Карлос Фуэнтес

«Чур, морская змеюка!»

Хулио Кортасару

Молодой английский моряк в белой форме протянул ей руки и сказал: «Добро пожаловать». Исабель вспыхнула, коснувшись этих рук, поросших мягкими волосками, и заглянула в его серьезное лицо. Моторная лодка с глухим ворчанием отошла от причала. Исабель опустилась на влажную скамью и стала смотреть на удаляющиеся огни центральных улиц Акапулько. И поняла, что ее путешествие наконец началось. Впереди, окруженный безмолвием гавани, белел пароход. Слабый ветерок перебирал концы шелковой косынки, которую Исабель повязала вокруг шеи. Пока лодка приближалась к пароходу, бросившему якорь в темном зеркале тропической ночи, Исабель снова увидела себя затерянной в припортовой толпе, среди горластых продавцов невкусного мороженого, черепаховых гребней и перламутровых пепельниц. Но ее лицо, чуть увлажненное солеными брызгами пены, оставалось бесстрастным. Потом она открыла сумочку, вынула оттуда очки и стала лихорадочно рыться в бумагах, приготовленных для путешествия. Ей стало страшно, что они могут потеряться, но в то же время подсознательно она хотела за этим занятием отвлечься от мыслей о береге, мерцающем и уже далеком. Паспорт. Имя: Исабель Вальес.

Цвет кожи: белый. Дата рождения: 14 февраля 1926 г. Особые приметы: никаких. Выдан в городе Мехико, Федеральный округ. Исабель спрятала паспорт и вытащила билет. Sailing on the 27th July 1963 from Acapulco to Balboa, Colon, Trinidad, Barbados, Miami, and Southampton.[1] Она глубоко и освобождение вздохнула. Глаза ее последний раз посмотрели на берег. Моторная лодка остановилась у трапа, спущенного с борта «Родезии», и тот же самый моряк в белом снова протянул ей руки. Исабель сняла очки, сунула их в сумочку, потерла переносицу и, ступив на перекладину трапа, решительно отстранилась от молодого моряка.

— Лет сорок. Красотой не блещет. Какие будут указания?

— Dowdy, I guess.[2]

— Нет, не скажи… В ней есть этакая старомодная элегантность…

— Ну ладно, за мой стол ее не сажать! Ясно?

— Разумеется, Джек! Уж я твои повадки знаю… Not а chance.[3]

— Брось болтать! Я вот смотрю, должность старшего стюарда делает человека слишком подозрительным!

— При чем здесь подозрения, Джек? Дела давно известные!

— Улыбайся, улыбайся, старый дурак, может, я не поскуплюсь для тебя на чаевые.

— Что? А не хочешь, чтобы тебя выставили отсюда? Я ведь свое место знаю, а ты, по-моему, нет!

— Эх, Билли, не хочется мне задирать нос! Но вообще, если подумать… я впервые в жизни купил билет первого класса и теперь, после восьми рейсов на «Родезии» обыкновенным стюардом, могу измываться над всеми вами так, как раньше измывались надо мной наши пассажиры.

— Вот и давай! А мне и на моем месте неплохо!

Куда же ты ее пристроишь?

— Дай подумать… К кому-нибудь, кто подходит ей по возрасту… Говорит ли она по-английски? Ну ладно… посажу ее за столик для двоих к этой американке. Тоже старая дева… пусть и развлекают друг друга. Решено — двадцать третий столик! С мисс Дженкинс.

— Ты разрываешь мне сердце, Билли!

— Ну хватит, проваливай, артист!

— И выругай Лавджоя. Скажи ему, что когда я прошу по утрам чай, то имею в виду настоящий чай, горячий, а не эту бурду, которой моют тарелки!

— Ишь ты! Ну погоди, Джек! Мы еще встретимся с тобой на нижней палубе!

— You jolly well won't.[4]

Лавджой, стюард, отдал Исабели ключи, и она стала распаковывать свои вещи. Но тут же бросила, охваченная мыслями о доме: Марилу, тетя Аделаида, завтраки в кафе «Санборн»…

Загрустив, Исабель села на кровать и равнодушно посмотрела на оба раскрытых чемодана. Поднялась и вышла из каюты. Почти все пассажиры сошли на берег, чтобы познакомиться с ночным Акапулько, и должны были вернуться не раньше трех утра. «Родезия» уходила в четыре. Исабель воспользовалась тем, что никого не было, и осмотрела все опустевшие салоны парохода. Она сразу ощутила новизну, непривычность окружавшей ее обстановки, но пока еще не понимала, в чем, собственно, суть этой новизны, вернее, не решалась думать, чем полнится этот экзотический плавучий мир, подвластный законам, совершенно не похожим на те, что определяют поведение людей на суше, в городах. По существу, салоны «Родезии» лишь воплощали британские понятия о комфорте, «а home away from home»,[5] но все эти цветастые занавески и глубокие кресла, все эти морские пейзажи в золоченых рамах и диваны, обтянутые голландским набивным полотном, эти панели дорогого светлого дерева стали для Исабели откровением, несущим в себе что-то чуждое и ослепительное… Потом она попала на прогулочную палубу. И впервые уловила запах парохода — свежей побелки, мокрых канатов, дегтя, мазутного масла — и распознала в нем грозную, пугающую необычность морской жизни. Старые, потертые канаты кольцом, напоминающим огромный ошейник, опутали бассейн, на самом дне которого застоялась морская вода. Глубоко вздохнув, Исабель вобрала в себя резкий соленый запах этой воды, еще не понимая, но уже чувствуя, что это первое столкновение с новой жизнью расширило ее ноздри и наперекор ее воле напомнило ей о том, что она совершенно одна.

Мерный, ритмический гул привел Исабель к самому носу парохода. Очутившись на помосте, по бокам которого тянулись белые трубы, Исабель глянула вниз и увидела на палубе молодых моряков в широких брюках, обнаженных по пояс, босых. Они потягивали пиво и под аккомпанемент своих гармоник пели старинную шотландскую песенку. Моряки всячески преувеличивали ее чувствительный характер: истово вздыхали, закатывали глаза… Незаметно для них самих песенка превратилась в лихую и стремительную пародию. Лица моряков повеселели, глаза загорелись озорством. Они все больше входили в раж, что-то выкрикивали, пританцовывали, дергали плечами и всем телом.

Исабель не сдержала улыбки и отвернулась от развеселившихся парней.

Подойдя к бару, она заколебалась.

Вошла и села у столика, покрытого тонким сукном. У нее заблестели глаза, и она торопливо пригладила складки своей юбки, когда из-за стойки вынырнул рыжеволосый бармен и, подмигнув ей, спросил:

— What is your ladyship's pleasure?[6]

Исабель сцепила руки. И почувствовала, как они повлажнели. Она осторожно провела ладонями по сукну. За ее натянутой улыбкой таилось сейчас мучительное желание — перенестись куда-нибудь в знакомое место, оказаться среди знакомых людей. Ей хотелось спрятаться от этого надвигающегося на нее человека, у которого на голове вместо волос был какой-то красно-морковный пушок, а лицо поражало, смешило и даже пугало полным отсутствием бровей. Только ресницы поддерживали нависшую стену лба, усыпанную синими веснушками. Оттого что бармен шел не спеша, как бы утверждая этим свое реальное существование, Исабель не успела собраться с мыслями и подумать, что она будет пить, но зато подумала со страхом о том, что никогда не заказывала вина в баре. А человек-морковка приближался почтительно и неумолимо. Разумеется, он исполнял свой профессиональный долг и в то же время — его глаза без каймы бровей напоминали два желтка, в которые впрыснули желчь, — принюхивался к смятению, к испугу, к запаху пота этой молодой особы в свитере с короткими рукавами, которая судорожно водила одной рукой по столу, покрытому сукном, а другой — по подолу своей клетчатой юбки, а потом вдруг снова сцепила руки и, не владея голосом, затравленно крикнула:

— Wisky soda… Without glass![7]

Бармен удивленно взглянул на нее — это было удивление профессионала, уязвленного невежеством, — и замер в той позе, в какой его застигли нелепые слова Исабели. Он бессильно опустил плечи, закрыл глаза, сломленный ее криком, и почувствовал, как от него, знатока своего дела, уходит куда-то привычная уверенность.

— Ah! P'raps her ladyship would like a silver goblet… Glass is so common after all…[8]

Голова, опушенная рыжим огнем, затряслась в морщинистом и конопатом хохоте. Бармен поднес к губам салфетку и кое-как подавил смех.

— Sans glace, s'il vous plait…[9]- повторила Исабель, не поднимая головы. — Лед… мне нельзя со льдом. У меня больное горло.

Из-за салфетки выглянуло багровое лицо бармена.

— Ah, madame est Francaise?[10]

— Нет, нет! Я мексиканка!

— Меня зовут Ланселот… я весь к вашим услугам… Позволю предложить вам «Southerly Buster» — нет ничего лучше при ангинах… К тому же этот коктейль очень густой и совсем не пьянит… Ланселот — это, знаете… герой из «Рыцарей Круглого стола»…

Бармен склонился перед Исабелью, потом, как-то странно согнувшись, повернулся к ней спиной и, что-то напевая, пополз на четвереньках под стойку.

Сердце Исабели билось неровно. Она по-прежнему не поднимала головы от стола и невидящими глазами смотрела в одну точку.

— Может, поставить для вас пластинку?

Исабель услышала, как упали в шейкер тяжелые капли густой жидкости, как зачавкал выдавленный лимон, как пронзительно зашипела выпущенная из сифона струя воды. А потом раздался профессионально-виртуозный стук взбалтываемой смеси. Она согласно кивнула.

— Как мне не повезло! — вздохнул Ланселот. — Не смог сойти на берег. А вы из Акапулько?

Исабель отрицательно мотнула головой. Ланселот поставил старую, уже заигранную пластинку.

Исабель улыбнулась и устремила взгляд на бармена. Но что это? Она вскрикнула, закрыла глаза руками, прижала руки к груди. У Ланселота было совсем другое лицо, вернее, не лицо, а какое-то застывшее месиво, какая-то маска с расплывшимися чертами, с острыми зубами и глазами улитки… Исабель резко поднялась, опрокинула стул и выскочила из бара, не обращая внимания на крики бармена.

— Miledy! Look here! Milady! Shall I have it sent to your cabin?[11]

Алкоголик-морковка сдернул с головы светлый прозрачный чулок какое-то подобие инквизиторского капюшона — и, недоуменно пожав плечами, принялся тянуть через соломинку темно-фиолетовый напиток.

Исабель, едва дыша, остановилась в коридоре. Она не знала, куда ей идти, сбитая с толку номерами кают и палуб. Лишь у себя в каюте, где мерно шумела вентиляция и пахло свежестью от постельного белья, она расплакалась и сквозь слезы стала вслух произносить слова, которые должны были ее успокоить: названия привычных вещей, имена знакомых, которые почему-то ни о чем ее не предупредили, не отговорили от такой рискованной авантюры… И усталость, и страх, и печаль убаюкали Исабель, усыпили, помешали закрыть чемоданы и вернуться на берег той же ночью.

— Ну что, Джеки, не жалеешь, что расстался с нижней палубой?

— Не забывайся, жалкий и мерзкий Лавджой! Я ведь могу пожаловаться капитану!

— Давай, давай… Ты ведь знаешь, что с тобой все равно расквитаются…

— Вот как? Где же? Может, в темном переулке, когда мы придем в Панаму? Может, меня будут бить, а я взмолюсь о пощаде? Может, я из чистого благородства смолчу об этом? Такой у вас план?

— Что-то вроде того… Разве еще срежут твои золотые кудри!

— Ты упускаешь из виду одну очень простую вещь, несчастный дурак!

— Ну да?

— Ну да! Мне наплевать на кодекс чести. Я вас всех выдам и всех упеку в тюрьму.

— Сердца, вот чего тебе не хватает. Да и не только тебе, а всем вам — пижонам, «теддибоям», бездельникам, проходимцам! Раньше настоящий моряк стоил морской соли. А вы? Вот бы сейчас новую войну — она бы сделала из вас настоящих мужчин!

— Кого ты морочишь, Лавджой, любовь моя?

— Ну ладно, Джеки… Не будем поминать старое. Мне ведь грустно, что ты не с нами.

_ Грустно? Да тебя просто бесит, что ты мне прислуживаешь!

— Нет, Джеки, нет! Ты же знаешь, ты мне всегда был по душе Мы провели с тобой слишком хорошие минуты! Раскусил я тебя, пичуга, раскусил! А теперь скучаю по тебе, правда! Да разве ты можешь забыть!..

— Молчи, общипанный попугай! Шантаж — самое грязное преступление, и расплачиваются за него дорогой ценой!

— Да нет, Джек… ты меня не понимаешь. Я хочу оказать, что мне боязно делать эти вещи в одиночку. А с тобой, бывало я чувствовал себя увереннее. Но до чего пошел неосторожный народ, Джеки! Помнишь мисс Болвин с ее фальшивыми украшениями, которые…

— Прощай, Лавджой. Завтра принесешь мне горячий чай! Ясно?

— Подожди, подожди! Новенькая, ну знаешь, та латиноамериканка, что села ночью в Акапулько…

— Ничего не желаю знать! В семи морях нет такой мерзкой сирены, как ты, лысый, старый, противный и жалкий Лавджой.

— Но она такая неосторожная, Джеки! Тут просто грех не вмешаться. Представляешь? Девять тысяч долларов в дорожных чеках! Видел что-либо подобное? Лежат себе в ящике, как салатные листья… бери и пускай их в дело, пока свеженькие.

— А ты, оказывается, простофиля, Лавджой! Ведь каждый знает, что у дорожных чеков должно быть две подписи: сверху и снизу. Тебе не приходилось читать об этом? «Safer then money».[12]

— Джеки, Джеки, вспомни, как мы подделали…

— Хватит! Если я еще хоть раз услышу твое вонючее карканье, тебе несдобровать. Клянусь чем угодно! Пойду и донесу капитану. Ты имеешь дело с приличным человеком, с джентльменом. А уж джентльмены знают, как себя вести, запомни это старый дьявол, беззубый вампир, лысый, измазанный дерьмом стервятник!

— Ну? Ну, Джеки! Теперь я понимаю… О, Джек, как я рад, ну правда! Я люблю, когда ты меня ругаешь. Тебе ведь это известно! Разве нет? Но сейчас это не важно. Вспоминай меня в своем королевстве, Джек, как говорил Варавва[13] Ладно, Джеки? Ладно?

— Горячий чай, Лавджой! Я приказываю. Спокойной ночи.

Уснувшая Исабель не почувствовала, как «Родезия» отошла от Акапулько, а наступившее утро, ничем не примечательное, наполненное все теми же привычными церемониями, которые ежедневно повторялись на пароходе с момента его отплытия из Сиднея, было для нее успокоительным и вместе с тем необыкновенным. На туалетном столике, сталкиваясь друг с другом, ездили взад и вперед флакончики и банки. Исабель была еще в постели, когда в каюту без стука вошел стюард. «Good morning, I'm Lovejoy, your cabin steward»[14] сказал он и опустил ей на колени поднос с дымящейся чашкой чаю. Она поспешно прикрыла грудь одеялом, торопливо провела рукой по волосам и, глянув на покачивающийся на коленях поднос, подумала, что иностранцы не слишком считаются с правилами приличия. Выпив чай, Исабель села в глубокую ванну с подогретой морской водой зеленоватого цвета и, разглядывая свое обнаженное тело, вспомнила о том, как проходило купанье в интернате Святого Сердца… Когда она спустилась наконец в столовую палубы «Б», к ней с поклоном подошел старший стюард, представился Хиггинсом, сказал, что будет рад служить ей, проводил ее до столика на двоих и усадил напротив женщины лет пятидесяти, которая ела омлет.

Сеньора назвалась мисс Дженкинс и, тряся двойным подбородком, стала рассказывать, что она учительница, что живет и работает в Лос-Анджелесе, что каждые три года на свои сбережения совершает круиз, что ей ни разу не довелось путешествовать на пароходе зимой и побывать на солнечных островах, когда там не так жарко, то есть в бархатный сезон, что школьные каникулы, к сожалению, бывают только летом. Ну а Исабель пришлось в свою очередь рассказать мисс Дженкинс, что она имеет собственный магазин в Мехико на улице Ницца, откуда она уехала первый раз в жизни, что вообще это ее первая поездка за границу, хотя ей в магазине помогает очень работящая девушка, ее зовут Марилу, и уж на Марилу можно положиться: она свое дело знает; что магазин требует постоянного внимания — ведь было так нелегко создать ему хорошую репутацию и получить постоянных клиентов, среди которых есть, разумеется, старые друзья, родственники и знакомые из почтенных семей, пострадавших в революцию, а есть и дамы, разбогатевшие совсем недавно, и эти дамы знают, что любая вещь, купленная в ее boutique,[15] будет отличаться хорошим вкусом, и, что там говорить, так приятно выбрать для клиентки красивое пресс-папье, предложить лайковые перчатки, завернуть отрез модного шелка!

Сеньора Дженкинс оборвала вдохновенный рассказ Исабели, чтобы дать ей совет — никогда не заказывать английский завтрак, потому что сухой овес и тощие селедки, которые островитяне сбывают «Родезии», годятся только как рвотное после ночных попоек.

— Нет, вы не представляете, сколько может выпить один человек, пока не увидите это своими глазами! А что вы пьете?

Исабель рассмеялась и сказала, что ведет очень скромную жизнь. И что уже скучает по этой жизни, хотя здесь все для нее в новинку, все необыкновенно… Что ни говори, а так славненько просыпаться в своей квартире — она живет вместе с тетей Аделаидой, — пройтись пешком до магазина и там вместе с Марилу, такой молоденькой, толковой, спокойно заниматься делами, потом обедать в «Санборне», это напротив, на той же улице… Тетя Аделаида ждала ее к семи, они вспоминали старые семейные истории, обсуждали все, что случалось за день, а в восемь у них был легкий ужин. По воскресеньем ходили к мессе, по четвергам исповедовались, по пятницам причащались А сразу за углом кинотеатр «Латино». И все так славненько!

Она попросила на завтрак апельсиновый сок, яйца всмятку и кофе… Мисс Дженкинс легонько толкнула Исабель ногой, обратив ее внимание на то, какие тут молодые и красивые официанты.

— Они все не старше двадцати пяти лет, и спрашивается, что это за страна, если молодые люди таскают подносы, вместо того чтобы учиться в университете. Нет, не случайно англичане потеряли все свои колонии!

Исабель была готова продолжить свои рассказ, но вместо этого поднесла к губам салфетку и смерила мисс Дженкинс холодным взглядом:

— Я не люблю разговоров о прислуге. Стоит проявить к ним внимание, как они сразу же забывают свое место!

Американка нахмурилась и поднялась со стула, сказав, что ей пора в путь.

— Моя «конституция» гласит, что я ежедневно должна делать шесть кругов по прогулочной палубе, то есть одну милю, иначе мой желудок не сможет работать хорошо… До свиданья, дорогая! Увидимся за обедом!

Как бы там ни было, но Исабель еще больше успокоилась в обществе этой огромной сеньоры, завернутой в набивной сатин, на котором были изображены английские пуритане, высаживающиеся на Скалу Плимута.[16] Мисс Дженкинс заколыхалась к выходу, приветствуя своих многочисленных знакомых и пробегая пальцами по воздуху, как по невидимым клавишам. Исабель глянула ей вслед с улыбкой и, прикрыв глаза, медленно допила свой кофе. Легкий шум столовой — бульканье льющегося чая, звяканье ложечек, звон стаканов — обволакивал ее, убеждал в том, что она попала в царство покоя, добропорядочности и хорошего вкуса; это ощущение росло в ней на протяжении всего утра, долгого и приятного, — пока она любовалась океаном, пока пила бульон из чашки, откинувшись на спинку шезлонга, пока слушала вальс Легара, исполняемый струнным оркестром в главном салоне, пока разглядывала пассажиров «Родезии».

В час дня по коридорам прошел молоденький моряк, который звал всех к обеду, играя на маримбе.[17] Исабель спустилась в столовую, развернула салфетку и, перебирая жемчужное ожерелье, занялась меню. Ни разу не взглянув на стройного молодого официанта, она заказала шведскую семгу, ростбиф и сыр. И почувствовала, что ей очень хочется, чтобы поскорее пришла ее соседка по столу — сеньора Дженкинс.

— Hullo. My name's Harrison Beatle.[18]

Исабель перестала выдавливать лимонный сок на розовую мякоть рыбы и увидела перед собой загорелого молодого человека со светлыми волосами, причесанными на прямой пробор. Сразу увидела и его тонкий профиль, и красиво очерченные губы, и серые, весело улыбающиеся глаза, которые не позволяли заметить некоторую манерность и принужденность его поклона. Молодой блондин отставил в сторонку стул и молча ждал приглашения сесть.

— Наверно, тут какая-то ошибка, — с трудом пробормотала Исабель. — Это место сеньоры Дженкинс.

Мистер Гаррисон Битл сел, расстелил на коленях салфетку, расстегнул пиджак из белого льна и едва уловимым движением показал безупречно отглаженные манжеты своей рубашки в синюю полоску.

— Новая диспозиция! Таков здесь порядок, — улыбнулся он, проглядывая меню. — Старший стюард — истинный Иегова этой столовой. Это он открывает и соединяет родственные души. Это он разъединяет несовместимое… Ну а может быть, ваша спутница взяла и пожаловалась на вас. И попросила, чтобы ее пересадили? Разумеется, я шучу!

— О нет! Мы были вполне довольны друг другом, — очень серьезно ответила Исабель, старательно выговаривая английские слова.

— Ну, тогда припишите это прозорливости старшего стюарда Don't know what's becoming of these ships. Rotten service nowadays. Boy![19] Хотите немного вина? Нет? То же, что и для сеньоры, и полбутылки «шато-икем».

Он снова улыбнулся Исабели. Она потупилась и быстро проглотила семгу.

— Suppose we ought to be properly introduced. Pity you didn't show up at the Captain's gala the other night.[20]

— Я только вчера села на пароход. В Акапулько.

— А-а! Так вы латиноамериканка?

— Да, я из Мехико.

— Гаррисон Битл. Филадельфия.

— Исабель Вальес. Собственный дом на Гамбургской улице, 211. Сеньорита Исабель Вальес.

— Ах вот как? И путешествуете без охраны? А я всегда считал, что латиноамериканцы приставляют к незамужним девушкам старую дуэнью в кружевной мантилье. Но вы не тревожьтесь! Keep an eye on you![21]

Исабель улыбнулась и во второй раз за день стала рассказывать о себе. С соседнего стола, где сидели четверо, протянулась в их сторону толстая морщинистая рука и поиграла пальцами по воздуху. Исабель снова улыбнулась, вспыхнула от смущения и стала торопливо рассказывать о том, что она целых пятнадцать лет подряд отдает все свои силы этому магазину, что тетя Аделаида убедила ее наконец поехать отдохнуть и что она уже скучает по boutique — если бы вы видели! Все кругом белое и золотое! — и что ей самой странно, как все эти немудреные заботы по магазину — счета, заказы, разговоры с покупателями, которым она предлагала, а главное, продавала разные сумочки, косынки, заколки, бусы, косметику, дорогие безделушки, — могли заполнить ее жизнь, могли стать для нее чем-то совершенно необходимым. Может, она так сильно привязалась к своему магазинчику оттого, что после смерти мамы и отца — Исабель еще больше потупилась — друзья семьи посоветовали вложить в него все деньги, ну, вернее, те небольшие деньги, что она получила в наследство.

Мистер Гаррисон Битл, освещенный золотыми лучами солнца, слушал ее, подперев голову ладонью, и глаза его туманила дымка тончайшей вуали от фирмы «Benson and Hedges».

Английский пароход «Родезия», верный заповеди, которая приписывает победу при Ватерлоо усиленным тренировкам в спортивных лагерях Итона, напоминал ристалище разного рода соревнований; все власти «Родезии» — этого Плавучего Учреждения — словно бы вступили в сговор, чтобы с помощью своих ревностных служащих (администраторов, распорядителей игр, длинноногих сеньорит в белой форме, моряков в широких брюках и полосатых тельняшках и прочих и прочих лиц, более или менее далеких от мысли, что они пародируют героев оперетт Салливана и Джильбера, доказать действенную силу британской традиции «fair play»[22] и не только доказать, но и, используя опыт крестовых походов, навязать ее за короткий срок, означенный провидением, всем чужеземцам, которым наконец посчастливилось вступить в контакт с самим Альбионом. Только понимание тех особенностей британского характера, что уже стали общеизвестными, дало бы возможность описать спортивную лихорадку, царившую на палубах «Родезии»; но даже при самом непредвзятом отношении к действиям экипажа возник бы вопрос: был ли среди служащих, и пассажиров хоть один человек, который бы не сознавал и, еще хуже, не гордился бы, что является олицетворением того самого поведения и тех поступков, в бессмысленной борьбе с которыми было сломано столько сатирических копий. И все же здесь есть один секрет! Англичанин охотно придумывает поверхностную карикатуру на самого себя и выдает ее публике за чистую правду, а сам, укрывшись за ее примелькавшимися внешними приметами, живет своей отгороженной от чужого глаза жизнью, разнообразной и нередко эксцентричной!

— Поднимемся, сыграем в крокет! — скажет к вечеру мистер Гаррисон Битл, одетый по этому торжественному случаю в белые брюки из тонкого сукна и спортивную рубашку, отороченную темно-зеленым кантом.

— Посмотрим на заплыв детей? — скажет на утро мистер Гаррисон Битл, ослепительный в своей белой махровой рубашке.

— Вы никогда не видели, как танцуют скотч-рил? — спросит позже мистер Гаррисон Битл — в синей куртке с гербом «Тринити-колледж», вышитым на груди, — входя в салон для танцев.

— Сегодня первый тур чемпионата настольного тенниса! — объявит на следующее утро мистер Гаррисон Битл — в рубашке для поло и шортах, открывающих ноги, поросшие золотистым пушком.

— Вечером на lounge[23] будут бега. Лично я поставил на Оливера Твиста и решительно требую, чтобы вы в знак солидарности сделали то же самое, — смокинг с матовыми отворотами и лаковые ботинки.

Исабель, не слишком утруждая свой ум, решила, что коль скоро ей довелось оказаться на борту парохода, идущего под флагом «Union Jack»,[24] ее прямой долг — присутствовать на всех соревнованиях, даже если она и не принимает в них никакого участия. Одетая в свою любимую плиссированную юбку с блузкой или свитером пастельных тонов, в туфлях на низком каблуке (единственная вольность, которую она себе позволила на время отдыха), Исабель, поигрывая жемчужным ожерельем, обошла в обществе сеньора Битла все палубы «Родезии», поднялась и спустилась по всем ее лестницам посидела на всех скамейках, присутствовала на всех предобеденных партиях крокета, приобрела легкий неврит, неловко вытянув шею во время соревнований по теннису, и однажды во весь голос закричала «браво!» команде взмыленных туристов, силившихся отнять веревку у команды экипажа, которая нарушила правила, зайдя за белую черту, проведенную мелом на полу.

— Chin up![25]

— Knuckle down![26]

— Character will carry the day![27]

— Shame! Measure those twenty-two yards between wickets again![28]

— Mr. Beatle plays bowler for the Sherwood Forest Greans![29]

— Come now, Miss Valles, hold your partner by the waist and keep your left arm up! Good sport![30]

— Good sport![31] — шепнул ей на ухо мистер Гаррисон Битл, прижав ее к груди, когда закончился вечер шотландского танца и когда осталось лишь полчаса до начала прослушивания стереофонических пластинок, которое всегда проводилось в том же танцевальном салоне.

Исабель не покраснела. Она поднесла руку к щеке, словно хотела сохранить дыхание мистера Гаррисона, который показывал в улыбке свои безупречные зубы и просматривал программу концерта: увертюры Массне, Верди и Россини.

— Выпьем чаю перед концертом? — предложил сияющий молодостью американец.

Исабель согласилась.

— В вас много от англичанина… ну, как это сказать… для американца, — прошептала она в тот момент, когда Гаррисон аккуратно положил печенье на блюдечко.

— Philadelphia. Main Lain. Scranton 64,[32]- улыбнулся Гаррисон, вставая в очередь за чаем.

Он лукаво посмотрел на Исабель. Ему давно уже было ясно, что сеньорита не понимает ни одного из его намеков.

— Большую часть своего детства я провел с родителями в Лондоне. Видел самого Гилгуда в «Гамлете», Эдуарда, отрекшегося от престола, Чемберлена, когда он вернулся из Мюнхена под зонтиком, но с подмоченной репутацией. Анну Нигл в сотнях картин из времен королевы Виктории. Беатрис Лили, которая пела сомнительные песенки, Джека Гобса, когда он стал чемпионом по крокету.

— Мистер Грейс был и будет самым великим игроком в крокет из всех, кого знала Англия, — сказал, обернувшись к ним, коренастый человек с белыми, закрученными вверх усами.

— Гобс был звездой Суррея, — вмешался, почесывая бородку, маленький некрасивый человечек с огромным транзистором под мышкой.

— Местные звезды Суррея мало волнуют нас, жителей Глоустера, — важно проговорил сеньор с закрученными усами.

— Бристоль? — полюбопытствовал человек с бородкой.

— Блэкэни, — вскинул с возмущением голову усатый.- Forest of Dean. On the Severn![33] Тут вам не кирпичи, а земля, сеньор.

— Это не помешает нам хорошенько выпить, — кашлянул маленький и открыл крышку транзистора, где на месте запасных батареек примостилась бутылка коньяка. С завидной ловкостью и быстротой он вынул бутылку, откупорил ее и протянул джентльмену из Глоустера. А тот одобрительно кивнул головой, увидев, как в его чай полилась струйка коньяка. И оба звонко расхохотались.

— Увидимся вечером в баре, слышишь, Томми, — ворчливо сказал сеньор из Глоустера.

— Непременно, Чарли, — ответил Томми из Суррея и, заткнув пробкой бутылку, подмигнул Исабели. — А вообще, если не хочешь моих яблок, не тряси мою яблоню!

— Я думала, что они ссорятся, — хихикнула Исабель. — До чего симпатичные!

— Дружба запрещается! — сказал Гаррисон, сделав очень серьезное лицо. — Половина английского населения — самые порядочные люди на свете, другая половина — самые бессовестные и пропащие!

Они уселись рядом в маленьком салоне для письма и заговорили вполголоса.

— Как хорошо вы знаете жизнь, сеньор Битл!

— Зовите меня Гарри.

Исабель замерла и услышала, как царапает перо голубую гладкую бумагу.

— Да… да, Гарри…

В салоне кашляли, шелестели страницами, вскрывали конверты.

— Гарри… Мне так было хорошо с вами… простите… Наверно, я вам кажусь слишком… ну, слишком вся наружу, как говорят в Мексике… Но… Но вначале я думала, что буду совсем одна… что не с кем будет словом перемолвиться… вы, наверно, понимаете.

— Нет, не понимаю. Ведь мне так дорого ваше общество! Вы, как я вижу, вообще себя недооцениваете!

— Правда? Неужели?

— Для меня вы самая прелестная женщина на борту «Родезии»! Эта изысканность…

— Вы обо мне?

— Да, изысканность и внутренняя чистота. Я счастлив быть с вами, Исабель!

— Вы?

Не понимая, что с ней происходит, Исабель выхватила из-под бархатной ленты для часов кружевной платочек, скомкала его в повлажневших ладонях и выскочила из салона.

Вот этот синий карандаш, нет, нет, нет, ей же столько раз говорили, что глаза — это самое лучшее, что у нее есть, зачем же их портить, вот разве чуть подмазать веки, господи, где же карандаш для бровей, нет, потерять она не могла, просто забыла его и взяла сдуру эту синюю краску, которой никогда в жизни не пользовалась; мистер Лавджой, да, звонок, ну как же ей быть, она нажала кнопку, она ждет мистера Лавджоя, ах, он уже здесь, лысый, носатый, пусть он все сделает, пожалуйста, купите мне карандаш для бровей в киоске, halfcrown,[34] нет, вот сдача вам; и эти бигуди, хватит ли времени, нет, волосы еще совсем сырые, ну истинная дура, вымыть голову за два часа до ужина! Но ведь в салоне красоты вечно кто-нибудь сидит, там надо предупреждать за сутки, ой, ой, хоть духи хорошие, что да, то да, Ma Griffe, их всегда быстро раскупают, а вечернее платье? Вдруг оно не понравится Гаррисону? То есть Гарри? Может, слишком маленький вырез? Поди знай, вообще-то платья-туники всегда выглядят элегантно, это известно, это говорят все дамы, которые заходят в ее boutique, спасибо, сеньор Лавджой, да, это как раз то, что мне нужно, спасибо, нет, нет, сдачу оставьте себе, вы свободны; кажется, она наложила слишком много крема. Сколько раз ее предупреждали, что ей ни к чему румяна, что у нее и так хорошая кожа, с легким естественным румянцем, ой, ой, она же перемазала все пальцы этой краской, господи, будет ли конец, как ей привести себя в порядок, когда все эти банки ездят по столику, скользят, вот теперь упала коробочка с салфетками, и вода с крышки попала ей на юбку, забрызгала чулки, ну хоть кричи, хоть плачь, и дернула ее нелегкая опереться руками о колени и перепачкаться краской!

И вот она поднимается, кричит, царапает зеркало грязными пальцами, оставляя на нем разводы розового цвета, потом, плача навзрыд, замазывает его целиком, срывает бигуди и — бац! — сбрасывает на пол все, что стояло на узком неудобном столике, и в комнате перемешиваются запахи пролитых духов, рассыпанной пудры, раскрытой помады, кремов, румян; она бессильно склоняет голову, видит в мутном, закрашенном зеркале свое лицо с бороздками от слез, тут же открывает баночку с жидким кремом, снимает салфеткой все следы косметики, берет маленькую бритву-грабельки, намыливает подмышки и сбривает коротенькие волоски, потом вытирается влажным полотенцем и — ну где же дезодор? — ищет тюбик повсюду. Ищет, оглядываясь по сторонам, сидя на табуреточке у зеркала, а потом ползает на коленках но узкой каюте, подбирая заодно все разбросанные вещи, Гарри, Гарри, она не успеет, будет плохо выглядеть! О Гарри, Гарри…

— Как бежит время! Четыре дня назад мы были в Акапулько, а завтра подойдем к Панаме! Где кончается твое путешествие?

— В Майами. Оттуда я полечу в Мехико. Так решено заранее и…

— И мы, наверно, никогда больше не встретимся.

— Гарри! Гарри!

— Каждый из нас вернется домой. Обязанности. Дела… Забудем об этом путешествии. Вернее, не придадим ему особого значения. Все покажется коротким сном.

— Нет, Гарри, так быть не может!

— А как же?

— Но ведь я почти ничего не знаю о вас… о тебе…

— Гаррисон Битл. Тридцати семи лет, клянусь, хоть все дают мне много меньше. Местожительство — Филадельфия, Пенсильвания, США. Католик. Республиканец. Гарвард и Кембридж. В городском доме — четырнадцать комнат. Дача в — заповеднике. Кое-какие ценности. Полотна Сарджента, Уистлера и Уинслова Гомера. Характер — скромный. Костюмы от «Братьев Брукс». Любитель собак и лошадей. Заботливый сын. Мать — милейшая вдова шестидесяти лет с твердым характером и слабой памятью. Теперь темная сторона жизни — десять часов ежедневной работы. Биржевой агент. Ну как? Устраивает.

— Я я не… то есть я хочу сказать, что у вас очень хорошая жизнь. Тетя Аделаида говорит, что в ее времена все было таким шикарным… и праздники, ну и люди, все. А вот мне, мне уж не довелось это увидеть… училась в интернате Святого Сердца. Ну а после? Молодые люди в наш дом не ходили, да и я, по правде сказать, не очень о них думала. Девочки о них говорили, только мне казалось, что они просто-напросто сочиняют. В общем-то, и я жила хорошо, нет, правда! То есть я не думаю, что моя жизнь чем-то отличается от жизни других людей. Вы понимаете меня, Гарри? Гарри!

Никогда еще сомнение не предвещало такой твердой уверенности. Никогда еще уверенность не выражалась таким словом, такими словами, как страх и наслаждение, словами, которые обозначали то, что снизу вверх пронизывало позвоночник Исабели, ослабевший холодеющий позвоночник, трепетно чуткий к кончикам сильных пальцев Гарри, ласкавших ее спину, можно сказать — обнаженную спину, так много электричества было в этих пальцах, скользивших по вечернему платью, сшитому из матовой ткани в звездочках-дырочках, которое застегивалось сзади. Сомнением, уверенностью, страхом и наслаждением — всем сразу был этот холодный бессильный пот, который Исабель ощущала как нечто отдельное от своего смеющегося тела, упрямо чуждого сейчас прежней осмотрительности. Сомнением, уверенностью, страхом и наслаждением была и эта горячая дрожь, которая разрушала систему сосудов, пульсирующих, ощутимо теплых, наделенных теперь особой чуткостью и стремительно рвущихся к поверхности кожи. И вяжущий привкус, который чувствовал ее язык, плотно прижатый к мягкому бугристому небу. И усталость рук, покорно лежавших на плечах Гарри. Сомнение, уверенность, страх и наслаждение были и в страшной тяжести ее ног, безвольно, безотчетно передвигавшихся по танцевальному салону, едва освещенному синими огоньками, рассыпанными в ночном небе. И в странном исчезновении только что кружившихся возле них пар. Вернее, в том, что их перестала замечать Исабель, та, что сейчас откровенно и робко прижималась к Гарри, та, что старалась коснуться прядкой волос отворотов его пиджака, та, что приникала головой к его шее, к свежему аромату лаванды.

Не стало вдруг ни джентльмена с белыми подкрученными усами, ни маленького человечка с седоватой козлиной бородкой, ни калифорнийской учительницы, задрапированной в красный шелк, которая только что скользила по залу, поигрывая пальцами, ни этого молодого блондина, который то и дело оказывался рядом и смотрел на нее в упор и даже подмигивал ей время от времени, пока она кружилась в объятиях Гарри, то находя, то теряя мелодию, прислушиваясь к биению собственного сердца.

— Ну, Исабель! Идем на палубу!

— Гарри, я не должна. Я никогда…

— Сейчас там никого нет.

И эта светящаяся полоса, эта теплая пена неподвижной ночи увлекла в свое обреченное смятение все мысли о Марилу, о тете Аделаиде, о магазинчике на улице Ницца и уютной квартирке на Гамбургской, бросила их к смолкшему винту, разорвала, превратила в клочки моря, а потом швырнула в темноту и оставила Исабель — потерянную, сникшую, влажную, с закрытыми глазами, с приоткрытым ртом, с горячими струйками слез — в объятиях Гаррисона Битла.

— Ну, расскажи, какая была свадьба, Джек?

— Романтичная, Билли, романтичная, как в старом фильме с участием Филлис Калверт.

— Неужели они никого не пригласили?

— Нет, они были только вдвоем в церкви возле «Хилтона». А я подсматривал за ними из-за колонны. Эти вещи меня очень волнуют.

— Дай-ка мне половинку твоего безе!

— Больно много просишь и мало даешь взамен. Не забывай, что ты мне теперь не ровня!

— И раньше не был! Попомни мои слова: я еще увижу, как ты моешь уборные.

— Ну а пока?

— Ладно уж. Скажу Ланселоту, чтобы он оставил тебе бутылку.

— Вот это другой разговор, Билли.

— Э-э! Обезьяна и в шелку обезьяна…

— Скажи, какой догадливый! Она точно была одета в белое шелковое платье и вуаль из органди.

— Я имел в виду тебя, кретин!

— Billy, you're a bloody bastard![35]

— Ну хватит. Давай говори, оставить тебе эту бутылку или нет?

— Бутылка пива! Да рядом с тобой старый Скрудж[36]- ангелок! Разве я могу предложить своим друзьям бутылку пива, пока мы не разопьем с ними бутылку вина? Ты думаешь, это подходит моему положению джентльмена?

— А мне плевать… Лучше рассказывай.

— Она, значит, была вся красная и заплаканная. Ну а мистер Битл — само достоинство: синий пиджак, белые брючки, прямо смерть бабам.

— Ишь ты! Мистер Битл — настоящий джентльмен. Его вполне можно принять за англичанина. И я не постесняюсь сказать тебе, что он настоящий красавец. И уж намного моложе ее, это бросается в глаза, когда они рядом.

— Да… нет у тебя сердца. Ну что может знать старая сушеная ящерица про любовь?

— Ишь ты! Я бы мог научить тебя кое-чему, но где тебе, сопляку, понять. В наше время…

— Кончай вдаваться в историю и дай мне заработать мою бутылку. Забавная, надо сказать, была картина, когда они вышли из церкви. Она хотела пойти в вуали, а он ни в какую, взял и сорвал ее без долгих разговоров. Ну она, милочка, в слезы, целует эту вуаль, а ему хоть бы что: застыл рядом, точно часовой у королевского дворца. Хорошее начало для медового месяца!

— А ты слышал, о чем они говорили?

— Откуда, дурак! Ведь мне нельзя было подходить к ним близко! Соображаешь? Потом они направились в отель по такому пеклу, какое бывает только в Панаме, когда кажется, что тебя сунули прямо в ад. У сеньоры платье все пропотело и торчало на заду хвостом. По Гарри как ни в чем не бывало, истинный лорд. В общем, вошли они в, отель, она сразу посылать телеграммы, а мистер Гаррисон уселся за стойку: потягивает себе пунш и смотрит на этих разряженных макак, которые отплясывают тамборито.

— Отчего бы им не отпраздновать свадьбу у нас? Такое было бы веселье! Сколько я перевидал свадеб на «Родезии»! У капитана есть права и все, что надо.

— Она же католичка, понимаешь, церкви ей вполне достаточно.

— Откуда ты знаешь?

— Лавджой видел ее паспорт и документы. Она больше католичка, чем Мария Кровавая. Чистая еретичка на роскошной подкладке из стерлингов, шиллингов и пфеннигов.

— А ты что? Задумал получить ее прямо со сковородки, готовенькую?

— Ай, Билли! Отпусти мое ухо! Дождешься, старый кобель, я сам тебя изжарю на этой сковородке.

— Не выйдет это, слышишь, Джек! Я буду смотреть за тобой в оба! Кому-кому, а мне хорошо известны все твои штучки. Или ты оставишь в покое этих хороших, порядочных, влюбленных друг в друга людей, или узнаешь, на что способен Билли Хиггинс. И не забывай, что я двадцать лет протрубил в экипаже, прежде чем стать старшим стюардом, и умею бить ниже пояса. Словом, ступай себе с богом и не сворачивай со своей узкой дорожки, не то поймешь, почему у меня на груди наколото имя Гвендолен Брофи.

— Чтоб тебе пропасть, сучья кровь!

«Родезия» вышла из Бальбоа ровно в четыре утра с грузом хмельных пассажиров, скупивших множество всяких безделок и кружевных мантилий в индейских лавках Главной улицы, обессиленных сизым дымом шумных кабаре, оглушенных тропической музыкой органов, которые отражались волнистыми радужными полосами в круглой стеклянной стойке, взбудораженных красно-черным кружением рулетки на зеленом сукне, загипнотизированных подмигиванием автоматов, жадно глотавших монеты… вздохнувших с облегчением, когда остались позади ветхие жилища Каледонии в желтых и лиловых тенях, когда исчезли шаткие рахитичные дворцы с толстозадыми негритянками, которые играли в темноте синими зонтиками от солнца, когда показались наконец скверы с ровно подстриженной травкой и добротные дома зоны канала, когда потянуло гнильцой от океанской воды, когда они поднялись по трапу на пришвартованный к пристани пароход.

— Thanks for the tip![37] — крикнул шофер и добавил по — испански: — У нас здесь ни родины, ни медяков.

Гаррисон Битл предложил руку своей жене. И через час огромные ворота шлюза Мирафлорес, наполненного грязно — зеленой водой, распахнулись, чтобы пропустить торжественную и горделивую «Родезию», которую осторожно потянули сквозь темноту два механических мула, ступавшие по черным промасленным рельсам. И пароход, весь в огнях, устремился прямо к рассвету, пересек все шлюзы Педро Мигель и, как было предрешено, вошел, освещенный горизонтальными лучами рассветного тропического солнца, в воды Корте-де-ла-Кулебра, похожего на сверкающий кинжал, срубивший и раскидавший по сторонам буйную зелень платанов и мангров, которые при самой малой небрежности, наверно, могли бы разрушить все, что было сотворено техникой.

В стекло иллюминатора еще проникал серовато-свинцовый свет, когда мистер Лавджой, каютный стюард, склонился над бельем, чтобы отделить простыни от пододеяльников, и начал принюхиваться к ним своим чутким носом овчарки, приглядываться узкими щелками глаз. За его спиной громко рассмеялся Джек, который стоял в дверях, скрестив руки. Мистер Лавджой испуганно выпрямился, но тут же снова принялся готовить постель.

— Они собрались поменять каюту? — спросил Джек.

— Да. Когда везет — везет! Сам капитан предложил им семейную каюту. — Мистер Лавджой закашлялся и начал трясти одеяло. — Та пара, что ее занимала, выходит в Колоне.

— Сплошное везенье! — усмехнулся Джек и щелчком запустил окурок прямо в лысину Лавджоя.

Сияющая Исабель кружилась в танце по новой каюте, распахнув руки, подчиняясь той звучащей в ее душе музыке, которую повторяли безмолвные губы. Ковер приятно щекотал ей ноги, вытянутые руки коснулись занавесок. На какой-то миг она остановилась, покусывая палец, и подбежала на носочках к комоду, где Гарри складывал свои рубашки.

— Гарри, а может телеграмма прийти прямо сюда?

— Телеграф работает без проводов, дорогая, — сказал Гарри, деловито хмурясь.

Исабель обняла его так крепко, что даже сама удивилась.

— Представляешь, Гарри, какое будет лицо у тети Аделаиды, когда она все узнает. Ведь как тебе это объяснить… ну, когда мне удалось скопить порядочную сумму денег, я стала подумывать о путешествии, но только вот боялась ехать одна, ну а тетя Аделаида сказала, что может случиться так, что в меня влюбится какой-нибудь приличный человек, еще не старый, лет пятидесяти. Ты еще узнаешь тетю Аделаиду. У нее язык как бритва. А долго идет телеграмма в Мехико?

— Нет. Несколько часов.

Гарри старательно складывал рубашки в первый ящик. Одну стопку для спорта, другую — на каждый день…

— А уж Марилу! Она, конечно, обрадуется, но и позавидует. Ох! Да она просто умрет от зависти!

Новобрачная рассмеялась, и ее руки скользнули на талию Гарри.

— Дорогая! Если мы не разложим все вещи, наша каюта будет похожа на балаган!

Гарри сделал легкую попытку высвободиться из объятий Исабели, но остановился и погладил ее руку.

— Да, да! Потом. — Исабель припала головой к плечу мужа. — Ведь для меня наступила новая жизнь, любимый…

Она прислушалась к последнему слову и повторила его одними губами.

Гарри наклонился и провел рукой по стопке рубашек, словно хотел убедить их, что им тут будет спокойно и хорошо.

— Тебе, пожалуй, лучше занять полки этого шкафа. Не надо будет наклоняться. Знаешь, поделим шкаф пополам. Вообще-то на американских пароходах каюты куда удобнее, но и здесь можно приспособиться.

— Да, да, да! — пропела Исабель, выпустила из своих объятий Гарри и закружилась в танце.

— А теперь туалетные принадлежности, — пробормотал Гарри, направляясь в ванную. Исабель последовала за ним на цыпочках, опустив скрещенные руки. Она играла на ходу с тенью, которая ложилась на пол от ее стройного белокурого мужа, а он, не видя этой игры, расстегивал рубашку и озабоченно посматривал на решетку, откуда поступал кондиционированный воздух.

— Ты можешь поставить свои вещи в эту аптечку, — предложил Гарри, — а я расположусь на этом столике перед ванной. Но крайней мере твои флакончики будут в полной безопасности. — Он открыл аптечку и одобрительно кивнул головой.

Исабель просунула руку под расстегнутую рубашку Гарри, погладила его грудь, добралась до влажной подмышки, легко царапнула пальцами его спину, прижалась к нему плечом, и они оба увидели себя в зеркале.

— Я ведь не знала, не знала, не знала, — протянула Исабель, туманя зеркало своим дыханьем. — Я думала, что девчонки просто врут. Мне было стыдно их слушать. Они надо мной смеялись, потому что я всегда краснела. Потом они умолкали, как только видели меня. Закроют рот ладошкой и молчат. Я иногда смотрю на свои детские фотографии, а потом на себя в зеркало, и мне кажется, что со мной что-то произошло, что я стала другой, разве волосы блестят по-прежнему и глаза такие же большие, ну, еще кожа… А вот губы как-то сузились и нос стал тоньше… ну, вроде бы я ушла куда-то от самой себя и забыла про это. Или просто не знала. Гарри, ты меня понимаешь?

— Моя дорогая Исабель!

Новобрачная подняла глаза к зеркалу и увидела, что она и Гарри смотрят на Гарри. Исабель провела растопыренной ладошкой по щекам мужа.

— Ты должен побриться к ужину. А вообще-то тебе, наверно, пошла бы борода. Должно быть, она у тебя такая светлая…

— Ошибаешься! Как правило, она у меня рыжая. — Гарри вытянул подбородок.

— У тебя было много женщин? — Исабель рисовала на его обнаженной груди воображаемые волны.

— Соответствующая доза, — улыбнулся молодой супруг.

— А меня раньше никто не любил, никто…

Исабель поцеловала грудь Гарри, поросшую завитками светлых волос. И он вдруг резко оттолкнул ее от себя.

— Хватит, Исабель. Хватит этого самоуничижения. Мне делается не по себе, когда люди ни с того ни с сего начинают плакаться.

Гарри вышел из ванны. Исабель впервые посмотрела на себя в зеркало и, сняв очки, коснулась своих губ.

— Надо будет заняться твоим воспитанием, — властно сказал мистер Гаррисон Битл, расхаживая по каюте. — Мне и раньше было известно, что тропический климат разрушает личность. Ведь не зря я читал своего любимого Конрада!

— В тропиках… — повторила Исабель, боясь взглянуть на себя в зеркало. — Ведь Мехико стоит так высоко, что… Гаррисон, ты уже второй раз рассердился на меня, а мы только вчера поженились…

В ответ раздался скрип выдвинутого и вновь задвинутого ящика, шорох задернутой занавески, и затем наступило долгое молчание.

Исабель ждала.

Гарри кашлянул.

— Исабель?

— Что?

— Прости, если я был немного резковат. Я ведь получил суровое воспитание, как и ты, наверно. Меня, признаться, и привлекла к тебе прежде всего твоя внутренняя чистота, твое достоинство… Но ты, по-моему, слабохарактерна. Зачем заниматься самоуничижением, если я твой муж? Супруга Гаррисона Битла должна ходить с высоко поднятой головой! Я говорю все это, потому что люблю тебя! Исабель! Моя обожаемая Исабель!

Зажав в повлажневших руках очки, Исабель выбежала из ванной, бросилась в объятия Гарри и тихо заплакала, проникаясь к нему благодарностью. И эта благодарность уняла ее слезы и слила воедино физические ласки с душевной нежностью, которая здесь, в полумраке каюты, точно так же, как в первую ночь, освобождала от греховной печати и неудержимую дрожь, и безотчетно желанную истому и несла в себе свежесть и мягкое тепло, как эти белые простыни, сдвинутые в сторону предусмотрительным Гарри. Исабель не покидало какое-то смутное ощущение, что руки Гарри касаются не только ее тела, но и ее души. Словом, это была любовь благословенная, духовный союз, голос плоти, умеренный божьей благодатью. Напрасно Исабель пыталась найти слова, чтобы выразить эту благодарность, напрасно пыталась придумать текст еще одной телеграммы тете Аделаиде, чтобы объяснить ей все, чтобы успокоить ее, убедить в том, что она, Исабель, любима той самой любовью, которая, ну… которая была, наверно, у ее родителей. Мысль об этом наполняла влюбленную Исабель сладким успокоением, окутывала ясным светом, и она чувствовала, что какая-то другая сила накатывалась на нее забытым детским сновиденьем, увлекала за собой в темные волны и в то же время дарила ей возможность шептать: «Я счастлива! Я счастлива!»

Исабель взглянула на свои ручные часики в тот самый момент, когда убрали длинный понтонный мост, чтобы пропустить «Родезию». Медленно и торжественно пароход вошел в гавань Вилемстада… Только теперь Исабель увидела, что календарик на ее часах давно остановился. Возле нее был Гарри; опершись локтями о деревянные поручни с облезшей краской, он разглядывал проплывающие мимо голландские башенки, островерхие, почти вертикальные двускатные крыши, завезенные из Утрехта, Гарлема и Гоуды сюда, на этот плоский и знойный карибский остров с раскаленным небосводом, который то там, то тут пронизывали тугие столбы дыма сахарных заводов.

Исабель спросила у Гарри, какой сегодня день, и тот, рассеянно поглядев на нее, сказал, что воскресенье. Исабель засмеялась: вчера он сказал то же самое, а ей даже в голову не пришло проверить по календарику. Лишь теперь Исабель поняла, что после Панамы она вообще забыла о своих часиках, показывающих и время, и дни педели, и месяцы с той безупречной точностью, которая определила процветание магазина на улице Ницца.

Ведь там, в Мехико, ее могли бы оштрафовать за то, что она, к примеру, закрыла магазин раньше времени… Исабель чуть было не сказала об этом Гарри, но удержалась. Гарри, бедняжка, имел такое забавное представление о Мексике: бесхарактерность тропических жителей, незамужние девицы в обществе дуэньи, наивность, пробуждающаяся страна…

Улыбнувшись, она погладила его руку и тоже стала смотреть на узкие дома под шиферными крышами, на выкрашенные в пастельные тона фасады, увенчанные геральдическими эмблемами. Исабель оглянулась назад, к корме: ей захотелось увидеть, как соединяются звенья старого понтонного моста, чтобы пропустить скопившиеся на обоих берегах автомобили, автобусы, велосипеды и толпы людей. Когда опоры понтонного моста вновь прижались к жаркой поверхности асфальта, воздух прорезал пронзительный свисток, и сразу вслед за ним заурчали моторы, загудели автомобильные гудки, зазвенели колокольчики, возобновился гомон людских голосов; казалось, что жизнь Кюрасао была прервана на какое-то время торжественным прибытием «Родезии», что все его повседневные дела истаяли, исчезли в том суеверном восторге, который вызвал белый корабль, бесшумно скользивший по тихой, почти не потревоженной глади. Исабель, разумеется, не думала об этом: она все больше наполнялась радостным возбуждением при виде такой пестрой толпы беззубых негритянок, нервно-стройных негров, потных венесуэльцев, холодно-опрятных голландцев, плохо выбритых испанцев, крутобедрых метисок, затянутых в узкие платья с огромными вырезами на груди, — словом, тех, кто следил за медленным и плавным приближением «Родезии», чтобы потом на знойных портовых улицах захлестнуть ее пассажиров разноязычным многоголосьем, монотонными выкриками, назойливыми просьбами купить бананы, папайю, кокосовые орехи и бататы, манго, копченую султанку и корвину. Торговля шла на улицах, на молу и прямо с лодок под парусиновыми навесами, где в тени проводили свою нескончаемую сиесту продавцы-негры, используя в качестве подушек ящики, с верхом наполненные душистыми фруктами; иногда они приказывали что-то вполголоса негритянкам, которые зазывали покупателей, выкрикивая названия товаров, и двигались лениво, нехотя, словно в замедленной съемке. Время от времени негритянки сменяли друг друга, чтобы хоть немного передохнуть от вязкой жары, чтобы заплести в косички свои упрямые жесткие волосы или повязаться черным, влажным от пота платком.

Исабель сошла на берег вместе с Гарри. Осматривая город, она не ощутила резкого контраста между пестрой сумятицей плавучего рынка и нордическим спокойствием центральной площади с ее правительственными зданиями и статуей молодой голландской королевы Вильгельмины на пышном пьедестале; Исабель не сопоставила ни то, ни другое со своей прошлой жизнью; она все больше проникалась ощущением, которое испытала, увидев остановившийся календарик на своих часах. Это было ощущение неподвижного и вместе с тем стремительно летящего времени, которым измерялась ее новая жизнь, как бы зачеркнувшая достоверность всего, что было в прошлом.

Прямая спина и упругая молодая походка Гарри, державшего ее под руку, когда они вышли на Кёкенстраат и вдохнули крепкий аромат тропического кофе, были неопровержимым доказательством существования этой новой жизни, где непостижимо сочеталось то, что она усвоила прежде, то, что привыкла ценить, с тем, что недавно отвергала, считая для себя совершенно неприемлемым. Исабель остановилась, чувствуя невольную дрожь в горле и влагу в самых уголках глаз… Этот красавец с серыми глазами, в которых жизнерадостность приглушалась выражением достоинства, этот молодой человек с густыми белокурыми волосами и твердой линией рта, с длинными крепкими руками — ее муж!

Исабель рассказала Гарри, пока они пили кофе, что их путешествие напоминает ей игры ее детства, когда еще были живы родители, когда они занимали большой дом рядом с Тиволидель-Элисео. В подвале дома еще со времен детства ее отца сохранилось что-то вроде гимнастического зала, и по субботам туда приходили ее кузены и кузины. Мальчики занимались на перекладинах, кольцах, брусьях, кувыркались на кожаном коне. Ну а девочки играли в свои игры. В Мексике игры очень занятные, со стихами… «За столбом золотым, за серебряным донья Бланка стоит. А мы столб разобьем, донью Бланку найдем…», «Мексиканочка везла яблоки в корзинах, чабакано[38] и арбузы, дыни, апельсины…» Исабель произносила слова нараспев и тихонько хлопала в ладоши. «Чур, змеюка морская, змеюка из моря, пусть тот, кто пройдет, не узнает горя…»

Гарри слушал внимательно, склонив голову к Исабели. Он даже попросил ее повторить последнюю песенку. Она охотно повторила, а Гарри попытался перевести песенку на английский язык. Он подбирал слова, уставившись в огромное вертикальное небо острова.

— The snakes of the sea. Quite. The sea-snakes. Oh God.[39]

Гарри беззвучно засмеялся. Заплатил по счету. Увидев на противоположной стороне улицы магазинчик, где чинили часы и ювелирные изделия, Исабель машинально дотронулась до запястья левой руки — вспомнила про календарик.

Часовщик, старый рыжеволосый голландец с отвислыми щеками, осмотрел часы, что-то подкрутил и тут же протянул их Исабель, которая торопливо надела очки и стала рыться в сумочке.

— Сколько? Можно заплатить долларами? У меня только чековая книжка.

— Доллар, — сказал часовщик.

Гарри положил доллар на прилавок, а Исабель, розовая от смущения, застыла с открытой чековой книжкой в руках. И робко улыбнулась.

— Спасибо. Заходите.

— Не сердись, Гарри, — шепнула Исабель, — я ведь всегда платила за все сама. Вот и забыла.

— Пустяки, дорогая. Ты еще успеешь привыкнуть к тому, что я твой муж. Скажи-ка, а что там дальше в той песенке?

— «Чур, морская змеюка, змеюка из моря, пусть те, кто пройдут, не узнают горя… Первым надо быстро бежать, а последним на месте стоять…»

— Oh God![40]

— Знаешь, Гарри, мне кажется, что я снова вернулась в детство. Мне так хорошо и весело, как тогда, когда мы играли в наши игры. Ведь с тех пор я ни разу не была счастлива!

— По правде сказать, в тот первый вечер мне стало страшно! — призналась Исабель, любовно складывая ночную рубашку, которую она прятала под подушкой.

Растянувшийся на кровати Гарри уронил свежий номер «Форчун» на колени, покрытые простыней.

— Неужели? Ведь этот славный английский пароход — сплошное плавучее благонравие!

— Да, теперь-то я вижу. Но тогда мне было очень не по себе! Смотри, как далеко уже огни Кюрасао.

— Ну а разве тебе не внушает доверия этот отлично выбритый капитан? Этот благочестивый англиканец? Вся эта стариковская добропорядочность на палубах «Родезии»?

— О нет! Священники-протестанты нагоняют на меня больше страха, чем этот сумасшедший бармен…

Исабель засмеялась. Гарри зевнул. Исабель глянула на свои починенные часики. Гарри нехотя перелистал несколько страниц журнала. Исабель напомнила мужу, что скоро ужин, он извинился и сказал, что чувствует безумную усталость. Она потупилась.

— Но ведь все заметят, что я одна…

Гарри ласково притянул к себе жену.

— Скажи, чтобы мне принесли бульон с пирожком. Будь умницей.

— Если хочешь, я останусь здесь.

Склонив голову, Гарри посмотрел на нее и лукаво улыбнулся.

— Мы оба прекрасно знаем, что тебе не хочется пропускать ни одного вечера!

— Да, но самое главное — быть с тобой!

— Ну и прекрасно. Чего же лучше! Иди поужинай, потоскуй там вдали от меня, поболтай с людьми, выпей немного вина, подумай, чем была бы твоя жизнь без меня, ну а когда почувствуешь, что разлука невыносима, — лети в каюту, чтобы сказать мне, что ты меня любишь!

Исабель села возле мужа и, глубоко вздохнув, обняла его за шею.

— Ты такой необыкновенный. Во всем находишь повод для радости… А ведь тебя не назовешь легкомысленным. Знаешь, мне очень хорошо, но в тоже время очень страшно…

— Страшно? — Гарри поднял голову и прижался щекой к лицу Исабель. Журнал упал на пол. — Посмотри, ведь мы уже вышли из залива!

— Ты ни разу не говорил о нашем будущем!

— Непростительная ошибка! Ну разумеется, мы поедем ко мне, в Филадельфию…

— А тетя Аделаида?

— Она может жить с нами… подружится с моей мамой. Тетя Аделаида умеет играть в бридж?

— Это большая обуза! Тетя совсем стара. Да и характер у нее своевольный. Чуть что не по ней — она уже не в настроении.

— Бедная моя Исабель. Она тебя, наверно, замучила?

— Ну нет! Ты не совсем понимаешь… Ведь ей у меня очень хорошо, ну и мне с ней — тоже. Тетя Аделаида все делает, то есть ведет хозяйство! Ну а моя забота — магазин. А как она умеет справляться с прислугой! Вот уж чему я так и не научилась… Мне очень легко найти общий язык с торговыми агентами, с коммерсантами, с заказчиками… Но только не со служанками! Я этих тварей просто не выношу. Марилу — это совсем другое дело. Она, конечно, из очень простой семьи, но всегда уважительная, знает свое место да и одевается по-человечески… Знаешь, как-то раз я заболела, ну и служанка, которую мы держали, вдруг подошла ко мне и положила свою руку на мой лоб — мол, есть ли у меня жар! Представляешь, Гарри! Меня чуть не стошнило! И вообще они заводят детей, и даже неизвестно, кто отец. Ужас! Нет, я этих тварей не выношу, правда, в доме вся прислуга будет ходить по ниточке!

Клянусь тебе, Исабель!

— Ой, прости меня! Ведь ты не любишь, когда жалуются. Да и мне ли жаловаться! — Исабель улыбнулась кривой улыбкой и пристально посмотрела на Гарри. — Вспомнить только этот интернат! Одевали нас там в зеленые форменные платья с длинными рукавами и глухим воротом. Купались мы в длинных балахонах. А перед сном тушили свет, чтобы раздеться…

— Darling![41] Уже восемь, а ты еще не готова. Будь умницей. Я пока посмотрю, что творится на белом свете, а ты там соскучишься… и полюбишь меня еще сильней… И вообще, Исабель ты должна преодолеть свою робость. Поди одна и развлекись немного в обществе пассажиров. Не забывай, что в Филадельфии мы будем вести светскую жизнь.

— Да, Гарри, ты прав! Спасибо, Гарри!

— Hurry on now. That's a nice girl![42]

— Чрезвычайное происшествие, мистер Джек. — Лавджой почтительно склонился над самым ухом молодого человека, который дожевывал камбалу за столиком, где сидели еще трое! Шепоток лысого стюарда растаял в шуме голосов, звяканья посуды и благопристойного смеха.

— Что такое, Лавджой?

— Супруг не явился к ужину.

— Какой еще супруг? Ты воображаешь, что на этом теплоходе я представляю городскую мэрию?

— Супруг латиноамериканки.

— А-а, тот! Уж не заболел ли? А врача позвали? Надо полагать, внезапное изнеможение?

— Нет, нет, мистер Джек. Он попросил бульон и пирожок с мясом. Я только что отнес это в каюту.

— Хорошо, Лавджой. Можешь идти.

— Всегда к вашим услугам, сеньор!

Джек улыбнулся соседям по столу, вытер губы салфеткой и поднял палец.

— «Соммелье»! — сказал он вполголоса молодому официанту в очках, который поглаживал позолоченный медальон. — И «Дом Периньон» сеньоре на двадцать третий столик. — Джек подписал чек и снова улыбнулся.

— Ах вот как! — сказала сеньора Дженкинс в тот самый момент, когда Джек убедился, что бутылка вина в серебряном ведерке с влажными салфетками попала наконец на стол к Исабели.

— А почему, собственно, вы ахаете? — зло спросил Джек.

— Разве можно быть таким грубым, мистер Джек! — засмеялась мисс Дженкинс. — Джентльмены, неужели мы станем терпеть за нашим столом этого «бунтаря без причины»?

Англичанин из Глоустера подкрутил усы, напыжился, и отвороты его белого смокинга оттопырились еще больше.

— Демократия! Вы ее хотели — и вот она перед вами! В жизни не думал, что буду ужинать за одним столом с бывшим лакеем!

Он сытно хохотнул, но Джек уже не прислушивался к его словам. Спрятав подбородок в ладони, он следил за каждым движением Исабели, получившей французское шампанское.

— О! Противный мальчишка! — замурлыкала мисс Дженкинс, делаясь все более похожей на помесь слона и кошки. — Я вижу все, что там происходит. Она, конечно, покраснела! Говорит, что не заказывала к ужину шампанского. Ну а официант объясняет, что бутылка послана в знак почтения молодым человеком с круглого стола. Она покраснела еще больше. Наверно, думает, что это по случаю ее недавнего бракосочетания. Послушайте, мистер Чарли, вы видели когда-нибудь столь несочетаемое сочетание, как эта мексиканка и мой земляк?

— Ох, все эти «бунтари без причины», — заворчал белоусый джентльмен, — все эти черноблузники, стиляги, пижоны, папарацци[43] — язва нашего века!

— Не будь невеждой, Чарли! — Пожилой человек с бородкой ловким движением вытащил хребет из жареной камбалы. — Папарацци — вовсе не молодые рассерженные люди, а итальянские макароны.

— Хо-хо-хо! — затрубила, как слон, мисс Дженкинс. — Вот вам и цена английской прессы! Папарацци так же далеки от спагетти, дорогой мистер Томми, как евнухи от мужчин, хотя в последнем случае внешний вид может ввести в заблуждение!

— Да заткнитесь! — крикнул Джек сквозь хохот соседей по столу и тут же послал Исабели одну из своих самых ослепительных улыбок, которую она приняла, хоть и смутилась, хоть и совсем низко опустила голову над тарелкой.

— Ну, так что же такое папарацци? — спросил мистер Томми, смачно жуя филе.

Чарли: — Итальянский солдат с петушиными перьями на голове.

Мисс Дженкинс: — Египетская курица с перышками итальянца на хвосте!

Томми: — Средневековая пытка: раскаленное железо, которым тычут в то место, откуда растет хвост.

Чарли: — Хвост стал темой сегодняшнего вечера? Прекрасно! Вообразите, что будет, если люди начнут узнавать друг друга по хвостам!

Томми: — Добрый день, сеньор! Какой у вас сегодня пышный хвост!

Мисс Дженкинс: — Подмажьте свой хвост румянами, и будете вы без изъянов!

Томми: — Как я узнаю ваш хвост на карнавале под такой маской?

Чарли: — Теперь с развитием хвостовой хирургии ты можешь стать знаменитой кинозвездой!

Мисс Дженкинс: — Прием пищи станет сплошным неприличием, зато друзей будут принимать в клозетах!

Томми: — И официанты не будут приносить, а только уносить.

Чарли: — Oh what a jolly world![44]

Джек ударил кулаком по столу:

— Да закройте вы свои мерзкие рты!

— Попал в самую точку! — завопил Томми. — Вот именно: закрыть рты и открыть…

— Папарацци — это те похабники, которым пришло в голову сфотографировать крупным планом грудь Аниты Экберг! — закричал Джек, давясь хохотом, который подхватили все остальные.

— Нет хуже, чем смешаться с людьми из низших классов, — сказал пунцовый от смеха Чарли, утираясь салфеткой.

— Спаси Британию! — громко икнул Чарли, поднимая свой бокал.

— Некоторые люди теряют чувство меры, — ледяным голосом проговорила дама, проходившая мимо их стола.

— Спаси, — повторил Томми, поднимая рюмку и обдавая даму откровенно презрительным взглядом.

— Этот королевский трон для шлюх, этот остров со скипетром, взятым напрокат, эта земля Величеств, это кресло Стефана Уорда, еще одного Энтони Идена и demi-tasse,[45] this happy breed of nymphs and kinkys,[46] эта кормилица гигантов Ямайки, это чрево, забеременевшее от Баттенбергов,[47] эта благословенная земля, эта Англия!

Томми плюхнулся на стул и посмотрел остекленевшими глазами на сеньору Дженкинс.

— Ну как? Есть ли у американцев такая поэзия?

Мисс Дженкинс величественно поднялась и, тряся двойным подбородком, запищала, не обращая внимания на смешки официантов, глазевших на это действо в опустевший столовой.

— Oh say! Can you see by the dawn's early light, what so proudly we hailed at the twilight's last gleaming![48]

Учительница драматически протянула вперед руки, и лицо ее ожесточилось.

— Бах! Деток Алабамы взялись убивать! Бац! Лизка и Дик[49] залезли в кровать. Бум! Убежища-люкс у славного Рокки, покупайте, пока не прошли все сроки! Джек Паар[50] — наш Гомер, а Фултон Шиин[51] — всем пример! Блям! Растрогали до слез Никсон с собакой, в Сан-Квентине Чесмана[52] жарят со смаком! Ну, чего не хватает! Хочешь неба? Спеллман[53] подарит! Хочешь сантиментов? Иди на Либерейча![54] Хочешь заполучить друзей и стать влиятельным? Дарн миллионы Испании и Вьетнаму! Хочешь играть в пиратов? Топись в заливе Кочинос! Хочешь культуры? У тебя есть Джекки — украшение Белого дома! О! Наивность вчерашнего дня! О! Бревенчатые сторожки! О! Пионеры дальнего Запада! О, набеги индейцев сиу! О, буколическая лужа Уолдена![55] О, охота на «Сайлемских ведьм»! О, Миллер! Да здравствует Линкольн, густо напудренный, да здравствует Грант, протертый дезодором, да здравствует Джефферсон, посаженный на биде десегрегации! Потребляйте! Потребляйте все, земные кретины! Нюхайте дерьмо носом Буратино!

Огромным студенистым сгустком, вернее, слонихой или топором свалилась мисс Дженкинс на руки Чарли. Ее багровое лицо чуть не задело раскрытый рот Исабели, сидящей возле Джека.

— Так вы не пьете, дорогая экс-дева? — простонала мисс Дженкинс и потеряла сознание.

— Что с ней? — вскрикнула испуганная Исабель. — Я вообще ничего не понимаю. Сеньор, вы были очень внимательны ко мне, но теперь мне пора подняться к себе в каюту…

Джек осторожно придержал ее за локоть.

— И вы не поможете нам привести в чувство мисс Дженкинс?

— Куда мы потащим этот розовый цеппелин свободы? — спросил Томми и чуть не упал, потянувшись за транзистором.

— Да заберите ее поскорее! — не своим голосом заорал Чарли, едва выдерживая девяносто восемь килограммов, завернутых в шелк.

— В бар! В бар! — оживился Томми и, вытянув вперед руку, стал раскачивать приемник, внутри которого погремушкой звякала бутылка виски.

— Ты похож сейчас на Джорджа Вашингтона, переплывающего реку Дэлавэр, — пробормотала мисс Дженкинс, приоткрыв один глаз.

— Реку из чистого виски с ледяными айсбергами! — завизжал Чарли, подхватывая мисс Дженкинс под мышки. — Независимость и революция на скалах!

Поднатужившись, Томми взял учительницу за ноги, Чарли подхватил ее за плечи, и веселая процессия, которую замыкали Исабель и Джек, двинулась к бару.

— Вот видите, сеньора Битл! И на «Родезии» можно повеселиться!

— Сеньора? Ах да, да… сеньора Битл… А он сказал… то есть мой муж сказал, что я должна повеселиться… Только я не знала…

— А что вы знали, сеньора? Изабелла? Позвольте мне называть вас Изабеллой?

Дверь лифта открылась, и вся компания кое-как втиснулась внутрь. Лифтер, совсем еще молодой парнишка, зажал ладонью рот, едва удерживаясь от смеха.

Калифорнийская учительница стояла посреди лифта, точно тяжелая стена без фундамента, а оба ее кавалера беспомощно озирались по сторонам, не зная, обо что опереться в этой безмолвной лакированной клетке. Джек и Исабель предусмотрительно отодвинулись от них в самый угол.

— Но меня зовут Исабель, а не Изабелла. И вообще откуда вы меня знаете?

Джек сделал жест, в котором было и вдохновение, и великолепная небрежность, и даже снисходительная усталость.

— Изабелла… это звучит романтично; вы латиноамериканка. А вообще-то на «Родезии» есть список пассажиров.

— Все равно…

— Злоупотребление доверием? Отсутствие такта? Оглянитесь вокруг! Мы все безумцы.

Исабель прыснула. Дверь лифта открылась, и они попали в салон, где пассажиры, распаленные духом соперничества играли в вопросы и ответы. Распорядитель выкрикивал в микрофон вопросы, а обе команды — они заняли столиков двадцать — писали ответы. Как только у кого-нибудь из участников игры ответ был готов, он вскакивал со стула и бежал к столику жюри. Чарли и Томми, уверенно поддерживая мисс Дженкинс, прошествовали мимо моряка в широких брюках, который записывал на черной доске очки, набранные обеими командами. Исабель, прикрывая сумочкой лицо, шла позади Джека.

— Кто изобрел психоанализ? — раздался вопрос распорядителя.

— Монтгомери Клифт![56] — выпалил Чарли.

— Неправильно! Неправильно! — заверещал Томми. — Это был владелец фабрики, где изготовлялась спальная мебель. Большой ловкач!

— Что было сначала? Кровать или психоанализ? — перебил его Чарли.

Словно сговорившись, они опустили на пол свою даму, опустили так, точно это был мешок с мукой, и, взяв друг друга за талию, подпрыгнули, дрыгая ногами, и завыли:

Эдип, Эдип — он был бесстыжий тип!

И со своею мамой…

Органист тотчас заиграл мелодию из оперетты Оффенбаха, стараясь попасть в такт их песенке.

Когда Чарли и Томми, подобравшие с полу бесчувственную мисс Дженкинс, покидали ярко освещенный салон, их провожали смех и шумные аплодисменты. Войдя в бар, окутанный полумраком, они водрузили мисс Дженкинс на высокий табурет у стойки возле бармена-Ланселота, чтобы тот в случае чего не дал ей свалиться на пол. Томми сразу же завладел роялем, и клавиши зазвенели а-ля Дебюсси. А Чарли, опершись локтями о стойку, раздельно сказал:

— Ты для меня загадка, Ланселот! Коктейль «Бархат полуночи»!

Бармен с морковно-рыжим ворсом на голове обнажил в улыбке черные щербатые зубы.

— Шампанское и портер, милорд?

Показав свои гнилушки, Ланселот мгновенно спрятался под стойкой и тут же вынырнул в золоченом пенсне на цепочке.

— К черту! — Чарли стукнул кулаком о стойку. — «Скарлетт О'Хара».

С непостижимой быстротой бармен смешал в шейкере, наполненном ледяной пудрой, виски, лимонный сок и полбанки протертой малины. Потом несколько раз встряхнул эту смесь перед яростным и налившимся кровью лицом Чарли.

— За борт! За борт Ланселота! У меня иссякло терпение! Какого черта ты торчишь здесь, на этом корыте украинских эмигрантов, когда Марли, Фонтенбло, Виндзор, Петергоф, Сан — Суси, Шенбрун, все дворцы, построенные Сарди, ждут тебя! Любой королевский дворец, любое королевское небо жаждут насладиться твоим искусством! Кузнечик! Grasshopper![57]

Ланселот снова исчез под стойкой и снова появился. Теперь он вставил в глаз монокль на шелковом черном шнуре и надел высокий котелок. Потом добавил к коктейлю ложку сливочного крема, ложку шоколадного и ложку мятного и придвинул запотевший холодный бокал к разгоряченному лицу Чарли.

При виде трех смесей — коричневой, красной и зеленоватой — англичанин из Глоустера притих. Осторожно — по глотку — он отпил из каждого бокала, и его усы окрасились в цвета национального флага какой-то страны, которая еще не провозгласила независимости.

— Один «Аламо»! — успел выдохнуть Чарли, прежде чем свалился без чувств.

Исабель, сидящая возле Джека, приняла из рук Ланселота высокий бокал с грейпфрутовым соком, разбавленным виски.

— Remember the Alamo?[58] — спросил, подмигнув безбровыми глазами, бармен, на голове у которого уже торчал фригийский колпак.

— Грейпфрутовый сок! — сказал Джек.

Исабель сделала первый глоток и скривилась.

— Но ведь я вообще не пью…

— Значит, ты отвергла мое шампанское?

— Нет, нет! Я пила. Но ведь от шампанского не пьянеют.

— Мне вспоминаются мои годы в Калифорнии, — с негой в голосе сказал Томми, перебирая клавиши рояля. В его глазах появилось мечтательное выражение. — Бар в Окленде во времена великого запрета. Мы были такими молодыми, легкомысленными! Наши плечи еще не знали груза забот, который тяжелеет с годами. Я был молодым только один раз в жизни, сеньора, — Томми подмигнул Исабели, — и любил обыкновенную статистку, которую, если ей верить, звали Лэйверн О'Молли. В одном из фильмов она подавала веревку Дугласу Фэрбенксу, который пробирался в замок. Мы были тогда молодыми, романтичными и очень любили петь.

Томми с силой ударил по клавишам и извлек из своей диафрагмы глухое ворчанье. Его влажные глаза внимательно взглянули на Исабель и Джека.

— Не теряйте времени даром, медвежата-коала! Постель — это единственное место для дружбы и любви, познания и жестокости, разочарования и эмоций. Ол Джонсон покончил с Лэйверн, потому что у Лэйверн был голос, способный перехватить межконтинентальную ракету. Потом при Джоне Жильбере и Рамоне Новарро[59] она совсем исчезла с горизонта. Теперь Лэйверн О'Молли содержит пансионат для ветеранов сцены в одном из переулков, вернее, тупиков на бульваре Уилшайр…

Голос Томми сломался, и его плачущее лицо упало на клавиши рояля. Когда Джек сжал руку сеньоры Битл, она не пыталась высвободить ее из твердых пальцев молодого человека и лишь обвела туманным захмелевшим взглядом три неподвижных тела… Мисс Дженкинс, сидя на табурете, крепко спала, навалившись на стойку бара, Чарли свернулся калачиком прямо на полу, положив голову на медную плевательницу, Томми тихо всхлипывал, уткнувшись в безмолвные белые клавиши. А Джек, не сводя пристального взгляда с Исабели, держа ее влажную ладонь в своих пальцах, стал насвистывать первый куплет английского гимна: «Боже, храни королеву!..»

Ланселот подошел на цыпочках к проигрывателю и выпустил на волю голос Сары Воон. И тогда Джек поднял сеньору Битл со стула, притянул к себе, положил руки ей на талию и нашел тот совсем медленный, почти неощутимый ритм танца, который начал убаюкивать ее, погружать в какое-то неведомое оцепенение. Словно в полусне, Исабель увидела обрывки детских игр, обнаженную грудь Гарри, волны, прорезанные острым носом «Родезии», почувствовала запахи английских дезинфицирующих средств и пролитых коктейлей.

Этот второй мужчина не был дерзким, не прижимал ее к себе. Чуть отстранившись, он смотрел ей в глаза и почти не двигался, как того и требовала замедленная мелодия песенки «Му little girl».[60] Сейчас Исабель была совсем другой, новой, как совсем другой была та женщина, что осталась там, на молу Акапулько, далеком и почти нереальном. Рушился свод привычных правил, и она уже не знала, что ей говорить и как вести себя в этой странной компании: Чарли, Томми, мисс Дженкинс и Джек. Джек, который не отрывал от нее пристального взгляда…

— Я смотрю на тебя с того дня, как ты появилась на борту «Родезии», Изабелла!

«Под столбом золотым, под серебряным донья Бланка стоит…»

— Тебе хорошо?

«А мы столб разобьем…»

— И хоть бы раз ты взглянула на меня…

— Хоть бы раз я взглянула на тебя…

По ее телу снизу вверх прокатилась горячая волна.

Исабель припала к Джеку и поцеловала его в самые губы. Но тут же в ужасе отшатнулась назад, потом, сузив глаза, посмотрела на Джека, теперь улыбавшегося, так же пристально, как только что он сам на нее смотрел, и, закрыв лицо обеими руками, вдруг согнулась, точно надломилась от острого чувства стыда, который сразу охладил ее пылающие виски, но так и не смог сладить с разлитым в животе слабым теплом. И она упала на колени перед неподвижным Джеком, уверенно стоявшим на ногах, вросших в пол, словно два стройных дерева.

— О Джек! Джек! Джек!

— Ну встань! Дай мне руку. Давай выйдем на воздух!

— Прости! Я, наверно, опьянела. Ведь я никогда не пила… Никогда… Никогда!

И снова на ее щеки ледяным крошевом, соскобленным с замерзшего озера, упали соленые брызги океана. Но они не принесли, как в ту первую ночь на пароходе, ощущения бодрящей свежести, а лишь усилили тошноту.

— Джек, умоляю, проводите меня в мою каюту. Мне плохо!

— Ты хочешь вернуться к мужу в таком состоянии?

— Нет! Нет! Что же мне делать?

— На воздухе ты придешь в себя. Держись за мое плечо!

— Что ты подумаешь обо мне?

— То, что и раньше. Ты самая прелестная девушка на борту «Родезии».

— Неправда! Не смейся надо мной!

Она вдруг поняла, что зря старается перекричать ветер, который отнимал силу у ее голоса, ее слов, и что кричать здесь, на этом ветру, — все равно что быть немой. Беззвучные молнии, тоже немые, освещали кайму горизонта. Джек шевелил губами, но она ничего не слышала. Ветер трепал их волосы: золотистые кудри Джека и темные пряди Исабели, которые лезли ей на глаза. Джек снял с ее лица очки и швырнул их в море. Исабель протянула вперед руку и встретилась с черной пустотой океана, заполненной неистовым грохотом. Джек с улыбкой выхватил сумочку Исабели, вынул оттуда карандаш для бровей и губную помаду и стремительно, но в то же время сосредоточенно начал рисовать ее новое лицо: выгнул дугой брови, сделал сочными губы, взбил руками темные волосы. Исабель чувствовала ласковое прикосновение его пальцев то на висках, то на лице, то на губах, и наконец, когда Джек протянул ей маленькое зеркальце, она увидела, что эти едва уловимые изменения сделали ее совершенно иной: линия бровей стала выразительной, полные губы придали лицу новую симметрию, а милый беспорядок ее прически делал небрежно легким и раскованным весь ее облик. Ветер незаметно улегся, стих, и голоса опять обрели свою силу.

Когда Исабель и Джек вернулись в салон, Чарли, Томми и мисс Дженкинс — это неразлучное трио пожилых балагуров — были уже в полной форме. Они сидели в креслах, обтянутых зеленой кожей, и играли в игру собственного изобретения: разговор из шекспировских цитат. Ланселот — сама любезность — приготовил им коктейли на апельсиновом соке и аперитивы, и даже Чарли чувствовал себя молодцом.

— Зачем зря мучить наше серое вещество, как выразился бы мой любимый детектив, и заново изобретать то, что уже давно сказано, сказано на все времена и сказано здорово? — разглагольствовал Чарли. — За здоровье старого Вилли! Кто он? Педераст или Марло? Пусть этим займется ЦРУ. Важно, что он сказал решительно все, так что: «давайте сядем наземь и припомним предания о смерти королей» — «Ричард Второй».

Мисс Дженкинс с трудом подавила икоту:

— «У меня на вино очень слабая голова» — «Отелло».

Томми заиграл на рояле свадебный марш Мендельсона.

— «Но признаюсь, что никогда еще так весело не плакал я от смеха! Веселая трагедия в стихах!» — «Сон в летнюю ночь».

— «И легкомысленной супруге муж мрачный в самый раз!»- «Венецианский купец».

— «Когда сойдемся мы втроем… дождь будет, молния иль гром», — закудахтала мисс Дженкинс.

Чарли и Томми поднялись, веселые и бодрые, чокнулись бокалами и дружно выкрикнули:

— «When the hurly-burly's done, when the battle s lost and won!»[61]

— Круглые идиоты! — Джек пожал плечами и отвернулся. — Потом они попадают в лапы к подонкам, и, даже когда их ведут на гильотину, они все еще хотят выяснить, за что, и поднимаются на помост ошарашенные, наивные, но исполненные своего дурацкого достоинства! Дай мне волю, я бы вставил в их зады настоящие ракеты!

— Джек… что вы говорите? — прошептала Исабель. — Мне надо сейчас же вернуться к себе!

Джек поднял брови и оскалил зубы.

— Значит, вежливость вся вышла и романчику конец! Проваливай отсюда, пьяная дура! Ты хоть знаешь, с кем связалась? Хватит ломать комедию! Сейчас ты узнаешь всю подноготную Джека Мэрфи, который восемь лет подряд вывозил грязь на этом пароходе и истратил все свои сбережения, чтобы хоть раз побыть в обществе приличных джентльменов и милых дам!

— Ты… вы… слуга?.. Я… Я поцеловала простого слугу?

— И последнего разбора, моя радость. Вот этими отманикюренными пальчиками я мыл уборные и таскал помои! Что ты на это скажешь?

— Пустите меня!

— Нет, погоди. Мне еще не приходилось встречать такую высокомерную особу, которой не по вкусу любовник-слуга. Ведь всем подавай острые ощущения! Со сколькими уважаемыми дамочками переспал я в каждом рейсе?

— Сеньора Дженкинс! Пожалуйста, ради бога! Помогите мне!

— «И все ж боюсь я, что тебе, кто от природы, — прокаркала в ответ мисс Дженкинс, — молочной незлобливостью вспоен, кратчайший путь не выбрать» — «Макбет».

Джек удержал Исабель за руку.

— А сегодня я получил телеграмму. Что ты на это скажешь?

— Я не знаю… не знаю… какая телеграмма? Ради бога… Ай! Марилу… тетя Аделаида, они…

— Моя мать, моя старенькая мать всю жизнь торговала цветами на улицах Блэкпула, у театров, ну, как в старых мелодрамах, под снегом и дождем… А я взял и просадил все разом на это путешествие. Теперь мне и вино приходится выпрашивать.

— Вы делаете мне больно… Отпустите меня ради всего святого… мой муж…

— Ах, тебе безразлично, что стало с моей матерью? Ты, я вижу, не самая добрая на свете.

— Сеньор, я ничего не понимаю, пустите меня, умоляю вас…

— Сердце. Она погибнет через три месяца, а у меня ни пфеннига, чтобы заплатить за эту окаянную больницу. Я здесь бегаю за тобой, а она…

Джек припал к коленям Исабели и разрыдался.

Исабель вскинула руки, словно хотела призвать демонов, и вдруг опустила их на белокурую голову Джека.

— Джек… сеньор… о боже! Ну что в таких случаях надо делать… ведь я никогда…

Открыв сумку, она вынула платочек и негромко высморкалась.

— «Fair is foul and foul is fair»,[62]- сказал сквозь икоту Чарли.

Подумав, Исабель извлекла из сумочки синий бумажник, нашла шариковую ручку и быстро поставила аккуратную подпись на двух чеках. В интернате Святого Сердца ее научили красиво расписываться.

— Сколько вам нужно? — спросила она сухим и усталым голосом. — Двести долларов? Пятьсот? Скажите!

Джек молча замотал головой, и его беззвучные рыдания перешли в протяжный отчаянный стон.

Исабель сунула чеки в карман его пиджака, сняла голову Джека со своих колен так, словно это был хрупкий стеклянный шар, и медленно вышла из бара при полном равнодушии пьяного терцета, который уже расстался с цитатами из Шекспира.

— Дерьмо! — рыгнул Чарли.

Ехидный взгляд Ланселота проводил Исабель до самой двери.

— Тебе бы хорошо сейчас облегчиться, — сказал мистер Гаррисон Битл.

На нем был синий льняной пиджак и белые брюки из тонкого сукна — его любимое сочетание цветов. Он приводил себя в порядок перед зеркалом.

Исабель в это время лежала на кровати под изображением Гваделупской Девы, которую стюард Лавджой прибил простым гвоздем. Она тоже посмотрелась в свое маленькое ручное зеркальце и сморщилась от досады. Потом высунула язык и долго его рассматривала, чувствуя свежий запах одеколона, которым Гарри смочил платок.

— Ай, Гарри, посмотри! У меня никогда не было такого языка! Господи, какой позор!

Гарри придирчиво изучал себя в зеркале.

— Мне до сих пор не верится, Исабель! Попасть в такое непотребное общество.

Он развязал галстук.

— Ой, Гарри, напрасно я тебе все рассказала!

Он открыл шкаф, сосредоточенно хмуря брови.

— Нет, не напрасно. Мы ничего не должны таить друг от друга. И вообще я тебе благодарен за такую откровенность. По крайней мере теперь ясно, что после двух бокалов шампанского и одного коктейля ты можешь упасть в море. Словом, мне предстоит научить тебя еще одной вещи: жить в обществе.

Он вздохнул и выбрал синий галстук с красными полосками.

— Бот видишь! Лучше бы я осталась с тобой. А ты вдруг захотел, чтобы я пошла развлечься…

Он поднял воротничок рубашки.

— Но мне думалось, что ты будешь это делать с приличными людьми. Здесь столько достойных и приятных пар. А ты угодила к пьяным проходимцам.

Он завязал красивым узлом новый галстук.

— Ровно в три мы прибываем в Тринидад. Are you up to it?[63]

Он внимательно посмотрел на себя в зеркало.

— Нет, Гарри. Вряд ли я смогу сойти. У меня что-то с животом и голова как чугунная. Гарри…

Легкой улыбкой он одобрил синий галстук в красную полоску.

— Я никогда не предполагал, что мне придется лечить собственную супругу от опьянения. Nasty business![64] Если мы не будем придерживаться правил поведения, то кто…

Исабель кое-как поднялась на ноги, растрепанная, с кругами у глаз, с землисто-желтым лицом.

— Гарри, Гарри, не заставляй меня страдать… Гарри, я ведь не сказала тебе самого страшного… О Гарри!..

Громко рыдая, женщина упала на колени и обняла ноги своего мужа.

— Что такое? — Гарри не прикоснулся к ней. — Исабель! Я умею быть терпимым. Но всему есть предел, Исабель! Что ты сделала с моей честью?

— Нет, нет, нет! — сквозь слезы пролепетала Исабель. — Совсем не то… Гарри! Как ты только мог подумать! О Гарри, Гарри, любовь моя, муж мой! Я почему-то решила, что только так ему можно отомстить, что только так он заплатит мне за все оскорбления… я…

— Speak up, woman![65]

Исабель подняла взгляд на своего супруга: он стоял перед ней, высокий, светловолосый, как спелый колос.

— Я дала ему деньги, чтобы унизить его, понимаешь, только чтобы унизить…

— Какое легкомыслие! — Гарри с силой отвел от себя ее руки. — И все же тебе не в чем оправдываться перед этим подонком. Я сегодня же поговорю с ним и заставлю его вернуть все деньги, хотя и противно иметь дело с подобным негодяем! Сколько ты ему дала?

— Не знаю. — Исабель по-прежнему сидела на полу. — Наверно, пятьсот долларов. Надо проверить чеки, чтобы подсчитать… Не связывайся с ним, Гарри, пожалуйста, давай забудем об этом. — Исабель никак не могла подняться на ноги. Сначала она с трудом встала на четвереньки. — Вот, теперь я знаю! Ведь столько всего сразу, что у меня ум за разум зашел. Теперь я знаю! Пусть все деньги будут у тебя, возьми их, прошу!

Гарри протянул ей руки, и она кое-как поднялась.

— Я знать ничего не желаю о твоих деньгах! Можешь подарить их своей тетке, если тебе хочется. Ты забываешь, кто перед тобой! Но рано или поздно ты это поймешь. Рано или поздно ты поймешь, что моя честь…

Исабель закрыла ему рот рукой, потом еле-еле доковыляла до ночного столика и взяла свою сумочку. Села возле столика и начала подписывать чеки, один за другим, очень быстро.

— Теперь мне не надо бояться за себя. Теперь мне не надо думать, что то, вчерашнее, может повториться… меня тошнит, Гарри.

— Мои и твои деньги должны быть отдельно! Это непреложное условие нашей совместной жизни.

— О нет, эти чеки жгут мне руки… Возьми, возьми, возьми их!

Она отрывала каждый подписанный чек и протягивала его Гарри.

— Ну ладно! Раз это твоя воля…

Сначала Гарри брал их нехотя, а потом с деловой решимостью.

— В Тринидаде я открою в банке счет на твое имя, и, когда мы вернемся в США, ты сможешь получить их по первому желанию. Надеюсь, к тому времени к тебе вернутся твои прежние качества.

— О да, Гарри! А теперь я хочу быть послушной во всем, хочу, чтобы ты сам покупал мне вещи, хочу, чтобы ты давал мне деньги на любую мелочь, даже на парикмахерскую. — Она провела рукой по волосам. — Я, наверно, страшна как смертный грех!

Гарри взял ее руку и поцеловал.

— Исабель, моя обожаемая Исабель!

— Хорошо, Гарри. Но торопись, ведь скоро Тринидад! И главное, ни о чем не беспокойся. Я буду отдыхать весь вечер.

«Родезия» замедлила ход. Исабель поправила платочек и галстук Гарри. Подбежала к ночному столику, открыла ящик и, вынув оттуда паспорт, протянула его мужу.

— Возьми! Ты чуть не забыл.

— А-а! Спасибо!

Гарри вышел из каюты. Исабель в ночной рубашке бросилась к иллюминатору и увидела, как приближаются молы Мортоф-Спэйна. Голоса негров, ловивших канаты, брошенные с борта «Родезии», и скрип трапа, спущенного на мол, не проникали сквозь стекло иллюминатора. Позади снующих туда-сюда грузчиков тянулись складские помещения — длинные, с темными провалами ворот и ветхими стенами. Исабель увидела па трапе своего Гарри и забарабанила костяшками пальцев по стеклу. Гарри не оглянулся. Он исчез в одной из темных дверей. И в тот же миг кто-то постучал в дверь ее каюты. Исабель накрылась одеялом и откинула голову на подушку.

— Come in.[66]

Вместе со словами извинения в дверь просунулся длинный нос Лавджоя; стюард вошел в каюту, вкрадчивый, с целлофановой коробкой под мышкой и конвертом, зажатым в бледных пальцах. Он осторожно положил и то и другое на колени Исабели и почтительно попятился назад к дверям.

Исабель открыла запотевшую, влажную коробку, где лежали две орхидеи — желтая и красная. Потом разорвала конверт; оттуда выпали три чека, несколько пятифунтовых бумажек и записка. Исабель зажмурилась, но все же не удержалась и прочла:

«Dear Isabella, I love you. Will you ever believe it?

Jack.

PS: I bought the flowers with your money. Hope the change is О. K. Impudent, but adoring your, J.»[67]

Тошнота снова стала комом в горле, а потом растеклась липкой противной сладостью по зубам. Исабель не решалась притронуться ни к орхидеям, ни к чекам, ни к деньгам. Она поднесла записку к груди и зашептала, закрыв глаза:

— «Я люблю тебя». Подчеркнуто. «Можешь ли ты поверить в это?»

«Дорогая Изабелла»… Она зарылась лицом в подушку, но через несколько секунд протянула руку и нащупала целлофановую коробку. Ее пальцы притронулись к бархатистому цветку и погладили его сочные лепестки.

— Ай, Джек! Мне же больно!

— А какое у нее было лицо?

— Она понемногу осваивается…

— Что это значит? Мразь, гнилая плацента, ненавижу!

— Дай мне сказать, Джеки.

— Я весь внимание…

— У нее ни одна жилочка не дрогнула на лице.

— Это все, что ты выяснил?

— Я пытался подслушать за дверью, но она только вздохнула.

— Так получай за услуги!

— Ай! Еще нет! Джеки, пожалуйста! Еще нет! Да! Но прячь ремень. Бей меня ради того, что тебе любо, ради всего святого!

— Грязная тварь, черный сперматозоид, сопля вонючая, получай….

— О, Джек, еще нет! Но скажи мне, что для тебя сделать?

— На колени, жалкий Лавджой! Разве ты не слышишь гудка? Прощай, Тринидад. Мы отчаливаем, и скоро конец нашему путешествию! Это до тебя доходит? Что ты станешь делать, когда путешествие кончится?

— Не знаю, Джек, но если еще раз, лишь один раз ты бы захотел, не только…

— Никогда, Лавджой! Больше этому не бывать! Ну-ка вставай, проклятое паучье! Скорее прячься в свою паутину.

— О Джеки! О!

«Родезия» отошла от Порт-оф-Спэйна во время ужина. После десерта Гарри пригласил Исабель подняться в салон и выпить кофе. Они уселись на мягкую софу и приветливо кланялись всем парам, которые прогуливались в ожидании кино, проходивший мимо капитан поздоровался с ними («А-а! Молодожены! Ну как, довольны путешествием? Когда же вы придете на капитанский мостик?») Ни дать ни взять англиканский пастор. («Право мне жаль, что от меня ускользнула возможность соединить вас, но в конечном счете мы все дети божьи, не правда ли? Ведь самое главное — это вера, а не обряды, да, да!») И старший механик («Наш пароход, наверно, слишком мал для вашего счастья? Признайтесь! Но по первому вашему желанию я проведу вас к машинам, чтобы вы получили представление о его размерах!»). И распорядитель игр («Мы о вас вспоминали на соревнованиях по крокету, мистер Битл. Должен вам сказать, сеньора, что вы вышли замуж за лучшего на «Родезии» игрока в крокет. В этом он скорее англичанин. No offense meant, I'm sure!»).[68] И пара североамериканцев среднего возраста («Наконец нам представился случай поздравить вас. Это самое романтичное событие за время нашего путешествия. Все в один голос говорят!»). И пара совсем пожилых англичан („Нет лучшего отдыха, чем морское путешествие. Нам грустно возвращаться домой. Тридцать четыре внука!»). И колумбийка с синими веками, одетая во все черное, говорила, пристально глядя в глаза Исабели. А в нескольких метрах от них за небольшим столом играл в карты Джек, он тасовал, раздавал, снимал карты, делал ставки, выигрывал, проигрывал и ни на миг не упускал из виду Исабели.

— Нам бы надо чаще встречаться! Ведь мы единственные латиноамериканки на пароходе!

— Да, я рада познакомиться с вами. Но слава богу, что нас лишь двое.

— Разумеется. Вы ведь только-только вышли замуж за своего белявого.

— Что?

— За белявого, ну, за блондина, за белокурого, как их у вас там называют.

— А-а! Да, да!

— Итак, до скорой встречи.

— До свиданья. Буду рада.

— Чем ты так заинтересовалась, дорогая? — спросил Гарри, когда колумбийка удалилась.

— Ничем, Гарри, поверь мне. Я разглядываю людей.

— Вот видишь, как мило можно провести вечер на борту теплохода.

— Да, Гарри.

— Тогда почему ты такая грустная?

— Нет, я не грустная. Я спокойная, а это разные вещи.

— Любая женщина на твоем месте чувствовала бы себя счастливой. Не так ли?

— Да! Это я и хотела сказать. Когда человек счастлив, он спокоен. Правда?

— Конечно. Да еще при двух мужчинах. Я думаю, что ни одна женщина на пароходе не сумела заарканить двух мужчин сразу.

— Что ты имеешь в виду, Гарри, миленький, скажи мне ради бога! Ведь я умоляла тебя не напоминать мне больше об этом…

— Ты очень неосмотрительна: billet-doux[69] не прячут под подушку!

— Гарри!

— Oh God![70] «Дерзкий, но обожающий тебя Дж.». Ты и неаккуратна и не слишком разборчива! Вот что, моя радость!

— Но я же…

— Да, все понятно. Зачем тебе отличаться от других женщин? Теперь, когда ты видишь, как я ревную, тебе нравится мучить меня!

Гарри нервно засмеялся, и лицо его сразу сделалось суровым. Исабель не знала, что сказать, но в ее взгляде проступило выражение самодовольства.

— Ты даже прическу изменила и краситься стала по-другому. Откуда у тебя эти подведенные брови и эти губы!.. Исабель, я ведь с тобой разговариваю!

Она смело встретила пристальный взгляд Джека. Молодой блондин молча тасовал карты.

«Неге, sir», «Look here, daddy-о», «Come, sir», «Penny, daddy».[71] Молодые негры яростно плавали вокруг «Родезии» и камнем уходили на дно, чтобы подобрать монетки, брошенные пассажирами. Несколько гребных лодок покачивалось на волнах возле этой команды добровольных ныряльщиков, которые выскакивали из воды с налитыми кровью глазами и густой пеной, стекавшей по подбородку. Среди них была одна-единственная девушка — негритяночка лет пятнадцати, стройная, худенькая, с едва намеченной грудью. Она кричала настойчивее всех мгновенно исчезала под водой, показывая свои маленькие ягодицы, обтянутые старым зеленым купальником, острым копьем вылетала на поверхность и снова начинал, истошно вопить:

— Look at me, daddy-o! Silver here, sir! Please![72]

И ее огромные белые глаза, высматривающие монетку, сияли таким восторгом, словно она играла в какую-то увлекательную, веселую игру, а вовсе не зарабатывала на жизнь.

В полдень, нежаркий, подернутый зыбким маревом, моторные лодки «Родезии» перевезли на берег пассажиров, которым захотелось погулять по Бриджтауну.

Красные деревянные постройки и черно-зеленые заросли сакатона,[73] видневшиеся па побережье Барбадоса, контрастировали с окаймлявшей его белой полосой воды, которая покрывала почти бесцветный песок.

— Завтра мы будем в Барбадосе, — сказал Гарри своей жене, когда они после вечернего кофе вернулись в каюту, чтобы переодеться, — Это последняя остановка перед Майами… Из Майами мы полетим в Нью-Йорк, а оттуда поездом в Филадельфию. Я человек терпимый и вовсе не дикарь, Исабель Мне понятно твое состояние. Этот проходимец влюбился в тебя! И надо полагать, помимо твоей воли… В такой ситуации ты еще никогда не бывала, да и вряд ли будешь. Вряд ли! В моем доме тебя ждет совсем другая жизнь. Вернее, та жизнь, к которой, очевидно, ты привыкла и к которой тебя готовили твои наставники. Словом, разберись во всем сама, Исабель. Побудь одна в Бриджтауне. Погуляй, если тебе захочется, с твоим странным поклонником. Можешь выпить с ним рюмку-другую! Да да! Я тебе доверяю и согласен даже на это! Мне бы хотелось чтобы ты посмотрела на этого человека, как говорится, при свете дня и поняла, что он самый обыкновенный лакеи. Более того, я требую, чтобы ты выполнила мое желание. Пусть у тебя откроются глаза! Тогда мы снова обретем покой!

Пока Исабель спускалась по трапу в моторную лодку и пока сидела в этой лодке, быстро приближавшейся к причалу, она действительно думала только о письмах, которые ей хотелось послать тете Аделаиде и Марилу, чтобы рассказать им о чудесных событиях своей жизни: свадьбе, любви, новом лице, сделанном карандашом и помадой, двух мужчинах, желавших ее… Она мысленно отыскивала нужные слова, которые там, в Мехико, должны были вызвать восхищение, зависть, разочарование, тревогу, страх перед неумолимо надвигающейся старостью рядом с возрожденной молодостью, ощущение тюремной скуки рядом с безудержной радостью… «Какие у них будут лица?» — повторяла про себя Исабель с улыбкой, которая не имела никакого отношения к тому, как сладко и непроизвольно екало сердце.

— Когда мы здесь останавливаемся, Джек уезжает на пляж в Аккру, — сказал ей Лавджой, подмигивая и зажимая в кулаке пятифунтовую бумажку. — Вода в Аккре как слеза, сеньора, и Джек в своих бикини сводит с ума всех женщин!

Исабель сунула деньги, стараясь не касаться его руки: она была уверена, что рука у стюарда влажная, липкая и холодная. И от всплывшего в памяти почти забытого ругательства — «сводник линючий» — щекотнуло нёбо.

А на берегу шумовой оркестр с нарочитой небрежностью играл модные на Вест-Индских островах калипсо. Негры в белых брюках и желтых блузах ловко барабанили по пустым бочкам и металлическим тарелкам, по их разлинованным и пронумерованным белой краской секциям. «Shut your mouth», «Go away!», «Mamma!», «Look-а Bubu-Dad!»…[74]

Исабель села в такси у морского вокзала и велела ехать в Аккру. Машина шла берегом, удаляясь от города, от викторианского ужаса выкрашенных в кроваво-красный цвет построек с высокими мансардами, с флюгерами на крышах, с фальшивыми куполами и длинными балконами из кованого железа, оставляя позади разряженные негритянские семейства, которые выходили из церкви после воскресной мессы, деловитых мужчин, навязывающих туристам оскорбительный для господнего дня товар, набриолиненных молодых людей, снующих у дверей портовых кабачков.

Такси остановилось возле розового отеля. Исабель прошла на пляж прямо через его холлы. Ей было неудобно идти по песку на высоких каблуках. Исабель сняла туфли и сразу почувствовала, как оседает под ее голыми ступнями горячий песок.

Придерживая одной рукой рвущуюся на ветру юбку, чуть сутулясь, Исабель быстро шла к песчаному мысу. Потом она забыла и про туфли, и про слишком широкую юбку и стала рыться в сумочке, чтобы отыскать темные очки. Щурясь от яркого света, Исабель попыталась найти Джека среди всех этих мужчин, которые загорали, подставляя солнцу лицо или спину, беседовали о чем-то друг с другом, играли в пелоту и плескались в воде. Карибское солнце желтело далеким лимоном сквозь белесую горячую дымку. Исабель приставила ладошку к глазам и оглядела весь пляж. Села в тени и стала ждать. В конце концов она задремала и только в полусне поняла, как напряжены ее нервы и какой дорогой ценой расплачивается она за свое беспрерывное возбуждение. В дремотном забытьи Исабель слышала все звуки пляжа. Она как бы сознательно не закрывала наглухо створки сна, чтобы узнать и голос, и шаги, и пот Джека.

Исабель открыла глаза, почувствовав голод. Посмотрела на часы: ровно три. Поднялась, подобрала туфли и сумочку, стряхнула песок с юбки и направилась к отелю. Среди тех, кто выходил из моря, и тех, кто стоял у дверей душевых кабин, и тех, кто сидел в шезлонгах, Исабель легко узнавала пассажиров «Родезии». Прямо по воде прошлепали в сандалиях Томми и Чарли, распевавшие какую-то непристойную песенку. Исабель подумала, что Джек может быть в баре.

Немного разморенная от жары, она выбрала свободный столик за перегородкой. В баре почти никого не было. Несколько мужчин, без сомнения местные служащие, сидели на высоких табуретах у стойки. Две-три компании расположились за перегородками.

Исабель не испытывала теперь никакой робости. Заказывая рюмку хереса, она не опустила глаз, у нее не вспотели ладони и не дрогнул голос. За ее спиной, где высилась перегородка, неожиданно раздался писклявый голос мисс Дженкинс, сидящей в обществе пассажиров «Родезии».

— …как англичане. Я в жизни не видела, чтобы кто-нибудь так пил! Это же новый Том Коллинз, если уж пользоваться олимпийскими масштабами… О мой мальчик, и после этого целых три года в колледже…

Официант поставил перед Исабелью бокал хереса. Мексиканка улыбнулась и подумала, что надо подойти к мисс Дженкинс, поздороваться… Может быть, она знает, где Джек? Но пожалуй, лучше сначала выпить херес.

— …половина школьников становится несовершеннолетними преступниками. И прекрасно! Я в их годы была самая настоящая вертихвостка, одевалась, как кинозвезда, ночи напролет разъезжала в кабриолете и орала, не жалея горла!

Херес скользнул в желудок Исабели и загорелся там приятным легким огоньком. Она снова улыбнулась. Голос мисс Дженкинс утопал в дружном смехе компании.

— …но самый ярый «бунтарь без причины» — сосунок рядом с этими англичанами. Пьянчуги, жиголо, развратники, да все что угодно, и при всем при этом такие торжественные лица, будто сама королева сейчас подойдет к ним и повесит на шею орден Подвязки. Хх-ак!

Исабель с трудом подавила смех и услышала, что меткий плевок сеньоры Дженкинс попал прямо в медную плевательницу.

— Charlie and Tommy just don't have any visible means of support.[75] На чьи средства они таскаются по морям-океанам и по барам-ресторанам? А этот нахал Джек? Каким образом он устраивает свои дела, чтобы путешествовать в первом классе? И еще мелет, что накопил деньги мытьем уборных! Ха-ха-ха! И чего ради он прогуливался вчера по укромным аллейкам парка с этим типом, который одевается, как главный камергер при королевском дворе? Ну, с этим мужем мексиканочки? Да и что нашел сеньор Битл, такой интересный мужчина, в этой старой деве? Ну хоть бы капля обаяния…

Исабель обхватила бокал обеими руками. И сжала его так, словно боялась, что бокал сам, по собственной воле упадет на пол, выложенный мраморными плитками, белыми и черными.

Исабель вошла в каюту, стараясь побороть в себе нервную дрожь, пораженная открывшейся ей правдой. Она громко звала мужа, нелепо искала его в ванной, в шкафу, под кроватью, словно хотела еще поверить, что он где-то затаился и не откликается на ее голос.

Села перед зеркалом, даже не взглянув в него. Обмакнула пальцы в жидкий крем и провела ими по бровям и губам, смывая краску. Надела очки и распустила волосы.

Чего-то ждала, застыв у зеркала.

Встала и вышла в коридор.

Прошла мимо матросов, которые мыли пол, посыпая его дезинфицирующим порошком. Наткнулась на ведро с мыльной серой водой. Увидела Лавджоя, который высунулся из служебной каюты.

— Проводите меня в каюту мистера Джека.

— С большим удовольствием, сеньора.

Лавджой склонился перед ней, держа руку на отлете. С его указательного пальца свисала связка ключей.

— Вы уж простите нас, миледи! Во время стоянок, когда нет пассажиров, мы делаем уборку, наводим порядок на пароходе.

Матросы окатывали пол водой, драили лестницы, терли щетками унитазы. Исабель, следовавшая за Лавджоем, очутилась на палубе «Б».

— Не думайте плохо о мистере Джеке. Его каюта не похожа на ту, к которой вы привыкли. В ней нет иллюминатора. Бедняга так долго копил деньги…

Они попали в узкий и тихий коридор, в конце которого виднелась дверь каюты. Лавджой дошел до этой двери и, приложив палец к губам, вынул ключ из связки.

Улыбаясь, он медленно открыл дверь. Исабель замерла на пороге. Лавджой отодвинулся в сторонку, но тут же встал позади женщины и через ее плечо обежал взглядом каюту, едва озаренную светом ночника, в котором смутно вырисовывались силуэты двух мужчин, белокурых, утомленных, уснувших в объятиях друг друга.

Лавджой прикрыл ладонью рот, и его смешок не потревожил сна любовников. Он тихонько затворил дверь.

Кто-то говорил ей еще в начале путешествия, что нос корабля — это самое тихое место. Но чтобы попасть туда, надо было спуститься по трем лестницам, пройти мимо всех служебных помещений. Ее вели, должно быть, запахи. Как и тогда, в первую ночь, она вновь воспринимала корабль только обонянием. Туда, где нет запаха дезинфекции и мыльной воды! Мимо ситцевых занавесок и мягких ковриков, мимо запаха краски и застоявшейся в бассейне соленой воды, сквозь сытный дух сыра и обваленного мукой мяса, мимо открытых кают, откуда тянет отсыревшими простынями, мимо матросов, которые высовываются из дверей, показывая свои намыленные кремом для бритья лица, потные подмышки и татуированные руки! Идущая полным ходом «Родезия» прислушивалась к дыханию Атлантического океана. Очутившись на палубе, где гулял ветер, Исабель даже не взглянула на пепельно-серых и босых индийцев в белых тюрбанах и широких штанах с шелковой каймой. Индийцы играли в кости и переговаривались между собой скрипучими голосами. Мелькнули чьи-то бородатые лица, чьи — то глаза, похожие на остывший уголь, откровенно подмигнули ей; и эти странные, скрытые от пассажиров люди засмеялись ей вслед, обнажив желтые от никотина зубы.

Исабель поднялась на нос корабля и взялась руками за ржавую перекладину. Шум и запахи остались позади. Дыхание «Родезии», как и убаюкивающее дыхание океана, было здесь особенно глубоким. Нос корабля поднимался и опускался в медленном, безмолвном и торжественном ритме. Сквозь массажное кольцо якорной цепи виднелась вечерняя синева моря. Исабель не выпускала из рук железного поручня. Океан был размеренно бьющимся сердцем, зеркалом без света, куда заглянула Исабель, огромной репродукцией изменчивых красок сумеречного неба, подвижной ртутью, где глаза человека не смогли бы быть и двух одинаковых оттенков. Исабель отняла руки от железной перекладины и посмотрела на свои измазанные ржавчиной ладони. Медленно опустилась на пол и, уткнувшись подбородком в колени, обхватила себя за плечи. Она почувствовала солоноватый привкус на своих некрашеных губах, тихую ласку ветерка, который перебирал ее покорные волосы.

Атлантический океан распахнулся перед ней в звал ее к себе.

Билли Хиггинс видел, как она прошла наверх. Старый стюард выкраивал эти вечерние часы, чтобы немного позагорать. Зажав в зубах сигару, купленную в Тринидаде, он лежал в шезлонге, подставляя закатному солнцу свою обнаженную грудь с вытатуированным именем Гвендолен Брофи, которое красовалось между сосками в густых поседевших завитках волос.

Билли видел, как она прошла вперед, и спросил себя, что могло привести сеньору Битл на палубу, отведенную для команды. Он заметил, как медленно и неуверенно поднималась она наверх, а потом подумал о Джеке и о своей угрозе этому молодцу. Билли вздохнул и снял с голого живота роман Макса Бранда. Подумав, что ему не к чему вмешиваться в чужие дела, он снова углубился в книгу. Но, прочитав до конца главу, он все-таки взглянул на нос корабля. Ведь не кто другой, а именно он взял у мистера Гаррисона чаевые, чтобы посадить его за столик номер двадцать три. Билли нахмурился, отшвырнул роман в сторону и поднялся с шезлонга.

— Ну успокойся, Гарри! Еще три дня, и мы будем в Майами.

— Мне надоела эта комедия!

— Ну не надо! Эти трудности нам не помеха. А ты здорово спровадил ее в Барбадос!

— Представляешь, Джеки, как она тебя там разыскивала в своих смешных очках, полная надежд…

— Будь снисходительным, дорогой! Благодари судьбу за удачу, которую она нам принесла, и точка!

— Восемь тысяч долларов! Легко сказать. Мы сможем жить в роскоши три-четыре месяца. Снимем квартирку в Нью-Йорке, по вечерам будем куда-нибудь ходить, принимать гостей.

— Конечно, Гарри. В Майами сойдем на берег, и через несколько часов нам будут улыбаться огни Бродвея. А что потом?

— Когда отдохнем, подумаем. Такие вещи надо делать с умом. Я ведь занимаюсь этим пять лет! И, знаешь, не всегда мне так везет!

— It's breeding that does it, Harry.[76] При твоем воспитании ты можешь провести и самого лорда Астора! Чему ты только не научил меня! И этот Sommelier, Dom Perignon. All thoso fansy things.[77] Мне в жизни не рассчитаться с тобой, поверь, Гарри.

— До чего смешно! Я испугался только один раз, когда она взяла мой паспорт и чуть было не увидела, сколько мне лет на самом деле! У меня екнуло сердце, когда она в Тринидаде протянула мне паспорт. Смешно, иногда пустяки могут так напугать!

— А как в церкви?

— Я же адвентист Седьмого Дня и никогда не женюсь на дамах моего вероисповедания.

— А теперь тебе хорошо?

— Не то слово! Мне хорошо с тех пор, как мы встретились в том пивном баре прошлой весной! Помнишь?

— Теперь ты можешь отыграться за все эти ночи!

— Я и не представлял, что мексиканки такие пресные. Но так или иначе — ее жаль! Я ведь стал к ней привыкать, ну, скажем, как к своей тетке. Подумать только, еще целых три дня ломать эту комедию. Ужас!

— Забудь сейчас об этом, Гарри! Ну же, ну!

— Чур, змеюка морская, морская змеюка!..

Примечания

1

Дата отправления 27 июля 1963 года по маршруту: Акапулько — Бальбоа — Колон — Тринидад — Барбадос — Майами — Саутгемлтон (англ.).

2

Наверно, одета как чучело (англ.).

3

Не тот случай (англ.).

4

Черта с два! (англ.)

5

«Совсем как дома» (англ.).

6

Что пожелает ваша милость? (англ.)

7

Виски с содовой… Без стакана! (англ.)

8

О! Может быть, ваша милость желает в серебряном бокале… хотя в этом случае принят стеклянный (англ.).

9

Без льда… пожалуйста (франц.).

10

А, мадам француженка? (франц.)

11

Миледи, послушайте! Может, вам прислать в каюту? (англ.)

12

«Надежней, чем деньги» (англ.).

13

Варавва — персонаж драмы английского драматурга К. Марло (1564–1593) «Мальтийский еврей». — Прим. перев.

14

Доброе утро, меня зовут Лавджой. Я — ваш каютный стюард (англ.).

15

Магазинчик (франц.).

16

Скала Плимута — место первой высадки англичан на территории Америки (1690 г.).

17

маримба — ударный инструмент, распространенный среди народов Африки и Америки.

18

Хелло! Меня зовут Гаррисон Битл (англ.).

19

Что стряслось с этим пароходным сервисом? Просто жуть! Официант!

20

Пожалуй, нам надо представиться друг другу. Жаль, что вчера вас не было на приеме у капитана (англ.).

21

Присмотр за вами будет! (англ..)

22

«Честной игры» (англ.).

23

Место для отдыха и спортиврых игр (англ.).

24

Национальный флаг Великобританйи (англ.).

25

Здесь: Держись! (англ.)

26

Нажимай! (англ.)

27

Побеждает сильнейший! (англ.)

28

Позор! Еще раз измерьте эти двадцать два ярда между воротами! (англ.)

29

Мистер Битл играет за Шервуд Форест Грин (англ.).

30

А теперь, мисс Вальес, возьмите вашего партнера за талию, а левую руку поднимите выше! Молодцы! (англ.).

31

Молодчина!

32

Филадельфия. Мэйн Лайн, Скрэнтон, 64. (англ.).

33

Лес Аббатства. На Северне! (англ.)

34

Полкроны — денежная единица в Англии.

35

Ты просто подонок, Вилли! (англ.)

36

Персонаж из «Рождественской песни в прозе» Чарльза Диккенса.

37

Спасибо за чаевые! (англ.)

38

чабакано — плод, иапоминающии по форме абрикос.

39

Змеи моря… Вот уж точно. Морская амеюка. О господи (англ.).

40

О господи! (англ.)

41

Дорогая! (англ.)

42

Ну поторопись. Вот и умница (англ.).

43

Папарацци (итал.) — фотографы, которые бее разрешения снимают знаменитых людей.

44

Веселенькая жизнь! (англ.)

45

Маленькая чашечка кофе (франц.).

46

Это счастливое поколение нимфоманок и психопатов (англ.).

47

Баттенберг, Луис Александр (1854–1921) — английский лорд, потомок германских князей, адмирал британского военного флота. Был женат на английской принцессе Беатрис.

48

О, скажи, видишь ты в раннем блеске зари то, что славили мы на закате! (первые строки государственного гимна США).

49

Лизка и Дик — имеются в виду американская кинозвезда Элизабет Тейлор и английский киноактер Ричард Бертон.

50

Паар Джек — известный диктор американского радио и телевидения.

51

Шиин, Фултон Джон — американский писатель, социолог, епископ. Выступал с проповедями по американскому телевидению.

52

Чесман Сирил — убийца, сожженный на электрическом стуле в американской тюрьме Сан-Квентин. Автор нашумевшего репортажа, написанного в Сан-Квентине.

53

Спеллман, Френсис — кардинал.

54

Либерейч — американский композитор, пианист-виртуоз.

55

Уолден — герой произведения американского писателя и философа Г. Дж. Торо (1817–1862) «Уолден, или жизнь в лесах».

56

Монтгомери Клифт — американский киноактер, исполнитель главной роли в фильме «Зигмунд Фрейд, тайная страсть».

57

Кузнечик! (англ.)

58

Помните Аламо? (англ.)

59

Ол Джонсон, Джон Жильбер, Рамон Новарро — американские киноактеры.

60

«Моя малютка». (англ.).

61

«Как прекратится кавардак и повержен будет враг!» («Макбет»)

62

«Зло в добре, добро — воле» («Макбет»).

63

Ты готова? (англ.)

64

Дело дрянь! (англ.)

65

Откройся мне, женщина! (англ.)

66

Войдите (англ.).

67

«Дорогая Изабелла, я люблю тебя. Можешь ли ты поверить в это?

Джек.

P.S: Цветы я купил на твои деньги. Надеюсь, сдачу мне дали верно. Дерзкий, но обожающий тебя Дж.»

68

Не в обиду будет сказано (англ.).

69

Любовная записка (франц.).

70

О господи! (англ.).

71

Сюда, сэр! Эй, папаша! Бросайте, сэр! Хоть одно пенни, папаша! (англ.)

72

Мне, папаша-а! Серебряную, сэр! Пожалуйста! (англ.)

73

сакатон — высокая кормовая трава.

74

«Заткнись!» «Проваливай!», «Мама!», «Глянь на Папашу-Дуду!» (англ.)

75

Непонято, па что живут Чарли и Томми (англ.).

76

Все дело в воспитании, Гарри, (англ.).

77

«Соммелье», «Дом Периньои». Все эти штучки (англ.).

Content

Карлос Фуэнтес
«Чур, морская змеюка!»

Примечания