипела. 35 минут на то, чтобы лодка со всем экипажем вышла за пределы порта. По истечении 35 минут открываю огонь. Время пошло.

Да, это был «Бисмарк». Тот самый. Тот, да не совсем. Надстройки изменились. И изменился его… цвет. Вместо серо-черных камуфляжных линий на бортах башнях и надстройках играло отражение моря и неба. Он был зеркальным, отполированным как бляха флотского ремня. Его башни сверкали на солнце так, что больно было смотреть. Линкор входил в бухту и разворачивался, блокируя фарватер. Даже с такого расстояния было видно, насколько он массивнее и мощнее американского крейсера, да и что вообще можно было бы сравнить с ним в этом порту? Разве танкеры? Крейсер ожил. Из-под кормы забурлила вода, но Коммандер продолжал демонстрировать твердость…

— Адмирал! — неуверенно начал он. — Вам известен приказ президента Дёница о безоговорочной капитуляции всех флотов? Если вы немедленно не сложите оружие — вы будете атакованы всей мощью флота союзников и уничтожены!

— На мертвецов приказы не распространяются! — отрезал Линдеманн. — Да мне уже приходилось сражаться со всем британским флотом однажды… Линейный крейсер «Худ», помните? К тому моменту, когда сюда подойдет весь союзный флот, что вряд ли, порт уже перестанет существовать. И вы вместе с ним… Я не шучу. Может быть, я единственный в мире капитан, которому приходилось отдавать команду «Отставить „Открыть кингстоны!“» Я не сдался в 41-м и тем более не намерен этого делать сейчас… Кстати, у вас уже 34 минуты…

— Оружие верните, — напомнил Ройтер, когда американцы взялись его выводить на палубу. — Очень уж дорого оно мне как память…

Американский офицер, очевидно 1-й помощник на «Талсе», некоторое время поколебался, но кю-гунто и пистолет вынужден был вернуть. Угроза была вовсе не шуточная. Крейсер как раз стоял под горой, и горящая нефть потекла бы именно на этот пирс.

— Командир на мостике! — крикнул Ройтер, как только у него в руках оказались леера ограждения. — Малый вперед! Следуем на сближение с «Бисмарком»! Ремонтную бригаду в рубку! Пусть приведут в порядок дверь. Надеюсь, нам не придется срочно погружаться. У нас очень сильный эскорт!

* * *

Автоматчики капитана Лячина во время зачистки квартала г. Шверина задержали странного субъекта. Это был морской офицер, судя по шевронам фрегаттенкапитан, который на вполне сносном русском языке сообщил, что его имя Зигмунд Штумпф, и у него есть важное сообщение для старшего офицера 1-го отдела. В 1-м отделе он потребовал связать его с английской военной миссией, назвал фамилию Харт. Генри Харт действительно был офицером контрразведки и находился в своем штабе на противоположном берегу Эльбы.

Англичане в тот же день прислали за ним. А пока Штумпф находился под юрисдикцией русских — он охотно отвечал на вопросы, сообщил, что он антифашист, активный участник Сопротивления и в течение едва ли не всей войны снабжал союзников ценными сведениями о немецком флоте. Отношения с союзниками в те дни были вполне дружескими, несмотря на некоторые инциденты.[25] А посему во избежание международных конфликтов резидента англичанам передали быстро и без проволочек.

Оказавшись на той стороне, Штумпф потребовал беседы тет-а-тет с Хартом. Беседа сулила быть очень интересной, потому что немец начал ее словами «Я агент „Фрайбол“». Присутствующие не догадывались, что под нехитрой фамилией Штумпф скрывается не кто иной, как группенфюрер СС Ганс Рёстлер.

Глава 12

ЛЕДОВАЯ ВАНДЕЯ

Они создают пустыню и называют это миром.

Тацит

В то время как в Европе окончательно утвердилось лето, здесь в полных правах находилась Зима. Это царство льда, пингвинов и китов. Вотчина Нифльгейм.[26]

Полярная ночь, шторм, пронизывающий ветер. Так встретила своих новых граждан Новая Швабия. В капитанской каюте флагмана сидели двое. Один из них был небольшого роста, суховат, со смешно оттопыренными ушами. Чем-то напоминал короля троллей — Эрнст Линдеманн — капитан «Бисмарка». Другой — его гость командир U-2413 Конрад Нойман.

— Так чем закончилась ваша эпопея с эвакуацией семьи? — заинтересованно спросил Линдеманн, жадно отхлебывая кофе из большой алюминиевой матросской кружки.

— Увы, ничем… — вздохнул Нойман. — Я прорывался в Потсдам напрасно. А уж как я выбирался обратно…

— Но вы же, говорите, нашли дом, и он даже не был поврежден.

— Да, но в доме никого не было. Ни души. Их, вероятно, успели эвакуировать.

— Получается вы — счастливчик… Вовремя убраться из того ада, который накрыл эти благословенные места спустя 48 часов, и вы убедились в том, что ваших близких там точно не оказалось…

— Да не совсем… Я ведь не имею понятия, где они.

Адмирал вскинул голову, обнажая рваный шрам от ожога — напоминания о том дне 27 мая 41 года, когда их судьбы, его, Линдеманна и Ройтера, так причудливо пересеклись, и ободряюще похлопал его по плечу.

— Вальтер Демански — очень могущественный человек. Если он не смог спасти дочь и внука из погибающего Берлина, то кто вообще тогда что-то мог в Германии?

— Только этим и утешаюсь… — вся надежда на моего несостоявшегося тестя.

— А почему же несостоявшегося? — удивился Линдеманн.

— Ну брак-то у нас так и не был зарегистрирован… Анна прекрасная мать, но ее характер… Ой, это такая глупая история, лучше не вспоминать… Извините, это уже личные переживания…

— Ну да… как много мы совершаем глупостей… — задумчиво произнес адмирал. — Все хотим исправить… И кажется, завтра-завтра все исправим, но не придаем этому особого значения. А тут вдруг война. И оказывается, что эти-то самые глупости и составляли нашу жизнь и самое в ней дорогое…

Нойман вспомнил те ужасные дни мая 41-го, когда в Атлантике решалась судьба флагмана, когда решалась судьба их всех. Тогда под впечатлением смерти друга он все воспринимал как цепочку не имеющих значения бессмысленных эпизодов, смысл которым придавала лишь ненависть к врагу. Сколько же раз Ройтер ставил свою судьбу на кон и выигрывал? Ему везло? Сам командир не любил это слово. Что значит «везет»? Нет! Это его люди, которых он обучал, отрывая драгоценные минуты от сна, быстрее загоняют «хрюшек» в трубы, это его прежний старпом — выдающийся навигатор — ходячая лоция и уникальный артиллерист, какой капитану Блооду не снился. Это его сумасшедший медик изучал методики хилеров на Яве и способен, если потребуется, создать философский камень. Кто ему это приказал? Да никто не мог приказать такого. Сам. Все сам. Ради науки и Рейха. Сейчас он заслужил почетное арийство. А тогда? В 39-м? Если бы не Ройтер, парня, скорее всего, выперли с флота. И, кстати, флот бы много потерял. По крайней мере, сам Ройтер ни разу не пожалел, что этот еврей волею судеб оказался вместе с ним в зловонной трубе, несущей смерть.

Сейчас Линдеманн улыбается и потягивает кофе, а тогда, на операционном столе при свете карманных фонариков, его бледное обожженное лицо в грязных бинтах казалось маской с какого-то дьявольского карнавала. Рваный шрам с тех пор — напоминание о грозном дне 27 мая. Каким чудом оберфенрих, тогда всего лишь оберфенрих Карлевиц, вырвал его из лап смерти? Сколько же времени прошло? 4 года! И все эти 4 года флагман, выходит, провел в этих жутких льдах. Зачем? «Бисмарк» мог бы переломить ход сражения за Атлантику… А вот мог бы? Ведь всего через год с небольшим «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц» — более чем внушительная эскадра — фактически эвакуировались из Бреста. Получается, правы были ребята из СС, и Рёстлер, лично приложивший немалые усилия к тому, чтобы события развивались именно таким образом, и заварил кашу со всеми этими «перемещениями». Удивительно, как Редер согласился передать корабль под юрисдикцию СС. Это Редер-то с его любовью к надводным гигантам и плохо скрываемой нелюбовью к ведомству Гиммлера. Но сейчас получается — то было единственно правильное решение. «Шарнхорст» покоится на дне в 70 милях от Нордкапа, «Гнейзенау» принял свою судьбу на фарватере в Готенхафене, «Принц»? — Да что «Принц»? — Если и не потоплен, то, скорее всего, достался союзникам. А «Бисмарк» этот давно похороненный корабль, и экипаж — представьте себе — целы и невредимы, и несут службу…

— Гроссадмирал любит вспоминать о том, как вы с вашими людьми «чинили» перо руля тогда в 41-м. Он до сих пор считает всю эту историю выдающейся авантюрой — отстрелить рули и уходить на машинах.

— Ну да, — задумчиво процедил Нойман. — Тогда было все по-другому. Мне кажется, то, что мы проделали тогда, — было такой невинной шалостью по сравнению с тем, что было потом. Одно то, что мы здесь, в этих льдах, что мы остались живы после всего этого ада кажется полной фантастикой…

— Не торопитесь радоваться, — усмехнулся Линдеманн, — может быть, судьба нам вынесла приговор. Может быть, самый страшный приговор — жить после всего, что случилось. Иногда, друг мой, жить много страшнее, чем погибнуть, уж поверьте мне.

Он снова отхлебнул кофе и посмотрел куда-то вдаль, сквозь Ноймана. Что он видел там? Развалины Киля? Горящий Берлин? Он не познал ничего этого. Он нес бессрочную вахту в далеком относительно благополучном уголке Германии. В Берлине, Гамбурге и Дрездене безраздельно властвовал огонь — здесь же было царство льда и воды.

— Вы не знаете, что сейчас в Альтеркирхене? — вдруг спросил он.

Альтеркирхенов в Германии, наверное, больше десятка. Но Нойман знал, какой Альтеркирхен Линдеманн имеет в виду. Адмирал из Рейнланда, земляк Вероники. Там сейчас американцы. Город, скорее всего, сожжен бомбами, как Юлих или Вюрцбург или Хильдесхайм.

Нойман вздохнул и промолчал. Они все откладывали на «после войны». И вот война уже два месяца как окончена. И что же осталось? Опустевшие кварталы Берлина и Любека, по которым ветер метет пепел сожженных заживо людей. Мир и вправду оказался ужаснее войны.

— Герр адмирал! U-1026 запрашивает! — высунулся в дверной проем дежурный.

— Извините, герр Ройтер, — адмирал собрался покинуть его. — Проходим охраняемый периметр — необходимо соблюсти формальности. — То, что он его назвал его прежней фамилией, заставило Ноймана улыбнуться. Здесь-то, действительно, какая секретность! Что скрывать друг от друга? И они оба, и фюрер ледовой Вандеи Гюнтер Лютьенс погибли для всего мира. А по ту сторону Стикса — никакой секретности нет. Только Истина. Горькая нагая истина. Слишком мало их — избранных — тех, кто вырвался из грохочущего ада, тех, кто смог пересечь полмира. То, о чем Ройтер лишь мог строить смутные догадки в Бресте и в Сурабайе, сейчас мерно гудело, подрагивало хрусталем бокалов в адмиральской каюте, шло пятнадцатиузловым ходом курсом на залив Ширмахера. «Бисмарк» мог бы развить все 26, но в кильватере шла лодка Ноймана-Ройтера, и отрываться было нельзя. Там, у кромки льдов, они разделятся. Лодка погрузится, а «Бисмарк» будет еще какое-то время патрулировать окрестности. Вдруг он понадобится не только Ройтеру? В базу зимой он, конечно же, попадет, транспортная система «Ипсилон» позволяет перемещаться хоть во льдах, хоть в пустыне — ей все равно. Но не все так просто. Надо, чтобы бухту подготовили для прыжка. Это сотни килограммов аммонита, чтобы взрывать лед. Ясное дело, что такие операции не проделываются ради развлечения. «Ипсилон» пока не может перемещать предметы точно. Плюс-минус пара километров… Так что полынья должна быть не маленькая… И лучше бы «Бисмарк» пробыл в походе до сентября хотя бы, тогда лед начнет утоньшаться, и его можно будет пробить корпусом.

«Что-то я, пожалуй, слишком уж злоупотребляю гостеприимством адмирала, — подумал Ройтер, — пора возвращаться к себе на корабль». Он не сомневался, что его новый старпом справится, но порядок есть порядок. Вот-вот начнется зона сложного маневрирования, и он должен находиться на мостике. Линдеманн дал карты и лоцию, но насколько они точны?

— Герр Ройтер, — услышал он голос адмирала. — Командующий на проводе, хочет с вами поговорить!

Глава 13

ТРУП № 13

Все изменяется, ничто не исчезает.

Публий Овидий Назон

Основным блюдом, поданным на этот завтрак, были сандвичи. Подполковник Генри Харт был просто счастлив, что впервые увидеть в лицо великого агента «Фрайбола» довелось именно ему. Более таинственного персонажа не было, пожалуй, за всю историю войн, которые вела Британия. Информация, которую поставлял этот агент, была исключительно ценна. Он еще ни разу не ошибся. Все, о чем он сообщал, не нуждалось в перепроверке, его аналитические замечания сбывались с завидной точностью. Просто невероятно, что простой фрегаттенкапитан мог так глубоко влезать в святая святых Рейха.

Ганс Рёстлер с удовольствием затягивался «робустой», давая понять, что истинным ценителям сигар в его прежней жизни приходилось нелегко.

— Представляете, русские меня угощали своим табаком… У них очень крепкий табак…

— Я едва не поседел, когда мне доложили, что вы у русских.

— Ну это как раз вполне логично. Где же мне еще быть, если Берлин оказался в их руках?

— Да, но вы сумели добраться до Шверина! Это фантастика просто! Удивительно, что их особисты так просто вас отдали.

— Видимо для них я не представляю никакой ценности. Ведь это вы знаете, что я — «Фрайбол», а для них я просто «немец Михель».[27] Ну фрегаттенкапитан, ну — антифашист, ну что еще? Да, собственно, ничего.

— Вы были в Бункере?

— Да, был. — Рёстлер отправил в потолок мясистое колечко дыма. Оно поплыло вверх, по дороге приобретая прозрачность, пока не слилось с сизым туманом под потолком.

— Вы можете достоверно подтвердить, что Адольф Гитлер мертв?

— Более чем достоверно, мистер Харт. Я слышал выстрел и видел тело. Перед смертью фюрер имел беседу со мной и с Рейхсминистром.

— И о чем была беседа? — нетерпеливо допытывался Харт.

— Вы играете в гольф? — как бы невзначай перебил «Душка-Ганс», давая понять, что торговля еще не окончена и что пока еще ему не назвали цену, за которую он готов продать эту информацию. «Искренне интересуйтесь собеседником» — советовал один модный американский психолог. Ну вот Рёстлер как раз этим и занимался.

— В гольф??? — Харт чуть было не поперхнулся кофе. — Вы умеете играть в гольф?

— Ну, сказать, что в два счета сделаю Бобби Джонса,[28] наверное, было бы слишком. — Рёстлер выпустил в потолок еще одно безупречное сизое кольцо дыма, какое-то время оба собеседника наблюдали за тем, как оно медленно поднимается к потолку. — Но… Мой лучший результат — 62 на 18 лунках…

— Фрайбол, вы меня поражаете… Вы ничем не отличаетесь от британца!

— All are not hunters that blow the horn.[29]

Да, англичане — снобы. Лучший способ найти ключ к сердцу сноба — это убедить его в том, что ты сам точно такой же сноб. Рёстлеру это удалось. Довольно скоро он услышал от Харта именно то, что хотел услышать:

— Фрайбол! Нам нужны такие как вы!

— Это предложение? — хитро прищурился Рёстлер — Что ж, я полагаю служить Его Величеству весьма почетно, тем более для бывшего немца…

— Как вы точно сказали… «бывшего». Да скоро само понятие «Германия» уйдет в прошлое… Этот народ — главный источник бед всей Европы. То, что не удалось сделать в 18-м году, придется завершить сейчас.

Рёстлер не выказал никаких эмоций по поводу услышанного.

— Вообще-то я родом из Судет. А позвольте вас спросить, каким образом вы собираетесь уничтожить 80 миллионов немцев?

— Таким же, каким вы… — Харт слегка запнулся — вроде бы к Рёстлеру это и не должно было относиться, — каким нацисты уничтожали своих политических противников. «Раса господ» станет расой рабов, и это будет уже на века…

— Я знаком с планом Моргентау, — спокойно заметил Рёстлер. — Могу сказать, он всем хорош, если бы не один ма-а-аленький нюансик…

— Что вы имеете в виду?

— Предположим, вы уничтожите в лагерях всех немцев и на территории от Одера до Рейна обустроите пастбища… Вы представляете, как лихо по этим пастбищам заклацают траки русских «Сталиных»?[30]

— Да что вы! Им не дадут!

Рёстлер лишь укоризненно посмотрел на Харта.

— Сколько «Ланкастер» летит до Москвы? А я вам скажу — он просто не долетит. Даже в одну сторону. А русские стоят на Эльбе. Вы не знаете, что такое залп «катюши» — как ее русские называют, а я знаю. Вы не знаете, как русские взламывают самую глубоко эшелонированную оборону… Они не считаются с потерями, у них ресурсов полно.

— Э-э-э, — махнул рукой Харт, — друг мой, вы преувеличиваете. Русские никогда бы не добились успеха, если бы не наша военная помощь…

— В 42-м — да, пожалуй, я бы с вами согласился, а сейчас? У русских мощный технический потенциал — их танки не хуже «Тигров» и «Шерманов», нефти у них — залейся, хлеба — завались… Марганец, молибден, медь… Я уже не говорю о том, что русским вообще наплевать на бытовые проблемы. Они могут жить в чистом поле, питаться древесной корой, и разрушение инфраструктуры для них ку-у-да меньшее зло, чем для нас с вами. Это у нас — бомба попала в водонапорную башню, вышел из строя водопровод — нам с вами завтра жена такое устроит — что в пору стреляться, а у них он и так никогда не работал по-человечески… Вы думаете, что с русскими можно воевать так же, как с немцами?

Рёстлер чувствовал, как его собеседник теряет оптимизм. Ладно, замнем это дело. С британцами так нельзя. Нельзя их брать нахрапом. Лицемерам — оружие лицемеров. Яд, обман и клевета. Немцы разозлили русского медведя. Он вырвался из берлоги и крушит, все, что попадет под лапу… Готовы ли англо-американцы продолжать войну еще 6 лет? Сколько у них под ружьем в Европе? Миллиона 3? Это всего лишь вдвое больше, чем у русских принимало участие в одной Берлинской операции. Сколько они еще смогут отмобилизовать? Ведь не стоит сбрасывать многочисленные пробольшевистские движения. Де Голль, как Вы полагаете, надежный союзник? Он пойдет против СССР?

Между тем:

<…> В Ленинабадской области имеется 20 умерших от истощения и 500 опухших от недоедания. В Сталинабадской области 70 умерших от истощения. В Читинской области имеет место употребление павших животных, деревьев, коры и даже людоедство <…>.

Из секретного письма Л. Берии И. Сталину 21–22 мая 1945 г.

* * *

Этим летом все люди, находившиеся на огромном пространстве от Одера до Рейна, независимо от национальной принадлежности, вероисповедания и политических взглядов, были заняты одним делом — они искали. Каждый искал свое. Разоруженный солдат Вермахта, не получивший статус военнопленного по странной прихоти Эйзенхауэра, на пространстве, обнесенном забором с колючей проволокой, искал траву, которую еще не вытоптали и которую можно бы было употребить в пищу, родители искали потерянных детей, дети — родителей, жены — мужей. Союзники искали, чем поживиться. Кто чином помельче — искал прохожего, чтобы отнять у него часы, кто повыше — искали станки, художественные ценности, секретные чертежи. Русские очень быстро оценили возможности, предоставляемые им моментом, в Москву уже отправился поезд с оксидами урана из института Кайзера Вильгельма, группа советских специалистов шарила по побережью в поисках «Фау». Искали все и всё. Отдельных слов стоит то, как искали фюрера. Или хотя бы труп фюрера. Ничего такого, что можно было бы без сомнений назвать трупом фюрера, союзникам не попадалось. Это было очень плохо. Получается, Адольф Гитлер всех обманул. Даже смертью своей он умудрился нагадить и Черчиллю и Сталину. Оба были недовольны. Сталин был недоволен больше. И заставлял своих людей стараться. Их старания были вознаграждены. Старания всегда вознаграждаются. Специальные подразделения НКВД обнаружили не один, и даже не два, а целых 13 трупов Адольфа Гитлера. Ну на то он, как говорится, и фюрер, а люди с задачами попроще могли и просто исчезать бесследно. Так произошло с Рёстлером. Он исчез. Но не просто исчез. За сутки до этого труп его покровителя Генри Харта обнаружили в лесу с эсэсовским кинжалом в спине. Почерк «Вервольфа». Вероятно, «Фрайбола» ждала куда более страшная смерть — обычно с предателями не церемонятся. А может, это был вовсе и не «Фрайбол»?

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Окончательный (вариант) 22 мая 1945 г.

Военный кабинет

Доклад Штаба объединенного планирования

1. Нами проанализирована (возможность проведения) операции «Немыслимое». <…>

2. Общеполитическая цель (операции) — навязать русским волю Соединенных Штатов и Британской империи. Хотя «воля» двух стран и может рассматриваться как дело, напрямую касающееся лишь Польши, из этого вовсе не следует, что степень нашего вовлечения (в конфликт) непременно будет ограниченной. Быстрый (военный) успех может побудить русских хотя бы временно подчиниться нашей воле, но может и не побудить. Если они хотят тотальной войны, то они ее получат.

3. Единственный для нас способ добиться цели в определенном и долгосрочном плане — это победа в тотальной войне, но с учетом сказанного выше, в пункте 2, относительно возможности скорого (военного) успеха, нам представляется правильным подойти к проблеме с двумя посылками:

а) тотальная война неизбежна, и нами рассмотрены шансы на успех с учетом этой установки;

б) политическая установка такова, что быстрый (военный) успех позволит нам достигнуть наших политических целей, а последующее участие (в конфликте) нас не должно волновать.

4. Поскольку возможность революции в СССР и политического краха нынешнего режима нами не рассматривается и мы не компетентны давать суждения по этому вопросу, вывести русских из игры можно только в результате:

а) оккупации столь (обширной) территории собственно России, чтобы свести военный потенциал страны до уровня, при котором дальнейшее сопротивление (русских) становится невозможным;

б) нанесения русским войскам на поле сражения такого поражения, которое сделало бы невозможным продолжение Советским Союзом войны. <…>

8. Для нанесения решительного поражения России в тотальной войне потребуется, в частности, мобилизация людских ресурсов (союзников) с тем, чтобы противостоять нынешним колоссальным людским ресурсам (русских). Этот исключительно продолжительный по срокам проект включает в себя: а) широкомасштабную дислокацию в Европе колоссальных американских ресурсов (живой силы);

б) переоснащение и реорганизацию людских ресурсов Германии и всех западноевропейских союзников.

<…> 11. Перед принятием решения о начале военных действий следует учесть следующее:

а) Если оценка ошибочна и достижение любой поставленной нами ограниченной цели не заставит Россию подчиниться нашим условиям, мы фактически окажемся втянутыми в тотальную войну.

б) Ограничить военные действия каким-то одним регионом невозможно, а стало быть, по мере их развертывания нам придется считаться с реальностью глобальной схватки.

в) Даже если все пойдет по плану, мы не достигнем окончательного с военной точки зрения результата. Военная мощь России останется несломленной, и русские всегда смогут возобновить конфликт в любой подходящий для себя момент. <…>

ВЫВОДЫ

31. Согласно нашему заключению:

а) начиная войну с русскими, мы должны быть готовы к тотальной войне, длительной и дорогостоящей в одно и то же время;

б) численный перевес русских на суше делает крайне сомнительным возможность достижения ограниченного и быстрого успеха, даже если, сообразно политическим взглядам, это будет соответствовать достижению наших политических целей.

Дж. Грэнтхем, Дж. С. Томпсон, У. А. Аоусон

* * *

Шведское гидрографическое судно «Гиславед» вышло из порта 3 мая. Курс — море Уэддела, Южные Фарренские острова. Нечего сказать — лучшего времени шведы для своих научных занятий не нашли. Фарватеры еще не протралены, да и наверняка не все немецкие подлодки выполнили приказ о капитуляции. Дёниц клянется, что все, но «бухгалтерия не сходится». Где-то «гуляют» еще как минимум с два десятка боевых кораблей с экипажами. Им, не подчинившимся приказу о безоговорочной капитуляции, терять уже точно нечего. Пиратство для них — самый простой и очевидный выход. А научное судно — самая доступная цель.

Честно говоря, «ученые» с «Гиславеда» выглядели странно, все больше с военной выправкой, но кое-кто вез семьи, так что судно на первый взгляд выглядело вполне гражданским. Для Вероники Лутц, которая из своего Эссена выезжала только на поезде или автобусе, это испытание казалось совершенно фантастическим. Она ведь толком даже не умела плавать. В море она обычно заходила по колено, затем брызгала на себя водой и только потом погружалась целиком, обязательно при этом держась за берег. Собственно, это и называлось у нее «морским купанием». А тут — путешествие через полземли! Шторма, мины, живые акулы, американские самолеты, которые однажды так лихо зашли на «Гиславед», что можно было подумать — они раскусили уловку, но нет, обошлось. Оказалось — шутка. Американцы шутили. А что? Они — победители. Они утерли нос старушке Европе, так что можно было себе позволить не церемониться. Тем более эти европейцы — а не один ли черт — немцы, шведы ли — слишком о себе большого мнения…

По результатам всех этих событий невзрачный обершрайбер, Вероника Лутц, затерявшаяся на пароходе, идущем к спасительной Ultima Tule среди группенфюреров СС, крупных партийцев и инженерной элиты, находилась в совершенном смятении. Такое с ней было лишь однажды, в тот день, когда покончил с собой ее муж Дитрих. Но те, хотя и тяжелые, переживания постепенно были вытеснены ее отношениями с Ройтером. Да, очень неправильными отношениями. Она же видела во всем, что происходило с ней, не что иное, как промысел небес. Кто, как не Господь, послал ей, тогда гарнизонному библиотекарю, волшебную встречу с Ройтером? Ведь то было искушение. И она ему, увы, поддалась… Но Господь милостив. Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не будешь прощен, не будешь прощен — не спасешься. Хотя сейчас с уверенностью сказать, было ли это самоубийство, а не акция маки — трудно. Как-то скомканно все тогда расследовалось. Военная полиция отнеслась к делу формально, слишком очевиден был мотив! Ничтожный майоришко интендантской службы против аса из асов, кавалера рыцарского креста, портреты которого висят по всей Германии в каждом втором отделении гитлерюгенда! Если бы не Рёстлер, они вообще бы ограничились написанием протокола и не попытались бы ударить палец о палец. Да, оно, собственно, и так закончилось ничем, и она — у разбитого корыта — дважды вдова здесь и претендентка на 2-й круг ада там… Ройтер — что там за семья у него — это дело темное… И эта рыжая стерва свою участь, безусловно, заслужила. Так что Ройтер виноват куда меньше. Это было ее, лично ее падение, и смерть мужа на ней… Но Господь безмерно добр. Ибо сказано: «…кто из вас без греха…», ну и так далее…. Милость Господа безмерна.

Он простил ей все, он явил очередное чудо. Разве не чудо, что она спасена из погибающего Берлина? Ей дан счастливый билет в один конец, за который в тот момент отдавали все состояние. А почему бы и нет? Виллу? Банк? Завод? — Все равно все достанется русским. Ничего уже не имело такой ценности, как билет на паром до Мальмё в те страшные дни. Однако все было много проще, а может, и наоборот — сложнее. Билет в один конец ей обеспечил вовсе не Господь, а ее непосредственный руководитель группенфюрер СС Ганс Рёстлер.

Глава 14

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ[31]

— Вы тоже оставили дома невесту, юнкер?

— А вы? — отвечает вопросом фон Лангенау.

— У ней волосы светлые, как у вас.

И снова оба молчат, и немец кричит наконец:

— Так какого же черта трястись в седле по этой мерзкой земле навстречу турецким псам?

И маркиз улыбается:

— Чтоб воротиться.

Райнер Марш Рильке

База 211, или «Новая Швабия», представляла собой несколько подледных поселений, каждое из которых размером со средний порт Бискайского побережья, объединенных надежной транспортной сетью. Прав был в свое время Дёниц, сказав, что его подводники осваивают настоящую Шангри-Лу. Здесь было все. Теплые реки создали подо льдом громадные промоины, внутри которых температура не опускалась ниже 18 градусов. Некоторые очень походили на бункеры в Бресте. Разница была лишь в размерах. На шельфе была нефть, в горах молибден, золото, но главное — уран. Система гидросооружений позволяла получать термальное тепло и электричество в достаточных количествах для питания заводов и судоремонтных мастерских. Это же тепло использовалось для подогрева посадочных полос аэродрома. Посадка на такие полосы — ювелирная работа — то же самое, что на авианосец. Коротенький отрезок бетонки, дальше герметичные ворота, которые открываются на несколько секунд по запросу, и дальше длинное подземелье. Вернее, «подледье» — лед толщиной в километры. Модифицированные Me 262 не были основной авиационной боевой единицей базы. То, что составляло настоящую ударную силу, прятали в бункерах. «Ханебу» — летающие диски. Аппараты, похожие на английские пехотные каски. Иногда они совершали тренировочные полеты, но их не было видно, а только слышно. С-с-с-шшшшш! И нет их уже.

Население новой Германии было чуть больше 120 тысяч. Военные, моряки, ученые, квалифицированные рабочие. Женщин было очень мало. Только самые заслуженные эсэсовцы и специалисты могли перевезти сюда семьи. Но это бич любого флотского коллектива. Проект с завозом проституток из Аргентины, который поначалу бодро стали реализовывать, оказался на грани провала. Трудно было найти девиц, желающих ехать на край света в полную неопределенность. Официальная версия — добывающая компания на удаленной точке нуждается и так далее… Но зачем, когда заработать можно без труда особого в том же Буэнос-Айресе. Всех-то карт вербовщики по понятным причинам раскрыть не могли. А если могли бы, это не облегчило бы задачи. Короче, шлюхи, они и в Аргентине шлюхи.

Ближайший населенный берег — 3000 километров. Там можно было проводить отпуска, но только раз в году. Слишком дорого обходилась доставка сюда каждого грамма груза. Транспортный канал — секретное оружие Рейха, носивший название «Ипсилон», работал, но пока лишь в экспериментально-тестовом режиме. Силовая установка модернизированного «Бисмарка» могла взаимодействовать с ним. Но кто еще обеспечил бы такую энерговооруженность? А флагман — далеко не лучшее средство для грузоперевозок. Совсем не нужно было, чтобы аргентинские рыбаки заговорили о регулярных появлениях «летучего немца» в их водах. Да и перемещаться в таком канале может только хорошо подготовленный человек. Простой бюргер сойдет с ума в ситуации, когда отсутствует привычное течение времени. Некоторых ценных специалистов, не обладающих отменным здоровьем, приходилось накачивать наркотиками, чтобы они нормально переносили перемещение. Но и это тоже — не для всех.

На материк и обратно курсировали малые транспортные суда. Туда — руды ценных металлов, оттуда — готовую продукцию, продукты питания, товары быта, почту. Но это лишь четыре месяца короткой антарктической навигации. Подлодки шли круглый год, но и это лишь «капиллярное» снабжение осажденной крепости. В Аргентине, Бразилии, Чили, Парагвае работали десятки предприятий, обеспечивавших жизнеспособность 211-й базы. Их создавали люди Вальтера Демански еще до вступления в войну США. 56 юридических лиц, оформленных только на него, а были ведь и другие доверенные персоны. В экономики стран Латинской Америки таким образом были вкачены миллионы рейхсмарок, и сейчас они поддерживали военную мощь антарктического форпоста. Рейсы из Мар-дель-Плата в Новый Берлин шли под экзотическими флагами: Норвегии, Мексики, Боливии, того же Уругвая. Надо все-таки помнить, что Аргентина в состоянии войны с Германией и любое неосторожное движение — это же практически пиратство, и вот, у нас на рейде союзническая эскадра…

Человек способен привыкнуть ко многому. Способен он жить и вдали от дома, и вдали от всего мира, и в ледяном панцире, и под прицелом врага. Жизнь на этом жалком клочке земли была тяжелой, но и в ней были свои минуты счастья. Истинная радость посещала эти неприветливые места, когда на внешнем охраняемом периметре базы засекали последних беглецов из метрополии. Это были те немногие, кто уцелел в аду, кто прорвался через полмира в эти широты, потому что не было у них другого выхода. Они бежали сюда, чтобы продолжить борьбу. U-2413, груженная ценнейшей технической документацией, активами Рейхсбанка, частью архивов «Анненербе», благодаря «Бисмарку» ушла от лап американцев и прорвалась к своим. Когда-то Ройтер-Нойман спас флагмана от уничтожения превосходящим британским флотом. Теперь «Бисмарк» отдал долг.

U-2413 встречал сам Лютьенс. В Швабенленде Ройтер и его экипаж — настоящие герои.

Конечно, это был праздник. Почти как в Бресте. С цветами, с оркестром, с командующим на пирсе. При этом был в базе человек, который ждал эту лодку больше, чем все остальные вместе взятые. Это была несчастная пассажирка Гидрографического судна «Гиславед» — Вероника Лутц.

* * *

— Герр гроссадмирал! — бубнил в трубке сбивающийся голос. — У меня есть то, что вам надо.

Это звонил начальник госпиталя Мюрвика. Кроме него в суть операции были посвящены еще лишь четверо. Дёниц, Иоахим Лют, брат Вольфганга, естественно сам Вольфганг Лют и его адъютант. Больше не знал никто. Даже Люде-Нойрат, чья преданность делу и лично Рейхспрезиденту не вызывала ни у кого сомнений.

Дёниц молчал. Это был знак согласия. Он еще раз просчитывал все, что может случиться… Скоро труп боцмана перенесут в подвал шпортхалле. Там сейчас пусто. Нет лишних глаз. Там Ральф все сделает. Винтовочная пуля с такого расстояния снесет полчерепа, так что опознание будет очень затруднено.

— Кто сегодня вечером в карауле?

— Матиас Готтлоб. Хуже стрелка я пока еще не встречал. Не удивлюсь, если он когда-нибудь пристрелит сам себя, — усмехнулся Иоахим.

— И слава богу. Слава богу… — медленно проговорил гроссадмирал. — Иоахим, вам лично не кажется эта история шитой гнилыми нитками? Начальник школы, человек, в чьи обязанности входит проверка постов, и вдруг забыл пароль? Англичане нам не повесят очередное самоубийство?

— Насколько я могу судить, нас этот вариант вполне устраивает, лишь бы не докопались до истинной причины, лишь бы не попалась им в руки лодка Вольфганга после всех событий. А самоубийство — ну что ж, в теперешней ситуации это вполне понятно.

Гроссадмирал тяжело молчал. Он еще и еще раз прикидывал варианты. Очень рискованная игра. Очень! Но другого пути нет.

— Не стоит подготовить Готтлоба? — спросил он.

— Нет, не надо… Англичане обязательно начнут копаться, не дай бог он запутается… А так — да, ему придется пережить определенные страдания, но по крайней мере на допросах он будет искренен. Я больше беспокоюсь за Ильзе…

Дёниц кивнул. Ильзе придется пережить чудовищный удар. Но сегодня вся Германия держит удар, каждый немец, ребенок, старик, домохозяйка, и им, простым людям, в сотни раз тяжелее. Плененный адмирал — все-таки адмирал. А плененный рядовой матрос? Ничто, пыль. Мы-то по крайней мере правительство. И Лют это все устраивает не ради собственного развлечения, а для того, чтобы усилить единственный не сдавшийся гарнизон — базу-211. Когда-нибудь ей все объяснят. После войны. Обязательно…

* * *

Наверное, нет такой женщины, которой не шли бы меха. Когда наши предки были близки к природе, они это хорошо усвоили. Аргентинская лиса здесь в свете прожекторов искрилась, играла и придавала Веронике какой-то неуловимый оттенок изысканности. Она не могла себе позволить этого там, так пусть хотя бы будут здесь, хоть здесь это и вынужденная мера. Одежда из меха здесь почти униформа.

Перед подледным погружением на борт U-2413 послали лоцмана. Он помог провести лодку под ледяным панцирем, и сейчас она входила в створ бухты Нового Берлина так же спокойно и торжественно, как это было в Бресте или в Вильгельмсхафене. Вероника никогда не встречала Ройтера вместе с толпой. Все-таки ей это было не совсем прилично. Уже потом, вечером, дома, она ждала его. Она готовила ужин, зная, что сегодня она будет есть его не одна.

Брест. 42-й год. Год надежд и испытаний…

Она видела его. Он ее не видел. Хотя все должно бы было быть наоборот. Это Ройтер стал Нойманом — человеком-невидимкой. У него другое лицо, другая фамилия. Все другое. У нее — все, как и было. Нелепая близорукость, короткая французская стрижка, которой, впрочем, все равно не видно под меховой шапкой. Он, погруженный в свои мысли, проходит мимо. Он не ищет взглядом ее, потому что ему в голову никогда бы не пришло искать ее здесь. Он уже похоронил ее, она осталась лишь в памяти и никогда больше не воскреснет для настоящего. Для Ноймана, пора уже забыть про какого-то Ройтера, ледовая Вандея — всего лишь очередное место службы. Поведали ему уже ребята с «Бисмарка» про аргентинских проституток…

— Хельмут! — окликнула его Вероника. Ройтер вздрогнул. Это был знакомый голос. Очень хорошо знакомый. Он уже не Хельмут, и его узнать нельзя.

Она бросилась к нему, путаясь в полах шубы, чуть не упала, но Ройтер ее поймал.

— Как? Как ты могла оказаться здесь? Откуда ты знаешь, что я Ройтер?

— Мне ли не знать, — глотая слезы ответила она. — Через кого, ты думаешь, проходила вся документация по «Ипсилону»?

— Но я…

— Молчи, молчи, молчи… Я знаю, ты иначе не мог, я тогда не знала, что ты уже участвуешь в проекте. Я знала, что ты меня любишь, всегда знала. Это все война… Если бы не война…

Да… Если бы не война… У англичан есть выражение: «оказаться в неправильное время в неправильном месте». Это именно про них. Если бы не война, мы бы с ней так и не встретились никогда. Вот ведь что забавно. Сколько от Эссена до Дармштадта? — километров 200, ну 250… Не так уж и много. Сколько от Фленсбурга до Бреста? А до залива Шермахера, где они сейчас находятся? Вот вам неправильное время и неправильное место. И это неправильное место — наша многострадальная родина. Не первый раз уже Германия проходит через это. А ведь все еще она есть. И будет… И наверное любекский пастор, пророчивший в день гибели фюрера великое будущее его страны, вовсе не такой уж и сумасшедший, каким казался с первого взгляда. Сколько же времени у меня не было женщины? Даже страшно вспомнить…

* * *

— Известно что-нибудь о его родственниках? — спросил Иоахим у адъютанта брата, глядя в бледное лицо мертвого боцмана. Какие-то черты, конечно, были схожи, но в целом… нет, это не Вольфганг, и ежу понятно. И Ильзе догадается… Боже, боже, что же нам приходится делать…

Ральф покачал головой.

— Кто его знает… Он из Бреслау… Там русские…

— Что ж, прости, парень, — обратился Иоахим к трупу. — Это нужно для Германии, по крайней мере, пышные похороны я тебе обещаю. Давай, — это уже Ральфу.

Ральф какое-то время боролся с неудобным 98-м маузером, приставляя его так, чтобы все выглядело по возможности натурально.

Выстрел отдался в стенах пустого зала гулким эхом. Иоахим инстинктивно отстранился от кусочков мозга и брызг крови. Крови было немного. Изуродованное лицо боцмана не было похоже на Вольфганга Люта. Оно вообще уже было ни на что не похоже. Сам Вольфганг Лют в этот момент, прикрывая лицо от дождевой крупы и посторонних взглядов воротом кожаного плаща, спешил к пирсу, где его ждал мотобот. Через час на рейде Фленсбурга всплыла океанская «девятка» — последнее, что еще оставалось в распоряжении Дёница. Лязгнул люк, по корпусу прошла нервная дрожь запущенной машины. В последний раз Лют взглянул на береговые огни и отдал приказ на погружение.

* * *

Выстрел часового прозвучал в четверть первого.

— Что там за шум, черт возьми? — Помощник застал Рейхспрезидента одетым по форме у окна, хотя ему по всему следовало бы спать. Заседание правительства закончилось в полночь. Не в правилах Дёница было терять время. Сон — строго по расписанию. Завтра рано вставать, дела государственные требуют ясной головы ничуть не меньше, чем дела морские.

— Похоже, весьма неприятный инцидент, господин Рейхспрезидент! Часовой стрелял по ошибке в нашего… — Люде-Нойрат запнулся.

— Что случилось? — раздраженно рявкнул Папаша Карл. Недаром его прозвали львом.

— Сейчас часовой стрелял в Капитана цур зее Люта, — четко и ровно ответил адъютант главы государства. За эту четкость, собственно, его и ценил Дёниц.

— Ранен? — Рейхспрезидент попытался анализировать. Не переигрывает ли он? Все должно быть естественно. Максимально естественно. Завтра сюда насыплются союзники, и не дай бог кто из них что-то заподозрит, ведь расследование проведут самое тщательное.

— Может, даже убит. Сейчас выясняют… Вальтер, похоже, ничего подозрительного в поведении шефа не заметил, слишком уж он был подавлен. А кто не будет подавлен? Это же не укладывалось в голове… Пройти всю войну без единой царапины и получить пулю через 5 дней после ее окончания… Да от своего же…

— Как такое могло случиться?

— Лют сам ориентировал часовых стрелять после первого предупреждения, не переспрашивая.

Тело Капитана цур зее перенесли обратно в шпортхалле. Доктор констатировал смерть. Оставалось самое трудное — опознание тела женой Ильзе… Лют — человек великого духа, но Ильзе и семья — его ахиллесова пята. Ильзе повела себя как истинная арийка… Она молча стояла несколько минут над тем, что считалось телом ее мужа, медленно дотронулась до его руки. «Я хочу уйти» — вот все, что она сказала. Может быть, она что-то заподозрила? Больше не было никого, кто мог бы помешать подмене.

Лют был слишком заметной фигурой, чтобы просто так исчезнуть в никуда. Не позаботились в свое время о том, чтобы у него, как у Ройтера, возникла запасная жизнь, в виде какого-нибудь Щульца или Бауэра. Дёниц не знал, достиг ли базы 211 Ройтер, но то, что Топп ее не достиг и никогда уже не достигнет, не вызывало сомнений. Хорошо, если Эрих успел уничтожить секретную документацию и компоненты системы «Ипсилон». Нужен был еще шанс. Нужен был человек в базе 211. Его, Дёница человек. Таким мог быть только Лют. Им пришлось разыграть весь этот жестокий спектакль. Для Ильзе и детей он найдет слова. Обязательно. Потом. А пока самое главное сделано — в ночь с 14 на 15 мая лодка Люта взяла курс на базу 211. Другой Лют был похоронен еще спустя сутки со всеми воинскими почестями и ритуалами, принятыми в III Империи. Расследование, проведенное союзниками, остановилось на версии «несчастный случай».

Глава 15

АМЕРИКАНСКИЙ ПАССАЖИР

Встреча с самим собой принадлежит к самым неприятным.

КГ. Юнг

…Очаг мировой агрессии на западе был ликвидирован четыре месяца назад, в результате чего Германия оказалась вынужденной капитулировать. Через четыре месяца после этого был ликвидирован очаг мировой агрессии на востоке, в результате чего Япония, главная союзница Германии, также оказалась вынужденной подписать акт капитуляции. <…> Японские захватчики нанесли ущерб не только нашим союзникам — Китаю, Соединенным Штатам Америки, Великобритании. Они нанесли серьезнейший ущерб также и нашей стране. Поэтому у нас есть еще свой особый счет к Японии. Свою агрессию против нашей страны Япония начала еще в 1904 году во время русско-японской войны. Как известно, в феврале 1904 года, когда переговоры между Японией и Россией еще продолжались. Япония, воспользовавшись слабостью царского правительства, неожиданно и вероломно, без объявления войны, напала на нашу страну и атаковала русскую эскадру в районе Порт-Артура. <…> Характерно, что через 37 лет после этого Япония в точности повторила этот вероломный прием в отношении Соединенных Штатов Америки, когда она в 1941 году напала на военно-морскую базу Соединенных Штатов Америки в Пирл-Харборе и вывела из строя ряд линейных кораблей этого государства. <…> Поражение русских войск в 1904 году в период Русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня!

<…> Наш советский народ не жалел сил и труда во имя победы. Мы пережили тяжелые годы. Но теперь каждый из нас может сказать: мы победили. Отныне мы можем считать нашу отчизну избавленной от угрозы немецкого нашествия на западе и японского нашествия на востоке.

Наступил долгожданный мир для народов всего мира.

Из обращения И. Сталина к народу 3 сентября 1945 г.

Плотный человек в модном кремовом костюме сразу привлек внимание Сезара Родригеса — боцмана китобойной шхуны Afortunado («Удачливая»), Он не был похож на обычного туриста, которых в это время года в Мар-дель-Плата пруд пруди. Было в нем что-то особенное. Возможно, взгляд — тяжелый, изучающий, взгляд дотошного капризного покупателя. Испанский, на котором он общался с грузчиками на пирсе, оставлял желать лучшего. Акцент, очень похожий на техасский, выдавал в нем гринго. Но даже для гринго он вел себя как-то чересчур по-хозяйски. После того, как к городу подтянули трассу № 2, соединившую его с Буэнос-Айресом, эти богатеи тут как будто прописались. В порт-то они не особо захаживали, а вот центр города, где их привлекал комплекс казино, недавно построенный по проекту модного столичного архитектора, и фешенебельные отели, был их настоящей вотчиной. Этот что-то искал в порту. Родригес был хваткий малый. Он спинным мозгом почуял сделку. Он еще не понимал какую. Было бы неплохо, если бы этот гринго арендовал их шхуну на выходные для какого-нибудь банкета. Вряд ли он китопромышленник, так что серьезного контракта от него не получишь, но кто же откажется от пары лишних сотен песо в качестве небольшой премии?

— Эй, на «Удачливом!» — отрывисто выкрикнул гринго.

— Что угодно сеньору? — лениво отозвался Родригес.

— Сеньору угодно зафрахтовать ваше судно сроком на две недели. Даю полторы стандартные цены. Оплата — наличные доллары. Кстати, вы говорите по-английски?

— Я — почти нет, но вот капитан вполне прилично трещит по-вашему. Его сейчас нет. Будет к вечеру.

— С удовольствием познакомлюсь с вашим капитаном.

* * *

На открытой веранде дома бывшего атташе по культуре посольства Германии «американец» вел беседу следующего содержания:

— Значит, вы теперь Густав, — гражданин Аргентины? — прищурился человек, который называл себя Зигмундом Штумпфом, потягивая маленькими глотками матэ через трубочку искусно декорированной бомбильи.

— Увы, мой друг, — развел руками бывший дипломат. — Меня вызывали в Германию, но я не нашел ничего лучше, как стать невозвращенцем. Что меня там ждет? Я же член Партии…

— Да, Германия сейчас переживает не лучшие дни… — вздохнул гость. — Но сделано великое дело…

— Только не уподобляйтесь моему новому знакомому Мигелю Кармен-Фернандесу. Он считает фюрера не более не менее как бодхисатвой.

— Что за Мигель?

— Да есть тут один молодой человек. Журналист. Очень, кстати, хочет попасть в Антарктиду. По-моему, он немного с приветом… Помешан на всякой мистике. Не желаете себе попутчика?

— На мистике, говорите? Ну-ну… Может быть, он не так уж и не прав?

Бывший атташе по культуре лишь закатил глаза к небу, давая понять, что все эти разговоры, об оккультных корнях национал-социализма ему порядком надоели.

— Помните, что говорил фюрер? «Те, кто видит в национал-социализме только политическое движение, слишком мало знают о нем…»

— Да уж сейчас появится видимо-невидимо вырванных из контекста цитат фюрера. И вы туда же… Он имел в виду, возможно, что национал-социалисты не просто политика, а духовное движение, воины духа, фигурально, так сказать… — Бывший атташе по культуре устремил взгляд куда-то за горизонт, как будто что-то разглядел в небольшом кучевом облачке, одиноко проплывавшем над заливом. — Война проиграна. Германия в руинах. Второй раз на памяти одного поколения… Извините, Зигмунд, но после известия об аресте правительства я уже полностью потерял веру… Во все. Арест правительства… Вы подумайте только! С кем они собираются строить мир? Да, на любых условиях, но мир-то заключать надо… получается капитуляция не легитимна… Я в шоке.

— Что ж, это понятно для человека вашего склада, Густав. Были бы вы способны немного помечтать, я бы вам многое мог рассказать. Вот, — Штумпф достал из нагрудного кармана золотой партийный значок. — Это мне передала Магда Геббельс. Это значок фюрера. Понимаете, что это значит?

— Что это может значить? Наше движение разгромлено, Германия представляет собой пепелище. Вот, все, что осталось от великой идеи, — это, вот забава для фалериста через пару десятков лет. Возможно, вы его выгодно продадите. Нужно только доказать, что он действительно принадлежал фюреру. — Бывший атташе по культуре горько усмехнулся. Штумпф просто перевернул в пальцах значок и протянул его собеседнику. На реверсе была выбита цифра «1».

— Эта война продлится еще не один год. И Германия в ней еще скажет свое слово. Вот-вот начнется схватка между бывшими союзниками. Последний общий враг, враг, который заставлял их держаться вместе, ликвидирован. По всем законам должна начаться драка за дележ пирога. Вы же опытный дипломат…

— Я уже не дипломат, а скромный управляющий фермой. Кстати, сам господин Демански не собирается в наши края?

— Боюсь, он уже никуда не собирается. Он на пиру у Вотана, а там, знаете ли, не принято брать увольнительные.

— Боже мой, боже мой… Все это просто ужасно.

— Он погиб как герой, с автоматом в руках в здании министерства финансов.

— Ужасно… — еще раз повторил бывший атташе по культуре.

— Но его дочь и внук здесь.

— Вот как?

— Ну я не знаю, когда они соберутся в Мар-Дель-Плата, но в Буэнос-Айресе они точно были, и были совсем недавно. Так что в скором времени, я надеюсь, вы познакомитесь с наследницей. Достойная смена старому Вальтеру, уверяю вас.

— Таких, как Вальтер, — один на сто тысяч…

— Да, соглашусь. Он и так сделал все, что мог, и даже больше. Даже его смерть — это сам по себе, безусловно, героический акт, но и большая военная хитрость! Сотни миллионов рейхсмарок ушли от союзников. Где их сейчас искать, если неизвестно, чьи они? Был бы он жив, его можно было бы арестовать, шантажировать, а так — нет его. И денег нет.

— Ну как, как могло так все получиться? Дёниц сдался, ведь была же атомная бомба, «Фау-5», летающие диски… Почему все это не применили?

— Да потому что это бы ни на что не повлияло. Ну, свалите вы бомбу на Москву, ну даже убьете Сталина, что, война бы от этого закончилась? Да даже близко — нет! Нет Сталина, войска-то есть, думаю, в таком случае немедленно власть захватил бы Жуков. Это было бы лучше? Сталин, увы, тоже себя серьезным политиком не показал, но этот — психопат и германофоб. Более того, его известная германофобия имеет одно вполне понятное объяснение.

— Да? Какое это?

— Вы помните, как в 41-м наши спецслужбы работали по России? Сколько тогда было завербовано в Генштабе, в аппарате Минобороны. Да и просто полевых командиров? Ну вы, может, об этом и не помните. А между тем работа велась. И Жуков был среди них. Потом все пошло не по плану и он отрекся. Сталин — поверил. Теперь он, разумеется, боится раскрытия и лютует. Дважды предатель получается. А применять бомбу по собственной территории…

Наступила тягостная пауза. Только где-то внизу недовольно ворчал прибой. Атлантика вечно недовольна. Даже в этих местах, похожих на рай. Здесь не приходится нервно прислушиваться к гулу волн, здесь тишину нарушают только пассажирские самолеты.

— Сломался я, герр Штумпф, — вздохнул дипломат. — Может, это временное уныние, а может, уже и возраст… Стоят у меня перед глазами фотографии руин Берлина, русские танки на Кудам, голодные дети… мне не хочется жить… Не скрою, единственное, что удержало меня от того, чтобы пустить себе пулю в лоб, — дочь. Хайди — единственное, что у меня осталось. Какое будет ее будущее?

— Да, дочь у вас красавица. Сколько ей?

— Шестнадцать…

— Хайди… Хайди… Это же означает «борющаяся». Послушайте, Густав, это же символично. Единственное, что заставляет вас жить, носит имя Хайди. А вы в уныние вздумали впадать… Борьба еще впереди!

— Это да, — усмехнулся атташе, — ей только дай побороться. Вон сейчас вздумала заняться фехтованием…

— Что ж, спорт — прекрасное занятие для юных.

Бывший атташе по культуре пропустил замечание гостя мимо ушей. Его раздражали все эти агитки в духе фон Шираха. Он уже пятый месяц пребывал в состоянии полной апатии. После добровольной отставки отношения с женой стали портиться. Спасал ром, чего-чего, а этого добра тут — залейся, хотя пару раз он уже прикладывался и к коке. Сбережений пока хватало. Что-то обещала дать ферма, овчина и шерсть — всегда в цене, но все это было как насмешка. Он — опытный резидент, с широкой агентурой, которая вдруг в одночасье оказалась не просто никому не нужна, но даже опасна. Опасна для него самого, в первую очередь. И вот — всего лишь управляющий фермой. Как «Генрих-птицевод».[32] Только тот был юнцом желторотым, а он — убеленный сединами муж и отец.

* * *

— Моторная лодка с металлическим корпусом, бензин — 15 двадцатипятилитровых канистр, теплые вещи — полушубок из ламы, бараний тулуп, ботинки альпинистские утепленные, палатка утепленная, бекон — 4 упаковки…. Он что, с ума сошел, этот гринго… — бормотал Родригес, проверяя, все ли погружено согласно списку американского пассажира.

Китобой шел в общем-то в обычные для него места. Море Уэддела — как раз самое место китового промысла. Вот только западнее залива Атка шхуна никогда не заходила, а этот чертов гринго хочет именно туда. И в картах разбирается… Кладоискатель какой, что ли? Но что может быть спрятано в этих льдах? Какое судно и с каким грузом доходило до этих широт?

— Наше дело маленькое. Он хорошо платит, — отрезал капитан. Что ж, слово капитана — закон. Закон нужно исполнять. Вот только как этот гринго собирается идти в этих широтах на моторной лодке?

Американец вел себя так, как будто был уверен в том, что ему среди пингвинов приготовлен отель как минимум 4 звезды. Когда лодка была спущена на воду и налажен мотор, он на корявом испанском поблагодарил команду, которая на протяжении последних двух недель только и жила тем, что делала ставки — действительно ли американец отправится в путешествие по Антарктиде на моторной лодке, или «сдуется», как только узнает, что вода мокрая, а лед, который в ней плавает, — холодный.

Американец — не сдулся.

Как ни в чем не бывало он завел свою моторку, будто бы находился в протоке Миссисипи. Взмахнув рукой наподобие нацистского салюта, он дал газу и 35-узловым ходом по большой дуге ушел в сторону группы изумрудно-зеленых айсбергов. Солнце с низкого угла просвечивало толщу льда, и он играл тусклыми разноцветными бликами, подобно не ограненному алмазу. На флагштоке гринго вывесил довольно неожиданный символ. Это был… немецкий военно-морской флаг, причем линкорного размера. Так продолжалось несколько дней. Утром гринго уходил в плавание, а вечером возвращался. Но однажды он не вернулся. Не вернулся он ни на следующий день, ни через сутки. А что потом? Да ничего. Американец сказал: «Если меня не будет более 3 суток — уходите» — значит, знает, что делает.

Гарантийное письмо

25.09.1945

Руководству компании «RDF Судоверфи» Бразилия. Рио-де-Жанейро

Акционерное общество «Демански и Шмитт», являющееся заказчиком по «Контракту № 132/16 от 18.04.1944 г. на постройку 6 морских паромов для перевозки сельскохозяйственной техники» просит внести ряд дополнений в перечень работ, проводимых уважаемой Компанией по Контракту. Список позиций, подлежащих изменениям, прилагается.

Оплату гарантируем. Наш счет в Banco do Brasil SА. (отделение Сан-Паулу) xxxxxxxxxxxxxxxxxxxxx

Гюнтер Шмитт, управляющий партнер.

В этих местах не принято нарушать тишину звуком подвесного мотора. Его в течение нескольких минут засек 1-й пост наблюдения и передал по инстанции. U-2413, патрулировавшая квадрат, вышла на перехват цели. В перископ на спокойной воде был отлично виден боевой флаг Kriegsmarine. Через 15 минут морская поверхность огласилась радостными счастливыми криками. Встретились однополчане! Экс-легенда первой флотилии Ройтер-Нойман и экс-представитель от Партии в 1-й флотилии U-boot — Ганс Рёстлер. А до этого в начале июля на внешнем периметре засекли лодку Вольфганга Люта. И очень кстати. «Девятка» была настолько в плачевном состоянии, что ее едва удалось довести до базы. Хотели даже было затопить, но ценный груз в сильный шторм так и нельзя было перегрузить на эскорт.

До середины октября в базу пришло еще несколько кораблей. Израненные, истрепанные штормами, но живые. Из того, что рассказывали спасшиеся, можно было собрать материал для десятка приключенческих романов. Это были, пожалуй, самые хорошие новости за последнее время. Все истосковались по ощущению побед, а товарищи, вернувшиеся живыми из ада, — это ведь настоящая победа не так ли? Многим удалось спастись. Но чем дальше отступал в прошлое день конца империи, тем очевиднее становилось, что больше уже никто не спасется. Это как подлодка. Сначала красный флажок, затем крестик простым карандашом… Уже было ясно, что Топп не появится на своей U-2513. Забавно, а ведь их номера с Ройтером-Нойманом отличаются ровно на сотню. Только что обратил внимание.

Как-то раз за кружкой пива Лют заметил: «Ты убит, я убит. Одни мертвецы вокруг. Только Шепке не хватает…» Знал бы он, сколько раз Ройтер говорил себе все то же самое. Да все мы тут мертвецы… Как там говорят японцы? Чтобы не бояться смерти, нужно умереть? Ну, что ж, необходимое условие выполнено. Остались достаточные…

Глава 16

МИР ДЛЯ НАРОДОВ ВСЕГО МИРА

Если враг силен — с ним нужно объединиться. Лучше иметь плохого союзника, чем врага. Союзник предсказуем.

Сунь-цзы

— Я долзен напомнить господину полковнику, сто согласно совеско-китайскому договору от 14 авгуса стороны «обязались тесно сотруднисять после наступления мира оказывать друг другу всю возмозную экономисескую помощь, действуя при этом в соотвествии с принсипами взаимного увазенья суверенисета, территориальной селостности и невмесасельства во внутренние дела другой стороны», а васи дейсвия… — Китайскому представителю и так-то с трудом давались русские фрикативные согласные, а когда он волновался, его речь и вовсе переставала быть понятной, но тем не менее он упрямо продолжал использовать чужой язык. Беседа могла бы вестись и на английском, но для китайца это был вопрос принципа.

Справедливости ради следует заметить, что действия СССР и вправду не очень-то вязались с заключенным два месяца назад договором. Советы всячески препятствовали вхождению армейских формирований Китайской Республики в Маньчжурию, зато партизаны Мао Цзе Дуна чувствовали себя на территории, оккупированной Советами, как дома. Иногда им даже предоставляли железнодорожный и автомобильный транспорт для переброски на значительные расстояния. В провинции Шаньдун партизаны контролировали порты (Яньтай и Вэйхайвэй).

Капитан первого ранга Никифоров все это знал, и значительно лучше, чем китайский военный представитель в Люйшуне.[33] Китаец был редкостным занудой, причем занудой идейным, буквоедом, так сказать, не за страх, а за совесть. Сейчас он монотонно перечислял многочисленные случаи нарушения СССР взаимных договоренностей. Китаец утверждал, что имели место случаи передачи китайским «товарищам» трофейной японской техники и вооружения. Никифоров возразил, что это случаи, во-первых, эпизодические, а во-вторых, объясняются чистой случайностью. По недоразумению склады были оставлены без присмотра, и китайским партизанам попали в руки 150 орудий среднего калибра, 1200 винтовок, 500 автоматов, боеприпасы к ним, около 2 тонн взрывчатки, ну и кое-что по мелочи. Но китаец не требовал объяснений. Он просто монотонно перечислял. То, что он захочет получить в качестве компенсации — дымит на горизонте. На траверзе острова Дашаньдао маневрировали корабли 7-го флота США с шестью гоминдановскими дивизиями из 13-го и 52-го корпусов на борту. Американцы запрашивали проход в порт и разгрузку. Этого было допустить никак нельзя. Понимал это и контр-адмирал Ципанович — командир гарнизона Люйшуня.

В 12:00 Никифоров получил приглашение от американского адмирала. Переговоры предстояли тяжелые. В 13:30 от причальной стенки отвалил мотобот и взял курс на американскую эскадру. Ципанович тем временем отдал приказ береговым батареям на «отработку подвоза снарядов» (это для китайцев). Для своих это означало «боевая готовность». Если от Никифорова не последует радио, или американская эскадра определенно возьмет курс на Люйшунь, они будут бить на поражение. Из Владивостока для укрепления гарнизона Люйшуня в спешном порядке перебрасывалась 402-я батарея 308-мм орудий, но спешка обернулась потерей времени. Наскоро восстановленные после боевых действий железнодорожные пути буквально расползались под колесами этих монстров. Приходилось надеяться лишь на самих себя ну и еще на танкистов, расквартированных в 8 км от Люйшуня. ИСы помогут морпехам Ципановича сбросить в море любой десант. Точнее сказать, отбить первую атаку. А что потом? А потом малый конфликт перерастал в большую войну, и в ней решения уже принимала Ставка, то есть Москва, то есть Сталин.

* * *

— Приходите к нам сегодня обязательно, — улыбалась Вероника. — Я приготовлю фаршированную щуку. Чудесное спасение своего руководителя она намеревалась по-настоящему отпраздновать.

При словах «фаршированная щука» Ройтер и Лют нервно сглотнули — в последнее время блюда из белокровой антарктической щуки были основой рациона всего Нового Берлина.

Однако какие-либо комментарии отпускать по этому поводу было бы не вежливо. Ведь Вероника старается… К тому же из-за неожиданного увеличения населения Новой Швабии за счет беглецов быстро истощились запасы муки, а это могло быть поправлено только с приходом «Альмеры». Если бы англичане задумали пустить ее на дно — не было бы задачи проще, но в эти широты подлодки союзников не заходили. Да и шел пятитысячник под чилийским флагом. Скоро вернутся с путины краболовы «Тор» и «Посейдон», на складах появится криль и кальмары.

— Все-таки скажите, Конрад. — (Лют воспринимал его исключительно как Ноймана.) — Где же ваша семья, в Потсдаме или здесь?

— Да уж точно не в Потсдаме. Я проверял, — попытался пошутить Ройтер-Нойман. — Если бы они были в Потсдаме, то на то памятное совещание у Папы я пришел бы с ними… — Шуток, связанных с понятием «семья», Лют не понимал. Когда заходила речь о священном для него понятии, вполне компанейский Лют становился мрачным и колючим. — Почему вы не эвакуировали своих сюда? — спросил Ройтер, чтобы как-то смягчить разговор.

— Ну как вы себе это представляете? Устроить коллективное самоубийство подобно Рейхсминистру? Удивляюсь, как Папе удалось меня-то переправить. Мы отсиживались трое суток во фьордах у Тьерна, прежде чем выйти в открытое море. Только представьте себе, как бы я подставил Папу, если бы союзники меня обнаружили. Хотя… Куда уж больше подставить… Сейчас у всего этого предприятия совсем неясные перспективы. Рейхспрезидент в тюрьме… Кто будет отдавать приказы?

— Как кто? Гроссадмирал Лютьенс, естественно.

— А кто будет отдавать приказы ему?! Знаете, что я вам скажу, Нойман, мы все здесь надолго. Это не Ильзе меня похоронила… Это я ее похоронил… Встретимся за ужином, — неожиданно оборвал он сам себя.

Капитан цур зее поклонился и зашагал по проходу, пробитому в скальной породе. Его шаги отдавались гулким эхом. Навстречу двигалась группа офицеров, Лют механически козырнул им, отвечая на приветствие, и проследовал в серый полумрак, освещаемый неверным светом аварийки.

* * *

— Милая комнатушка. — Рёстлер разглядывал новое жилище Вероники и Хельмута. — Все как в старое доброе время. — Он кивнул в сторону стены, на которой висели несколько сувенирных тарелок с видами городов Германии.

— Да, — вздохнула Вероника — Увы, половина, если не больше, разбилась. Сами понимаете, постоянные переезды, бомбежки…

— Помню, были Дрезден, Гамбург… Удивительно… Как символично… Нет городов, нет и тарелок… Мюнхен — вижу, стоит, вернее, висит.

— Я всякий раз, когда проходит вагонетка, боюсь, что разобьется последнее…

— Да, вагонетки грохочут ужасно, — на правах старожила заметил Леопольд Майер. Он-то в этих льдах с 43 года. — Это вы еще не застали артиллерийские учения, а когда из форта «Бруно» перекатывают орудия на западный вал, вот это настоящее светопреставление — все дрожит, как при землетрясении.

— Как ваши успехи, доктор Майер? — поинтересовался Рёстлер. — Вы уже научились вслед за «Бисмарком» перемещать У-боты?

— Пока, к сожалению, не могу похвастаться. Мы на полпути к успеху. Энергоустановка «Бисмарка» позволяет поддерживать поле. Он ведь и был выбран не случайно — самая мощная мобильная силовая установка в Рейхе. С лодками, как вы понимаете, труднее. Работы ведутся. Мы значительно ближе к цели, чем два года назад. Но, как часто бывает, чем ближе к ней подходишь, тем больше понимаешь, что ты только в начале пути.

— Смотрите, как бы русские вас не опередили.

— Или американцы, — поддержал Лют.

— Про американцев точно беспокоиться не стоит, — ответил ему Рёстлер. — Они бродят во тьме, руководимые слепым. А вот русские могут… Хотя сейчас им, я полагаю, не до этого. Победа пьянит, расхолаживает, а поражение заставляет мобилизовать силы, искать нестандартные прорывные решения.

— Вот мы их и ищем, — саркастически протянул Майер. — И если не найдем — останемся в этих льдах навечно.

— Это верно, — согласился Лют. — Нас загнали в угол. Никогда еще Германия не была так мала и никогда еще из нее так не хотелось вырваться (мне, например).

— Дело не только в Германии, — начал Рёстлер. Он, подобно фюреру, любил вести застольные беседы и всегда выбирал для них политически правильные темы. — Глубоко ошибочно полагать, что эта война — война исключительно немцев. И трагичность нынешнего этапа борьбы — это не только дело немцев или, скажем шире, германцев. Это трагедия Европы, всех народов, ее населяющих. В Рейхсканцелярии я видел французов из дивизии «Шарлемань»; Они дрались до конца. Латыши (он кивнул в сторону Люта) из 15-й пехотной дивизии. Мадьяры, боснийцы, норвежцы… Все они стояли плечом к плечу с нами. Вон, Ройтеровский экипаж — яркий пример. Кто там у вас, итальянец, русский, есть даже еврей…

— Оберштурмфюреру Карлевитцу пожаловано почетное арийство, — напомнил Ройтер.

— Шучу, шучу… Лично меня ваш Карлевитц устраивал и евреем.

— Да, вашего еврея я хорошо помню еще по 43-му… — оживился Майер — Кстати, парень которого мы тогда поободрали, этот сицилиец, так и остался в вашем экипаже?

— Мы не смогли его передать на «дойную корову» — она не пришла. И что прикажете? Бросить его за борт? Это последний, кто остался с лодки Гаццана-Прьяроджия… К моменту, когда мы достигли берега, Италия капитулировала. И куда его было девать? Ему некуда было идти. Все, что я мог сделать для памяти Джанфранко, — это взять его в экипаж. Тем более что он отлично зарекомендовал себя в походе. Если бы мы все действовали как этот сицилиец — ситуация на фронте была бы другой…

— Здесь нет трусов, — резко оборвал его Лют. После прибытия в Новую Швабию он не приветствовал разговоры, в которых пытались поднимать тему причин поражения в войне. Он был ближе других к Дёницу, и упреки в «плохом руководстве» транслировал на него и на себя в том числе.

— Я не это имел в виду. Я просто хотел сказать, что, если ты немец, это еще не охранная грамота, что ты не идиот. И если бы не этот русский вахмистр Марченко, я бы сейчас тут с вами не сидел… Этого тоже куда было деть? Отправить товарищу Сталину посылкой? Он мне, между прочим, жизнь спас!

— Кстати, если уж заговорили о русских, как у вас там мой протеже? — осведомился Лют у Ройтера.

— Отлично! Я им доволен. Хороший офицер и навигатор — поспорит с Унтерхорстом. Жалко только — не артиллерист. Хотя какие сейчас артиллерийские дуэли!

— Да, уж Унтерхорст был отменным стрелком, — понимающе кивнул Рёстлер. — Сбить в шторм перо руля, не повредив винты, — ювелирная работа. Увы, море есть море.

— Очень глупая смерть, — вздохнул Ройтер.

— Смерть вообще штука весьма глупая, — мрачно заметил Майер. За столом воцарилась тягостная пауза. Все знали, что Майер только что потерял очередной летающий диск. Он просто пропал с радаров. Пилот — ас из асов Люфтваффе не мог допустить ошибки. Поиски ничего не дали.

— Получается, — продолжал Лют, чтобы как-то уйти от темы смертей, — у вас там целое русское землячество…

— Ох, — вздохнул Ройтер — от них столько проблем… они как дети малые… У них внутри этого «землячества», как вы изволили выразиться, какие-то разногласия нашлись, и они так держатся за свои убеждения каждый… В суть я не вдавался. Я путаюсь в этих русских вождях.

— Ну да, — подхватил Рёстлер, — русские очень восприимчивы к абстрактным идеям, готовы умереть за них. Признак восточного менталитета.

— Не заметил я что-то ничего особо восточного. Унтерштурмфюрер Зубофф не больше русский, чем тот же Вольфганг.

— Его самого я, к сожалению, не знал, — проговорил задумчиво Лют, — а вот его отец служил в Ландсвере с моим дядей. Дядя рассказывал о нем, как о настоящем солдате, хотя вы и знаете, как я отношусь к русским. Я давно забыл, что родился в России. О Риге у меня очень смутные воспоминания. Моя родина — Германия.

Взгляд Капитана цур зее был устремлен сквозь собеседников в какую-то неведомую даль. Возможно, ему мерещился его дом в Мюрвикской академии? А может быть, покореженные остовы подлодок на Гамбургской верфи, которые так и не стали оружием?

— Простите, дружище, — сказал Лют, прощаясь. — Я в последнее время стал слишком резок. Вероятно, я просто завидую вам. Вы один из тех счастливчиков, кто благодаря войне не потерял близких, а приобрел. — Он улыбнулся Веронике, приложил руку к фуражке и скрылся в темноте прохода. Вероника улыбнулась ему в ответ. Ройтер еще некоторое время глядел ему вслед, где подрагивал в такт шагам свет карманного фонарика — на ночь освещение бытовых отсеков отключали — экономия.

— Да, — вздохнул Рёстлер, — самым тяжелым испытанием для него стало расставание с семьей… Надеюсь, все это продлится недолго. Ситуация в мире такова, что все может мгновенно измениться. Нам нужно быть готовыми. Как говорили древние, «Dolor ignis ante lucem».[34] И чем тоска свирепее, тем ближе рассвет.

— Ганс, — шепотом, чтобы не слышала Вероника, спросил Ройтер, — вы были в дружбе с семьей Демянски. Не знаете, что с ними?

— Даже не знаю, что сказать… — покачал головой рёстлер. — Последний раз я встречался с Вальтером, еще фюрер был жив…

— Неужели он даже не попытался спасти семью?

— Эх… Сколько людей пытались… Вон, Геббельс тот же… Хотя… может, это они и спаслись, а мы тут оказались в западне… В Сан-Паулу мне пришлось провести несколько дней в камере с уголовниками. Знаешь, как они говорили о тех, кто умирал? — «Ну вот, еще один откинулся». Смешно, не правда ли? «Откинуться» на их жаргоне — значит выйти на свободу.

Вероника очень беспокоилась, что ее начальник принесет недобрые вести с материка. А самая недобрая весть для нее — это весть об Анне, о том, что она жива. Она чувствовала опасность, исходящую от этой рыжей бестии. Как ленточный червь, она обхватила и высасывала сердце ее любимого, и ей самой почти ничего не доставалось. Встреча Хельмута с Анной вряд ли была способна что-то изменить — их отношения закончены. Но Веронику не интересовала логика. В отношениях между мужчиной и женщиной всегда есть место чуду. Этого-то чуда она боялась, но на это чудо так надеялся Ройтер. Впрочем, надеялся на него он уже почти 8 лет. 6 из которых шла страшная война.

* * *

— И что вы ответили Сэттлу? — Ципанович явно нервничал. С минуты на минуту должен был раздаться звонок маршала Мерецкова.

— Я ответил, что высадка в Порт-Артуре исключена, господин вице-адмирал, — докладывал капитан 1-го ранга Никифоров — Порт входит в арендованную зону, управляемую по договору смешанной советско-китайской комиссией. А санкции этой комиссии на вход американской эскадры в порт, на что, в свою очередь, требуется согласие обоих правительств, нет. Зато есть международная конвенция по мореплаванию, и в соответствии с нею вы, господин вице-адмирал, обязаны отвести свою эскадру на 20 миль от берега, после чего можете доложить своему командующему о результатах переговоров.

— И что Сэттл?

— Он ответил, что выполняет приказ командования и вынужден будет применить все имеющиеся у него средства. На что я ответил, что я также выполняю приказ командования и также вынужден буду применить все средства, имеющиеся у меня. А это береговые батареи и корабли Особой бригады Тихоокеанского флота.

— На том и расстались?

— Да.

— Черт! Нет ничего хуже, чем неопределенность… Как, по вашим ощущениям, они готовы к масштабным действиям?

— Трудно сказать… В голову я к нему не залезу, но держались американцы очень браво. При мне начали демонстративные учения артрасчетов.

— Неужели отважатся?

— Товарищ контр-адмирал! — Дежурный офицер штаба был взволнован, что-то определенно случилось, причем что-то такое, что требовало немедленной реакции. — Посты наблюдения засекли группу самолетов, предположительно американских, количеством до пятидесяти, приближаются к Порт-Артуру…

Его прервал телефонный звонок. Маршал на проводе. Ципанович сделал знак — офицер умолк.

— Да, товарищ маршал! Переговоры состоялись, товарищ маршал. Американцы отказались выполнить наши требования. В настоящий момент к Порт-Артуру приближаются 50 американских самолетов… Есть не поддаваться на провокации.

Ципанович оглядел своих офицеров.

— Василий Андреевич, это что ж получается? Как в 41-м?.. — вырвалось у дежурного.

— Отставить, понимаешь, разговорчики! — взорвался контр-адмирал. Но понимал он, что, по сути, дежурный прав. Все это очень похоже на атаку. На часах 5:20 утра. Сэттл уже связался с командованием, те в свою очередь с президентом, отданы все приказы, и вот начинается классика — массированный авиаудар, затем обстрел с крейсеров, и под дымовой завесой в порт заходят десантные баржи. Наверняка сюда уже идут «Энтерпрайз» и «Эссекс». Откуда самолеты-то? Наверняка не с Окинавы. Где-то неподалеку болтается «Северная Каролина», а это 406 мм! Ему бы могли составить конкуренцию калибры 402-й батареи, но она на полдороге от Владивостока и движется со скоростью шпалоукладчика.

— Так, слушать внимательно приказ! Всем ПВО — боевая тревога! Огонь первыми не открывать, но пусть только один выстрел с их стороны — отвечать как надо, авиацию в воздух!

5:30 утра над кораблями американского 7-го флота, находящимися на дальнем рейде Люйшуня, ровным строем, как на параде, прошли несколько десятков «Корсаров».

5:32 Со стороны берега наблюдатели заметили плотные порядки 9-х «Яковлевых». Гостей встречали. «Корсары» увеличили скорость и прошлись над портом на бреющем. Пока они не атаковали. Русские приняли условия игры. Их истребители плотно сели на хвосты американцам. Если гости делали вид, что атакуют — хозяева тоже делали вид, что атакуют атакующих. Вслед за несущимися «Корсарами» с фортов и высоток поводили стволы зенитных батарей. В воздухе шло соревнование в пилотаже — все как на войне — только молчали пушки. Пока молчали. Для наблюдателя, тем более наблюдателя, знакомого с тем, что собой представляет воздушный бой, а таких в Люйшуне в октябре 45-го было большинство, картина представлялась жуткой. Перед глазами разворачивалась грандиозная фантасмагория. Битва без выстрелов, без крови, без потерь, битва-игра. Как будто дети богов вздумали двинуть друг против друга свои оловянные армии. Разница была лишь в том, что на спусковых кнопках были не оловянные пальцы. Эти пальцы дрожали, от напряжения, от перегрузок на вертикалях, да от банального страха, ведь 3 года предыдущей войны в подобной ситуации все они открывали огонь, и это вошло в кровь, в нервы, проникло в мозг, стало твоим рефлексом — лобовая атака — тот, кто раньше нажал, останется жить.

— Говорит военный комендант Порт-Артура контр-адмирал Ципанович! Я требую объяснить, чем вызваны действия американской авиации! — стараясь сохранять спокойствие, но в то же время достаточно громко вещал в микрофон комендант. Союзники практически мгновенно ответили на радиозапрос. Значит, ждали. Сквозь треск помех звучал сухой голос вице-адмирала Сэттла:

— Авиация Соединенных Штатов Америки приветствует русских в Порт-Артуре!

Все находившиеся в радиоузле бесшумно выдохнули. Это не война! Это всего лишь провокация! Слава богу!

— Советская сторона категорически требует, чтобы подобные «приветствия» больше не повторялись!

В этом инциденте американцы все-таки понесли потери. Один самолет во время «боя» русские так плотно прижали к воде, что тот зарылся в залив. Летчика выловили и торжественно отправили домой, а вот с техникой было сложнее. Американские спасатели полторы недели пытались разыскать машину, чтобы извлечь на поверхность, но так и не нашли. Счет оказался 1:0 в пользу русских. Но игра продолжалась.

13.11.1945. Кампана

Компания «Сирена» (Буэнос-Айрес) подтверждает намерения по контракту от 08.12.1944 на поставку радиооборудования согласно техническому заданию. Оплата будет производиться через отделение компании в Цюрихе.

На счет хххххххххххххххх в отделении ABN AMRO bank Кампана.

Наш счет хххххххххххххххх «Свисс Кредит» Цюрих.

И.о. генерального директора Франц Шпиль

Глава 17

ПРОКЛЯТИЕ ИНДРЫ[35]

Воздухоплаватель — это тот, кто знает секреты.

(Rahasyagnyodhikaaree.)

Древнеиндийский трактат «Виманика Шастра»

«Ханомаг» 251, цепляясь цепями и гусеницами за ледяной склон, с трудом перевалил через гребень, покрытый наметенной снежной крупой. Зрелище, которое открылось Леопольду Майеру, не оставляло ни малейшего сомнения — «Ханебу» уничтожен. Майер привстал с водительского места. Некоторое время вездеход стоял на краю огромной воронки, из которой еще несколько минут назад валил густой пар. Искать что бы то ни было ни внутри, ни по краям не имело никакого смысла. Скорее всего, металл просто испарился. Если что-то и осталось, какие-то брызги, их мгновенно заметал снег. Это уже 3-й летающий диск за последнее время. Майер не мог понять, что происходит не так. Это не были технические неполадки. Все электрические системы неоднократно проверили, прежде чем дать добро на старт. После того как первый диск разбился, а второй пропал без вести, все технологические цепочки были поставлены на особый контроль. «Ханебу» блестяще выполнил пилотаж, но как только зашел на учебную цель и стал готовить электронные импульсные пушки к залпу — случилось ужасное. Как будто замкнули контакты гигантского сварочного аппарата, из диска в разные стороны ударил сноп искр, машина превратилась в огненный шар, который был так ярок, что мог ослепить. Пилот, скорее всего, даже не успел ничего почувствовать. Что ж, по индуистским поверьям, это самая прекрасная смерть — небесная колесница и в огне — практически прямая дорога в ближний крут самого Индры. Может быть, даже личный пилот бога. Только вот в задачи группы, носящей название руны «ANSUR»,[36] трансформировавшейся здесь в «OSS», такие «внедрения» пока не входили. «Ипсилон» был только видимой частью айсберга. От глаз даже немногих местных жителей скрывались тонны архивных документов, древние манускрипты, магические предметы, собранные со всего мира, где силой меча, где силой золота, а где и обманом. Майер, пожалуй, был единственным специалистом, чья квалификация позволяла в полной мере воспользоваться всем этим сокровищем. Может быть, еще пера профессоров в Германии. Но то — в Германии. Среди нескольких его подчиненных были такие, кто в совершенстве владел каким-то одним направлением, но никто не видел слона целиком.

В Новой Швабии тем временем вопреки всему наступала весна. Из-под снега кое-где стала проступать каменистая россыпь. Шквалистые ветры сменились умеренными бризами. К берегу с дрейфующих льдин потянулись пингвины.

Майер торопился. В любую минуту на горизонте могли показаться дымы союзнической эскадры. Что Новая Швабия противопоставит ей? «Бисмарка»? Береговые батареи фортов? Десяток U-boot? Нет! От него ждали прорыва, обуздания стихий, но стихия сопротивлялась…

— Не могу понять, — жаловался он Ройтеру, — что мы делаем не так… Перемещаются диски — нормально, но стоит активировать вооружение — взрыв, либо диск пропадает с радаров… Ну это скорее всего — тоже взрыв…

— Вы уже научились высасывать энергию из пустоты?

— Не совсем из пустоты; магнитное поле Земли — это гигантская электростанция, нужно лишь правильно принять энергию, перераспределить ее… Если создать поток ионизированного газа в нужном месте и с нужными свойствами — это и движитель, и оружие. Ройтер, помните, мы в 42-м пытались сотрудничать? Вы не растеряли свои способности предвидения?

— Да вроде нет… Хотя историю в Монтевидео я должен был бы предвидеть, но не предвидел…

— Вы понимаете, Ройтер, мы топчемся где-то рядом… — с жаром объяснял Леопольд Майер. — «Ипсилон» стоит на стыке технологий и тонких психических энергий. Ведь что такое «Врил»? Это та самая ментальная сила, которой владели древние арии, благодаря которой они совершали совершенно удивительные вещи. Человеческий мозг — не что иное, как электрогенератор, генератор, или, правильнее сказать — трансформатор. Это единственный прибор, способный взаимодействовать и с «виманой», и с информационным полем.

— Вы хотите сказать, что информация — это форма существования энергии и трансформировать ее в, собственно, энергию способен лишь человеческий мозг?

— Именно! Энергия атома — это лишь объедки с пиршественного стола богов. Силы, которые заставляют вращаться Землю, — вот чем нужно овладеть. Мне нужен ваш мозг.

* * *

Для тех, кто прошел через Бискайские порты, на базе 211 не было ничего нового, ну только, может быть, постоянная тьма и ледяной купол над головой. Свет нескольких сотен мощных прожекторов, размещенных в наиболее выгодных точках, заменял солнце. А на улице все равно — полгода полярная ночь. Пурга, штормовой ветер и — 38. А так все то же… Учения, техобслуживание, вахты, патрулирование периметра, пиво в барах. В Новом Берлине — столице колонии — их было несколько. Здесь даже был свой кинотеатр. Репертуар, правда, обновлялся редко. Но старые фильмы вроде «Чернобурки» крутили регулярно. Настоящим событием было, если с очередным транспортом приходила какая-нибудь голливудская новинка. «Касабланку» новинкой можно было считать лишь с большой натяжкой — но ее любила Вероника и ее не смущало то, что немцы были представлены там как какие-то дебилы. Пожалуй, компромиссом был «Сан-Франциско» с Кларком Гейблом. Ройтер с невероятным вниманием всматривался в картины пылающего американского города, а Вероника в сотый раз смахивала слезу, следя за судьбой Мэри Блэйк. И много раз потом, когда его судьба висела на волоске, он вспоминал горящий фанерный Сан-Франциско и это заставляло идти вперед, к цели, которая оставалась недосягаемой.

То, что война еще не окончена было истинной правдой. Со сцены сошла Япония, уступив под ударами Советов на суше и американцев с моря. Но полыхал еще Китай, и это пламя могло перекинуться на всю Юго-Восточную Азию. В Европе ожесточенные столкновения шли по всем Балканам. Греция, после того как Вермахт ушел оттуда, превратилась в арену настоящей резни. Англичане против националистов, националисты против коммунистов, те и те против монархистов. Как-то в Сурабайе Ройтер видел битву марионеток — местные бродячие кукольники давали представление. Это было очень похоже… Только вместо оборванных индонезийцев были Черчилль и Сталин. Ладно, не Черчилль, Иден — один хрен. Бывшие союзники еще не стали врагами, но, похоже, единственное, что этому мешало, — это общий враг. Он корчился в пыли у ног победителей, истекал кровью, но окончательный удар еще не был нанесен. И его решили нанести. Ноябрь 45-го был еще хуже, чем май. В этом месяце победители начали процесс над законным рейхспрезидентом. Опасаясь народных выступлений, освободители пустили по улицам Нюрнберга бронетранспортеры. Самой популярной радиопередачей, популярнее, чем футбол, в Новой Швабии стали новости из древней столицы Священной Римской Империи. Судили ведь не только папу. Судили весь военно-морской флот Германии. Союзники, конечно, перегнули палку с этим процессом. Да, право победителей, но все-таки это очень походило на фарс, где порой справедливые обвинения перемешивались с нелепыми пропагандистскими скетчами. Война вообще такая штука, если начать судить — можно засудить кого угодно, было бы желание. «Англосаксонская придумка все эти „преступления против человечности“, — заметил Рёстлер. Получается, теперь всякий, кто выступит против них с оружием в руках, автоматически становится вне закона. Ну а собственно, чему удивляться? Закон теперь один — жидовско-англосаксонский». Карлевиц особенно болезненно реагировал на факты преследования евреев, которые всплывали по мере разворачивания процесса против СС, гестапо, Партии. И невозможно было понять, что это — масштабная фальсификация или нечто, что скрывалось от них за семью печатями секретности.

— Карлевиц, — как-то после очередного сеанса «радиосвязи» спросил Ройтер. На мгновение мелькнула мысль — лучше бы парень действительно застрелился, испытания, выпавшие на его долю, что-то и вправду зашкаливают. Тем не менее он как командир обязан найти какие-то слова. Он все время ищет слова. Слова в ситуациях, когда и слов-то таких не придумано. Слова — это самые страшные лжецы на свете. Он положил руку на плечо почетному арийцу и лишь тихо спросил: — Вы с нами?

Карлевиц молча кивнул. Казалось, Ройтер был удовлетворен ответом, но, когда он уже готов был уйти, Карлевиц вдруг сдавленным голосом произнес:

— У меня была семья: отец, мать — евреи. Пять сестер: Цицилия, Анна, Майя, Петра, Цара, Люция, — тоже, как вы понимаете, еврейки. Они жили при том режиме, при котором жили. 12 лет. Я никогда не находил ничего плохого в Нюрнбергских законах. Скорее наоборот. Евреи настолько далеко ушли от своего национального, настолько погрязли в каких-то мутных махинациях и настолько забыли, что они евреи, что сегрегация была даже, я бы сказал, во благо. Я ничего не знаю о том, как и с какими перегибами или сознательным вредительством эта сегрегация проводилась. Да, у отца пытались отобрать аптеку, но он выиграл суд. Его забирали в кацет, у Майи были проблемы в школе — ее дразнили и все такое… Да, меня пытались выдавить с флота. Но погибли они не в Аушвице. Крематорий им устроили американцы. Как я после этого могу осуждать Гитлера? При Гитлере они были, по крайней мере, живы. У меня была семья…

Черт… У Ройтера ведь тоже была семья. И где она теперь? Такой деятель, как Демански, не может остаться незамеченным. Вон Шахт же сидит рядом с папой.[37] Этого вообще из лагеря вытащили. Где Демански? Почему его нигде нет? Его нет ни среди спасшихся, ни среди погибших. Анну эвакуировали. Куда? Кто?… Рёстлер разводит руками. Он был в Берлине в те дни. До последнего момента эвакуировал архивы РСХА. Странно, был так близко и ничего не знает. На Рёстлера не похоже. Если семья Карлевица определенно погибла, то его семья, будем все-таки называть это так, получается, пропала без вести. Старушку мать во Фленсбурге скорее всего не тронут, а смысл? Он же умер еще в 43-м. А вот на что она живет-то… Денег ей больше не платят…

* * *

— Начали! — Майер привычно следил за показаниями самописцев, скрупулезно фиксировавших малейшие изменения в состоянии организма Ройтера. Сейчас входить в состояние транса было куда проще, чем в 42-м. Все-таки опыт мастера Накамуры не прошел даром. Ройтер уже мог это сделать практически по заказу. Единственное, что требовалось, — поймать состояние между сном и явью, а когда ты практически любую свободную секунду используешь для сна — это не трудно.

— Что видите, Нойман?

— Вижу кабину «Ханебу». Внизу — лед на много километров. Все белое. Слепит.

— Порывы ветра мешают?

— Я их не чувствую… боковой ветер эффективно отсекается крылом.

— Что делает пилот?

— Да ничего особенного… выходит на позицию стрельбы… А-а-а-а! — Ройтер рванулся из кресла, сон растаял. Он стоял на полу на четвереньках, среди осколков банок с глюкозой.

Майер подбежал к нему.

— Что? Нойман, что вы видели?

— Взрыв. Взрыв чудовищной силы, — проговорил он, отрывая со лба уже бесполезные датчики.

— Чем вызван взрыв?

— Не знаю…

— Вы чувствовали то же, что и пилот?

— Страх…

— Страх?

— Да… Пилот боялся активировать луч. Он не был уверен в исходе. Может, предчувствовал… Не знаю…

Глава 18

DEUTSCHLAND, GLÜCK AUF![38]

Wir zeigen uns würdig dem neuen Geschlecht,

Kennen den Weg, unser eisernes Recht,

Der Heimat zum Schutze vor Sturm und Orkan,

Glaube an Deutschland erhellt unsere Bahn.

Greifet der Tod uns mit nasser Hand,

Wir wanken nicht, Engeland![39]

«Torpedo Los!»

Вероятно, главной жертвой в этой войне стало благородство и достоинство древних рыцарских традиций. Теперь воюют не так, как раньше — один на один, с поднятым забралом. Теперь в заложники берут семьи, города, страны. Бандитские нравы переместились в большую политику. Теперь можно запросто арестовать главу государства, как какого-то мелкого жулика, и устроить глумливое судилище. Диктует тот, у кого больше сил, — закон джунглей. Или тюрьмы… Весь мир тюрьма… Дания — тюрьма, Германия — тюрьма. И есть Антарктическая Вандея. Горстка храбрецов, которые бросают вызов этой непроглядной мировой тьме.

Но как атаковать целый земной шар, имея в распоряжении лишь несколько тысяч бойцов? Лютьенс не торопился. Он был мудр. Он готовил вверенный ему воинский контингент к большой битве и делал это так, как это делал всегда. Четко, грамотно, без суеты. Цель была — овладеть всеми новыми видами оружия в полной мере. Выйти на новый качественный уровень. И это делалось так же методично и четко, как в Хелле и Пилау на Балтике.

После атаки на Хиросиму и Нагасаки стало ясно, что и у американцев теперь есть атомное оружие. И тот десяток зарядов, который покоится в бункере форта «Арнольд» — южного форта Нового Берлина, имеющего площадку для пусков «Фау», погоды не делал. Они позволяли уничтожить эскадру, но добить до Нью-Йорка и Лондона — не могли. Да и что такое 10 зарядов! Для новых нужен был уран… А добыча на руднике в горах Мюлиг-Хофмана неуклонно падала. Для лабораторных исследований уран отсюда поступал еще до войны. Требовалось расширение производства — это новые шахты, горнопроходческие работы, люди, люди, люди. А людей-то и не было. Поток из Европы начал иссякать еще в 44-м. Сейчас он по понятным причинам прекратился вовсе. Ситуация — абсурдная! Уран лежал под ногами. Самая богатая в мире руда — до 30 % чистого урана, и у нас нет людей для того, чтобы организовать промышленную добычу! Это ведь только кажется, что 120 тысяч — много. Вовсе не много. Большинство занято на обслуживании морской составляющей — моряки, метеорологи, радисты, ремонтники. В порту нужно обслуживать грузопоток — и это тоже люди. Без них краны не работают, погрузка не происходит сама собой. Много людей на военных предприятиях — и тут тоже лишних нет. Да и как авиационного инженера с уникальной специальностью отправлять в рудник? Наконец — военные строители. Они вроде как наиболее приспособлены для работ с базальтовой крошкой, но кто будет создавать инженерные системы? Кто будет укреплять тоннели на случай атомного удара? Кто будет защищать береговые орудия, как обычные, так и лучевые? Бросить это? А если удар американцы нанесут завтра? И тогда некому будет отвечать. Уран нужен уже сейчас, вернее вчера и много! Остается Сурабайя. Да, их уран хуже, но пока другого выхода нет. Ну а кто у нас главный по Сурабайе — разумеется, Ройтер…

Все-таки есть какая-то магия в этом месте. Вроде бы ничего такого. Ну море, ну вулканы, ну тепло… мало ли таких мест на земле… но Сурабайя — это место, где оставляешь часть своего сердца. Там сейчас стало интересно. Ройтер помнил демонстрации местных националистов и гневные речи Ахмеда Сукарно, обличающие голландцев. В общем-то для сунданца или мадурца[40] и немец за голландца вполне сойдет. Хотя, например, в японцах сторонники Сукарно видели союзников. Друг моего друга — мой друг?…

* * *

И все-таки Вероника изменилась за эти годы. От восторженной дурочки, вызывавшей насмешки и обустраивавшей книжные выставки в библиотеке гарнизона Бреста, не осталось и следа. У овечки появились зубки. Она научилась молчать, научилась спрашивать и научилась не бояться собственной тени. В сочетании с религиозностью, которую время только усилило, получился весьма забавный зверек. Будь она мужчиной, из нее мог бы получиться хороший советник Максимилиана Баварского,[41] например. Она уже думает по-другому, она стала способна защищаться и плести интриги. Это Ройтер понял, когда провел с ней несколько дней. Бессмысленное щебетание сменилось трезвым анализом событий. То ли время, проведенное обществе людей Рудольфа Левина,[42] то ли личное участие Рёстлера в подготовке кадров сыграло свою роль. Она продолжала работать с документами в архиве. И работы хватало. Эвакуировались целые пароходы бумаг. Не все они доходили до Новой Швабии, но и тех, что доходили — было более чем достаточно. Антарктическая база просто пухла от информации. За любой из архивных ящиков, за любого из здешних инженеров-исследователей и бывших партийных функционеров бились бы все разведки мира, а их здесь были сотни. Сюда же попадали только посвященные. Если бы информационное поле могло раздуваться как шар — оно бы давно лопнуло. И Вероника следила, чтобы не лопнуло. Карточка к карточке, номер к номеру, какие-то пометочки в тетради, и опять карточка к карточке… В один прекрасный момент Ройтер понял, что Вероника залезла в секретные проекты куда глубже, чем он сам. Она прекрасно разбиралась в том, как работает «Ипсилон», как его транспортные функции трансформируются в боевые, что при этом происходит с объектом. Она объяснила, почему «Бисмарк» был зеркальным — это позволяло избегать нагрева при перемещении. Наверное, до Луны и он бы не дотянул, но такой задачи — отправить линкор на Луну — Леопольду Майеру никто не ставил. А для расстояния в 50 000 км это была вполне достаточная защита. К сожалению, растеряна большая часть компонентов портативных устройств. Часть покоится на дне Данцигской бухты в чреве «Вильгельма Гутлоффа», часть западнее Гебридских островов, затопленная ребятами Топпа. Ройтер доставил в базу важнейшую документацию, с помощью которой можно было наладить производство в Аргентине, но это время и многомесячный труд десятков инженеров. А все может произойти уже сегодня. Пока никто из союзников не пытался атаковать антарктическую базу, но это лишь вопрос времени.

— Я сейчас провожу эксперименты по перемещению объектов без временного разрыва, — поделился Майер своими успехами, когда зашел как-то к ним по-соседски в гости. В базе, где практически все друг друга знали лично, хранить секреты имело смысл только от аргентинских ночных бабочек. Но они так хорошо были спрятаны на острове в автономной, изящно меблированной, хорошо снабжаемой, но практически тюрьме, так что в общем и неудивительно было, что желающих ехать было мало. — Кстати, ваше участие натолкнуло меня на мысль. Классическая «вимана» ведь управляется психической энергией человека. Замутненность, неуверенность, страх разрушают «виману». То, что мы соорудили электрического «посредника» между мозгом человека и энергией вселенной, на самом деле говорит не о нашем прорыве, а о деградации человечества. Раньше ариям не нужны были все эти СВЧ-генераторы, чтобы покорять пространство. Сейчас — нужны. Мы — чудовищный шаг назад по сравнению с нашими предками.

— Интересно… — задумчиво протянул Ройтер. — «Виманой», как вы ее называете, может управлять неариец?

— Думаю, что нет. Это же взаимодействие тонких энергий. Ясно, что у неарийца энергетика другая.

— А у официально признанного почетного арийца энергетика ведь остается прежней?

— Вы интересуетесь с какой-то практической целью или чисто теоретизируете? — ход разговора принимал неожиданный оборот.

— Скорее теоретизирую. Я не хочу, чтобы мой старший торпедист попал в свиту Индры.

— Энергетика не находится в прямой корреляции с генетикой, — ответил Майер. — Это, кстати, интереснейшая тема. Но это тема будущего. Сейчас мы пока что научились локализовывать текущее поле времени, правда, пока что на микроуровне. Смысл в том, что вы находитесь в своем привычном временном поле, вся ориентация сохраняется, не нужно никаких особых усилий. Как только я смогу это делать для десятков и сотен людей — мы сможем эвакуировать всю Германию! А то меня очень беспокоит будущее Швабенленда. Вы-то, сударь мой, можно сказать, счастливчик! (Он кивнул в сторону Вероники.) У вас — семья, а остальным приходится кататься на остров. Ну и, конечно же, этнический состав… тоже, в общем, не очень хорошая идея… Иначе для чего все эти титанические усилия? Чтобы ценнейший генофонд разбазарить на фу-фу? Я хочу попробовать переправить кого-то из бывших воспитанниц BDM, может, не все еще попали под русский или американский каток?

— Я бы очень хотела когда-нибудь путешествовать с помощью «Ипсилона», — мечтательно скзала Вероника. — Это так здорово! Я хотела бы посетить Сурабайю. После войны мы обязательно туда поедем. Ты покажешь мне вулканы…

— До Сурабайи я вас не доброшу, — вздохнул Майер, обращаясь к Ройтеру. Вероника случайно переключила его мысли на работу. — Но немного помочь, сэкономить как минимум пару недель — вполне.

— Как же я устала ждать… — Вероника уткнулась в его плечо, когда сосед покинул их. — Я все время жду и жду, я ждала Дитриха — он всегда был на службе. Я ждала тебя, когда ты был в походах, я ждала тебя, когда ты ушел, и опять ждать… Я сойду с ума… Нет… Надо взять себя в руки… Бог не дает испытаний не по силам. Я должна это выдержать.

— Скажи, пожалуйста, — вдруг спросил Ройтер. — А тебе твой бог помогает? Ты постоянно к нему обращаешься… Что это дает тебе? (М-да, глупость какую-то спросил… «Скажите, а какие качества призвана развивать в личном составе эта книга»… Где сейчас этот паренек? В лагере? Погиб? Покалечен?)

— Конечно! — воскликнула Вероника — Я же никогда не бываю одна! Со мной все время Он… Попробуй поверить, и ты поймешь, что это дает силы жить. Вот тебе что дает силы?

Ройтер задумался. О чем он думал, когда шел на англо-американскую эскадру? Он думал о ней… Не о Веронике, не об Анне, нет. Это было какое-то всемирное существо, женского пола, включающее в себя всех, и Анну, и Веронику, и даже Эрику с ее подружками… Это было… это было существо, воплощающее любовь… Богиня любви? Венера?

— Ой! — взвизгнула Вероника. — Только не надо упоминать демонов!

— Ну я не знаю… Иисус Христос с Буддой мне точно не мерещились…

— Жаль, что ты не можешь верить, — грустно сказала Вероника.

— Знаешь, я вот чего никак не могу понять… Вот я никогда не возьму на себя обязательства, которые не смогу выполнить, а вы (он сделал руками круг, так что не очень было понятно кто), вы все берете обязательства, не выполняете, идете прощения просить, опять срываетесь. Ерунда какая-то… Ты или делай, что обещал, или не давай обещания, в том числе и богу…

— Ну правильно, — перебила его Вероника. — Конечно, я так и думала. Ты воспринимаешь это как присягу. Ты долгом живешь, ты — военный. А это не присяга… (Она подняла на Ройтера грустные серо-голубые глаза.) Это — любовь. Ладно, я буду молиться, я упрошу Господа, чтобы отпустил тебе все…

Глава 19

ВЕЛИКИЙ MAC-MAC

Если рыба захочет, вода уступит.

Японская пословица

Если вы, сударыня, и дальше будете так молиться, то на месте Бога вас бы следовало отправить в штрафбат! Нечто подобное промелькнуло у Ройтера в мозгу, когда раскаленная лодка плюхнулась в воды Индийского океана. В лагуне, на мелководье, да еще прямехонько перед французским фрегатом. Здравствуй, Занзибар, твою мать!

Майер предупреждал, что координаты очень приблизительные. можно ошибиться на несколько сот метров, а то и километры, и выбрали место, где нет ничего. Но вот надо же так получиться — плюх! — и в лапы противника! Это даже не смешно.

Такое вот появление из ничего немецкой подводной лодки, да еще такое шумное и эффектное появление, шокировало французов. Некоторое время оба корабля не понимали, кто же кого атакует и кто же кого берет в плен. Собственно, если вот так — хлоп! — вам лодка, то почему через секунду не будет 2 раза хлоп, и вам эсминец, а там и крейсер? Разработчики чудо-оружия, ой, были правы! Эффект появления боевой единицы из ниоткуда — великая вещь. Хуже было то, что у лодки не было, как у «Бисмарка», терминала обратного прыжка. Силовая установка линкора могла создать нужный импульс, они — нет! Это походило на дежавю, залив Ла-Плата, только теперь с французами. Погружаться было некуда. Предстояла артиллерийская дуэль с корветом. 4 зенитных ствола против 125-мм калибра фрегата… Дистанция 800 метров. Унтерхорст погиб. Чуда не будет. Единственный шанс спастись — это атаковать самим, причем не просто атаковать, а брать французов на абордаж. С близкого расстояния они не смогут применить свои стволы, а мы уж как-нибудь… Немцы сработали быстрее. Зубофф довольно быстро вывел лодку из зоны поражения орудий, но не будем забывать, что сближение с корветом — тоже не панацея, он ведь может таранить. А подлодка нет. Нам, видимо, всем уготована судьба погибнуть именно в этой проклятой точке Земли. Два года назад мы потеряли здесь старпома. Теперь пришли остальные.

Группе захвата, возглавляемой Сицилийцем, удалось сделать невозможное — захватить плацдарм на юте, забаррикадироваться в надстройках и завести партию в патовый эндшпиль. Теперь бой уже шел с применением стрелкового оружия и подручных средств. Большего в подобной ситуации добиться было нельзя. Слишком неравные силы. Марченко с несколькими матросами попытался прорваться в машинное, но был ранен, а его группа оказалась блокированной. Это уже называется «увязли», как в Сталинграде. Но время работало на французов. У них была исправна рация, и в любую минуту могла подойти подмога. Так что тянуть время не стоило.

Стоя на мостике и, можно считать, руководя боем, хотя, конечно же, это было никакое не руководство, а больше создание видимости, Ройтер вдруг боковым зрением обнаружил, что из прибрежных плавней вышли несколько дикарских парусных лодок и, ловко поймав ветер, стали разворачиваться в атакующий порядок на корвет.

— Черт знает что! — выругался Зубофф — Еще только дикарей нам тут и не хватало!

— Согласен с вами, коллега, — отозвался Ройтер. — Только вот для дикарей они что-то слишком уж хорошо разбираются в морском деле…

Его мозг пытался войти в боевое состояние, поймать какие-то информационные потоки… Что-то должно быть… Это так близко… Ну же!.. Мутное облако в сознании никак не хотело приобретать узнаваемые черты, но появилась уверенность — сегодня мы точно не умрем. Не в этот раз!

* * *

Филипп Унтерхорст допустил оплошность, за которую ненавидел себя. Он слишком рано отвязался от лееров ограждения и был мгновенно смыт за борт. Он прекрасно плавал, но плыть в таком кошмаре было невозможно. Верх-низ, право-лево, все смешалось. Вода заливала глаза. Осмыслить, где он и что с ним, жив ли вообще, было почти невозможно. Оставалось полагаться лишь на спасательный жилет и на чудо. То, что это именно оно, старпом понял, когда ощутил под спиной что-то твердое. Его пнуло в спину, поволокло по каменистому берегу и могло бы разбить об эти булыжники, но жилет смягчил удар. Старпом попытался перевернуться на живот. Получалось это плохо, волна тянула его по гальке, пальцы кровоточили, но он невзирая на боль цеплялся за камни. Сколько времени прошло в этой борьбе, он не помнил, но она высосала из него все силы, и как только Филипп смог ощутить под ногами почву, он тут же упал. Очнулся старпом от нестерпимого холода. Одно было несомненно прекрасно — он как минимум жив и находится на суше. На острове, на столь маленьком острове, что он не занесен на немецкую военную карту.

Унтерхорст, покидая корабль не по своей воле, имел с собой три чрезвычайно полезных вещи — бинокль, пистолет и зажигалку. Последняя сохранила работоспособность. Единственной мыслью было — скорее согреться — поджечь что угодно, лишь бы согреться. И это было сделано. Еще в Бресте, помнится, он брал у Вероники книжку про какого-то англичанина, попавшего на остров. Книга ему очень понравилась — случай исключительный для Унтер-хорста. Он вообще считал чтение глупым занятием, баловством. Ну, сами посудите — зачем читать чьи-то пересказы, когда мир можно потрогать руками? Книжками для юного Филиппа были рассказы матросов в гамбургском порту. Это было куда красочнее любого самого дорогого издания. Прокуренные, просоленные, небритые… Стремительные обводы океанских лайнеров… Запах пеньки, угля, смоляные борта, потрепанные штормами, паруса, флаги, хлопающие на ветру. Это да… А в книжке буквы, слова — скукота одним словом, а вот про матроса, который жил 26 лет на необитаемом острове, ему понравилось. Имени его он сейчас не вспомнил бы, да и не об этом речь…

Тут почти в нос ему уперлось острие копья. Вот-те-на! Из зарослей на него смотрела чудовищная маска. Лицом назвать это было трудно. То, что эта маска весьма недружелюбно настроена, можно было заключить по звукам, которые она издавала, и по направленному прямо в глаз моряку острию копья Унтерхорст принимал решения мгновенно, и решения это всегда были самые радикальные из возможных. Два выстрела слились в один раскат грома, многократно усиленный эхом. На кожаную куртку Унетрхорста брызнули мозги дикаря. К ногам его рухнуло тело почти без головы. Вокруг колыхались заросли, и несколько голосов, удаляясь, в ужасе кричали на неведомом наречии. Унтерхорсту показалось что-то похожее на «Мас-Мас»!

* * *

Это был, несомненно, великий Мас-Мас. Больше просто никто это не мог быть. У него из руки вылетает огонь! Только что вернулась разведка — они доложили, что человек с кожей, как белые облака, разжег костер сам, по своей воле. Просто пошевелил рукой и разжег огонь… Он поразил Кхетхо ударом грома и молнии, вырвавшемся у него из руки, да так, что вдребезги разлетелась не только голова Кхетхо, но и магическая маска. А это была очень сильная маска. Практически того, кто находился в ней, невозможно было убить. Она отклоняла стрелы, выпущенные с 20 шагов, она становилась непреодолимой преградой на пути копий. А они, неразумные дети Мохайи… О, горе, горе… они не разглядели в пришельце великого Мас-Маса… А сказано же, что это человек с белых облаков. И сам он белый. Ну как они могли такое допустить, чтобы не узнать бога…

Бог к ним пришел, а они его не узнали! Это же трагедия!

И теперь он, разумеется, гневается… И каждый бы гневался на его месте… А потому шанс, конечно, невелик, но попробовать стоит… Надо просить прощения, иначе всех постигнет участь Кхутху…

Спал Филипп в эту ночь, прямо скажем, хреново. То есть почти не спал. Он ждал атаки и не выпускал из рук Walther. Но сон все-таки постепенно одерживал верх над старпомом. Как говорил Накамура — «Не пытайтесь победить в битве с самим собой. Это совершенно бессмысленная битва равных»… И все-таки надо держаться… Но ты не можешь держать вахту вечно, без смены… Не могу, но должен. На секунду он провалился в черную яму, огонь костра стал тускнеть, как электрическая лампочка при падении вольтажа. Нет! Выше голову, старпом! Ты не дашься этим дикарям. В любом случае они заплатят. Есть еще 5 пуль.

Утро было ярким и солнечным. Он все-таки отключился. Дикари не предприняли более попыток атаковать. Но по пальмовым зарослям разносился мерный глухой стук. И он приближался. Тум-Тум-Тум! Тум-Тум-Тум!.. В лесу однозначно были люди. Много людей… Тум-Тум-Тум… Унтерхорст увидел, как по кромке зарослей выстраивается несколько сотен дикарей. Началось! — подумал Унтерхорст… И навел «вальтер» в голову вождю, как он определил для себя. Какие бы они ни были дикари, а военная иерархия у них быть должна. Этот в гигантской шапке скорее всего — вождь. Приоритетная цель.

Увидев, что у Мас-Маса поднимается рука, готовая извергнуть гром, шаман, шедщий по правую руку, начал истерично вопить, метаться и делать знаки… первая цепь остановилась и пала ниц, выкинув вперед руки. С воплем «у-а-ауууууххх!» шаман совершил то же. Вторая и третья цепи сделали так же… Унтерхорст опустил руку. Шаман увидел это, он что-то пролопотал на своем языке… видимо, отчитывал кого-то из нерасторопных. К шаману, пригнувшись, подбежали два воина, обменявшись странными гортанными звуками, они метнулись куда-то в тыл. Шаман протяжно завыл. Умма-а-а-ахахха! И воздел руки к небу. Тум-Тум-Тум! — донеслось из леса. «Мас-Мас!!!» — изрек шаман. И снова стукнулся головой в песок. Что значит этот «масс-мас»? Какое-то приветствие? Ну хрен с вами, пусть будет Мас-Мас… и старпом громогласно отчеканил: «МАС-МАС!!!» Что тут началось!!! Дикари определенно впали в истерику. Женщины и дети, находившиеся во втором эшелоне, истошно завопили и запрыгали. Мужчины в унисон издали звук «Умма-а-а-ахахха!». И распластались на земле, уткнувшись лицами в песок. Унтерхорст инстинктивно держал шамана на мушке, но ситуация стала проясняться. Этот идиотизм стал уже немного развлекать старпома. Похоже, его вовсе не собираются убивать. Похоже, они считают его какой-то важной персоной…

Из глубины леса в сопровождении двух копьеносцев, которых туда только что отослал шаман, двинулась красочная процессия. В центре ее женщины несли огромный куль с цветами и фруктами, чуть позади на палках плыл чудной ковчег, в котором сидел вождь. (Вот он, оказывается, где!) И еще какие-то штуки. Филипп не видел, что это было, но что-то очень яркое… Процессия поравнялась с шаманом. Он опять задергался, засуетился, обругал кого-то, затем дважды обскакал с приседаниями группу жертвующих и обратился к Мас-Масу с речью. Из нее, естественно, Унтерхорст ни слова не понял и посчитал, что хуже от того, что он еще раз скажет этот «Мас-Мас», не будет. Так и получилось. По дикарям прошла очередная волна истерики. Копьеносцы, дрожа от страха, вынесли куль с фруктами поближе к старпому, после чего быстро-быстро ретировались за спины процессии. Толпа разрисованных дикарей на мгновение расступилась, и вслед за дарами из нее вытолкали упитанную сисястую девку, разрисованную больше других и украшенную гирляндой ярких цветов. Шаман опять что-то прокукарекал, и девка упала на карачки и, водя сиськами по песку издала этот их любимый звук «Умма-а-а-ахахха!!.».

Жрать охота. Уже почти двое суток ничего не ел… Унтерхорст подошел к горе фруктов. Воцарилась мертвая тишина. Только море шумело позади. Старпом нащупал в куче сочный плод и молниеносно вонзил зубы в мякоть. «А-х-хххха!» — пронеслось над толпой. Мы спасены! Мас-Мас принял дары! Он великодушен, как настоящий бог! А теперь все вон отсюда! Не сметь тревожить Мас-Маса!

Опушка леса быстро опустела. Остался лишь Унтерхорст, куль со жратвой и сисястая девка, которая боялась даже взглянуть в сторону бога, а лишь покачивала упитанной задницей. Из Сурабайи мы добирались сюда месяц, получается… м-да… а там и не такое встречалось…

* * *

Французы не догадались воспринять дикарей как угрозу, а напрасно, может быть, еще бы и отбились, если бы вовремя открыли огонь по лодкам. Наверное, пушки корвета напугали бы несчастных куда больше, чем пистолет Унтерхорста. Но как только расстояние стало доступно для лучников, в спину французам полетела туча стрел. А вот тут уже трубач, труби отступление! По левому борту — немцы, по правому — папуасы. На палубе — отморозки. И уже большой вопрос, кто кого блокировал. Корвет стал напоминать слоеный пирог. Он попытался было выйти из лагуны, а с берега волна за волной шли лодки, груженные дикарским десантом.

Великий Мас-Мас внимательно отслеживал действия своих воинов в цейсовский бинокль. Ему в общем нравилось, как дикари усвоили морскую науку. Оказывается, их ничуть не сложнее обучать, чем наших дебилов из Данхольма.

Над племенем острова, название которого переводится как «Земля, лежащая к востоку от места, где небо сходит в океан и белые облака приходят во вращение, когда свет солнца…» (ну и так далее… там еще где-то 80 слов, райское, короче, место), просияла счастливая звезда. Их племя участвовало в битве богов на стороне Мас-Маса и победило. Об этой битве потомки сложат легенды. О том, как лучшие сыны племени захватили большую лодку злых богов. Как добрые боги, приплывшие на большой железной рыбе, радовались, увидев Мас-Маса, и какой пир был устроен в их честь. Но были и печальные минуты. Мас-Мас объявил, что он должен вернуться к себе, в божественные чертоги далеко на юг. И отправился в путешествие на большой железной рыбе. Когда он вернется — наступит золотой век. Он не обещал, что вернется скоро, но вернется обязательно. Так сказал Мас-Мас.

Глава 20

ПЕРЕД БУРЕЙ

Не бойся направить другого по ложному пути, ты ли знаешь, какой — истинный?

Итиро Накамура

ТТХ «Ханебу-II». Диаметр 26,3 метра. Двигатель: «Туле» — тахионатор 70, диаметром 23,1 метра. Управление: импульсный генератор магнитного поля. Скорость: 6000 км/ч (расчетная — 21 000 км/час). Длительность полета: не менее 55 часов. Приспособленность к полетам в безвоздушном пространстве — 100 %. Экипаж девять человек. Мест для пассажиров: 11. Вооружение: две импульсные электронные пушки 1000 ГГерц / 2 ГВольт. Генератор поля Z. / Либо система «Ипсилон-К» модификация I. Принципы поражающего действия — мощный электронный импульс направленного действия вызывает детонацию топлива в резервуарах, поражение личного состава, уничтожение средств связи, управления.

Судно «Хальмайра» под индонезийским флагом (порт приписки Сурабайя) с грузом урановой руды следует в Рио-Гальегос (Аргентина). Две неизвестные подлодки всплыли с обоих бортов и держали на мушке ходовой мостик. Бородатый офицер в кожаной куртке внимательно просматривал судовые документы. Национальную принадлежность и звание понять было нельзя. Вроде бы должен быть британец. Наконец он сказал на ломаном английском: «В целях соблюдения режима секретности дальше ваш корабль поведет специальная команда. Прошу проследовать в ваши каюты и задраить иллюминаторы». Специальная команда прибыла тотчас. Отправили в каюты всех, кроме испанского лоцмана. Ему почему-то «британцы» доверяли. В море Лазарева «Хальмайра» резко изменила курс на юг и стала удаляться от судоходных трасс. В октябре 46 года первая партия урановой руды из Индонезии поступила на склады форта «Арнольд».

Гроссадмирал Гюнтер Лютьенс База 211 «Новая Швабия»

Принять на снабжение транспортную систему «Ипсилон-II» М (Marine). Обеспечить поставку в количестве 3 (трех) серийных комплектов в сроки не позднее июля 1947 года. Начало поставки 1 февраля 1947.

Продолжить финансирование разработок системы «Ипсилон-III». Ориентировочные сроки испытания опытного образца не позднее января 1948 г.

<…>

Ответственный оберштурмбаннфюрер Леопольд Майер

Такого активного судоходства эти места не знали никогда. Малые транспорты курсировали по маршрутам Новый Берлин — Калета-Оливия, Новый Берлин — Каманданте Луис, Новый Берлин — Пунта-Аренос. Все это не могло не привлечь внимание союзников, тем более что часть архивов, пусть меньшая, но попала им в руки. Там имелись отрывочные сведения об антарктической базе, и, естественно они не могли не вызвать соответствующей реакции. В конце 1946 года из Сан-Франциско вышла эскадра в составе 14 кораблей, в том числе 1 авианосца «Касабланка», и взяла курс в Южную Атлантику.

Командовал эскадрой легендарный герой-полярник адмирал Ричард Бэрд. Почти одновременно из русского Ленинграда вышел в том же направлении дизель-электроход «Слава», которым командовал легендарный герой-полярник контр-адмирал Иван Папанин, в Северном море к нему присоединились группа подлодок типа «К» из Мурманска, два ледокола, снятых с Севморпути, и несколько немецких трофейных лодок XXI серии. На соединение с ними через 2 океана спешила группа эскадренных миноносцев проекта 45,[43] только что сошедших со стапеля и специально оборудованных для действий в Арктике и Антарктике, «Высокий» «Важный» и «Внушительный».

Если бы бывшие союзники договорились о согласованных действиях, а, несмотря ни на что, такая вероятность была, это могло создать серьезную угрозу для Новой Швабии, а активное использование Советами трофеев, которыми за прошедшие полтора года они, несомненно, овладели, сводило на нет техническое превосходство Кригсмарине. Можно было тешить себя мыслью о том, что качество подготовки русских экипажей всегда страдало, но уж тут-то они наверняка собрали лучших. Такой огромный флот, такая огромная страна, четверть границ которой — Арктика, могли себе подобное позволить.

Опять назревала война на два фронта. И этого допустить было нельзя. По одиночке Новая Швабия с ними бы справилась. Одновременный удар с двух сторон — повторение уроков 44-45-го года.

* * *

Посетить Сурабайю и не побывать у Накамуры — как такое можно допустить? Удивительно, но события, которые сотрясали, в тиши японского дворика с журчащим ручейком и карпами в пруду казались не более чем иллюзией. Но совсем скоро здесь разверзнется ад. Голландцы не сдадут своих позиций без боя. Да и индонезийцы не отступят. «Я уезжаю», — произнес Накамура. «Моя школа здесь более не нужна. Не нужна она и в Японии».

— Как вы намерены поступить?

— Пойду путешествовать. Весь мир охвачен безумием. Постараюсь найти уголок, куда оно еще не успело просочиться.

— Может быть к нам, сэнсэй Накамура? — Ройтер почтительно склонил голову — Нам очень не хватает достойных воинов.

Накамура покачал головой.

— Нет, это ваш путь, а не мой. Впрочем, мы с вами идем по одному и тому же пути, просто находимся на разных его отрезках. Ступайте по нему твердо. То, чему суждено произойти, произойдет помимо нашей тревоги.

— Мне нужно возвращаться… обратно. Я пришел попрощаться. — Ройтер запнулся, подбирая подходящее слово, которое должно было бы обозначать, «куда» вызывают. Это уже не Рейх, это и не дом, это всего лишь крохотный оазис среди льдов и торосов Земли Королевы Мод. Что ж, немец всегда в пути, и конец пути — это зачастую конец жизни.

Накамура стоял неподвижно. Казалось, его мысли были далеко.

— Всему свое время, Ройтер-доно,[44] значит, пришло и ваше. Прощаться не стоит. Идущие одной дорогой непременно встречаются. — Ройтер почтительно поклонился и, позвякивая кю-гунто, направился к выходу.

— Знаете, Ройтер-доно, — остановил его Накамура, — до знакомства с вами я недооценивал европейцев. Я учил ведь не только ваших соотечественников, кто-то был лучше, кто-то хуже, но мне казалось, что всем им не доступно истинное Бусидо. А тут вот еще (Накамура бросил взгляд на столик) я решил изучить испанский. Начал читать одну книгу, и был, честно говоря, удивлен. Никогда бы не подумал, что европеец может так тонко понимать путь воина.

Ройтер проследил за взглядом сэнсэя. На столе лежал увесистый том, по тому, как он лежал, было понятно, что читатель относится к книге с большим почтением. Он с самого начала обратил внимание на книгу с латиницей на обложке, она была столь непривычной для этих мест. Но то был беглый взгляд, а теперь он сумел прочитать: «Хитроумный идальго Дон-Кихот из Ламанчи».

* * *

Все-таки нельзя набирать экипаж на подлодку по принципу Ноева ковчега. Как эти русские так эффективно воюют, когда между собой вдвоем договориться толком не могут. По отдельности оба эти парня ему были довольно симпатичны, Зубофф вообще был скорее немцем, притом берлинцем, со всеми плюсами и минусами, присущими жителям этого города, нормальный берлинский говор, даже, можно сказать, с налетом какого-то аристократизма. Допустим, он не любил католиков. Ну, тут много кто не любит католиков. Про Карлевича — вообще молчу. Унтерхорст скорее считал себя католиком, чем был им на самом деле. Типичный язычник. То-то дикари его полюбили как родного. Это вообще какая-то типично русская заморочка, как он заметил, — считать, что их вера правильнее всех остальных. Все так считают, но русские — как-то особенно. Видимо, они убеждены, что Иисус Христос был русским. Марченко — очень смелый парень, настоящий ницшеанец. Он вспомнил, как Карлевитц вытаскивал из него пули, которых он нахватался при штурме фрегата. Научился он у индонезийцев. Жуткое зрелище. Залезает пальцами прямо в тело. Роется там, раз — пулю достал. Потом, правда, ни шрама, ни следа никакого. А этот — ни слова, ни звука, только потеет и головой трясет. Но вот ведь что удивительно, как эти двое русских оказываются вдвоем — ну полные придурки…

Тем временем Бэрд был уже в районе Огненной Земли, а Папанин встал на якорь в Сан-Хуане. Присутствие такого количества кораблей противника, как надводных, так и подводных, создавало угрозу блокирования Новой Швабии подлодками Папанина. Зеркально повторялась ситуация 39-40-го г. Только сейчас в торговом судоходстве заинтересована Германия.

— Нам нужно выйти на русских, — доказывал Рёстлер на очередном совещании у Лютьенса, которые проходили теперь чуть ли не каждый день. — Всеми силами убедить их соблюдать нейтралитет.

«Как вы это намерены сделать»?

Идея союза с Россией вызывала у многих скепсис и в 39 году, а теперь, когда трупы еще не остыли, когда ветер несет над волнами Одера золу пепелищ….

* * *

U-2413 подходила к внешнему периметру базы. Эта зона контролировалась подлодками. В Новой Швабии теперь вновь существовала 1-я флотилия подлодок Она же единственная. Акустик доложил о приближении шума с курса 120 узлов. Звук был типичен для XXI серии. Ройтер сам за последний год неоднократно патрулировал эти места и был очень удивлен: кто же из наших так увлекся. Хотя могло ведь случиться всякое. Преследовали кого-то — и ушли чуть дальше, чем обычно. Но натренированное чутье не унималось — «проверь» — «10 раз проверь»! Этот шум ассоциировался с опасностью. U-2413 замерла. Шум стих. Если это наши — они должны быть в курсе, что U-Reuter следует домой. Возможно, они, как и мы, решили осторожничать. В последние годы океан перестал звучать, как раньше. Исчезли шумы конвоев, исчезли звуки глубинных бомб, торпеды теперь выходят из труб только на учениях. Если бы в 43-м они пришли в базу с полным комплектом свинок — их бы просто не поняли. Сейчас вопросы вызывают опустошенные трубы. Где? Когда? При каких обстоятельствах? Война стала оборонительной и позиционной.

— Продуть балласт, — приказал Ройтер.

Воздух зашипел в цистернах, лодка двинулась вверх в толще серой воды.

— Слышу звук продувания балласта, — отозвался акустик.

— Отставить «Продуть балласт». Удиферентовать лодку! — Массивная рыбина клюнула носом. Механик переложил носовые рули. — Перископная глубина!

Ройтер сразу начал осмотр с кормовых четвертей. Под 120 градусов на расстоянии не более 1000 метров из воды показалась рубка немецкой подлодки. Ройтер перешел на 6-кратное увеличение. Вроде бы все в ней было как положено за исключением одного. На «парусе» была намалевана красная звезда прямо поверх имперского орла.

— Убрать перископ! Срочное погружение! — Уйдя на 90 метров, они стали прислушиваться. Вода была слишком мутная для того, чтобы что-то можно было рассмотреть в зенитный перископ. Но и так было ясно. Враг дотянулся и сюда.

Несколько мгновений висела атмосфера нереальности происходящего. Казалось, он видит, как шелушится краска на борту лодки, той, которая на поверхности. Не поворачивается язык назвать ее русской. До сих пор всплытие из глубины рубки с такими обводами предвкушало всегда нечто приятное — встречу с друзьями, близость дома, итог проведенной работы. Сейчас — неопределенность. Будут ли русские атаковать? Акустик доложил, что лодка начала движение, и тоже на глубину. Вообще-то начиная с 25 метров нам ничего не грозит. Это если у нее на вооружении только торпеды… А то мало ли что? Рёстлер же говорил, что у русских вполне может быть свой «Ипсилон». В любом случае на 90 метрах включаем бесшумный ход и движемся в базу. Эсминцев вроде поблизости нет.

— А я вас предупреждал! — Рёстлер как будто опять стал ответственным от Партии. Человек, который всегда оказывается прав. Но хотим мы того или нет — «Бисмарк» здесь благодаря ему. «Бисмарк» — наше все. Наша надежда и защита. В 41-м в Бресте это была обуза. В 47-м в Новой Швабии — спасение. Он что, ясновидящий? Кто мог тогда предвидеть такое развитие событий?

Через несколько дней русские обозначили свое присутствие. Эскадра вышла к банке 11–20. Это 20 градусов к западу от мыса Седова. Они ничего не предпринимали. Если не считать несколько попыток атак на лодки 1-й флотилии, которые подходили близко. Но сами они их не искали и не преследовали. Позиция, которая предполагает все что угодно. То ли это такой вооруженный нейтралитет, то ли ждут чего-то. Недавно пришедший транспорт из Рио-Гальерос сообщил, что в аргентинских портах полно русских судов. Китобои — так просто как у себя дома. Ну, китобои-то китобоями, вряд ли они будут атаковать южноафриканский транспорт, а вот крейсера — совсем другое дело.

* * *

20 января 1947 года.

U-2413 всплывает в 3 милях от русской эскадры. На флагштоке — флаг Новой Швабии — очень похожий на флаг ВМФ Германии, только у того полотнище красное, а у этого белое — символ льда. На нем черный тевтонский крест, в середине — свастика, в одной из четвертей на красном фоне 5 четырехконечных звезд.

Недолгое антарктическое лето. Обычный для этих мест круглосуточный полузакат и легкая рябь на воде. От борта отваливает надувная лодка с мощным баварским мотором. Она идет по широкой дуге, оставляя белый пенный бурун в воде цвета неба. В ней несколько человек. Четверо мужчин, одна женщина. У двоих — автоматы. Один высоко поднимает руку, в которую зажата белая простыня. На всякий случай все вооружение приведено в боевую готовность. Унтерхорст на правах старшего по званию и по возрасту остается на U-Boot за командира. Если что-то случится с командиром — немедленно атакуем. По сигналу зеленой ракеты Майер вышлет «Ханебу». А дальше уже безразлично. Если нам суждено уйти, то пускай весь мир содрогнется.

Моторный бот с белым флагом делает несколько кругов на половине расстояния от U-2413 до «Славы». Это приглашение. Русские откликнулись. Со «Славы» спускают шлюпку. В ней тоже пятеро. И тоже двое с автоматами.

— От имени главного морского командования «Новой Швабии» вас приветствует генерал Рёстлер. — Рёстлер специально употребил слово «генерал» вместо «группенфюрер».

Вероника выступала в качестве переводчика. Это был ее звездный час. Сегодня от того, сколь усердно она изучала русский в Эссене, зависела судьба народов мира.

Русские сдержанно ответили на приветствие. После нескольких формальных фраз Рёстлер попытался взять быка за рога.

— Мы бы хотели выступить с предложением к правительству Советского Союза. Учитывая сложившуюся международную обстановку, правительство Новой Швабии готово оказать содействие интересам Советского Союза в Антарктиде, а также в более широком смысле. Чтобы доложить суть наших предложений, нам бы хотелось иметь возможность встретиться с главой советской миссии.

Глава 21

ЛЕМНИСКАТА КАССИНИ[45]

Кто родился под грохот канонады, тот не боится ружейных выстрелов.

Японская пословица

Русские медлили с ответом. Папанин не стал самовольничать. Они, как и положено в таких случаях, запросили Москву. Москва молчала. Тем временем на горизонте с запада стали появляться множественные дымы американской эскадры. Ребята прощупали противолодочную оборону. Она была на уровне. При минимальном подозрении в воду летели заряды «ежа». Итак. Что мы имеем? Войну на 2 фронта. В третий раз за 50 лет!

Американцы по радио передали ультиматум. Это, конечно же, была формальность. После того, что было, никто не тешил себя надеждами на снисхождение. Да и кто здесь на него может рассчитывать? Выбор был — умереть сейчас, в бою, либо через несколько месяцев на виселице. База готовилась принять последний бой. Американской и русской эскадрам Новая Швабия могла противопоставить «Бисмарка», 4 эсминца, несколько сторожевиков и с десяток боеготовых подводных лодок разных типов, включая U-2413. На верхних аэродромах продували сопла реактивные Me 262, но это была обманка — разведчики, не более того. Главное происходило в бункерах, выбитых в скальной породе. Над нами километр льда + 20 метров базальта. Здесь бригады механиков, последний месяц — круглосуточно, колдовали над летающими дисками. Все-таки странные это были сооружения — ни толком крыльев, ни пропеллера. Кто бы мог подумать, что они способны оторваться от земли!

Поскольку американцы и русские фактически блокировали базу, не мог подойти транспорт с первым комплектом аппаратуры «Ипсилон». Ему было приказано оставаться в море Уэдделла, прижимаясь к самой кромке льда.

Все проверяли боеготовность. А что ее было проверять? В последние 2 года ничего кроме личный состав и не отрабатывал. Почти каждый день проводились «стрельбы» по воображаемым мишеням. Подвоз снарядов, отработка прицела и так далее. Тем более что мишени-то уже крейсировали у самого горизонта. Сигнальщики фиксировали множественные дымы, а радары дополняли безрадостную картину. «Флоту» Лютьенса противостояли. Авианосец «Касабланка» с 25 самолетами на борту и еще более двух десятков кораблей различных типов, всего около четырех тысяч человек. Поблизости, практически в пределах прямой видимости, стояла русская эскадра, она с равной степенью вероятности могла наброситься как на американцев, так и на немцев. (Хотя одно другому не мешает.) У русских не было авианосца. Но самолеты откуда-то брались. Вскоре установили — на одном из островов к Востоку от залива Ширмахера русские устроили настоящий ледовый аэродром. Во, молодцы! Просто палаточки на лед поставили, вот тебе и база!

— Мы не сможем наводить на цель «Ханебу» без «Ипсилона», — констатировал Майер. — Нужен второй генератор. Генератор в море Уэдделла.

— Почему они не могут использовать его, ведь, насколько я понимаю, для системы расстояние не имеет принципиального значения.

— Мне нужно связующее звено. Приемник-передатчик. Помните лемнискату Кассини?

Ройтер помнил. И насколько мог воспроизвести дармшатский курс — у нее две точки фокусировки.

— Мне нужно соединить эти точки. Чем-то. Есть, конечно, самый надежный передатчик — человеческий мозг, но это может оказаться слишком сильным испытанием.

— Мы же готовились?

— К этому подготовиться невозможно. У вас просто мозг сгорит.

— Как это?

— Вы когда-нибудь видели искрящую проводку? Подожженные контакты? Вот так.

А это сила тока в порядки больше — только энергия другого рода. Этой энергией наши предки поднимали каменные глыбы и строили города. Ей же они поражали врагов. Я говорил вам — мы не сможем быть равными предкам.

— Знаете, Майер, я бы хотел попробовать.

— Тут можно попробовать только один раз. И если не получится, а вероятность… — он замялся, — ну больше 50 %, но ненамного. Считайте 40×60. 40 — вы останетесь без мозга. 60, что что-то получится.

* * *

Пауза длилась неделю. 1 февраля американцы стали перестраивать порядки. Радиообмен между ними активизировался. «Глаза и уши» базы внимательно следили за ними. Игра шла практически в открытую. Следовало ожидать типичного для американцев сценария — сначала должен был последовать массированный авиаудар. Затем обстрел и попытка высадить десант.

1 февраля в 6:15 сигнальщики доложили, что с Касабланки поднимаются «Хеллдайверы» и «Корсары». Они строятся в боевые порядки и берут курс на базу. В 6:17 с базы стартуют 2 звена Ме-262 и берут курс на перехват. Одновременно из своего ледяного убежища появляется «Бисмарк», в сопровождении 2 эсминцев он занимает позицию во фиорде.

Русские ничего не предпринимают. Радиоперехват фиксирует возросший там радиообмен. Капитан цур зее Вольфганг Лют — теперь командир 1-й флотилии. Он выстраивает боевой порядок — вогнутую дугу против американцев. С 43 года он не участвовал в боевых операциях, но здесь выбирать не приходится. В последний бой брошены все силы.

6:25. В небе завязывается схватка. Ме-262 явно превосходят американцев в скорости, но уступают в числе. Оттянув на себя 8 истребителей, они бросают остальных на попечение береговых зенитных батарей и «Бисмарка», который встречает гостей морем огня. Один «Хеллдайвер» прямо с лету рухнул в море. Остальные, уклонившись от огненного вихря, прошли над линкором к белым горам. На склонах появляются серо-черные фонтаны разрывов.

6:35. Первая волна перекатилась через базу, не причинив особого вреда. Все ждут второй. Пока нельзя «светить» огневые точки, пусть американцы выйдут на штурм. Дьепп вам курортом покажется!

6:40. Вторая волна накрывает белые горы. С постов дальномерщиков видно, как крошится лед, как от отвесных стен отходят голубые куски и падают в залив.

7:00. Американский крейсер, две десантные баржи и группа эскорта берет курс на базу для высадки десанта. Пока потери 4:1 в пользу немцев. Потерян один 262. 3 «Хеллдайвера» и один А-21. Для наступающих — приемлемо.

7:03. С авианосца поднимается вторая боевая группа. Курс на базу. Американские крейсера дают залп по фьорду — позиции «Бисмарка». «Бисмарк» — отвечает. Серьезных повреждений нет. Лют тем временем выходит на четырехторпедный залп по «Касабланке».

Казалось, белые горы, напоминающие верблюжьи горбы, на секунду моргнули черными глазами.

Это открылись квадратные отверстия, и над морем бесшумно заскользили 2 диска.

Для них это слишком малое расстояние и слишком высокая скорость, чтобы нанести прицельный удар. Надо замедлить время для тарелок и растянуть пространство для всех остальных. Несколько секунд потребовалось дискам на то, чтобы достигнуть американской эскадры. Первый же заход и удар широким электронным импульсом оставил большинство американцев без связи. Несколько «корсаров» поспешили на перехват, но они выглядели как статичные фотографии на фоне кинофильма. Главная беда была в том, что диски в любой момент могли изменить направление движения в любую сторону, а самолет должен описывать дуги. Из краев тарелок брызнули голубые лучи, похожие на вольтову дугу при сварке. Они также рассыпались искрами, встречаясь с препятствием. Два «корсара» синхронно зарылись в воду неподалеку от кораблей. На второй заход тарелкам потребовалось совсем немного времени. Они изменили режим своих «световых пушек». Теперь они давали постоянный луч, похожий на молнию. Эти лучи-тарелки сосредоточили на ближайшем эсминце. С «Касабланки» было видно, как раскаляется докрасна его носовая часть. В считаные секунды! Корабль подпрыгнул в волнах, его борта были разорваны на куски краснооранжевым облаком. Детонировали запасы соляра. Ни один самый мощный снаряд не способен создать таких разрушений. К красным клубам огня прибавился белый пар, эсминец погружался в ледяные волны. Бороться за живучесть было бессмысленно, да и, похоже, некому. У корабля от форштевня до бака зияла огромная дыра с рваными краями, как у вскрытой штык-ножом консервной банки. Оплавленные куски бортов растопырились, создавая причудливые фигуры.

Русские по-прежнему стояли на исходной позиции. «Касабланка» взяла лево на борт, уклонившись от торпед Люта, но «уронила» в море садившийся на нее истребитель. Диск завис над эсминцем, пытавшимся достать лодку Люта. Теперь луч был направлен на корму, где рядами стояли приготовленные к бою глубинные бомбы.

7:20. Третья атака ледяной горы. Гора огрызается плотным огнем. «Бисмарк» накрывает позицию американского крейсера. Сигнальщики фиксируют 2 попадания. 262 штурмуют «Касабланку». На палубе фиксируются попадания в самолеты. Лют вновь атакует «Касабланку».

7:25. Эсминец принимает на себя удар 2 торпед. Американская эскадра ложится на обратный курс, выходит из-под огня, отзывает самолеты. Итог чуть более часового боя — 9 самолетов, 3 эсминца, крейсер 1-потоплен 1-поврежден. С немецкой стороны 1 реактивный самолет и горы колотого льда. Русские стоят на исходных позициях. Радиообмен возвращается на прежний уровень. Американская эскадра обращена в бегство.

Адмирал Бэрд — Трумэну.

Сэр! Убедительно прошу вашей санкции на применение атомного оружия по Базе 211. Те потери, которые мы несем, не позволяют говорить о возможности успеха в операции.

Использование атомного оружия позволит также продемонстрировать русским реальные возможности нашей военной мощи, что будет иметь, несомненно, самые благоприятные последствия для интересов США в Антарктике.

Генерал Гровс — Трумэну

Целесообразность применения атомного оружия в Антарктиде ставится под сомнение многими ведущими экспертами проекта «Манхэттен». Согласно их расчетам применение атомного заряда, аналогичного использованным по Хиросиме и Нагасаки, приведет к массовому таянию льдов полярной шапки Антарктиды, что в свою очередь приведет к повышению уровня Мирового океана на 4–7 метров. А загрязнение льдов продуктами горения приведет к тому, что процесс станет необратимым. Это будет иметь самые катастрофические последствия не только для стран — союзниц США (Великобритании, например), но и для самих США. Так, полностью будут затоплены такие города, как Филадельфия, Нью-Йорк, Новый Орлеан, Майами, частично Лос-Анджелес, Сан-Франциско и так далее. Потеря даже только лишь этих городов как плата за полное уничтожение ничтожной кучки нацистов представляется мне неприемлемой. Воздействие же поражающих факторов непосредственно на инфраструктуру Базы 211 весьма сомнительно, поскольку вся она находится в базальтовой толще от 20 до 100 метров в глубину, имеет соответствующие системы защиты, герметизацию и пр. Более того, нельзя при всем этом исключать и ответный удар, поскольку данные, полученные нами из трофейных источников, говорят о том, что Германия достигла того технологического уровня производства, который позволяет доставлять ядерные заряды вплоть до территории США и их союзников.

— Что у них за оружие? Вы видели? Какие-то плюхи, из которых бьют лучи… У нас об этом нет вообще никаких сведений.

— Товарищ контр-адмирал, — начал начальник разведки. — Я запросил Москву. Немцы, которые сейчас работают у нас по «Фау», сообщили, что в последние годы в Германии производились работы по созданию «летающих дисков». Мне всегда представлялось, что это «деза», чтобы цену, может, набить, ну или скрыть чего-то. Вот теперь я понимаю, что они и скрыли. В Германии остались только тупиковые и смежные разработки. Основное производство было выведено сюда.

— Что говорит немецкая делегация? — поинтересовался контр-адмирал, почесывая мундштуком трубки нелепые усики-щеточку, чем-то походившие на усики фюрера.

— Обещают-то они золотые горы… — процедил сквозь зубы начальник разведки. — Да и делегация там та-а-акая — паноптикум настоящий. Все фашист на фашисте. В орденах — аж до пят! Можно себе представить, сколько наших они извели. Один там есть моряк, подводник, когда я ему задал вопрос — даже обиделся, говорит: «за 6 лет войны я ни одного русского даже не поцарапал».

— Проверяли?

— Вообще ничего — какой-то Нойман. U-2413. У Дёница такая даже не числится.

— А она есть вообще?

— Есть. На ней они приплывают. Номер да, совпадает.

— Он что, всю войну тут, что ли, сидел?

— Не похоже — Рыцарский крест с бриллиантами, японский орден… Девка там у них еще — переводчица — без слез не взглянешь — худющая, бледная, как призрак. У нас в школе точно такая училка немецкого была — «крыса» ее звали.

— Ладно, лирику отставить. Что они предлагают конкретно?

— Во-первых, готовые атомные заряды. Ну, видимо, есть у них… Во-вторых, говорят, дайте нам людей — будет уран. У них тут рудник. Причем, насколько я понял, уже разрабатываемый. Все есть, оборудование есть, говорят, людей нет. Хотят, чтобы мы отдали им несколько тысяч пленных за их уран. Такая вот сделка…

— Ну это уж — дудки! Своими руками дать фашистам несколько тысяч пополнения…

— Ну да, выглядит это так… Мы им пленных возвращаем сейчас. А уран — потом.

— Да как-то это все выглядит… не очень… может, наших зэков отправить или НКВД?.. Такой троянский конь…

— Надо, конечно, все эти предложения покрутить… Это еще не все! Поднимался вопрос, как перспектива, что сдать в аренду один из фортов под научную станцию. Ну и ракетные технологии у них, конечно… К нам в Капустин Яр, получается, попали какие-то недоделки.

— А что американцы?

— Ну что? Раны зализывают… Наваляли им фрицы по первое число…

— А ты вроде и рад как будто?

— А чего? Нам же лучше. С этими-то, что в горе, уж как-нибудь мы справимся. А вот с теми, — он махнул рукой в сторону американской эскадры, — еще как попотеть придется, так что враг нашего врага получается нам… друг…

— Ну ты, братец, конечно, дал, фашистов в друзья записал… Где бы мы сейчас были, если бы не война? Наверное, уже бы Луну осваивали.

* * *

— Ну, у вас и здоровье, дорогой мой, — восхищался Майер, — выдержать поле Z больше часа! Вас теперь можно будет перемещать самого по себе! Как вы себя чувствуете-то?

— Спасибо, куда лучше, чем двое суток назад. Вот только нога, как свинца в нее налили. Вы говорили — мозг, а тут нога. Какая связь?

— Я потом объясню, какая связь, — встрял Карлевитц. — самая прямая.

— Ладно, оставляю вас, — откланялся Майер. — Мы пока еще не победили. Только отбились. Вторая атака может оказаться серьезнее. Они могут и атомную бомбу применить.

— Наконец-то я смогу о тебе заботиться, — сказала Вероника, как только мужчины ушли. — Ты ведь мне никогда не давал такой возможности. Я так счастлива. Я никогда и нигде не была так счастлива, как здесь, во льдах.

— Это точно, — улыбнулся Ройтер, — ты здесь звезда… — Он провел рукой по ее волосам. — Иногда я даже начинаю тебя ревновать.

* * *

27 февраля «Тайгеркэт», на котором адмирал Бэрд летел на восток, чтобы отыскать и сфотографировать аэродромы, на которых предположительно базировались немецкие «Ханебу», подвергся внезапной атаке двух истребителей П-63 с красными звездами на крыльях. Прострелив адмиральскому самолету один двигатель, они вынудили его к посадке на ледяное поле. Через несколько минут на то же поле сел транспортный Ли-2 с десантниками, которые не более не менее как взяли прославленного адмирала в плен. Русские отнеслись к Бэрду со всем благодушием и добросердечностью, на какую только были способны по отношению к бывшему союзнику. Красная и черная икра, водка «Столичная», любимые самим Сталиным папиросы «Герцеговина-Флор» — все это было предоставлено американцу в избытке, но он также честно был предупрежден и о том, что если президент Трумэн не пойдет на мирные переговоры, то адмирала придется самым натуральным образом… ликвидировать, да так, чтоб все концы в воду. Разбился, и точка. Ищи-свищи в Антарктиде-то… Получив соответствующие заверения, русские отпустили адмирала с миром и даже снабдили в дорогу гостинцами. В «Записках», вышедших позднее, адмирал описывает этот случай и приводит некоторые фамилии своих высокопоставленных русских «приятелей» — Иванов, Петров, Сидоров. То же самое, как если бы всех немцев звали Мюллер и Шульц. Люди, знакомые с историей полярных исследований в СССР, тем не менее угадывают в них личности контр-адмирала Папанина и генералов Каманина и Ляпидевского.

Немцы предложили хороший выкуп за русское невмешательство в конфликт. ГПУ немедленно ухватилось за документы по вербованным генералам. Это казалось невероятным, но события июня 41-го не оставляли сомнений — многое из предъявленного соотносилось с фактами и объясняло причины катастрофы. Не хватало только ключика — и вот этот ключик появился. Причем было ясно, что немцы слили далеко не все. Но самым ценным были, конечно же, готовые ядерные заряды — они были не столь мощные, сколь американские — но Курчатов пока не мог предложить ничего, а война могла начаться уже завтра. Немцы обещали уран, причем уран отменного качества, да и просто присутствие СССР в Антарктиде при условии вооруженного нейтралитета уже открывало большие перспективы.

Русская сторона решила сделать ответный жест. Из плена были освобождены некоторые инженеры. Их скоро доставят в распоряжение Папанина на судне снабжения «Звезда». Вероятно, также немцы заинтересуются документацией по «Корсару», поднятому со дна бухты в Люйшуне.

Глава 22

УТЕС СЧАСТЬЯ

Мы были там, — мне страшно этих строк, —

где тени в недрах ледяного слоя

сквозят глубоко, как в стекле сучок.

Одни лежат; другие вмерзли стоя…

Данте Алигьери «Божественная комедия» (песнь 34, 10–13)

Холодные волны бились о подножие гранитного утеса, величественно выступавшего из-под ледяных шапок. Вершина его была абсолютно плоской. Здесь во время последнего боя размещался пост дальномерщиков. Сейчас дальномерщики переместились выше по ледяной горе, а здесь осталась просто голая, открытая всем ветрам площадка. Ройтер стоял на этой площадке неподвижно. Ледяной колючий ветер трепал его полушубок, заставлял придерживать шапку. Но штурмбаннфюрер пристально смотрел вдаль, как будто ожидал там увидеть что-то. — Что? Так он когда-то стоял на мостике в ожидании, что вот-вот сквозь мрак грозовых туч и туманную мглу покажутся сполохи маяков Вильгелмсхафена. Маяки не показывались. Видимо, их уничтожили союзники. Но Ройтер уже готов был бы увидеть покореженные пустые остовы башен, развороченные, вздутые, разорванные по швам терминалы нефтебазы. Какая бы она ни была — это была его родина, его берег, и к нему он должен был бы рано или поздно причалить. Моряки не бывают дома подолгу, но всегда возвращаются. А эта одиссея сулила затянуться… В 26 лет он покинул страну, которая его вскормила, покинул для того, чтобы принести славу и величие этой стране. 3 года без малого во Франции, почти год в Сурабайе, теперь вот Новый Швабенланд. И вроде бы это тоже Германия, тоже Рейх. Единственная земля немцев, не попранная врагом… Но что его может держать на многострадальной родине? И где теперь эта родина? Где его Анна? — Она где угодно, но точно не там. Вероника? — она здесь, вместе с ним, в изгнании. Маленький домик на окраине Фленсбурга? Да, пожалуй это единственное, что может звать туда. Но мать он не видел уже больше чем 3 года и понятия не имел, что с ней. Уже и дома может не быть, и никого из его немногочисленных обитателей. Да и встретятся они? Как она это переживет? Один раз она уже похоронила сына. Похоронила героем. Теперь ему нужно воскреснуть. Кем? Изгоем? Для чего? Для того, чтобы быть немедленно схваченным англичанами и расстрелянным как военный преступник? Так, по крайней мере, для нее он герой, выполняющий особое задание фюрера… А конца этому заданию не видно. Мне 31 год. У меня за спиной чудовищная война с множеством подвигов, боли и ненависти. У меня за спиной потеря семьи, любимой женщины, единственного ребенка. Что меня держит на этой земле? Почему я все еще не сижу рядом с Иоахимом за пиршественным столом Вотана? Нет ответов. Только шум моря в 30 метрах под ногами, свист ветра и треск ледяных игл о ледяные утесы. На мгновение он как будто отключился. Но только на мгновение. Вдруг неизвестно откуда на площадке вырос Зубофф. Он был заметно смущен, поскольку не ожидал увидеть командира здесь и уж совсем не хотел нарушать его одиночества. Ройтер понял. Он собрался уходить и показал, что оставляет это место за первым помощником. Видимо, Ройтер был не один, кто приходил сюда со своими мыслями. Командир, проходя мимо, похлопал по плечу старпома. «Теперь его вахта», — усмехнулся Хельмут. Этот русский, так же как и он, мечтал разглядеть в туманной дымке родной берег, от которого их отделяло 15 тысяч миль. Да… Все-таки эти русские совсем не то же самое, что мы, немцы. Но в чем эта разница, Ройтер никак не мог понять. Вот вроде бы сидит этот парень напротив за столом, за стаканом хорошего шнапса. Такой же белобрысый, голубоглазый… И разницы-то вроде никакой. Но вот смотришь на него и понимаешь, что и ничего общего между нами ведь тоже нет. А сколько миллионов наших полегло на полях этой странной страны в бессмысленной и жестокой войне… Сколько их солдат лежит между Одером и Вислой. А этот вот здесь. И верит ведь в то, что взойдет солнце и над его Россией. Солнце, закатившееся почти 30 лет назад. Жизнь целая! А я жду всего лишь два года…

Лязгнула железная дверь верхнего периметра бункера. Лицо обожгло жарой, хотя здесь, в шлюзе, было не больше +2. Навстречу ему к двери направлялся Марченко. Он корректно приветствовал командира, но мысли его были далеко. «Еще не хватало», — подумал Ройтер. Кроме как на скалу отсюда он никуда не выйдет. Встретятся там с Зубоффым… Надо будет послать охрану, чтобы в случае чего вмешались. Не хватает нам еще, чтобы они там поубивали друг друга. И так недокомплект в подплаве. Лодок больше, чем людей.

— Ты опять был там? — тихо спросила Вероника.

Ройтер молча кивнул.

— Скажи мне, — прошептала она, — ты все еще любишь ее?

— Кого? — не понял Ройтер.

— Ты все еще любишь свою Анну?

— При чем тут это, — безразлично ответил Ройтер. Ну как ей было объяснить. Для женщины родина там, где мужчина. Она и счастлива. Ей-то чего думать? Она не несет ответственность за судьбы дестков человек. Ей не задают вопросы «Командир, а что дальше?». А посему весь ее нехитрый выбор между тем, ее ли представляют в романтических грезах или не ее.

С русскими на этот раз обошлось.

* * *

Крушения великих армий неизменно приходятся на зиму. Зловещие картины разгрома почему-то рисуются в декорациях белых ледяных полей. Наполеоновская гвардия после Березины бредет, спотыкаясь, по заснеженному редколесью, кутаясь в жалкое тряпье. Солдаты фельдмаршала Паулюса, образуя нескончаемую грязную черную полосу, тянутся с холма на холм в заволжских степях. Ройтер видел эти кадры хроники, и ему не приходило в голову, что его армия, последний оплот белого человечества, будет терпеть поражение не от английских снарядов и бомб, в Атлантике, и не от русских штыков на полях по берегам Эльбы, а именно среди безбрежных белых торосов Земли Королевы Мод. Причем враг этот был не снаружи, а внутри. То, что в 45-м не удалось завершить русским, то, что оставалось несбыточным в феврале для англо-американцев, к осени свершилось само собой без единого выстрела орудия противника, без какого бы то ни было участия третьей стороны.

Военные воспитаны в полной готовности подчиняться приказу. Даже если это будет приказ умереть. И такого приказа ждали. Лютьенсом был создан Генеральный штаб. Лучшие из лучших, ибо середнячков здесь нет. И этот штаб, как и положено Генеральному штабу, разрабатывал стратегические операции. Часть из них уже отрабатывалась с личным составом. Десантные бригады в который раз на бумаге штурмовали гамбургский порт. Звенья «Ханебу» носились по бело-голубому небу, отрабатывая заходы на корабли противника. «Бисмарк» держал прогретыми котлы, и день и ночь в его корпусе копошились десятки монтажников, дорабатывая его системы, обеспечивающие «пространственные прыжки». Но приказа не поступало. Не было его год, второй… Не было и потом. И не было никаких оснований полагать, что кто-либо его отдаст. Жив ли фюрер, нет ли, но кто-то же должен его замещать, пусть в изгнании, пусть в подполье, пусть хоть в тюрьме! Но без головы такое мощное тело не могло более существовать.

База 211 была первоклассно организованная и замечательно оснащенная структура. Здесь было все, что могло понадобиться населению 120-тысячного города. Великолепный порт, только подземный, верфи, заводы, шахты, нефтяные скважины. И многие многие сотни верных солдат и офицеров, несущих ежедневно свою бессменную вахту, радиоцентр, система раннего оповещения, радары. Корабли впервые имели в достатке соляра, нефть добывали прямо здесь же в 3-х километрах в соседней бухте. По мини-нефтепроводу, проложенному в специальном бетонном тюбинге, она поступала на завод для переработки. Полученным высокооктановым бензином заправляли самолеты. Металлообрабатывающие производства ковали меч Зигфрида, оружие возмездия новой империи. Но у этой империи был один-единственный, но весьма существенный изъян. У нее не было императора. Ein Reich, Em Volk, Ein Fuhrer. To есть он был, но не один. И это было хуже всего. Потому что, если императоров несколько, а страна нашпигована оружием, причем самым лучшим оружием, неминуема гражданская война. На роль фюрера по закону претендовал Лютьенс, как гроссадмирал, назначенец фюрера и наиболее опытный военный. Но на роль фюрера претендовал и Рёстлер — человек Гиммлера. И Лют — человек Дёница. Люфтваффе вообще держались особняком. Достаточно сказать, что в гарнизоне было 3 (!!!) трибунала и 5 независимых партийных структур. Все это не могло продолжаться бесконечно. И пламя вспыхнуло. Первый близкий разрыв раздался тогда, когда у гроссадмирала случился инфаркт. Ему ведь не было еще и 60. Но сердце не выдержало. Врачи настаивали на том, чтобы отправить гроссадмирала на Большую землю, но это было не так уж просто сделать. Месяц на корабле по штормовому морю! Прыжков и скоростей «Ханебу» не всегда выдерживали тренированные сердца молодых спортивных ребят.

Спустя неделю разговоры о том, что гроссадмирала, может быть, стоило бы переправить на курорт к друзьям в ЮАР, иссякли сами собой. Ему становилось все хуже. Он практически не приходил в сознание. 17 октября 1947 года сердце гроссадмирала перестало биться.

На базе был объявлен траур. Это был первый государственный и военно-морской деятель Новой Швабии такого уровня. Рёстлер произнес очень торжественную и раскидистую речь о стойкости и жертве, о верности долгу, о том, как нужно любить родину и не жалеть себя во имя идеи. Все вспомнили Геббельса.

В Новой Швабии не было газет. Слишком долго и дорого было доставлять сюда бумагу. Но проводное радио было в каждом помещении. У многих были и видеомониторы. Пропагандисты работали, как и в Рейхе. Но работали как-то по инерции, что ли. Не было ярких публичных персон, таких как Геринг, Геббельс или фон Ширах. Не имея притока свежей крови, идея чахла. Один лишь Рёстлер не мог восполнить эту пустоту. Да и одно дело — заниматься гимнастикой ума, и совсем другое — зажигать факел и вести за собой. Рёстлеру ведь не веришь уже априори, уже потому, что он Рёстлер. Прекрасно понимаешь, что через 10 минут он тебе столь же убедительно докажет обратное тому, что говорит сейчас. Это превосходно для интеллектуалов, держит в тонусе мозги, расширяет горизонт, но не убеждает. Мальчишке, который сейчас закручивает форсунки в дизельном, нужны простые ответы на простые вопросы. И чем проще — тем лучше. Но эта простота должна быть яркой, чеканной, открывающей глаза на мир. За правду и умереть не жалко. Да, был тут и свой «гитлерюгенд», пусть совсем малочисленный, но все-таки. Естественно, как и положено, Ройтер перед ними выступал, рассказывал о войне, о море, о великой захватывающей игре под названием жизнь. Но могли ли эти рассказы заменить хотя бы одно настоящее факельное шествие или месяц в деревне? — Нет, конечно. Отрезанный ломоть, ни нация, ни диаспора, ни боевая единица. И он снова и снова вспоминал слова Зубоффа в подвале комендатуры порта Готенхафена. Кровь без почвы. Что это? И что такое немец без Германии? Однажды в минуту, когда Ройтер размышлял на эти темы, в дверь постучали.

— Командир, — неуверенно начал оберматрос Шмидт, — у нас есть просьба…

— Слушаю вас внимательно. — В каюту, а жилые помещения здесь назывались каютами, зашли несколько человек из экипажа. О каждом из них можно было бы написать хорошую повесть. Все они в свое время отличились: матрозеефрейтер Волькмар Альбрехт вообще вегеран — с первого дня на лодке, Железный крест 2-го класса, Виссман — тоже. Что привело их к командиру с очевидно неприятным разговором?

— Мы тут подумали… Командир, война окончена. Кригсмарине больше не существует. А у нас семьи… Мы просим об отставке…

Ройтер пригласил ребят расположиться в гостиной. Судя по всему, разговор будет долгим. Вопреки ожиданиям командир лишь нахмурился. Никаких особых эмоций. Некоторое время он молчал.

— Ну и как вы себе это представляете? — наконец мрачно произнес он.

— Отправьте нас на берег. Куда угодно. Лишь бы там была хоть какая-то цивилизация. Мы оттуда доберемся до Германии. (Черт! Что, Майер с помощью своей кривой Кассини транслирует мои мысли на всю базу, что ли?)

— И?

— Не понял… — как-то испуганно переспросил Шмидт.

— Ну, доберетесь вы до Германии, и дальше что? Вы хотите совершить коллективное самоубийство?

— Я полагаю, наши семьи нуждаются в нас. Война окончена, почти 3 года назад…

— Вот-вот… А 4 года назад вы на этой войне погибли…

— Сейчас многие находят друг друга… Может, и у нас есть шанс…

Ройтер какое-то время молчал, уставившись в одну точку. Он походил сейчас на каменное изваяние, которое представлял собой когда-то Унтерхорст во время боя.

— Вы мне вот чего объясните… Я понимаю, сейчас вы всеми силами хотите вернуться, увидеть родных, и дальше этой секунды вы не рассматриваете партию. А попробуйте взглянуть, что будет в день после вашего прихода… В следующий ход, а через два? Вот вы приходите домой. Что вы скажете своим женам, дочерям, сыновьям? Милые мои, принимайте папу — я проиграл войну? Я очень старался, но у меня не получилось? Я даже умирал, чтобы победить, смерть обманул, и?… не справился? Вы сможете смотреть им после этого в глаза? Тебе скажут когда-нибудь, папа, я думал, ты герой, я верил в тебя, я хотел быть похожим на тебя. Даже не так. Я хотел отомстить за тебя! А ты — просто неудачник.

Ребята молчали.

— Зачем вы сейчас рветесь домой? Вашим там трудно? Сейчас трудно всем немцам. Вы думаете, что вашими хлопотами вы вымолите у англичан для своих семей какие-то преференции — вот это вряд ли. Так вас убили и убили. Смерть на войне хоть как-то примиряет врагов. А так вы окажетесь живы. Вам обязательно припомнят, и кто был ваш командир, и ваши награды. Каким образом вы рассчитываете помешать «томми» насиловать ваших жен? Вы ничего не сможете поделать…

НО! Вы можете мстить! А для этого нужно оружие, а для этого нужно боевое соединение, тактика, товарищи, и все это у вас есть, и у вас есть командир. И пока он не ошибался, раз вы все живы И ты, Волькмар, и ты, Конрад. — Он положил руки на плечи товарищам. — Поверьте, я вас понимаю, и именно поэтому я говорю: «Мы должны держаться вместе! Только вместе мы сможем отомстить за наши семьи, за наш народ». Мы, может быть, пока не победили, но мы не запятнаем себя позором плена, мы если умрем, то умрем как герои. Это будет лучшее, что вы сможете сделать для своих детей.

— А вы намерены сражаться дальше? В одиночку? Против всего мира?

— Нет, не в одиночку! Нас всегда было около полусотни в огромном океане, и мы никогда не отступали. Сейчас много больше. У нас есть оружие, корабли! Среди нас настоящие герои, они выстояли тогда, выстоят и сейчас. Да, задача усложнилась, но и опыта у нас прибавилось. У нас в руках лучшая в мире лодка, сверхтехнологии, летающие диски! Возможно, это наша завидная судьба! Мы, именно мы дадим немцам надежду! Мы освободим Папу, законного рейхспрезидента, мы создадим новое государство, и наши имена будут высечены на скрижалях истории. Ваши дети будут вами гордиться. Или да, есть другой путь, вернуться домой, как побежденный, посыпать голову пеплом и сказать сыновьям: я не смог, попробуйте лучше вы, может, у вас это получится. А пока зарабатывайте на кусок хлеба чисткой сапог английским солдатам.

Как бы то ни было, но государство, а Новая Швабия — это государство, не может жить без главы. И самый правильный и законный глава нашего государства — Карл Дёниц. Даже если он незаконно арестован и осужден — все равно глава он, а Гюнтер Лютьенс, мир его праху, всего лишь наместник его в северной колонии.

Глава 23

ОТТО

И великий человек — всего лишь человек.

И. В. Гёте

— Атака Шпандау. «Ханебу» вполне это по силам, — докладывал Майер. — Не в лоб, конечно. Но ни у американцев, ни у русских нет ничего, что могло бы причинить вред нашим летательным аппаратам.

В штабе собралось большое совещание. Впервые армия и флот отошли от принципа единоначалия. Получался коллегиальный орган, состоящий из генералов Люфтваффе, СС, флотских начальников, среди которых, безусловно, наибольшим авторитетом пользовались Лют и Линдеманн. А коллегиальный орган, тем более на войне, — самое глупое, что можно было бы придумать. Формально председательствовал Линдеманн, но для фюрера ему все-таки не хватало харизмы.

— Да вы взлетаете успешно через раз, — скептически заметил Рёстлер. — Достаточно просто минимальных технических неполадок, и все! Вы захвачены в плен. А с вами и оружие. Разобраться с ним у американцев много времени не займет.

— «Ханебу» прекрасно погружается. Его можно держать в прибрежной зоне, а в случае необходимости взорвать или затопить.

— Все-таки давайте последовательно. Чего именно мы хотим? Освободить гроссадмирала? — Лют пытался восстановить порядок.

— Для начала хотя бы убедиться в том, что он не сломлен, что он готов управлять страной. Нам нужно с ним хотя бы иметь возможность поговорить.

Если называть то что произошло с русскими, установлением дипломатических отношений, может, попытаться действовать через них? Попросить свидание… Нет, русские на это не пойдут. Они бомбы-то взяли, стиснув зубы. Хотя вроде по урану какие-то подвижки есть, вроде они собираются пустить пробный рейс Ванино — Новый Берлин. Но в любом случае контакты с ними на такие темы — это дело перспективы, а не сегодняшнего дня. Да и встреча военных, не сложивших оружия с главой государства под арестом — это какой-то очень хреново завуалированный этап подготовки государственного переворота. В НКВД тоже не дураки сидят.

— Мы так никогда не выработаем решения, — прошептал Ройтер Майеру. — Надо действовать, а не болтать.

Майер вроде бы согласился, но слова «действовать, а не болтать» можно было понимать по-разному. Все бы решалось просто, если бы был отдан приказ.

— Я не смогу вас транспортировать прямо в камеру. Это в открытом море плюс-минус 1000 метров приемлемо, а тут да на такое расстояние… Просто в один прекрасный момент Вы окажетесь, например, в стене дома на Кудам. И уже насовсем.

— Попробуйте связаться с подпольем. Может, оно как-то поможет наладить связь со Шпандау. Оно в Берлине есть — однозначно. Столько сил в свое время потратили… — напутствовал его Дитер Шеффер — бывший начальник военной приемки завода в Бреслау. Скорее повинуясь интуиции, чем какому-то заранее продуманному плану, Ройтер действовал через голову Рёстлера. Формально он был прав. Рёстлер не являлся должностным лицом СС, он продолжал играть свою прежнюю игру в «министра без портфеля».

До Пенемюнде «Ханебу» летит 3 часа. Перегрузка 4G. Купол звездного неба над тобой потрясающе красив, но не до этого. Особенно тяжел момент зарывания в воду. Как будто тебя по голове ударили молотом. Главное неожиданно. Плюх! Торможение, бурление пузырей за бортом, турбина глотает воду. Вы на земле Германии, вернее на море. 22:30.

Это, конечно, страшное оружие, превосходящее все, что когда-либо было раньше. Его невозможно преследовать, в него невозможно попасть ни из чего, что есть на вооружении всех армий мира. Скорость — выше, чем скорость снаряда.

* * *

Это уже был совершенно не тот Киль, который помнил Ройтер. Трава уже успела прорасти сквозь железо и щебень, издалека доносился вой одичавших собак. Величественные и грозные доки, в которых ковался меч Ньерда, представляли собой жуткий лес покореженных металлоконструкций. О великой цивилизации, чье сердце билось здесь всего каких-то 3 года назад, напоминали только руины. Колизей, Парфенон XX века. Великое умерло. Ушло с героями, сгинувшими в горниле мирового пожара. Остались пигмеи. Это была какая-то насмешка, но даже торговые суда были какие-то микроскопические.

2-3 тысячи BRT. Ройтер не сразу понял, зачем они несут на флагштоках букву «К»[46] вместо национального торгового флага Германии. Глумеж какой-то, притом совершенно не оправданный. Все равно что заставить побежденного носить на шее сиденье от унитаза. Что, греет вас, что страна лишилась флота? А то, что этот флот, несмотря на свою малочисленность и техническую отсталость, 6 лет противостоял превосходящему в разы его противнику? Нет. Пленных все-таки брать нельзя. Накамура прав — это люди, полностью утратившие лицо. Тот, кто был побежден, не должен становиться победителем. Лучший пример — французы. Все эти бывшие маки, которые сидели по сараям в войну в обнимку с двустволкой теперь отрываются на проститутках. Нашли виноватых. Похоже, что для них квинтэссенция войны — штурм публичного дома. Ну, давайте теперь разобьем все зеркала в Париже за то, что они имели наглость отражать оккупантов. И поскольку последние все-таки мочились в унитаз, то назло нацистам будем теперь мочиться мимо! Ура! Да здравствует антигитлеровская коалиция!

Ройтер пожалел, что взял с собой несколько человек. Картина опустошения, которая рисовалась им в пещерах под ледяным панцирем базы 211, на поверку оказалась в разы страшнее и могла негативно отразиться на боевом духе. Самое страшное были люди. Потерянные, усталые, с отсутствующим, затравленным взглядом. Главной их заботой было — как достать пропитание. Ройтер помнил двадцатые. Да, было тяжело, было голодно. Но такого опустошения в душах не было. Да и города не представляли собой выжженные пустыри. Трубы, стены, обрушенные кровли соборов. Кое-где мелькали редкие каркасы строительных лесов, копошились люди, но это было скорее исключением. Новеньким кирпичом сверкали только казармы оккупационных войск и муниципалитеты. Газеты на все лады хвалили инициативы американцев по предоставлению финансовой помощи «разоренной Европе». Типичная англосаксонская обманка. Сначала мы вас разбомбили, теперь даем кредиты на восстановление — потом вы платите нам проценты. То есть у вас остается все, как и было, только теперь вы нам пожизненно должны… Здорово придумано, нечего сказать!

Почтовый перевод

100 000 рейхсмарок[47] Эмме Альбрехт от Конрада Ноймана

P.S. Мне приходилось сражаться плечом к плечу с вашим супругом. Память о нем не позволяет мне оставить без попечения его семью. Считаю своим долгом передать вам указанную сумму денег. Впредь буду стараться помогать вам более-менее регулярно.

Режим, насаждаемый в Бизонии, — объединенной зоне оккупационных англо-американских войск, — был жестким. Документы проверяли на каждом шагу. Но подделка документов еще с 30-х годов была коньком гестапо, специалисты в этих вопросах работали и в Новой Швабии, и работали хорошо.

План был таков — закрепиться в Бизонии, связавшись с подпольем, проникнуть в английскую зону в Берлине. На все — 70 дней. Как раз успеть до начала навигации. А там — провести учения и на Гамбург!

Легализация занимала некоторое время. Толпой, естественно, никто не ходил. Каждый сам за себя. Встречались 2 раза в неделю.

Наверное, лучше всего в оккупированной стране чувствуют себя железнодорожники. Они всем нужны. И немцам и американцам. При этом ничего такого они не делают. Просто работают. Еще, наверное, неплохо быть пожарным или врачом. Но врач у нас известно кто, этому будет легче всего. Еврей — врач. Еще научить его аборты делать и — в путь. На аборты нынче спрос.

Очередь — всегда зрелище неприятное, а очередь на биржу труда… При этом еще какие-то истерички создавали дополнительную нервозность. Всех нормальных мужиков поубивали — воспитывать некому.

— Вы стоите в это окошко? — обратился он к человеку в потертой унтер-офицерской шинели. С очень худым, изможденным лицом, острые черты которого казались от этого еще острее.

— А ну, заткнулись там, лошади сутулые! — крикнул он, по привычке переходя на командный голос. Тетки приумолкли.

От звука голоса Ройтера человек впереди него вздрогнул. Его вовсе не смутило то, что Ройтер сказал. Его поразил звук голоса. Медленно-медленно он обернулся, встретился взглядом с Ройтером и проехал мимо, затем еще и еще раз. Да Ройтер и сам смотрел на него и не узнавал. Еще, еще одна попытка. Что-то определенно в них было такое, что заставило друг на друга обратить внимание.

— Кречмер!

Человек тупо уставился на Ройтера, пытаясь вспомнить, где и когда он его мог встречать. В лагере Монтейт? В Броуменвилле?

— Я знаю вас?

— Полагаю — да, — ответил Ройтер.

— Не припомню, извините, — Кречмер порвался уйти из очереди. Видимо, его сильно достали, если вот так, из-за обращения к нему незнакомца, можно было взять и покинуть место в очереди.

— Отто, стой! — догнал и остановил его Хельмут. — Я — Ройтер!

— Не надо шутить на эту тему.

— Я не шучу. Я Хельмут Ройтер. Но просто по понятным причинам несколько изменил внешность.

— Хельмут Ройтер погиб в 43-м году.

— Хорошо, Отто, вспомни Париж, Рождество.

— Ну, был я на Рождество в Париже…

— Отто, мы с тобой и с Иоахимом ходили к Лансу. Помнишь?

Кречмер задумался. Тут уже начались сведения, которых посторонний знать не мог…

— И что мне Ланс нагадал?

— Ты станешь адмиралом… флотилии, а в 70 году выйдешь в отставку. Мы пили «Moet de Shandon». Заказали раз, два, шесть бутылок. Ты надрался как свин, а меня застукали с бабами. Ну… что еще мне тебе рассказать, как мы с Шепке тебя таскали по этажам «Ритца»? Как ты опустил казино на 5000 франков?

— Черт! Ройтер! Ты… ты.. — Кречмер крепко обнялся с ним. — Боже мой… Какой жуткий маскарад… Какой жуткий да… да. Карнавал… На тронах золотари, а курфюрсты чистят сортиры. Мы все кружимся в одном бесконечном танце наваждения.

— Кречмер! Ты живой, ты вернулся! Иди к нам!

— Куда это? — насторожился Кречмер. — Боюсь, с меня хватит… я уже не связан присягой фюреру.

— Ошибаешься! Новая Германия жива! Мы сумели вывезти в колонию оружие, людей…

— Не дает покоя слава де Голля?

— Да он ничем не лучше нас. Начинал как бунтовщик, а закончил в Елисейском дворце. У нас оружие, которое не снилось ни де Голлю, ни Сталину, ни Трумэну!

— Сколько вас?

— Сотни тысяч. Мы захватим Гамбург, обратимся к народу…

— Да, а почему — Гамбург? Почему не Росток, например? В этом случае, думаю, англичане нас поддержат.

— Почему англичане?

— Ты что, собираешься служить русским? — насмешливо процедил Кречмер.

— А ты что, англичанам? — в тон ему ответил Ройтер.

— Да уж лучше англичанам… мы честно воевали. Да, мы сражались, жестоко, но это была война, а не… — Кречмер запнулся. — Ты был в Кёнигсберге?.. Ты знаешь, что такое русские…

— А ты был в Гамбурге? — раздраженно перебил его Ройтер. Он уже не понимал, что происходит что-то неладное, и он никак не мог в это поверить.

Старый друг, великий подводник, человек незаурядного ума и смелости, и вдруг несет какую-то ересь… Воевать на стороне «томми» и против русских… — Ты был в Гамбурге, когда город буквально засыпали «зажигалками»? Ты видел, как выгорали целые кварталы? Ты был в Дрездене? В Любеке? Ты же ничего этого не застал уже. Это кто сделал? Русские? Да, наверное, они свиньи и отморозки… но по крайней мере они воевали с нами на поле боя, один на один, а не жгли исподтишка наших женщин и детей… Помнишь Карлевитца? Он из Дрездена. Он потерял всех за одну ночь. Семь человек!

— Они зато потом жгли…

— Война…

— Это уже не война… Это мерзость…

Кречмер сидел, уставившись в одну точку.

— Вот уж о чем я никогда не думал, так это что нам придется встретиться по разные стороны линии фронта.

Кречмер горько усмехнулся.

— Ройтер! Я не хочу с тобой воевать! Ты это можешь понять?

— Я с тобой тоже не хочу… — пробурчал Ройтер.

— А придется ведь! Ты посмотри, что большевики у себя устраивают. Ульбрихт один чего стоит…

— А английские пидоры неужели лучше? Ну, посмотри всех, кто сидел по тюрьмам, — всех выпустили и сделали начальниками. Коммунисты хоть сидели за идею за какую-то… А Аденауэр — вообще просто урод… Кто вообще это такой? Хер какой-то церковный!

— Блин… Ройтер-коммунист! — Кречмер обхватил голову руками. — Ройтер-коммунист! Вот ведь говно какое!

— Ну ты не лучше… Мы же были солдатами великой страны! Ты думаешь, «томми» позволят быть Германии вновь великой?

Кречмер долго молчал.

— Но воевать на стороне коммунистов! Я-то ладно, но ты-то национал-социалист! Это вообще нонсенс какой-то! «В одном строю с нами убитые коммунистами»…

— У меня ощущение, что тебя кто-то зомбировал… Ты что же, хочешь сделать Германию прислужницей америкосов? То есть мы с русскими опять будем друг другу кишки выпускать а они там, за океаном, барыши подсчитывать? По кому придется первый же удар русских?

Кречмер нахмурился, а потом, как будто какая-то электрическая искра проскочила в его глазах, пристально посмотрел на Ройтера.

— Знаешь, Хельмут, что я тебе скажу. Ты не был там…

Ройтер попытался что-то возразить, но Кречмер остановил его жестом.

— Ты не был там. И слава богу. И я тебе скажу… — понимай как хочешь — …но ты поймешь, ты поймешь… Ты имеешь все основания мне не доверять. Я бы на твоем месте никогда бы не доверял тому, кто вернулся оттуда…

— Сейчас вся Германия там… И что мне теперь, вообще не доверять ни одному немцу?

— Как знать… Ты знаешь, я остался верен папе, но я видел, как ломались люди, и я их не осуждаю. Я их не имею права осуждать, даже если сам выстоял. Чего мне это стоило — это уже мое дело…

— Ты сражался там, один на один. Я по крайней мере не один. В Германии остались люди, которые помнят еще о том, что такое честь…

— Боюсь тебя разочаровать, Хельмут… Ты посмотри, что происходит вокруг… Может, тебе из своей ледовой базы не видно всего… Железный крест теперь продается за блок сигарет. Где те толпы, которые в экстазе тянули руки? Я тебя спрашиваю? За какую Германию ты сражаешься? Та Германия ушла и не вернется никогда больше.

— Вернется! Нужно лишь дать людям надежду. Надо показать личным примером, как умирают арийцы.

— Вот-вот… — заключил Кречмер, — если так дальше пойдет, арийцев не останется вовсе. Все героически умрут. Мне предложили место на судне. Вторым помощником — идем со мной…

— Нет, — твердо ответил Ройтер, — у меня другие планы. Лучше умереть в открытом бою как человек, чем лизать сапоги победителя как собака…

— Ну ты эпитетами не бросайся особенно, хорошо? — пресек его Кречмер.

— Прости. Не тебя имел в виду…

Они еще долго, до самого утра, гоняли по кругу свои, казавшиеся им убедительными, аргументы. Они остались каждый при своем. И когда наступило утро, и то, что могло называться жилищем бывшего героя Кригсмарине, а ныне кандидата на соискание вакансии 2-го помощника каботажника торгового флота, озарили первые лучи солнца, они расстались. Это уже не было расставанием друзей, но и врагами они друг друга тоже не считали. Просто жизнь шла своим чередом. Северное море продолжало нести к берегам свои шумные буруны, покалеченные войной города оживали, те немногие счастливчики, до которых дошла очередь, шли на работу. Лавочники откидывали гремучие засовы, повозки, груженные нехитрыми товарами, передвигались по улицам. В этом оживлении проснувшегося города никто не обращал внимания на высокого человека, одетого в гражданский растянутый свитер и пальто, которое когда-то могло считаться гвоздем сезона. В русском секторе он бы так щеголял недолго, но здесь были богатые англичане и американцы. Их поношенный кашемир не интересовал.

Глава 24

ДРУГОЙ РЕЙХСПРЕЗИДЕНТ

Среди слов, сказанных великими полководцами, есть и такие, которые они произносили, не задумываясь. Однако не следует относиться к таким словам легкомысленно.

Цуэнтамо Ямамото «Хагакурэ»

Лукас Клеман был хорошо известен в швейцарском медицинском сообществе. Во время войны он через швейцарский Красный крест действовал и на территории Рейха, и за его пределами. Клеман не был политиком. Ему было совершенно безразлично, нарушаются ли права узников нацистских концлагерей или права разоруженных солдат Вермахта, не получивших соответствующего статуса. Его авторитет позволял многое, в том числе и проводить инспекции тюрем, в которых содержались военные преступники, осужденные в Нюрнберге. О беспристрастности и принципиальности доктора были хорошо осведомлены союзники. Он отличался тяжелым характером, был въедлив и скандален. И, если ему не разнесли череп нацисты, то союзников, представлявшихся не иначе как высшая справедливость, он не боялся и подавно. По большому счету принципиальностью скандального доктора просто пользовались. Там, где нужно было все представить в шоколаде, посылали с инспекцией кого-то другого, но там, где нужен был скандал, например в советской зоне оккупации, швейцарец приходился как нельзя более ко двору.

Все-таки Клеман был официальным лицом, и, помимо собственного «Мерседеса», ему полагались еще 2 «Виллиса» охраны. Не все еще спокойно на земле немецкой. Новая жизнь еще ой как неохотно вступает в свои права. Нет-нет да раздастся прицельный выстрел с какой-нибудь колокольни. Особенно это касалось различных «официальных» господ. Вервольфу все равно, кого отстреливать.

До Берлина оставалось еще километров 40–50. На мосту через Хафель велись ремонтные работы — еще пара месяцев, и, пожалуй, можно будет открывать движение. Железнодорожная ветка уже работала. По ней в направлении на Восток шли поезда. Советы вывозили станки, заводскрое оборудование. Скоро этот металл снова вступит в бой и противник будет тот же, что и раньше. Но пока мрачный регулировщик в форме как будто с чужого плеча указывал на объезд для автомобилей — по берегу, на узкую грунтовку.

Доктор торопился. Он не любил опаздывать. Тем более сегодня. Он инспектировал Шпандау, где содержался, хотя и низложенный, но глава немецкого государства. Такое происходит все-таки не каждый день…

Ш-ш-ш-шух! По крыше «Мерседеса» как будто чирканула проволока. Откуда ей тут взяться? Показалось… Не тут-то было! Один из сопровождающих «Виллисов» подпрыгнул, сделал неловкий крюк и зарылся по капот в речку. Трое охранников корчились в придорожной пыли с однотипными повреждениями шеи. Следующего за ними капрала, инстинктивно привставшего с сиденья, выкинуло за борт. Еще не было сделано ни одного выстрела, а охрана доктора уже сократилась вдвое. Водитель надавил на газ, и «Мерседес» с доктором рванул по грунтовке, оставляя за собой облако желтой пыли. В этом пыльном облаке они неслись пару минут, пока перед машиной не вырос борт грузовика. Потрепанный «Опель», не иначе демобилизованный из армии по инвалидности, раскорячился посередине узкой дорожки. У переднего колеса колдовали двое. Один чуть повыше ростом, в кашемировом пальто. Клеману почему-то подумал, что так мог бы выглядеть владелец мясной лавки, в другом, видимо водителе, угадывались черты представителя расы средиземноморского типа, может быть, испанца…

— Ну чего смотришь? Помоги! — обратился он к водителю Клемана.

— Господа! На нас только что было совершено нападение! Скорее!..

— На нас только что — тоже, — ответил «мясник».

— Говорят тебе, помоги, — повторил «испанец».

Последнее, что помнил Клеман, это как его водитель вышел из машины, а «мясник» направился ему навстречу. Он сам не понял, что там произошло. Казалось, «испанец» лишь вскользь задел водителя, но тот упал как подкошенный. Не понятно было, и как «мясник» вдруг оказался рядом с ним на сиденье.

— Доктор! Если вы будете благоразумны, вам ничто не грозит. Если нет — извините, мне придется вас убить, хотя я, в отличие от фюрера, и ничего не имею против швейцарцев.

* * *

Гроссадмирал прекрасно знал, что победителей не судят. Он ничего не желал лично для себя, да ему ничего особо было и не нужно. На процессе он защищал не себя, а то, чему отдал всю свою жизнь, — военно-морской флот Германии. Он попадал в плен во второй раз — вторая ходка — и понимал, что рассчитывать на благородство и снисхождение тюремщиков не приходится. Это Шпеер как нашкодивший пацан, сразу бросился каяться — простите меня, люди! — а ему каяться не в чем. Он солдат, а солдат всегда готов к смерти. А это пока еще не смерть.

Эти американцы, конечно, очень смешные. Постоянные инспекции, проверки… Что вы проверяете? Насколько законно творится беззаконие? Вот и сегодня очередная комиссия Красного креста. Проверяют, нет ли у кого из заключенных жалоб на условия содержания… Лица некоторых мне кажутся знакомыми… Но где я мог видеть американцев? Но это вроде как швейцарцы. Да, конечно, лица европейские. У американцев нет таких лиц…. Так думал он, когда вечером после отбоя его вдруг попросили выйти для уяснения каких-то формальностей.

Человек в белом врачебном халате, стоявший спиной к нему в маленькой комнатушке, освещаемой тусклой лампочкой, казался гроссадмиралу более чем знакомым. Не столько лицо, сколько движения, повадки. Судя по изгибу спины, он что-то делал с воротом своего кителя, поверх которого был накинут врачебный халат. Услышав щелчок замка, он быстро выпрямился и повернулся к гроссадмиралу лицом. Рукой он молниеносным привычным движением поправил… рыцарский крест с мечами и бриллиантами.

— Господин Рейхспрезидент! Командир подводной лодки U-2413 Хельмут Ройтер выражает вам свое почтение! Позвольте передать вам этот пакет! — Ройтер выпрямился и как положено от головы вручил письмо начальника базы.

Дёниц отвел глаза и снисходительно усмехнулся.

— Боже мой, Ройтер! Ну кого еще я могу встретить здесь! Вы все еще воюете! Я потрясен… Швейцарский красный крест… Вы что, захватили тюрьму?

— Пока нет, господин Рейхспрезидент! Но это дело времени. Командование Базы 211 послало меня с пакетом к вам, насколько мне известно, в нем содержится предложение возглавить правительство Рейха в изгнании.

— Ну и ну Ройтер! — бывший командир обошел своего бывшего подчиненного, внимательно разглядывая. — Вы совершенно не изменились за эти годы! Это фантастика какая-то… Ко мне спустя почти 3 года приходит мой подчиненный с наградами… Сюда! Вы хоть понимаете, что вас даже не нужно арестовывать — просто закрыть замок…

— Мы будем защищаться…

Дёниц засмеялся. Спустя много месяцев за решеткой «вторжение» подводника было, конечно, приятным, как осколок яркого солнечного дня в глубокой темной штольне. Но этот осколок — ВСЕ, что осталось от некогда великой страны. А за решетчатым окном была уже совершенно другая жизнь…

Дёниц раскрыл пакет, последовательно сломав сургучные печати. Он долго читал бумагу, хотя она содержала всего несколько строк. Президент Рейха грустно взглянул на Ройтера.

— Нет, Ройтер, — тихо проговорил Дёниц, — я не могу принять ваше предложение.

— Как же так? Герр Президент!

— Я, наверное, плохой политик, — вздохнул Дёниц, — думаете, у меня не было времени за эти месяцы поразмыслить над всем. Было… Было, дорогой мой, и вот что я вам скажу. Я, наверное, действительно плохой политик. Я не сумел правильно расставить приоритеты. Когда мне достался после Гитлера тонущий корабль, я инстинктивно стал поступать, как капитан тонущего корабля. Я же моряк… И я действовал, как предписано морским законом. Я начал спасать людей. И я спас многих. Сейчас посчитали, говорят, более 2 миллионов я вывез из портов, занятых большевиками… Я уверен, что я сделал правильно. Молчите! — Ройтер было набрал воздуха в легкие, чтобы что-то возразить. — Я мог бы, конечно, вместо этого вывезти войска в Норвегию, на тех же судах, организовать оборону Гамбурга, биться до последнего солдата, применить атомную бомбу. Но я не сделал этого. Вы меня за это осуждаете? Я не знаю, что там имел в виду ваш этот, как его, Рёстлер, как он говорил — пусть останется 1 миллион немцев, но это будут лучшие…

— Рёстлер с нами. Он возглавляет отдел пропаганды в Новом Берлине.

— Да… Новый Берлин… Вот кто политик от бога… если только бог может терпеть политиков… так это Рёстлер. Что он там мутил в Бункере в последние числа апреля? А этого никто не знает. Все, кто мог знать, — погибли. Странно, правда? Фюрер мертв, Геббельс мёртв. Борман? — Борман пропал без вести… Они же вместе были… Рёстлер же в последние дни очень лихо ворочал делами.

— Но… Рёстлер честный партиец… Сам фюрер передал ему свой партийный значок… — воодушевленно начал Ройтер, но выражение лица гроссадмирала заставило его сбавить обороты. — Так он рассказывает… (добавил Ройтер по инерции).

— Этот Рёстлер ваш — отъявленный поддонок. Даже странно, что вы его защищаете. Он еще в 41-м махал у меня перед носом какими-то фотографиями с очередной вашей оргии. Я его тогда послал. Вы, наверное, заметили, что я весьма снисходительно относился к подобным прегрешениям подчиненных. Потому что я знаю. Я там был. — Дёниц махнул рукой неопределенно в сторону на Норт. — Он там не был. Он не смотрел в глаза смерти. Вы смотрели. — Гроссадмирал перевел дыхание. — Рёстлер постоянно чего-то ловчит, изворачивается. Шелленберг по сравнению с ним — щенок просто, мальчишка. Я не знаю, что было в бункере. Но он был там. До самых последних минут. И что? Фюрер застрелился, Геринг и Гиммлер отстранены, Геббельс — канцлер. Это, я замечу, Рёстлер — человек Геббельса. Потом вдруг Геббельс застрелился. Назначают меня. Для меня это было абсолютно неожиданно. А тот рассчитал, что я, как служака, не стану задавать вопросов, а буду выполнять его политические указания. Вот видите, есть некая вещь в себе, ну, например, бункер фюрера, — на входе то, что я назвал, и Рёстлер — на выходе куча трупов и полный бардак. А кто там кому передал значок — откуда мы знаем. Все умерли — он жив.

— Геббельс вроде пытался вести переговоры с русскими. Они сорвались — он застрелился… Пока переговоры не провалились, был шанс…

— Но он не был использован. Получается, Рёстлер выходит на первый план, прикрываясь мной. Он думал, я буду делать то, что делает политик… Отрекусь от национал-социализма, сделаю какие-то радикальные антигитлеровские заявления… А я-то стал поступать, как моряк… Я стал спасать людей с тонущего корабля. И если мне бы пришлось пройти это еще раз, я поступил бы точно так же. Так что не стоит меня соблазнять властью. Я знаю о ней не понаслышке. Предложите мне сейчас стать президентом всего мира — откажусь. Я спас от большевиков без малого 2 миллиона душ. И это, уверяю вас, стоило того, чтобы оказаться здесь. Но и это еще не все! Я вам более того скажу — сейчас мне пишут различные офицеры, и союзники в том числе. И вы знаете, многие из них высказывают поддержку мне. Вы не поверите… Те, кого мы громили 6 лет, пишут, что с возмущением наблюдали за тем, как против меня выдвигают обвинения. А что это значит? Это значит, что мы действовали по чести. Но более того, я вам скажу, один английский офицер сообщил мне, что в нашей 1-й флотилии, оказывается, был «крот». С его подачи тогда «„томми“» устроили бойню нашим подлодкам, когда Прин погиб, когда Кречмер в плен попал… До 42 года он давал сведения по подводному флоту, а в 42 году его информация резко приняла иной характер. Время полностью совпадает с тем, когда я выгнал Рёстлера из флотилии.

Я думал — я ему карьеру порушил, а он ушел в РСХА — вроде как на повышение. Но и там он тоже сложа руки не сидел. Где теперь золото партии? Может, вы и ваша супруга знаете лучше?

— Супруга? — удивился Ройтер.

— Ну, семья Демански, насколько я представляю, вам не совсем чужие…

— Вы о них что-то знаете???!!!

— Ну а вы разве не соединились с ними в своем Новом Берлине?

— Я потерял их в 45-м.

— И с тех пор не видели? Рёстлер же организовывал выезд вашей семьи в Швейцарию.

— ЧТО???

— Вот как! Вы и этого не знаете? Вы видели кого-нибудь из Демански после войны?

— Нет…

— Ну тогда могу вам сказать, что и тут вас Рёстлер обошел. Я могу судить только по документам, когда в мае запрашивал о тех или иных ресурсах. Кстати, там перевели весьма серьезные суммы денег на счета в Испании и Аргентине. Я знаю о 30 миллионах марок. Это в золотом эквиваленте. Уверен, что я знаю не все. Может быть и больше, так что вы, батенька, теперь богач…

— Командир, — пробормотал Ройтер, — я не могу поверить…

— Сейчас союзники перетрясают многие архивы. Попробуйте забраться туда. Если уж вы оказались здесь — то проникнуть в архив для вас пара пустяков! А что до государственной политики, то это дело моей совести. Я не хочу пачкаться о таких персонажей, как Рёстлер. Он все прекрасно говорит, но когда дело доходит до дела. Все становится с ног на голову. Он великий мастер таких перевертышей. Может, оно в политике так и надо, но я слишком хорошо знаю, что такое честь, чтобы вот так разменивать ее, какими бы великими идеями это не маскировалось…

— Но, может, все-таки мы с вами…

— Ройтер! Ну, посмотрите вокруг! Я преклоняюсь перед вашей воинской доблестью, перед способностью выживать в любой ситуации, при этом не теряя чести. Я в последнее время много думал. Знаете, в свое время я запретил Клаусу переводиться к вам на лодку. Он рвался, я запретил. Не скрою, я не поддерживал большинство ваших инициатив, считая их чрезмерно рискованными. А сейчас думаю, может, и зря я тогда критиковал вас. Вот вы живы, по крайней мере, а Клаус и Петер погибли. Петер, так совсем по-глупому… Может, определил бы я его к вам на лодку, он был бы сейчас жив. Может, рядом с вами они бы спаслись? Глядя на вас, я сам начинаю верить в морского черта… Но неужели вы думаете сразиться в одиночку со всеми союзными армиями и флотом? Даже если вы переправите сюда «Бисмарка»… Что вы намерены делать?

— Высадить десант в Гамбурге, по радио обратиться к рабочим. Мы вооружим народ…

— Атаковать Гамбург? Какой идиотизм!

— Поднимутся миллионы…

— Увы, Ройтер, не поднимутся. Ну пригоните вы сюда «Бисмарка», ну включите эту свою «бегущую волну», даже, может быть, захватите Гамбург. Вернее, то, что от него осталось. Американцы тут же по Гамбургу применят атомную бомбу. Это же ядерная война в Европе! Русские не останутся в стороне, французы, англичане, неужели вам мало одного апокалипсиса? И учтите, весь этот кошмар будет происходить над головами несчастных женщин и детей, которые и так настрадались за войну дальше некуда. Они проклянут вас и ваши идеи!

— Это будет последний решительный бросок…

— Оставьте, вы сами в это не верите… Мы народ такой — мы конформисты. Вы человек потрясающей воли, но я вам то же самое скажу: не обольщайтесь, вы — тоже плохой политик. Может быть, еще хуже, чем я. Вас нельзя делать ни канцлером, ни президентом — вас можно назначить только комендантом обреченного гарнизона. Я не сомневаюсь, что, если бы вас тогда в Пилау назначили командующим — русские бы его штурмовали до сих пор. Но вот хорошо, представьте себе, вы уничтожили последнего русского и вылезаете на поверхность — вокруг пустыня, покрытая битым кирпичом и трупами ваших товарищей. Вам нужна такая победа? Это, возможно, еще худшее поражение под видом победы. Троянский конь. Пиррова победа.

— Господин президент! Мы не побеждены еще. Видите, мы перед вами, мы способны сражаться и наносить урон противнику. Мы сохранили флаг и честь Кригсмарине. Не оставляйте нас. Вы — наша надежда.

— Я стар. Я свое отвоевал. Я даже не благословляю вас на этот бред. Знайте, если с «Бисмарка» будет выпущен хотя бы один снаряд — тот, кто это сделает, получит мое проклятье. Тот, кто развяжет новую войну в Европе, да низринется в ад! Я не хочу в этом участвовать. Простите меня, господа, что не оправдал ваших надежд. У меня теперь другие дела. Я выращиваю помидоры.

— Помидоры? — тупо переспросил Ройтер.

— Именно. А теперь оставьте меня. Я вернусь в камеру. Мне еще мемуары нужно писать, причем постараться написать такие, где о вас не будет ни слова…

Ройтер слушал его и недоумевал. Папа не мог сломаться. Слишком сильна была его воля, его дух. Да просто не существовало в мире такой силы, которая бы заставила Папу капитулировать. Нет, это было совсем другое. За прошедшие 3 года он стал другим. Не слабее, не хуже, не лучше. Это был все тот же Дёниц, но другой.

Энтузиазм ребят, подбежавших к нему после аудиенции — «ну что?» «ну как?» — пришлось охладить.

— Похоже, — усмехнулся Ройтер, — наше предложение Папу не заинтересовало. Ему уже мало поста рейхспрезидента. Он теперь претендует на пост Иисуса Христа. Что ж, возможно, это не самый худший вариант… для паствы. Во всяком случае как пастырь подводников Дёниц был не плох… А кто был лучше?

Глава 25

ДОСЬЕ МАЙОРА ЛУТЦА

Смерть — зло лишь в силу того, что за ней следует.

Августин Аврелий

— Что у нас делает в приемной этот немец? — поинтересовался капитан Хью Риккет, войдя в свой кабинет. Нудные просители его уже давно утомляли. В его обязанности входило руководство военно-морскими архивами, захваченными в Бресте. Секретарша прервала свой раздражающий перестук. Машинку она освоила лишь недавно, долбила по клавиатуре так, как будто гвозди заколачивала. Может, это было и правильно в данном случае — надо было пропечатать под копирку 6 экземпляров документа.

— Это не немец, — ответила она — Это еврей. Он антифашист, отсидел несколько лет в лагере. Сейчас собирает материалы о преступной деятельности гестапо.

— Надо же, — медленно проговорил Риккет, — кто бы мог подумать, что он еврей… И что он хочет?

— Говорит, ему нужны материалы гестапо Бреста, конкретно все по 1-й флотилии подводных лодок.

— Странные какие у него интересы…

— У него есть бумаги от бургомистра…

— Ну, пускай войдет, — сказал Риккет, — переводчика вызовите.

— Переводчик не нужен, он вполне прилично говорит по-английски.

Оказалось, что быть евреем в Бизонии достаточно выгодно. Тебе все начинают верить, какую бы чушь ты не нес. Карлевиц оказался выдающимся актером. Он, используя всяческие местечковые обороты, которых никто в жизни от него не слышал, самозабвенно рассказывал о том, как он был практикующим врачом в Дрездене — советская зона, уже не проверишь, как попал в кацет за подпольные аборты. Просить показать, как он это делал его не стали. Контрразведка могла бы и проверить, что к ним за доктор такой пришел, но тут дело такое — попросили бы — не пожалели.

Еврей объяснил, что он теперь журналист в антифашистской газете, ищет материалы о чудовищных преступлениях нацистов, а главные нелюди, после, конечно же, эсэсовцев, охраняющих Равенсбрюк, — это немецкие подводники.

Не очень понятно, как интересы дрезденского абортолога пересеклись с немецким ВМФ, ну да ладно, видно, мужик натерпелся за эти годы. Это на войне год за три, а год в лагере за сколько? У кого хочешь крыша поедет. Дадим ему доступ в архив. Через двое суток у Ройтера оказались несколько очень интересных артефактов.

«Досье то-о-о-ненькое», — вспомнил Хельмут. Да, тут досье и не тоненькое вовсе. Пухлая кожаная папка с надписью Für den Bericht. Видел он ее уже где-то. На аккуратно приклеенной к краю карточке размашистым почерком начальника гестапо Бреста было написано «Лутц». Досье на Лутца? Хм… Интересно, чем он так заинтересовал гестапо. Совершенно незаметный человек. Никакой. Ни рыба ни мясо.

Лутц для Ройтера был всегда персонажем несколько комическим. Ну а как еще можно воспринимать мужа, с чьей женой ты спишь? Это то же самое, что у ребенка игрушку отнять, только этот-то не ребенок, а офицер… Ройтер открыл потертую папку. Да это не на Лутца, а, получается, Лутц собирал компромат. Оказывается, в те «счастливые времена» в Бресте было не все спокойно. Пропадало оружие — опись, протокол. 7 пистолетов «Вальтер» 2 винтовки «Маузер», динамит — 4 ящика. Ого! Какой бардак! Протокол изъятия (гестапо), копия. 3 пистолета «Вальтер» у французов. Номера совпадают. Динамит… Помнится, взрывотехники тогда говорили, что скорее всего взрывное устройство, которое тогда сработало у него на лодке, было с использованием динамита немецкого производства… Радиограмма «Фрайбола» из службы радиоперехвата. Ключи к шифротаблицам «Энигмы»… 41 год, январь… (А это тут каким боком?) Странно. Почему тогда не было предпринято никаких серьезных действий. Да, тут, как мы видим, майор-интендант сложа руки не сидел. Он был вовсе не так уж и прост, как казалось… Окажись такая папка в гестапо, тогда… Так она ведь и оказалась… И что? И ничего! Невероятно. Впрочем, ответ он нашел для себя через несколько страниц.

Протокол осмотра места происшествия. Осмотр производился в условиях температуры воздуха 21 °C. Освещение естественное. Цейхгауз 13Н, расположенный в блоке D портовых сооружений г. Бреста.

Данная комната представляет собой помещение площадью примерно 90 м^2. С северной стороны 4 окна — стена А, окна выходят на причал. Восточная сторона — стена В. В углу, ближе к окну 4, стоит стол, на котором находится радиоприемник. <…> ежду столом у стены Д и креслом обнаружен труп мужчины, 45–50 лет. (Опознан сослуживцами как майор интендантской службы Дитрих Лутц.)

Труп лежит на спине, головой обращен на север, перпендикулярно окну. Ноги вытянуты в направлении стены

С, правая рука направлена на стол, согнута в локте и направлена к голове, которая повернута вправо (к столу). <…> Примерно в 20 см от правой руки трупа находится пистолет, внешне похожий на Luger Р-08. В 1 метре от трупа находится гильза, принадлежащая предположительно пистолету Luger Р-08. (Соответствует табельному оружию майора Лутца.)

Под батареей центрального отопления в 5 м от трупа найдена гильза предположительно от пистолета Walther P-38 калибра 9 мм.

Протокол осмотра трупа.<…> В левой лобной части черепа концентрическое отверстие диаметром 1 см. конической формы с потеками вещества буро-красного цвета. Волосы русого цвета испачканы такой же жидкостью. Глаза открыты. Носовая полость чиста. В правом углу рта кровоподтек по направлению к подбородку 2 см. Ссадина на подбородке с левой стороны диаметром 7 мм. Гематома в области затылка. <…>

При визуальном осмотре трупа внешних повреждений органов и тканей не обнаружено <…> Трупные окоченения выражены в основных группах мышц. Предположительно смерть наступила между 11 и 12 часами дня. <…>

При осмотре производилось фотографирование.

Заключение эксперта-криминалиста

<…>

Гильза № 1, найденная на месте происшествия, принадлежит патрону от пистолета Luger Р-08 калибром 7,65 мм с длиной ствола 98 мм, найденному на месте происшествия. След на гильзе соответствует ударнику этого пистолета. <…>

Гильза № 2, представленная на экспертизу, принадлежит патрону от пистолета Walther Р-38 калибром 9 мм, в связи с чем она не может быть выстреленной из пистолета Luger Р-08, найденного на месте происшествия. <…>

Дырка в 1 см как-то великовата для 7,65… Нечего сказать, страстный парень был майор Лутц — стрелялся с двух рук, при этом «Вальтер» успел спрятать… А как оно было на самом деле? А на самом деле было, скорее всего, так: майор с кем-то серьезно повздорил. Тот ударил его в челюсть и отбросил от стола. Лутц схватился за пистолет и успел выстрелить, но промахнулся. Дырку в 1 см ему сделал «Вальтер». Чей? Ройтер уже не сомневался чей. За потрепанными листами досье сквозь годы проступал почерк мастера.

Вдруг вся эта сцена всплыла у него в сознании, как будто он при ней присутствовал. Лутц на повышенных тонах что-то объясняет Рёстлеру, Рёстлер сначала по своему обыкновению переводит это дело в болтовню, потом, когда видит, что не получается, пытается вырвать у него папку. Лутц не уступает. Резкий короткий удар в челюсть. Лутц опрокидывается через стул. Некоторое время приходит в себя, рука сама нащупывает «Люгер». Выстрел. Тотчас ответный выстрел. Рёстлер ведь был хорошим стрелком и имел возможность прицелиться. Лутц падает мимо кресла. Рёстлер какое-то время стоит неподвижно, затем срывается с места. Мотив самоубийце придумывать не надо. Гестапо и так завалено доносами. Об измене знает едва ли не вся база. Было не было, это никого уже не интересует — разговоры, разговоры. Кто после этого посмеет утверждать, что у майора не было мотива? Спрятать компромат на себя в архиве гестапо! Гениально! Кто будет разбираться в том, что нарыл этот чудак Лутц? Дело прозрачное. Вот тут мы и похороним все документы. Не уничтожим, а похороним!

Но папка майора выстрелила спустя 6 лет! Ну вот, сударыня, теперь вы можете беспрепятственно поминать вашего супруга. Он действительно погиб как герой в бою, за родину и фюрера. Единственное, что ему можно вменить в вину, то, что понадеялся лишь на одного себя, не поделился своими подозрениями с товарищами.

Итак, суд чести. Кем бы он ни был, но Рёстлер должен дать ответы. Ответы на все вопросы. И не ловчить, не изворачиваться. Не переводить стрелки. Четко и конкретно. Ведь если он — английский шпион, то ледовая база обречена. Ее не спасут ни летающие диски, ни атомные заряды, ни система «Ипсилон».

* * *

Слова Папы, переданные Ройтером, отнюдь не способствовали умиротворению ледовой Вандеи. Напротив. Раскол, имевший раньше чисто умозрительные очертания, вдруг приобрел явственные контуры. Одна группа была настроена на немедленную атаку, другая — сомневающихся, в которой был и сам Ройтер, настаивала на оборонительной тактике. Собрать при такой поляризации мнений объективный состав суда чести было делом практически невозможным. Тем не менее суд состоялся. Председательствовал Лют. В общем-то, правильно. Лют отличался въедливостью и «занудством», а именно это и было нужно сейчас. Одно было плохо. Его отношение к семье ставило Ройтера априори в его глазах в слабую позицию. Получалось, как будто виновник, разрушивший порядочную немецкую семью, пытается оправдаться.

Обвинения, обнародованные Ройтером, были следующими: шпионаж в пользу союзников, убийство майора Лутца, подрыв обороноспособности 1-й флотилии путем плетения интриг среди личного состава, сознательная порча и фальсификация судовых документов. Особого внимания заслуживает история вокруг взрыва на его, Ройтера, лодке, когда во время расследования Рёстлер пристрелил двух французов. По всему получалось, что если бы не его тогдашний мыльный «триппер», адская машинка сработала бы аккурат во время атаки конвоя. Личные претензии Ройтер снял. Это сейчас не имело значения. Тем более он не хотел, чтобы в качестве свидетеля выступала Вероника. Хватит с нее и так Ройтер был логичен и последователен. Единственно, чего он не мог объяснить, так это того, почему Рёстлер, сидя на такой лакомой информации, выдавал ее союзникам дозированно. Тонкая игра? Но в этой тонкой игре, ведущейся им по каким-то своим неведомым правилам, он подставил наших товарищей — Прина, Шепке, Кречмера. Да и их ли одних? Доказательств было немало, но все они были по большей части косвенными. Да, выстраивалась четкая и непротиворечивая линия поведения ответственного от Партии, но все зависело от того, будет ли суд готов смотреть на ситуацию с его точки зрения.

Рёстлер держался спокойно. Он выбрал тактику оскорбленной добродетели и не опускался до того, чтобы спорить по частностям. Когда настал его черед, он, опершись на перила, внешним видом копируя Димитрова на процессе о поджоге Рейхстага, обратился к присутствующим:

— Камрады, все здесь присутствующие знают меня не первый день. Мы ведем войну. Войну тяжелую и кровопролитную. Войну, в которой наш враг — это не только наш враг, это враг всего рода человеческого, материализованный в ужасающем гибриде мировой плутократии и кровавого большевизма. Это уникальная война, каких еще не знала история, и методы ее ведения тоже уникальны. Человечество уже создало такое оружие, разрушительная сила которого делает бессмысленной его применение. В этой ситуации самое страшное, что может позволить себе боец, — некомпетентность. Вот сейчас мы все явились свидетелями махровой некомпетентности камрада Ройтера. Некомпетентности. Да. Допустим, командиру подлодки совершенно не обязательно знать высшие соображения разведки, этого мозга войны. Однако все мы знаем, что зачастую жертва приводит к выигрышу. Может быть, вы скажете, что жертвовать ферзем для того, чтобы выиграть кампанию, — безрассудно? Может быть. Может быть, вообще все наше движение — совершенное безрассудство, ведь мы знали, кому мы бросаем вызов, когда шли под пули на Одеонсплац.[48] Мы бросали вызов не жалкой Веймарской республике, не Франции и даже не Британии — мы бросали вызов мировому злу. И мы тогда понимали, насколько этот враг силен. Сегодня мы принесли в жертву не только себя, не только свою кровь, мы принесли в жертву самое дорогое — Священную Германию. Может быть, мы все здесь трусы и предатели, которые отсиживаются во льдах, пока враг хозяйничает на нашей земле? Я полагаю, что таких здесь нет. Я также полагаю, что и некомпетентных людей здесь нет. И уж точно таким нельзя считать штурмбанфюрера Ройтера. Его компетентность, его смелость и яркий дар руководителя неоднократно были оценены фюрером, гроссадмиралом, да и всеми нами здесь присутствующими — тоже. Стало быть, это не некомпетентность. Это нечто иное. Что? Вот это очень интересный вопрос.

Камрад Ройтер приводил тут множество документов. Некоторые из них меня удивили, некоторые возмутили, потому что от них просто несет запахом фальшивки. У меня нет, к сожалению, такого мощного досье, какое собрал Ройтер, но все-таки один документ я позволю себе представить.

Рёстлер вынул из кармана сложенный в несколько раз лист.

— Это фотокопия одной русской газеты за 1912 год. Обратите внимание. Император Николай II награждает офицеров генерального штаба. Среди фамилий — капитан-лейтенант Георгий Реутов.

Он поднял копию над головой, с тем чтобы все могли с ней ознакомиться.

— Вы скажете — ну и что? Отец Ройтера — Георг, фамилия пишется похоже, — простое совпадение. Но обратите внимание на фото. Здесь двух мнений быть не может. Передайте, пожалуйста, эту фотографию высокому суду. — Он вынул из кармана фото Ройтера, которое планировалось поместить на его книжку, то самое, с сигарой, повторяющее Шепке с трубкой. — Прошу высокий суд сравнить два этих документа. Не находите ли вы, что сходство очевидно, что слишком много совпадений для того, чтобы все это было случайностью? Таким образом, я задаю себе вопрос и прошу, чтобы его задали себе и все вы. В личном деле Ройтера в первой строке написано «истинный ариец». Насколько можно доверять этому документу, если уже самая первая строка его опровергается приведенным мною доказательством?

Кто же сейчас находится перед нами? Кто обвиняет меня, человека отдавшего без малого четверть века делу партии? Это дурак? — Нет — далеко не дурак. Это некомпетентное ничтожество, пытающееся свести личные счеты? — Тоже нет! Кто же это? — Это высокопрофессиональный, хорошо подготовленный, смелый и находчивый враг. Русский шпион, более того, потомственный русский шпион.

В зале к последним словам Рёстлера нарастало возбуждение. Ройтер чувствовал себя, как будто под ним подломился тонкий лед. Георг Ройтер, мой отец, — русский морской офицер? Что за глупость…

Вряд ли это была импровизация. Рёстлер прекрасно понимал — Лют бывший гражданин Российской империи, «фольксдойче», естественно, никакой симпатии к титульной нации метрополии не испытывающий. Нет таких национальных меньшинств, которые бы любили метрополию. У него аж надуваются желваки на шее, как только кто-то упоминает о русских… Зубофф — исключение — только то, что дядя Люта служил с его отцом в балтийском Ландсвере, послужило причиной того, что Лют оказывал протекцию этому человеку. А получается-то одно к одному… У вас тут уже целый русский экипаж… Случайно ли это?

«Чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищной!» так, кажется, говорил Геббельс. Возможно, он никогда этого и не говорил, возможно, ему это лишь приписывали, но труднее всего опровергать абсурдные обвинения.

Шум в зале возрастал. Лют сидел во главе стола, обхватив голову руками, перед ним лежала груда бумаг, которую венчала фотокарточка пятилетней давности.

— Тихо в зале! — наконец гаркнул он. Лют выждал несколько секунд, пока не воцарилась мертвая тишина. — Мы выслушали стороны… — сдавленным голосом начал он, кинул взгляд сначала на Ройтера, потом на Рёстлера… — Конечно, господа, вы дали нам материал, над которым следует поразмыслить… (он криво усмехнулся). А пока… А пока оба (он сделал нажим на слове «оба») арестованы до выяснения дальнейших обстоятельств дела. Прошу, господа, сдать оружие.

Черт знает что! Завтра выяснится, что фюрер на самом деле был евреем!

Глава 26

ЦЕЛЬ — ГАМБУРГ!

Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным… Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Господом.

Апостол Павел. Первое послание к Коринфянам

При подводном ядерном взрыве поражение объектов флота и инженерных сооружений прибрежной полосы может быть вызвано взрывным султаном, подводной ударной волной, гравитационными волнами, сейсмовзрывными волнами в воде сейсмического происхождения и воздушными ударными волнами. Кроме того, подводный взрыв может вызывать радиационное поражение, которое обусловливается главным образом гамма-излучением из облака султана, базисной волны, пароводяного облака и радиоактивно зараженной акватории. При взрыве вблизи дна образующийся вокруг воронки вал грунта может создать заграждение судоходных участков. Основными поражающими факторами подводного ядерного взрыва являются взрывной султан, подводная ударная волна и гравитационные волны.

Взрывной султан представляет собой гигантский полый водяной столб, увенчанный конденсационным облаком. Основными параметрами взрывного султана являются радиус основания и высота подъема. Их значения зависят от мощности и глубины взрыва. При подводном ядерном взрыве среднего диапазона мощности на глубине 200 м радиус основания султана составляет около 400 м, высота подъема — 1000 м, а при взрыве сверхкрупного диапазона мощности на той же глубине радиус основания султана достигает 1000 м, высота подъема 3500 м.

Любые плавающие объекты и летательные аппараты, оказавшиеся в зоне султана, разрушаются.

Подводная ударная волна представляет собой резкое сжатие воды, распространяющееся во все стороны от центра взрыва. Она распространяется со скоростью около 1500 м/с. Переднюю границу подводной ударной волны называют фронтом. Здесь давление имеет максимальное значение.

При всех своих минусах тюрьма… М-да… в этой точке мира само понятие «тюрьма» теряет всякий смысл. Тут можно в наказание просто выгонять за переделы базы, и этого достаточно. Идите, ребята, постреляйте пингвинов на ужин, если, конечно, доживете до ужина. Режим в этой тюрьме относительно мягкий. Здесь позволяют даже заниматься самоподготовкой и допускают Веронику, которая приходит каждый день. Получается, я восстановил честь ее супруга в глазах церкви. Что ж, очень благородно, практически по средневековому рыцарскому этикету. Но с Рёстлером как я облажался! Как этому мыльному угрю удалось все поставить с ног на голову! Тебе, конечно, не хватило свидетеля Карла Дёница, он бы не дал развернуть эту вакханалию. Но Дёниц был за многие тысячи километров отсюда. Тоже в тюрьме.

Игрок… Он, как и обещал, просто взял и перевернул доску, сметя с нее все фигуры. Ты выстраивал свое обвинение, искал доказательства, собирал их, рискуя жизнью своей и товарищей, а он вот так — хлоп! — как из рукава фокусника вынул какую-то бумажку. Ройтер — русский! Подумать только, какой идиотизм. Лучше б уж сразу сказал — китаец! А Лют поверил. Ведь поверил же! При минимально внимательном рассмотрении становится очевидно, что это сравнение двух этих фото ничего не доказывает. Качество — ужасное. Газета 12-го года! Да на кого там похож этот русский капитан? На Вилли Фрича?[49] Вернера Крауса?[50]

Новая Швабия все более и более напоминала отсеченную руку. Она еще крепко сжимала меч, кровь еще не покинула капилляры, но мозг уже не управлял этой конечностью, и она бессильно кувыркалась на земле, предчувствуя свой закономерный конец. Никто никогда не готовил Базу 211 к функции консервации режима. Это был чисто военный объект, может быть, еще и научный, и исследовательский, но и только-то, а военный объект не способен к саморазвитию. Это, по сути, паразит, который ничего не производит, зато потребляет за десятерых. Жалкие попытки наладить добывающую промышленность наткнулись на проблему нехватки специалистов. Пока все военные заказы прекрасно финансировались за счет южно-американских компаний, на складах посверкивали в свете тусклых прожекторов штабеля золотых слитков, из Аргентины пришли заказанные там для штурма Гамбурга десантные баржи, но не в этом было дело. Военным надо ставить задачи, а их никто не ставил. Именно поэтому многие схватились за самоубийственную идею атаки на Гамбург как за последнюю соломинку. Эта задача военным, по крайней мере, была понятна. Лучше ужасный конец — чем ужас без конца. Видимо, поэтому поддержал ее Линдеманн, поэтому же под ней подписался и Лют. Первыми в поход выдвигались подлодки. И некоторые из них уже вели разведку. Они не умели полноценно перемещаться, но какое-то расстояние Майер мог им сократить, допустим, вдвое. Снабжение — через «Ханебу». Следующим на позицию выходил «Бисмарк». Это уже было собственно начало активной фазы. Его огонь должен был поддержать десант, который неожиданным ударом парализовывал управление войсками союзников. Дальше… а дальше надо было вводить какие-то крупные силы, и в этом плане очень надеялись на вооруженный народ — «фольксштурм». Подполье сообщало, что брожение имеет место, да Ройтер и сам видел, но насколько это брожение управляемо? Поддержит ли оно национал-социализм Гитлера? Ведь одно дело — быть недовольным союзниками, и совсем другое — четкая политическая программа. Зубофф как раз предостерегал от повторения ошибок русского белого движения. Вроде бы обывателю в имперской России жилось неплохо, но поддержали антибольшевистскую борьбу единицы. Масса устала от войны. Ей уже все равно, у нее уже все украли, что могли. И новый виток войны — это риск потерять последнее. И последних. Матери впервые за последние годы вздохнули с облегчением. Их сыновей, достигших призывного возраста, больше не отправят на русские танки. Как быстро империя, которая держала в страхе половину земного шара, превратилась в ничто. Иногда кажется, и не было ее вовсе.

Пока Ройтер вынужденно бездействовал, страсти на Базе 211 накалялись. Линдеманн отдал приказ готовиться к штурму Гамбурга. Командование люфтваффе отказалось поддержать ВМФ. Лют выступил по трансляции с заявлением, в котором назвал позицию летчиков предательской. В ответ летчики забаррикадировались на форте «Бруно» и блокировали доступ к авиационным боеприпасам. Естественно, все это имело очень благовидную форму соблюдения субординации, но фактически означало пощечину ВМФ. Майер занял нейтральную позицию, поскольку формально его подразделение было подчинено ВМФ, а «Ханебу», которые он также частично обслуживал, были подчинены командованию люфтваффе. Он предложил создать единое командование и тоже выступил по трансляции. СС разбилось даже не на 2, а на 3 лагеря. «Пропагандисты», которые себя считали обезглавленными в связи с арестом Рёстлера, обвинили Люта в волюнтаризме и неумении управлять вверенными ему частями. Они потребовали переподчинения флотилии непосредственно СС, как «боевому авангарду партии и истинным наследникам идей фюрера». При этом они не оспаривали сам по себе факт необходимости атаки на Гамбург. Другая группа — делающая ставку на атомное оружие — поддержала Линдемана. Третья — работающая по методикам типа «Ипсилон» — была категорически против.

База 211 была просто нашпигована оружием. Звук перещелкивания затворов стал раздаватсья все чаще. До выстрелов пока дело, слава богу, не доходило, но вся эта ситуация напоминала сухой порох, который мог вспыхнуть от одной-единственной искры.

И вдруг по базе пошел слух — «Фюрер жив!». Он спасся из Берлина и находится в Рио-Галлегас в ожидании очередного рейса в Новую Швабию. Вот кто точно решит все проблемы и расставит все точки над «i». Но и тут возникла поляризация. Наиболее активные члены партии, естественно, сгруппировались вокруг воображаемого фюрера, а вот «флотские» и «армейские» изобразили скепсис. Фюрер как главнокомандующий себя дискредитировал. Куда уж более!

При этом откладывать штурм Гамбурга было нельзя. Антарктическая навигация быстро заканчивалась, а в шторма очень трудно управлять «Ипсилоном». Задержка на 2–3 недели означала фактическую отсрочку на год.

Ройтер прекрасно помнил слова Папы. Действительно, столь малочисленный воинский контингент, даже вооруженный до зубов самыми передовыми достижениями техники, не мог завоевать весь мир. А пришлось бы делать именно это. Средств доставки ядерных боеприпасов, кроме «Ханебу», не было. Перемещать их с помощью «Ипсилона» никто никогда не пытался. Как себя поведет такая штуковина в промежуточном пространстве, было совершенно не понятно. Как на нее влияет нагрев, вернее насколько этот нагрев критичен — тоже никто не проверял. И что будет, если она взорвется по дороге?

Стена задрожала от подземного взрыва. Так всегда бывало, когда в шахтах взрывали породу. Проходка в этих скалах давалась очень трудно. Не было, говорите, Империи? Да как такое — не было! Вот она, сражается, вгрызается в толщу ледяного континента. Гиперборея возрождается.

Вот и надо ее как можно дольше удерживать от войн и потрясений. Фюрер совершил ошибку в 39-м, нельзя было начинать войну! Несвоевременно. Оттянул бы ее на пару лет, может быть, все сложилось бы по-другому, у нас был бы флот, у нас были бы передовые вооружения, ракетное оружие, «Ипсилон»…

Ройтер закрыл глаза, постарался настроиться на волну, которая мощным накатом шла из штабного сектора. Там заканчивали последние приготовления. Он вдруг почувствовал себя парящим над гамбургским портом. «Бисмарк» на рейде, его башни плюются огнем. Он уже бьет по дальним целям. «Томми» выбиты из города. Они лишь точечно оказывают сопротивление, и судьба этих точек предрешена. Город местами разрушен, но что такое разрушен для города которого уже несколько лет практически не существует?.. Где-то поднимаются в небо дымы. Какая знакомая картина! Он попытался двинуться вперед, это удалось, картинка поплыла. Он смог пролететь над улицами. На здание ратуши вернулся имперский флаг. У входа сгрудившиеся люди — человек 100. Это ополчение. Не тысячи, не миллионы… Может быть, просто рано еще? Не все поняли, что происходит. Всего третий день операции… Пустота начинает наполняться информацией, как парус ветром. Оказывается, вчера русские блокировали Западный Берлин, Трумэн выступил с нотой, в которой в ультимативной форме потребовал обеспечить беспрепятственное движение союзников, в противном случае угрожал применить атомное оружие. Со стороны Советов выступил Молотов, который дал понять, что у Сталина есть возможность ответить адекватно. Что такое «адекватно», он не уточнял. Может быть, речь шла о немецких антарктических зарядах?

Черные силуэты поврежденных домов озаряет ярко-белый, похожий на лунный, свет, только в тысячи раз ярче, видно, как раскаляется докрасна кирпич с той стороны, откуда пришла вспышка, люди на площади даже не успевают понять, что же произошло, штормовой порыв ветра с золой, битым камнем и кусками стропил просто сметает пепел, оставшийся от них. Со шквалом, кувыркаясь, как подброшенная десятипфенинговая монета, над остовами домов несется дымящийся диск «Ханебу». Порывом его ударяет о шпиль ратуши, шпиль выкручивает, как спицу зонтика, чиркнув по башне и изменив траекторию, «Ханебу», совершив еще несколько кувырков по кварталу заваливается в облако пара и пыли. Шквал идет дальше, в порт, к «Бисмарку». Вокруг него формируется спасительное облако и ударяет первая голубая молния. Шквал настигает его, сдувая белый туман, и швыряет громадину вверх, как пушинку, оплавляются антенны, лопаются стекла. Между носом и кормой возникает гигантская вольтова дуга диаметром несколько метров. Электронный удар выводит из строя обратный порт «Ипсилона». Детонирует боекомплект. С высоты 30 метров в бухту сыплются куски металла. Одна из башен отрывается и свечой уходит вверх.

Ройтер обнаружил себя на полу, с лица струйками стекал холодный пот. Стена в очередной раз сотряслась, как будто под каютой прошел поезд подземки. Эхо длинных коридоров транслировало жужжание электрогенераторов. Дёниц был прав! Атаки Гамбурга допускать ни в коем случае нельзя. Нужно помешать этому. Любой ценой. Любой.

Даже ценой мятежа. Да, это нарушение присяги, но фюрер освободил его от обязательств фактом своей гибели, а Дёниц отказался приказывать. Он теперь ронин — самурай, чей господин умер. А значит, своего лица он не теряет. Все они — ронины.

В любом случае, ребята — чисты. Они выполняли мой приказ. Мой и только мой. А приказ я завтра передам через Веронику. Время есть. Мало, но есть. Думаю, нейтрализовать охрану им труда не составит. Причем даже не стоит подключать абордажную команду. Почти все на лодке владеют в какой-то степени способностью заставлять собеседника тупить. Это позволяло им преодолевать английские патрули и в конечном итоге проникнуть в Шпандау, а здесь все-таки не Шпандау. Так что обойдемся без стрельбы. Не хочу, чтобы на мне была кровь немцев. Гражданская война — последнее дело.

Глава 27

ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

1. И Адам сказал Сифу: «Слушай, мой сын Сиф, что я могу поведать тебе, что слышал я когда

2. был с твоей матерью, и перед изгнанием из рая, когда мы молились

3. прибыл ко мне Михаил архангел, посланник Божий. И я видел колесницу, подобную ветру, и ее колеса были пламенные, и меня забрали в Рай, и я видел, что Бог сидит, и из его лица исходил огонь, который не жег. И много тысяч ангелов стояли у той колесницы».

XXV. «Житие Адама и Евы»

— Я попросила ребят на всякий случай перенести архивы на лодку, — похвасталась Вероника.

— Все архивы? Лодка не треснула при этом?

— Ну, не все, конечно, наиболее ценные, как мне показалась, там техническая документация, кое-что из агентурного отдела, политическая переписка, материалы последних переговоров с русскими, коды швейцарских и бразильских счетов, в общем, много там чего есть. Я потом покажу. Если умело действовать — можно с помощью этих архивов держать в страхе половину мировых политиков…

Она просто светилась от счастья. Наконец-то мужчины воспринимали ее как равную. Экипаж лодки и раньше очень нежно относился к Веронике. Она была их ангелом-хранителем еще в Бресте. Но это было все не то. По книжкам известно: единственный способ добиться уважения пиратов — это стать женщиной их капитана. Что, собственно, и получилось. Но одно дело — любовница капитана, и совсем другое — первая леди, супруга без 5 минут фюрера! Вот Ева Браун, например! Или нет, эта история плохо кончилась… Софья Августа Фредерика Анхальт-Цербстская. (Как вариант.) Тоже небось «заморышем» считалась! Так-то вот, а, между прочим, теперь этого «заморыша» слушают мужчины. Да какие мужчины! Настоящие античные герои! И ими руководит ее любимый! Он настоящий вождь, как Луций Лукулл, как Ксенофонт. Конечно же, Хельмут победит, он всегда побеждает. Предсказал же ему Ланс, что он будет иметь власть!

Ну, что ж, Ройтер, конечно же, — победительно иметь заранее подготовленные позиции для отступления — очень разумно. Ланс, вон, Кречмеру тоже предсказал… 2-й помощник капитана рыболовного сейнера. Хотя бежать отсюда? Куда? Это их дом. Какой он ни есть, а дом. А посему мы должны победить.

Мятежники захватили радиоузел и объявили о своих намерениях.

«…Мы неоднократно доказывали свою преданность родине и фюреру на полях сражений. Никто и никогда не усомнился бы в том, что нами движет вовсе не трусость или усталость, а исключительно преданность идеям национал-социализма и честь солдата. Сегодня мы встали на защиту Гамбурга от тотального обрушения в бездну и призываем наших боевых товарищей одуматься, признать свою ошибку во имя того великого духа братства подводников, о котором говорил Рейхспрезидент Дёниц, во имя будущего великой Германии!

Товарищи мои! Враг силен и хитер. Он пользуется малейшей возможностью для того, чтобы внести раскол в наши ряды, сделать нашу родину разменной монетой в игре мировой жидоплутократии. В этот час грозных испытаний сомкнем теснее ряды, продемонстрируем нашему врагу волю и выдержку настоящих тевтонцев! Не поддавайтесь на провокации! Мы не отказываемся от борьбы, мы вышли на новый ее этап, который адекватен новым политическим условиям.

Сплотимся же вокруг Партии, дадим отпор гидре мировой плутократии, да поможет нам бог!

Хайль Гитлер!»

Выступление рейхскомиссара пропаганды Ганса Рёстлера

Сегодня в 9 утра по берлинскому времени группа гнусных предателей и наймитов мирового жидо-сталинизма вероломно начала мятеж с целью совершить государственный переворот и низложить законное командование. Во главе мятежа встал русский шпион, враг немецкой нации, бывший штурмбаннфюрер цур зее Конрад Нойман (он же Хельмут Ройтер). Этот выродок рода человеческого собрал вокруг себя кучку таких же отбросов, как и он сам, выступил по радио с провокационным заявлением, призывающим наших солдат сдаваться большевикам и англосаксам.

Цинизм, с которым совершено это тягчайшее государственное преступление, не уступает цинизму предателей, пытавшихся в свое время совершить покушение на фюрера. В час самых тяжелых испытаний, перед которыми стоит наша родина, в час, когда миллионы немцев, стонущих под пятой оккупантов, взывают к нашей помощи, когда наши дети, вынужденные рыться в отбросах, чтобы достать себе пропитание, через океан обращаются к нам с единственной мольбой — «Помоги!», когда наши жены и дочери, подвергающиеся насилию со стороны союзных солдат, глотая слезы, спрашивают нас: «Где же ты, защитник?», эта группа трусов и предателей вбивает клин в наше единство, призывая сложить оружие, призывая отказаться от активных действий, призывая фактически закрепить за нашей родиной статус побежденной и не имеющей право на будущее страны.

У Рейха достаточно сил и средств для того, чтобы подавить мятеж. И этот мятеж будет подавлен самым жестоким образом.

Смерть гнусным предателям!

Хайль Гйтлер!

Рёстлер, кстати, своими пламенными речами, в том числе и той, на суде, изрядно нагадил. За Ройтером пошло меньшинство. Только те, кто лично его знал и доверял абсолютно. Были и такие, которые «дружили против», — Рёстлер действительно своим поведением раздражал старых вояк, не приученных к перевертышам дипломатии и гамбитам разведки… У этих — да-да, нет-нет, а у Рёстлера — все от лукавого.

Информационную битву подводники проиграли. Но судьба Гамбурга решалась не в радиоцентре, а в центре управления «Ипсилоном». Майер, понимая всю сложность ситуации, попытался выдержать нейтралитет и забаррикадировался в бункере. Он не хотел допускать «охрану» Рёстлера на пульт — не по регламенту. Пока не пришел четкий приказ командующего — начать атаку на Гамбург!

Мятежники могли противопоставить 3 подлодки с командами — кое-кто из стратегического атомного подразделения, кое-кто из службы обеспечения. Всего набиралось до 1000 человек. Но это была растопыренная пятерня. У них не было даже четкого взаимодействия, и потому захватывали каждый кто что мог — в основном свое собственное рабочее место. Линдеманн с Лютом тоже ничего внятного противопоставить не могли — регулярные армейские части погружены на десантные баржи и ждут сигнала для перехода. Остались, по сути, те же тыловики. Люфтваффе устранилось. Они ждут прибытия фюрера. Он придет и отдаст соответствующие приказы, а пока самолеты готовы к вылету, но без приказа фюрера никто никуда не полетит.

Группа подводников во главе с Ройтером двинулась на захват центра управления. Они знали, что там отряд СС, но они и сами — СС, так что справимся уж как-нибудь. Была надежда решить все без крови. Ройтер даже сознательно не вынимал из ножен, кю-гунто, демонстрируя, что в его задачи не входит проливать кровь. Клинок, вынутый из ножен, должен обязательно обагриться кровью. А пока в ножнах — есть шанс. Хватит крови. Найдем другое решение, кроме атаки Гамбурга.

Первое оцепление подводники прошли без труда. Им удалось убедить ребят. Не последнюю роль в этом деле сыграла Вероника. Она теперь привыкла говорить от имени больших и сильных. Тут отличие состояло в том, что не надо переводить на чужой язык и можно что-то добавить от себя. А у ребят не было приказа стрелять в женщину. Это дало возможность объяснить позицию. То, как подводники шли по коридору, напоминало картину Шмитц-Веденбрюка:[51] чуть впереди командир, в парадной форме при всех орденах, положив руку на эфес кю-гунто, справа — как всегда хмурый первый помощник с МР-40. Дальше шли Карлевиц, сбоку от которого маячил «кулак» 30-го «панцерфауста», грозившего заехать ему в ухо при неосторожном движении, но Марченко справлялся. Дальше можно было различить черную шевелюру Сицилийца, в полутьме коридора могло показаться, что толпа очень внушительна. По левую руку от Ройтера, чуть доставая ему до плеча, подпрыгивала хрупкая фигурка Вероники. Она с трудом поспевала своими маленькими шажками за железной поступью монстров из кремня и стали.

* * *

— Ключ на старт!

— Есть ключ на старт!

— Главный контур?

— Норма!

— Генератор?

— Норма!

— Обратный отсчет!

— Есть обратный отсчет!

Майер делал то, что делал всегда. Его сейчас совершенно не интересовало, что ему в затылок направлен пистолет Рёстлера. Он делает свою работу, и все. Ройтер, наверное, все-таки погорячился. Не надо было так вот — в лоб. Эту стенку он может и не прошибить. Жаль ребят. Пройти такую войну и погибнуть от своих же пуль из-за недоразумения.

«Бисмарк» ждал на рейде. Мощное силовое поле, создаваемое генераторами, начало формировать белое облако. Это делалось куда быстрее, чем в 41-м. Молнии стали ярче, спектр их изменился из синего к белому. Все стояли по местам. За почти 6 лет этот процесс уже, можно сказать, превратился в рутину. Белый туман, звук рвущейся парусины, несколько минут серой мглы и выпрыгивание в новой точке координат. Майер вычислил, что при произвольной смене координат предмет выпрыгивает в ту точку, где имел место выброс энергии, с ним связанной. Поэтому-то U-2413 и выкинуло на остров Мас-Маса. Сколько энергии выплеснул тут один только Ройтер! Впрочем, пока это только гипотеза. Если эксперименты покажут, то у «Ипсилона» появится еще и гражданское применение — полицейские операции, поиск пропавших людей, и все это не считая «обычных» его возможностей — перемещение гражданских грузов, ну и так далее… Но пока эту мирную жизнь надо было еще завоевать! И его судьба через мгновение будет решаться в гамбургском порту. Первым идет «Бисмарк». За ним последовательно 6 десантных барж. Но это после того, как будет захвачен хоть какой-то плацдарм. Баржи обратно потом уже не вытащишь, если что.

— Три, два, один, ноль! Переход начался!

— Именем фюрера, Адольфа Гитлера, приказываю прекратить перемещение и немедленно сдать оружие! — выкрикнул Ройтер. Строй подводников не успел затормозить, и в двери образовалась пробка.

Бах! Бах! — ответом стали два выстрела Рёстлера. Толпа отпрянула назад. Фа-х-х-х-х! — сработал спуск «панцерфауста». Мощный хлопок, усиленный бетонным эхом, заложил уши. Помещение погрузилось во тьму. Дальше все смешалось. Топот ног, крики, выстрелы, звон битого стекла, звуки драки.

* * *

— Наблюдаю падение напряжения на основном контуре! — оператор системы «Ипсилон» «Бисмарка» был в недоумении.

— Усилить подачу напряжения на главный контур!

— Машина работает в форсированном режиме!

— Держать контур!

— Есть держать контур! Машинное! Переложить 7-й и 8-й потоки! Напряжение продолжает падать. Критическое значение.

— Переложите все!

— Есть! 9-12 полный!

* * *

Обмен ударами — не вполне адекватный — был столь скоротечен, что никто ничего не успел понять. Ройтер почувствовал, как на него навалилось что-то мягкое. Это была Вероника. Она пыталась что-то сказать, но не могла. Он оттащил ее от проема, из которого могла все еще исходить опасность. Оттуда валил дым и сильно пахло горелой проводкой.

Вероника попыталась его обнять, но тут Ройтер почувствовал, как через китель ему на живот поступает что-то мокрое и теплое.

— Ты ранена?

Вероника не могла произнести ни слова.

— Карлевиц! — выкрикнул он.

Луч карманного фонарика, в пыли и дыму похожий на саблю, прорезал окружающее пространство. Карлевитц был здесь.

— Что случилось?

Ройтер показал глазами на бледнеющую на глазах Веронику.

— Черт! — выругался Карлевитц. Он ощупал Веронику. — Черт! — он засуетился.

— Что такое?

— Очень плохое ранение, — объяснил Карлевитц. — Очень плохое. Вероника! Вероника! — Она не отзывалась. — Немедленно на лодку! Просто немедленно! Командир, я вас покину. Ей нужна срочная операция. Шмидт! Труманн! Немедленно ее на лодку. Я сейчас подойду.

* * *

— Герр адмирал! Мы не можем преодолеть падение напряжения на главном контуре. Дальнейшее движение в указанные координаты невозможно.

— Сколько мы можем находиться в этом «висячем» состоянии?

— Минут 10, максимум 15. Дальше мы просто превратимся в пепел.

— Совершайте выход самостоятельно. Что-то, значит, пошло не по плану.

— Генератор на режим выхода! Дайте 100 % мощности!

— Механики передают — взрыв парового котла.

— Есть переход! Координаты 48°10′00′′ с. ш. 16°12′00′′ з. д. Черт! Это же посередине Атлантики.

— Прибор показывает критическое разрежение забортной воды!

— Включить 2-защиту, концентраторы!

— Отказ!

— Дублирующую!

— Отказ!

— Силовая установка — обычный режим!

— Есть обычный режим. Погружение выше ватерлинии. Дифферент — 0. Крен 5 градусов.

— Полный вперед!

— Есть полный вперед! Дифферент 3 градуса на корму. Крен 7 градусов право. Мы не можем развить полной мощности.

— Формировать порт обратного прыжка!

— Контур 30 % от нормы. Погружение продолжается!

— Электрический сообщает — прибывает вода, угроза замыкания главного контура!

— Обесточить главный контур!

— Есть обесточить главный контур!

— Сильное затопление в помещениях правого борта. Крен 45 градусов.

— Начать эвакуацию людей!

— Электрический молчит, вероятно, затоплен. Механический блокирован.

— Герр адмирал, Они поют «Deutschland, Deutschland über Alles!»

Глава 28

ПУТЬ КЛИНКА ИЗ БИСЮ

Когда я стою лицом к врагу, разумеется, у меня возникает ощущение, что все вокруг становится черным. Но если в этот момент я успокою свой разум, темнота превращается в ночь, освещенную бледной луной, тогда я бросаюсь в бой, и мне кажется, что я неуязвим.

Цуэнтамо Ямамото

В гулком бетонном помещении зала управления каждый звук уродовался многократным эффектом холла, создаваемым бетонным куполом, накрывавшим бункер. Звук выстрела — тоже. Ориентироваться по звуку было очень трудно. Освещение наконец-то наладилось. Работала аварийка. В зале царил полумрак Полумрак, к которому так привычны глаза подводника. Теперь они были один на один. Рёстлер попытался укрыться в бронекомнате, но опустил дверь слишком поздно, чем отсек себе путь к бегству. Рёстлер выстрелил еще раз и был немало удивлен тем, что после его выстрела почти в упор противник даже не был ранен. Накамура выработал у своих учеников умение уходить с линии оружия. Безразлично какого. От огнестрельного даже проще — пуля летит только по прямой, она не может следовать за тобой, как акустическая торпеда, — клинок же в умелых руках обладает душой. Он хитер, он умеет предвидеть. Но, как и все живое, его можно и обмануть, и напугать, и запутать, так что сабельный бой — это искусство, а пулевая стрельба — так, ремесло низших воинских ступеней.

Еще две пули, пущенные подряд по темному силуэту, чиркнули по бетону.

— Хорошо тебя натаскал Накамура! — крикнул Рёстлер, понял, что так просто, нахрапом, его не возьмешь. Надо заговаривать зубы. Надо отвлечь. У него еще 3 патрона. 3 попытки — больше чем достаточно. — Эй, умник! — крикнул Рёстлер в сторону, где за металлической стенкой пульта скрылся командир мятежной U-2413. После звуковой каши воцарилась тишина. Слышен был лишь звук вытаскиваемого из ножен кю-гунто. — У нас с тобой неравные условия. Ты не можешь меня убить, а я тебя могу!

— Еще как смогу! — выкрикнул Ройтер. Рука его шарила по пульту в надежде найти какой-то предмет, который можно кинуть в противоположную броску сторону. Наушники, бакелит, кожа, проволока, длинный провод. Ну за неимением лучшего — сойдет. Рёстлер выстрелил на движение, которое засек боковым зрением. Черт! Обманул! Осталось еще 2 попытки.

— Не сможешь. Ты хочешь знать, где Демански. Ведь хочешь же! А это знаю только я! Больше никто. Никто из живых, — добавил Рёстлер.

Тишина блокированного бетонного склепа была нарушена серией ударов по бронированной двери.

Ребята пытались пытаются прорваться в помещение. Вот только чьи ребята — его или Рёстлера? Бум-бум-бум! — затем несколько беспорядочных приглушенных выстрелов, потом опять бум-бум-бум! И без того тусклые лампочки заморгали.

— Сука! Все это для чего? Для чего ты столько лет дергал за ниточки? Чтобы меня в море держать? Зачем? Я и так там был!

Аварийка больше не моргала.

— Дурень, — ухмыльнулся Рёстлер, — ты видел когда-нибудь необработанный алмаз? Мутный невзрачный камень. — Они снова рывком переместились по залу. Рёстлер атаковал, Ройтер уходил из-под удара. — Чтобы он стал бриллиантом, он должен подвергнуться обработке лютыми шлифовальными кругами и абразивом. Или ты думаешь, что грани бриллианта шлифуются плюшевыми мишками и бархотками? Нет, дорогой мой, — ты теперь только стал настоящим бриллиантом. Вспомни, кем ты был? — салагой с немереными амбициями — сколько таких по морям похоронено, и не сосчитать! И кем стал?

— Кем я стал? Кем я стал? Я знаю одно, я был человеком, у меня был дом, семья какая-никакая, может, не идеальная, но моя. Да, Анна — стерва с тем еще характером, но я ее любил… А сейчас стал я даже не знаю кем… За что сейчас пострадала Вероника?

— А я в нее попал? Извини — не хотел. Правда не хотел. Между прочим, я ее из Берлина вывез… Ты-то где шароебился, пока я ее на самолет до Любека грузил? А? Не в Потсдаме ли часом? А думаешь, других кандидатур не было? Было, и немало. Так что спас я ее. Думаешь, лучше было ее оставить на попечение большевиков?

Рёстлер почувствовал, что ему что-то мешает. Этим «что-то» был клинок ройтеровского кю-гунто, упиравшегося в его кадык.

— Она же ни в чем не виновата. Она просто баба, — вкрадчиво прошептал Ройтер. Пауза. И так же вкрадчиво: — Не двигаться. Руки поднять.

Рёстлер медленно поднял руки, не выпуская пистолета. Он растопырил пальцы, демонстрируя, что оружие не в боевом положении. Бум-бум-бум! Опять послышалось от двери.

— Зачем ты все это делал? Есть предательство из трусости, есть предательство за деньги, за чины, а ты-то что? Что тебе не хватало? Ты же был на самой верхушке.

— Тебе не понять… Ты еще молодой. Тебе пиво жрать да девок лапать. А это власть! Истинная власть. Информация — это самая мощная власть на свете. Вот ты — кто ты такой? Ты же вообще никто — ты миф. Хельмут Ройтер? Кто такой Хельмут Ройтер? Ты утонул еще в 43-м. Нет тебя. Нойман? «Новый человек»? — Ха-ха-ха! — новый человек! И кто такой этот новый человек? Изгой! Неудачник, проигравший войну!

— Ты говоришь так, как будто ты ее выиграл.

— Эту войну нельзя выиграть. Она бесконечна. Можно только ставить на тех или иных победителей. Лично я пока поставил на русских. А там видно будет. Уверяю тебя, наши ядерные заряды сработают еще до конца этого месяца. У америкосов нет столько бомб. Их технологии не позволяют! Ну, одна — ну, две. А тут мы — опаньки! — нате! Наши технологии плюс русские ресурсы. Мы нужны русским. Британия со своим Черчиллем скоро будет под себя ходить от страха. В России зреет антианглийский заговор, и люди к нему подключены серьезные! Думаешь, «томми» выиграли? Отнюдь! Британская империя надорвалась. Ты увидишь, как в ближайшие 3–4 года все посыплется. Это будет крах почище, чем крах Рейха, и унесет он жизней куда больше!

— Про русского капитана сам придумал или подсказал кто? — спросил Ройтер.

— Что ты! — издевательски воскликнул «Душка-Ганс». — Это совершенная истина. Но ты не беспокойся, кровь хорошая, офицер, дворянин. Род древний-предревний. Только не беги сразу к русским папу искать. Вряд ли он обрадуется. (Рёстлер хохотнул.) Если жив, конечно. А может, и жив. Разведчиков такого калибра не расстреливают. Кстати, таких, как я, — тоже.

— А если бы поставил на американцев — я бы стал американцем? Это русские тебе состряпали эту газету? Потом бы ты меня невероятным образом спас, и у меня бы не было другого пути, кроме как оказаться у русских в рабстве. Так, что ли? Для наших я себе дискредитировал, а для русских вроде как «свой». Вот тебе и досье — толщиной с кирпич!

— Схватывает на лету. Подумать только! А ты, друг мой, совсем не дурак! Я всегда говорил — есть в тебе что-то. С другой стороны, если тебе так уж не нравятся русские — расцени эту операцию как «внедрение». Хотя с кем ты будешь играть против них? Неужели с американцами? Не верю! Да у тебя просто нет другого союзника! Гитлер этого не понял — и вот результат. Я уже в начале 41-го знал, что так все кончится. Подробностей, конечно, не знал, но вектор угадал правильно. Это я посоветовал Демански выводить активы из Штатов. А с Вероникой — извини, я не целился именно в нее. Мне, сам понимаешь, ее убивать ни к чему. У нее нет кю-гунто — Рёстлер глазами показал на клинок. Хотя, не скрою, знает она много. Даже слишком много для того, чтобы дальше просто спокойно жить. Мы же тут серьезно работали, пока ты в Германии торчал и копался в отработанном материале. Прошлого нет! В будущее надо смотреть! Еще чуть-чуть, и мы прекрасно освоим здешний урановый рудник. Это перспектива держать весь мир в страхе. Я бы ее обязательно убрал после. Но сейчас — как-то нелепо и несвоевременно.

Ройтер перехватил взгляд «Душки-Ганса», который уже второй раз пытался нащупать пистолет. Там еще 1 патрон. Последний. Ройтер вдруг понял, что если он не нанесет удар сейчас, то эта бестия в очередной раз заговорит ему зубы. Как у него все гладко и красиво получается! Союз с русскими, атака на Гамбург. Гамбургом можно и пожертвовать — эка потеря! Всего лишь город. Какой город будет вторым? Берлин? А если это все ложь? Если американцы штампуют эти урановые бочонки, как пирожки пекут? У нас-то их прибавляется, это несмотря на «дань» русским и проблемы с ураном. На подлодке много руды не перевезешь, а навигация для транспортов — 3–4 месяца. Надо действовать! Как известно, иероглиф, обозначающий понятие «трусость», образуется прибавлением к иероглифу «разум» иероглифа «рассуждение». Шаг вперед, вправо, молниеносный выпад, клинок сверкнул как молния, его даже никто бы не успел заметить. Об экраны осциллографов ударили тугие брызги крови. Бывший ответственный от Партии 1-й флотилии повалился на пол, как куль соломы. Удар перерезал ему горло. Все кончено. Тело еще совершало конвульсивные движения, как будто пыталось подняться. Ройтер подошел ближе. Вот тебе и пригодилось это средневековое оружие. Впервые он пустил в ход свой клинок, изготовленный оружейниками провинции Бисю. Казалось бы, пора его уже списать в музей, — а вот, представьте себе, оказывается, оно способно нанести единственный точный удар, даже в то время, когда за бортом ядерный век. Сколько раз этот клинок обагрялся кровью и каких людей? Все это было неизвестно. Но клинок проделал за последние 200 лет немалый путь. Что ж, теперь их пути слились. Ройтер перевернул труп ногой. Это был уже не враг. Это был мусор, который просто нужно было утилизировать. Один момент! Он нагнулся к телу. Этот человек не имеет права хранить значок фюрера. Это не мародерство, это восстановление справедливости. Подумать только, этот крошечный кусочек золота с эмалью, размером с монету в две марки, совсем недавно являл собой символ для миллионов. Как же сильна должна быть его аура — подумал Ройтер. Теперь ты — хранитель реликвии! Это был никакой не голос ниоткуда. Он просто стал это знать, и все. Да он и раньше знал. В памяти всплыл взгляд фюрера. Как ты ему все объяснишь? — Объясню. Ему не надо объяснять. Это не я, а он, вот эта окровавленная туша пошла против его воли.

Воздух сплющился, и огромный молот ударил по ушам. Бронированная дверь в центральном зале слетела с петель. В помещение с автоматами наперевес ворвались подводники во главе с Майером. Они что-то кричали — Ройтер ничего не слышал. Он был оглушен. Майер, что-то оживленно говоря, ухватил его за руку и потащил к выходу. Дотащив Ройтера до двери, он вернулся к пульту. Переключил несколько тумблеров. Гирлянды лампочек моргнули и частично засветились. Один из экранов никак не хотел оживать. Майер попытался ввести код — система не активировалась. Он еще несколько раз попытался что-то сделать, меняя последовательность запросов и проверяя соединения. Глухо.

— «Бисмарк» потерян, — наконец констатировал он.

Взрыв на внешнем периметре осыпал зал осколками битого стекла (как во время глубинной бомбежки). Это с основного рейда эсминцы открыли огонь по центру.

— Немедленно уходим! — крикнул Майер.

По палубе застучали матросские ботинки. Сам же Майер сделал еще несколько переключений, а затем переложил силовой тумблер. Помещение мгновенно наполнилось звуком «крякалки».

— Бежим! — обратился он к еще мало что понимавшему Ройтеру. — Я включил самоликвидатор!

Первые звуки, которые Ройтер услышал, когда слух начал возвращаться к нему, — это топот ботинок множества ног. Гулкие коридоры бункеров усиливали этот топот. При том, что люди бежали не в ногу и топот был беспорядочным, казалось, что несется толпа в тысячу человек.

Лязг внешней двери — свежий морозный воздух. Здесь редко, и то только летом, бывает выше +5. Обычно -20.

Обстреливать бункер из орудий эсминцев — довольно глупо. Только снаряды тратить, это скорее психологический эффект. Вот «Бисмарк» бы помог, но он уже никогда не поможет. Никому. Ни нам, ни им. А вот лодки могут вполне накрыть. Перенесут огонь чуть дальше — и это может быть серьезно. Так что надо уходить. По запасному фарватеру — на глубину. Там мы — хозяева моря.

Глава 29

ПРИГОВОРЕННЫЕ ЖИТЬ

Мы родились не 6000 лет назад, а сотни тысяч лет тому назад. Не все мы происходим с этой Земли, у нас есть предки с других звезд, и «расовые различия» имеют метафизические корни в различных космических началах, на враждебных друг другу звездах, в космических центрах, откуда исходят влияния, послания и приказы.

Мигель де Серрано

— Да нет у меня на борту никакого Гитлера! С чего вы вообще взяли?! — капитан транспорта «Альмера» Зигмунд Диц был в шоке. Его уже 4 раза вызывали по радио разные службы Новой Швабии и начинали свои идиотские беседы со слов: «Как здоровье фюрера?» Сначала он подумал — шутка такая. Но его мнение переменилось, когда посыпались вполне конкретные вопросы. При этом ему никто не верил. Это бесило. Его собеседники считали, что Диц соблюдает секретность.

Все-таки движение морем в такой ситуации — предприятия, весьма опасное. Но вопросы повторялись. Кто запустил эту идиотскую утку?

— С ума там все, наверное, посходили, — решил он, когда вместо традиционного приветствия подлодка, контролирующая периметр, дала резко лево на борт и ушла в направлении шельфа. В тумане были видны еще 2. Что это? Новые учения? На нас отрабатывают выход на цель «волчьей стаи»? Через час появился гидросамолет. Он облетел вокруг транспорта и помахал крыльями — ну уже что-то. Но и он не собирается сопровождать «Альмеру» при прохождении минных банок.

Лют догадался, что лодки пойдут на северо-запад, где были проходы в минных полях, недавно как раз именно в этом квадрате отрабатывали тактику атаки на Гамбург. Туда и были посланы тральщики. U-2413 имела преимущество в скорости, которым Ройтер не преминул воспользоваться. Сейчас главное, чтобы Лют не применил атомный заряд. Но, в непосредственной близости от базы, пожалуй, не применит — он не идиот. Это потом, когда они выйдут за кромку льдов, их можно будет выследить с самолета. Вот оно, оружие будущего — никакой поединок с врагом невозможен: сила против силы, выучка против выучки. Просто кинул в воду бочонок — и улетай поскорее. Погружаться бессмысленно, включать самый полный — тем более. Накрыл все, что движется на площади в 40 км. «Ипсилон» — единственная надежда, но его нет и не будет уже теперь. Так что какое-то время придется отсиживаться по шхерам и полыньям.

Топлива хватит до Сан-Хуана как минимум, там видно будет. Но базироваться нам теперь не на что.

Для всего мира мы — «грязные нацистские преступники», которых надо немедленно повесить, для «грязных нацистских преступников», укрывшихся в ледяной толще Антарктиды, мы — предатели, которых нужно немедленно расстрелять. У нас нет союзников вообще, ну, может быть, кроме морского черта.

Тусклый свет аварийки освещал центральный пост. Ройтер приказал не включать полный свет — неизвестно, сколько им предстоит торчать под водой без возможности высунуть шноркель. Его американские-то радары секут, а что там сейчас против нас применено — неизвестно. Лют обычно доводит дело до конца. Не думаю, чтобы он бросил преследование на полдороге.

В центральном появился растерянный Карлевиц. Он не спал уже вторые сутки. Бесконечная борьба за жизнь Вероники, шедшая с переменным успехом, высасывала из него все силы.

— Что там? — спросил Ройтер.

Карлевитц молча покачал головой, он оперся на пиллерс и закрыл глаза. По рукам его стекала густая кровь и капала на решетки настила.

— Карлевич! Что? Вы же все можете! Алхимия, хилеры, плесень…

— Я н-не могу остановить кровь, — слегка заикаясь, отозвался Карлевитц. Он сполз по пиллерсу и обхватил голову запястьями, растопырив испачканные в крови пальцы. — Я п-пулю вынул. П-пуля прошла сверху вниз. У н-нее очень сильные повреждения селезенки и печени. Обширный некроз. Я сделал тампонаду, провел иссечение. Все кровит со страшной силой. Нити прорезаются через ткань.

Хилерство… — он усмехнулся. — Я не могу заткнуть пальцем капилляры…. Сейчас я все зашил, но в любой момент может закровить снова. Может, уже… опять началось. Пока я дал морфий… Еще одну операцию она не выдержит.

— Карлевич, сделайте что-нибудь… Она должна жить…

— Командир, я не бог… Я не могу ей слепить новую селезенку. По-хорошему бы ее следовало удалить… и еще, командир, она беременна… 3 месяца… где-то…

Значит, все-таки она восстановилась после того, что перенесла в 42-м. Она снова воскресла для нации… Но какое значение это все имеет теперь…

— Карлевич, — прохрипел Ройтер, — она умрет? — Он приготовился к очередному удару судьбы. В последнее время их было столько, что от них не оставалось даже боли — только тупое озлобление на… на Бога?

— Я полагаю, да, — вздохнул Калевитц.

— Сколько у нее времени?

— Сутки. Может, двое.

— Говорите, беременна…

— Да, 3-й месяц, насколько я могу судить…

— Значит, война не закончится…

— Как это? — Карлевитц вдруг как будто очнулся от сна. Он пытался понять логику командира и не мог. — Что вы имеете в виду?

— Она говорила, что сможет родить ребенка только после того, как закончится война. Значит, война продолжается… За двое суток она его уже не родит, если вы говорите, 3-й месяц. Как раз перед командировкой к Папе… В сознании вдруг всплыли картины того, что было бы, если бы их миссия в Германии не удалась. Его ждала бы пуля, в сыром каземате Шпандау, это понятно, а Веронику переправили бы куда-нибудь в Барилоче, где ей с малышом ничего не угрожало бы… Почему так глупо все получается? Ей бы рожать и рожать… Она так любила всегда заниматься домашним хозяйством, а ей пришлось воевать.

Карлевитц развел руками. Он посчитал, что достаточно отдохнул, чтобы вернуться к больной.

— Зинке! — позвал он, глянув в проем. — Я не знаю, командир, я ничего не знаю… Я делаю что могу…

— Да, герр штурмбаннфюрер! — из проема появился механик.

— Хайнц, вы сейчас не на вахте, пойдемте со мной, там на столике есть шприц, если увидите, что я начал отключаться, — введите мне в вену. Я покажу…

* * *

Лицо Вероники, и без того обычно бледное, стало еще бледнее. Глаза были подернуты туманом.

— Она слышит нас? — спросил Ройтер шепотом.

Карлевитц молча кивнул.

— Здраствуй, дорогая, — сказал Ройтер. — Как ты себя чувствуешь?

Глупый, конечно, вопрос… но что-то же нужно было сказать. По лицу Вероники пробежала тень осмысленного восприятия происходящего…

— Спасибо тебе, что пришел… — прошептала она. — Дай мне руку… Вот так… Хельмут… — произнесла она куда-то в пустоту. — Как странно… Ты — Хельмут, человек Хели, богини потустороннего мира…[52] Ты с ней никогда не встретишься… Ты же попадешь в Вальхаллу. Человек Хели и в Вальхалле. Как смешно…

— Ты что это, — удивился Ройтер. Рассуждения о языческих богах — это что-то очень странное для Вероники. Это же демоны…

— У нас даже нет возможности ее причастить… — произнес он, обращаясь к Карлевитцу.

— Все эти функции, за неимением иного, выполняет капитан…

— Никогда этого не делал… Тем более я протестант… вроде как… хотя… я ни во что уже не верю…

— Действуйте, как предписывает морская традиция… У Унтерхорста есть библия.

— Ты слышишь меня? Вероника?

— Хельмут… Ты так много для меня открыл…

— Хочешь, мы с тобой почитаем библию?

Она медленно качнула головой вправо, затем влево — нет.

Наверное, она уже половины не понимает, что происходит. На нее очень не похоже. Всю жизнь следовать церковным канонам по любому пустяку, креститься, поднимаясь на борт прогулочной лодки, и в единственный по-настоящему важный момент забыть об этом… Ладно, кем ты хочешь — тем тебе и буду. Хочешь, буду кюре, помнишь этого, со странностями, в Бресте, хочешь — шаманом, какой был у унтерхорстовских дикарей. Я же командир, а командир — это ответственность… За всех…

— Вообще-то, по всему, она должна тоже попасть в Вальхаллу, — вдруг осенило Карлевитца. — Она же военнослужащая… и ранение получила в бою…

В отсек просунулась рука с толстой книжкой в темно-коричневом кожаном переплете.

— Вот, смотри, что нам принесли… — Ройтер осекся. Вероника лежала неподвижно, с остекленевшим взглядом, направленным в потолок. Кроме этого взгляда, ничего не изменилось, но он понял, она уже не здесь.

Карлевитц, стоявший позади, стиснул зубы и сглотнул. По его щеке, покрытой длинной черной жесткой щетиной в брызгах запекшейся крови, прошла судорога.

— Подружись с Иоахимом, — прошептал Ройтер и положил ей руку на глаза. — Не скучайте там без меня… Я обязательно приду… Даю вам слово. Хотя… Дитрих же теперь тоже там… Так что ты просто вернулась к мужу.

Атака на Гамбург была отбита, так и не состоявшись. Потери составили 1 линкор, команда 1800 человек, в том числе один вице-адмирал, 1 группенфюрер, несколько человек охраны с одной стороны. С другой — один старший писарь ВМФ и два оператора центрального пульта.

Хоронили Веронику как военнослужащую, то есть, как и положено, завернув в военно-морской флаг Империи. Тащить с собой тело в Сан-Хуан? — Глупо. Что там, в Сан-Хуане? Это чужая земля, с которой у Вероники ничего не связано. Брест? — Да, Брест был бы лучшим вариантом, но до него не хватит топлива, и никакие «дойные коровы» нас теперь не ждут. Все-таки я чаще в море, а значит, мы как будто вместе. Мне же будут о тебе напоминать портрет Шепке, который ты все эти годы берегла, и фотокарточка 9×12 с надписью «Хельмуту от Вероники с любовью. Брест 20 августа 1941», которую она подарила ему перед походом в Гибралтар.

— Прощай, ангел! Для тебя не было места на земле, может быть, море примет тебя!

Из зенитных башен дали 3 коротких очереди. Это были последние военные похороны в Рейхе. Надо было что-то сказать. Надо было как-то поддержать этих людей, с которыми он прошел ад и которые, как и он, сегодня оказались изгоями. Их судьба в его руках. Но их судьба была в его руках и в ту рождественскую ночь, когда они атаковали польский транспорт в Северном море, и в Ла-Манше, и в Гибралтаре, в Лох-Иве, Портсмуте, Рейкьявике, Майами… проще взять географический атлас и вычеркнуть те места, где этого не было. Но можно ли вычеркнуть все это из души? — Нет! Это наша судьба, наш путь, как говорит Накамура. Это путь истинных воинов. И не имеет никакого значения, жив сегун или умер. Самурай всегда остается самураем. Он никогда не станет простым возделывателем риса… ладно, не риса, пшеницы.

— Друзья мои! — обратился он к команде, перекрикивая порывы ветра со снежной крупой. Позади него на обледеневшем флагштоке развевался флаг Кригсмарине. Не Новой Швабии, мятежной колонии, едва не погубившей метрополию и заодно весь мир, а флаг, под которым сражались Шепке, Прин, Мюцленбург и множество других. — Мы с вами прошли большой путь. Мы делили с вами победы и испили вместе горечь потерь. Мы выжили в страшной войне, повергнув во прах множество врагов. И что же теперь, друзья мои, мои боевые товарищи? Мы были солдатами на войне. Но вот уже нет ни того, кому мы присягали, ни страны, которой мы служили, ни флота. Остался лишь флаг… Осталась наша честь!

Над нашей родиной опустилась ночь. Ночь опустилась над миром. Но как бы ни жгла глаза тьма, как бы ни свирепствовал враг, мы не отступим, просто потому, что мы не умеем делать этого. У нас нет баз, нас не ждут ни в одном порту мира! У нас отняли страну, фюрера, но никому не дано отнять у нас нас самих… наш путь, нашу мечту, самую чистую и светлую мечту юности. Пусть каждый из вас ответит себе, зачем вы шли во флот? Вы, мальчишками, желторотыми юнцами, шли во флот за романтикой, вас манили неизведанные страны и невероятные приключения, вы мечтали стать героями Жюля Верна и Стивенсона? Вы ими и станете. Да вы уже именно они и есть! Это вам говорю я, штурмбаннфюрер цур зее Хельмут Ройтер. Отныне океан — ваш и вы в нем единственные хозяева. Еще никому не удалось поставить нас на колени. Но сейчас на коленях стоит мир. Он низвергнут силами мирового зла в самую черную свою эпоху, которой еще не знала история! Наш враг — не Британия, не Штаты и не Россия, наш враг — зло, захватившее этот мир. Так дадим же битву мировому злу и повергнем его во прах! Мы — последняя надежда человеческой цивилизации! Войдем же в новый мир, мир нашей священной мечты с высоко поднятой головой, и если нам суждено будет умереть на этом пути, то, умирая, мы сможем сказать — жизнь удалась! Я был обручен с мечтой! Да поможет нам бог!

— Командир! — отозвался с палубы Унтерхорст. Никогда ранее он не блистал красноречием — Вы вели нас через смерть 8 лет войны, под вашим руководством мы стали самой результативной лодкой за всю историю подводного флота! Мы бросались в бой с многократно превосходящим нас противником и всегда побеждали! Мы сражались с лучшими асами Британии, но мы все еще живы! На дне покоятся сотни тонн стали, которые мы туда отправили. Это надежные гробы для тех, кто хотел туда отправить нас. Но мы несмотря ни на что все еще живы! Многие шли другими путями, может быть, более взвешенными и менее опасными, но их нет, а мы все еще живы! Мы идем за вами, командир! Мы не раз имели возможность убедиться в вашем даре предвидения… Мы будем идти за вами до конца, до последнего патрона, до последней торпеды!

Ура командиру!

— Ура-а-а-! — разнеслось по палубе.

Примечания

1

Как часто смерть пытался я найти

в глубокой пасти океана.

Туда, где страшная могила кораблей,

бросался я. Не раз я правил судно

свое на рифовую мель. Увы!

Могила не смыкалась надо мною!

Я, издеваясь, угрожал пиратам

и в дикой драке жаждал смерть принять,

— «Сюда! — кричал я. — Покажи себя!

Корабль полон злата!» Увы!

Свирепый моря сын себя крестом

в тревоге осенял и удирал…

Нет смерти мне!

Таков ужасный приговор проклятья.

(Здесь и далее — примечания переводчика.)

2

Самая дальняя точка. Конец мира. В представлениях германских нацистов еще и точка отсчета, откуда началась история ариев.

3

Как знать, какие сонмы бессмертных,/Цезарь, воспримут тебя! — Ты, наконец, городов ли хранителем будешь/И попеченье земель предпочтешь и будешь вселенной/Ты, как податель плодов, властелин над чредами погоды/Принят, главу увенчав листвой материнского мирта,/Станешь ли богом морей беспредельных и чтить мореходы/Будут тебя одного, покоришь ли дальную Фулу…

…………………………………………………

Легкий даруй нам путь, начинаньям способствуй отважным/И, пожалев поселян, еще незнакомых с дорогой,/Нас предводи, благосклонно приняв призывания наши.

4

«Карро» — «дорогой» (ит.), дружеское обращение в Италии.

5

Ханс Хёргибер — автор космологической доктрины «вечного льда», которая в III Рейхе была воспринята нацистской наукой и считалась адекватной картиной строения мира.

6

Вольфганг Лют — уроженец г. Риги, на тот момент находившейся в составе Российской империи.

7

Руна посвящения. Подталкивает и облегчает процесс качественного изменения сознания (внутреннего посвящения) — на любом уровне. Использование руны «Перт» в магических целях может привести к совершению акта психической смерти — разрыву каузальных и астральных связей между прошлым и будущим человека.

8

Город на побережье Северного моря, где располагалась флотская «учебка».

9

Строка из немецкой редакции песни о «Варяге» в русском переводе звучит, как «не скажет ни камень, ни крест, где легли…».

10

Неполная цитата из «Фауста» Гёте.

11

«Асдик» скребет по обшивке.

Что погнало меня в море?

Только любовь. Ненависть слишком слаба.

12

Лютьенса. Решения, которые принимал командующий эскадрой, состоящей из однотипного с «Тирпитцем» «Бисмарка» и «Принца Ойгена», считались неоднозначными.

13

Японский морской меч. Часть парадной формы японского морского офицера. Общая длина в ножнах около 800 мм. Максимальная ширина клинка — 27 мм.

14

У Ордена Восходящего Солнца существует всего 8 степеней. Быть отмеченным в Японии для иностранца — и вправду нужно было совершить нечто из ряда вон выходящее.

15

В боевых частях СС культивировалось не типичное для армии и флота панибратское отношение между военнослужащими.

16

Здание Старого Адмиралтейства в Лондоне.

17

Крупнейший представитель саксонской династии германских королей, Оттон после подчинения Северной и Средней Италии в 962 г. основал Священную Римскую империю, первым императором которой он и стал.

18

Принц-Альбрехтштрассе, 9 — резиденция Гиммлера; Вильгельмштрассе, 106 — управление Имперской безопасности.

19

Гидроакустическая станция.

20

В свое время Геринг заявил: «Я могу заверить германский народ, что пока я являюсь министром авиации, ни одна вражеская бомба не будет сброшена над Германией. Если это будет не так, то моя фамилия не Геринг, а Мейер». Когда бомбы посыпались сотнями в Германии, за ним утвердилась эта фамилия.

21

Генерал-майор войск СС Монке — командир центрального участка обороны Берлина, до этого — начальник личной охраны Гитлера.

Генерал-лейтенант Раттенхубер — начальник полиции госбезопасности.

22

Потопление транспорта «Бахия» ошибочно приписывалось изначально Гейнцу Шаферу, командиру U 977, который в июле 1945 года сдался в Аргентине и был интернирован. В дальнейшем обвинения с Шафера были сняты.

23

Немецкий «карманный линкор» «Граф Шпее» был потоплен английской эскадрой на рейде Монтевидео. По тому, как происходила битва, и тому пафосу, который затем ей придала пропаганда, этот эпизод можно соотнести с историей русского крейсера «Варяг».

24

Текст, который русскому читателю известен, как «Наверх, вы, товарищи,/Все по местам/Последний парад наступает…», впервые был опубликован на немецком языке 25 февраля 1904 года в газете «Югенд». Благодаря удачному русскому переводу песня стала почти народной.

25

Эвфемизм, который не без доли сарказма употребляет автор, призван, очевидно, указать на факт ночного боестолкновения между передовыми отрядами советских войск и американскими частями, имевший место неподалеку от места описываемых событий. Американцы тогда, спасая Европу от «коммунистической заразы», решили проверить союзника на прочность и попытались вытеснить советские войска с небольшого плацдарма. Русские особо церемониться не стали и ответили морем огня и свинца. Наутро на истерические заявления американцев ответ был: «Мы думали — немцы прорываются…» Это было первое сражение «холодной войны».

26

Древнегерманское божество, олицетворяющее абсолютный низ, источник холода, женское начало. В противовес Муспельгейму — абсолютный верх, источник огня, света, мужское начало.

27

«Немец Михель» — некий бюргер, ничем не примечательный человек из толпы, аналог русского «дед пихто».

28

Американский гольфист — легенда 30-х годов.

29

Не всяк тот охотник, кто в рог трубит (англ. пословица).

30

«Сталин» немцы называли советские тяжелые танки типа ИС — «Иосиф Сталин».

31

Ср. с одноименной картиной ХА Бёхлера 1940 г.

32

Прозвище Генриха Гиммлера, полученное им от сослуживцев за свое сельскохозяйственное хобби.

33

Порт-Артур.

34

«Свирепая тоска перед рассветом» (лат.).

35

«Владыка», господь, божество индуистского пантеона, бог-воитель.

36

Древнегерманская руна ANSUZ, ANSUR, ASS, OSS — АНЗУС — МАГ.

37

На скамье подсудимых в Нюрнберге.

38

Последние слова Эрнста Кальтенбруннера перед казнью. Буквально «счастливо выбраться!», пожелание горняку, спускающемуся в шахту.

39

«Мы достойны быть образцом потомкам/Знаем путь, наше право железное,/Защищать родину от шторма и урагана,/Вера в Германию освещает наш путь./Пусть хватает нас смерть мокрой рукой,/Мы не пошатнёмся, Англия!» Марш подводников «Торпедой — огонь»!

40

Национальности, населяющие острова Индонезии.

41

Максимилиан Баварский — политик времен Тридцатилетней войны. Убежденный католик. С определенными оговорками может быть сопоставлен с французским кардиналом Ришелье.

42

(Нем. Rudolf Levin — немецкий исследователь, руководитель Зондеркоманды «Н», сотрудник Анненербе, оберштурмбаннфюрер СС. В рамках оккультных проектов Рейха в задачи его группы входила систематизация сведений о средневековой «охоте на ведьм». Группа Левина была расформирована в начале 1944 года, и отдел возглавил Рёстлер (?).

43

За основу проекта взят японский эсминец «Фубуки».

44

Суффикс — доно, ныне практически вышедший из употребления, использовался самураями при обращении друг к другу и нес смысловую нагрузку «достойный обращается к достойному». Очень высокая степень почтения, если учесть, что сэнсэй обращается к ученику.

45

Простая алгебраическая кривая четвертого порядка. Геометрическое место точек, произведение расстояний от которых до двух заданных точек (фокусов) постоянно и равно квадрату некоторого числа а.

46

После войны победители запретили все виды немецких национальных флагов и Германия осталась без флага. В качестве замены государственного флага на немецких судах в 1946–1949 использовался трёхцветный вымпел, обозначающий в международной сигнальной системе первую букву слова Kapitulation.

47

Старая рейхсмарка обменивалась на новую бундесмарку по курсу 100:6,5.

48

Площадь в Мюнхене, на которой состоялась перестрелка национал-социалистов с полицией во время Пивного путча.

49

Известный немецкий киноактер и сценарист.

50

Немецкий актер, прославившийся ролями в фильмах эпохи экспрессионизма. Заметна его работа в фильме «Еврей Зюс», где он исполняет пять разных ролей евреев, чтобы, по словам режиссера Файта Харлана, показать, «что все эти различные темпераменты и характеры <…> в конечном итоге имеют одни корни».

51

Вероятно, имеется в виду срединная часть триптиха Ганса Шмитца-Веденбрюка «Один народ — одна нация».

52

Согласно древнегерманской мифологии Хель управляет только «гражданской» частью мира мертвых. Те, кто находится в Вальхалле, ей не подвластны. Их бог — Вотан.

Content

Вильгельм Шульц
ПОСЛЕДНЯЯ ПОДЛОДКА ФЮРЕРА. МИССИЯ В АНТАРКТИДЕ

Глава 1 ULTIMA TULE

Глава 2 МАСТЕР НАКАМУРА

Глава 3 НА ТРАВЕРЗЕ ЗАНЗИБАРА

Глава 4 «БАНЗАЙ!»

Глава 5 26 КОНТЕЙНЕРОВ ИЗ ПИЛАУ

Глава 6 ФАРВАТЕР № 58

Глава 7 V, W, X, Y

Глава 8 И ЖИВЫЕ ПОЗАВИДУЮТ МЕРТВЫМ…

Глава 9 ПАСТОР ИЗ ЛЮБЕКА

Глава 10 «ВЫ ДРАЛИСЬ КАК ЛЬВЫ…»

Глава 11 ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД

Глава 12 ЛЕДОВАЯ ВАНДЕЯ

Глава 13 ТРУП № 13

Глава 14 ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Глава 15 АМЕРИКАНСКИЙ ПАССАЖИР

Глава 16 МИР ДЛЯ НАРОДОВ ВСЕГО МИРА

Глава 17 ПРОКЛЯТИЕ ИНДРЫ

Глава 18 DEUTSCHLAND, GLÜCK AUF!

Глава 19 ВЕЛИКИЙ MAC-MAC

Глава 20 ПЕРЕД БУРЕЙ

Глава 21 ЛЕМНИСКАТА КАССИНИ

Глава 22 УТЕС СЧАСТЬЯ

Глава 23 ОТТО

Глава 24 ДРУГОЙ РЕЙХСПРЕЗИДЕНТ

Глава 25 ДОСЬЕ МАЙОРА ЛУТЦА

Глава 26 ЦЕЛЬ — ГАМБУРГ!

Глава 27 ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

Глава 28 ПУТЬ КЛИНКА ИЗ БИСЮ

Глава 29 ПРИГОВОРЕННЫЕ ЖИТЬ

Примечания