Говард Лавкрафт

«Зов Ктулху»

Дагон

Я пишу в состоянии сильного душевного напряжения, поскольку сегодня ночью намереваюсь уйти в небытие. Я нищ, а снадобье, единственно благодаря которому течение моей жизни остается более или менее переносимым, уже на исходе, и я больше не могу терпеть эту пытку. Поэтому мне ничего не остается, кроме как выброситься вниз на грязную улицу из чердачного окна. Не думайте, что я слабовольный человек или дегенерат, коль скоро нахожусь в рабской зависимости от морфия. Когда вы прочтете эти написанные торопливой рукой страницы, вы сможете представить себе хотя вам не понять этого до конца, как я дошел до состояния, в котором смерть или забытье считаю лучшим для себя исходом.

Случилось так, что пакетбот, на котором я служил в качестве суперкарго, подвергся нападению немецкого рейдера в одной из наиболее пустынных и наименее посещаемых кораблями частей Тихого океана. Большая война в то время только начиналась, и океанская флотилия гуннов еще не погрязла окончательно в своих пороках, как это случилось немного погодя. Итак, наше судно стало законным военным трофеем, а с нами, членами экипажа, обращались со всей обходительностью и предупредительностью, как и подобает обращаться с захваченными в плен моряками. Наши враги охраняли нас не очень-то тщательно, благодаря чему уже на шестой со времени нашего пленения день мне удалось бежать на маленькой лодке, имея на борту запас воды и пищи, достаточный для того, чтобы выдержать довольно длительное путешествие.

Обретя наконец-то долгожданную свободу и бездумно положившись на волю волн, я имел весьма смутное представление о том, где нахожусь. Не будучи опытным навигатором, я смог только очень приблизительно определить по положению солнца и звезд, что нахожусь где-то южнее экватора. О долготе я не имел ни малейшего представления; тщетной оказалась и надежда на то, что вскоре удастся увидеть полоску берега или какой-нибудь островок. Стояла хорошая погода и в течение бессчетного количества дней я дрейфовал под палящим солнцем, ожидая, что появится какой-нибудь корабль или течение выбросит меня на берег обитаемой земли. Однако ни корабль, ни земля так и не появились, и постепенно меня охватило отчаяние от сознания своего полного одиночества посреди вздымающейся синей громады нескончаемого океана.

Изменения произошли во время сна. Я не могу припомнить в деталях, как все случилось, поскольку сон мой, будучи беспокойным и насыщенным различными видениями, оказался тем не менее довольно продолжительным. Проснувшись же, я обнаружил, что меня наполовину засосало в слизистую гладь отвратительной черной трясины, которая однообразными волнистостями простиралась вокруг меня настолько далеко, насколько хватало взора. Моя лодка лежала на поверхности этой трясины неподалеку от меня.

Хотя легче всего представить, что первым моим чувством было изумление от такой неожиданной и чудовищной трансформации пейзажа, на самом деле я скорее испугался, чем изумился, ибо воздух и гниющая почва произвели на меня столь жуткое впечатление, что я весь похолодел внутри. Почва издавала мерзкий запах, исходящий от скелетов гниющих рыб и других, с трудом поддающихся описанию объектов, которые, как я заметил, торчали из отвратительной грязи, образующей эту нескончаемую равнину. Скорее всего мне не удастся в простых словах передать картину этого неописуемого по своей мерзости пейзажа, который окружал меня со всех сторон. Я не слышал ни звука, не видел ничего, кроме необозримого пространства черной трясины, а сама абсолютность тишины и однородность ландшафта подавляли меня, вызывая поднимающийся к горлу ужас.

Солнце сияло с небес, которые показались мне почти черными в своей безоблачной наготе; казалось, они отражали это чернильное болото у меня под ногами. Когда я влез в лежащую на поверхности трясины лодку и немного пораскинул мозгами, я решил, что ситуации, в которой я оказался, может найтись только одно объяснение. Вследствие подводного извержения вулкана невиданной силы часть океанского дна оказалась выброшенной на поверхность, причем наверх были вынесены слои, которые в течение многих миллионов лет лежали скрытыми под необозримой толщей воды. Протяженность новой земли, поднявшейся подо мной была столь велика, что, как я ни напрягал свой слух, я не мог уловить ни малейшего шума океанской волны. Не было видно и никаких морских птиц, которые обычно в таких случаях слетаются в поисках добычи, каковую представляют из себя мертвые морские организмы.

В течение нескольких часов я сидел, предаваясь размышлениям, в лодке, которая лежала на боку и давала мне небольшую тень, в то время как солнце перемещалось по небу. На закате дня почва стала менее вязкой, и мне показалось, что она достаточно подсохла для того, чтобы в скором времени по ней можно было пройти пешком. В ту ночь я спал, но очень немного, а на следующий день занимался упаковкой вьюка с водой и пищей, готовясь к поискам исчезнувшего моря и возможного спасения.

На третье утро я обнаружил, что почва стала уже настолько сухой, что по ней можно было шагать без всяких усилий. Запах гниющей рыбы сводил с ума, но я был слишком озабочен более серьезными вещами, чтобы обращать внимание на такие незначительные неудобства, и бесстрашно продвигался к неведомой цели. Весь день я уверенно шел на запад, сверяя курс по отдаленному холму, вздымавшемуся посреди этой черной пустыни. В ту ночь я сделал привал под открытым небом, а наутро продолжил свое продвижение к холму, хотя моя цель, как мне показалось, почти не приблизилась ко мне по сравнению с днем, когда я впервые заметил ее. К вечеру четвертого дня я достиг подножия холма, который оказался гораздо выше, чем он виделся на расстоянии; из-за прилегающей долины он более резко выделялся на общем фоне. Я слишком устал, чтобы сразу начинать подъем, и прикорнул у окрашенного лучами заходящего солнца склона холма.

Я не знаю, почему мои сны были в ту ночь такими безумными, но еще до того, как убывающая, фантастически выпуклая луна взошла на востоке и стала высоко над равниной, я проснулся в холодном поту, решив больше не спать. Слишком ужасными были мои ночные видения, чтобы я мог и дальше выносить их. И тут-то, в холодном сиянии луны, я понял, как опрометчиво поступал, путешествуя днем. Пережидая дневные часы в каком-нибудь укрытии, куда не достигали слепящие лучи обжигающего солнца, я мог бы сберечь немало сил для ночных переходов; и в самом деле, сейчас я чувствовал себя вполне способным совершить восхождение, на которое я не решился во время заката солнца. Подхватив свой вьюк, я начал путь к гребню холма.

Я уже говорил, что монотонное однообразие холмистой равнины наполняло меня неясным страхом; но мне кажется, что страх этот был ничем по сравнению с тем ужасом, что я испытал, когда достиг вершины холма и глянул вниз на другую его сторону. Моему взору предстал бездонный карьер или, если угодно, каньон, черные глубины которого не трогал пока свет луны, взошедшей еще недостаточно высоко для того, чтобы пролить свои лучи за крутой скалистый гребень. У меня возникло чувство, что я стою на краю мира и заглядываю в бездонный хаос вечной ночи, начинающийся за этим краем. Меня охватил ужас, и перед моими глазами пронеслись реминисценции из Потерянного рая и страшное восхождение Сатаны из проклятого царства тьмы.

Когда луна поднялась выше, я стал замечать, что склоны долины были отнюдь не такими вертикальными, как я представлял себе вначале. Выступы и обнаженные слои породы образовывали хорошую опору для ног, благодаря чему можно было легко спуститься вниз, а через несколько сотен футов крутой обрыв и вовсе переходил в пологий спуск. Под влиянием импульса, который я и сейчас не могу до конца объяснить себе, я начал спускаться по почти отвесной стене, с трудом цепляясь за выступы скал, пока не остановился внизу, на пологом склоне, не отрывая взора от стигийский глубин, которых никогда еще не достигал ни единый луч света.

Почти сразу же мое внимание привлек огромных размеров странный предмет, расположенный на противоположном склоне, круто поднимавшемся примерно на сотню ярдов надо мной; обласканный лучами восходящей луны, которых он не знал, наверное, уже миллионы лет, предмет этот испускал белое мерцающее сияние. Вскоре я убедился, что это была всего лишь гигантская каменная глыба, однако все же не мог отделаться от впечатления, что ее контуры и положение не являлись результатом деятельности одной только природы. Когда мне удалось разглядеть предмет более подробно, меня охватили чувства, которые я не в силах выразить, ибо, несмотря на чудовищную величину глыбы и ее присутствие в бездне, разверзшейся на морском дне еще во времена, когда мир был слишком молод, чтобы его могли населять люди, несмотря на все это, я вдруг совершенно отчетливо понял, что этот странный предмет являлся тщательно оконтуренным монолитом, массивное тело которого несло на себе следы искусной обработки и, возможно, служило когда-то объектом поклонения живых и мыслящих существ.

Ошеломленный, испуганный, и тем не менее испытывающий нечто вроде невольной дрожи восхищения, присущей ученому или археологу, я внимательно осмотрел окружающую меня картину. Луна, находящаяся почти в зените, ярко и таинственно светила над отвесными кручами, окаймлявшими ущелье, и в этом почти дневном сиянии мне удалось различить, что на дно каньона стекает обширная река она извивается и исчезает в противоположных его концах, почти задевая мне ноги своими водами. Мелкие волны на другой стороне ущелья плясали у основания громадного монолита, на поверхности которого я мог сейчас ясно видеть как надписи, так и грубо высеченные фигурки. Надписи были выполнены в иероглифической системе, абсолютно мне незнакомой и состоящей по большей части из условных символов, связанных с водной средой. Среди знаков были рыбы, утри, осьминоги, ракообразные, моллюски, киты и им подобные существа. Все это было совершенно непохоже на то, что я когда-либо видел в ученых книгах. Некоторые символы представляли из себя изображения каких-то морских существ, очевидно, неизвестных современной науке, но чьи разложившиеся формы, мне довелось ранее наблюдать на поднявшейся из океана равнине.

Но более всего я был очарован живописной резьбой. По ту сторону текущего между мной и каменной глыбой потока воды находилось несколько барельефов, которые, благодаря их огромным размерам, можно было разглядеть, не напрягая зрения. Клянусь, их сюжеты могли бы вызвать зависть у самого Доре. Я думаю, что эти объекты, по замыслу, должны были изображать людей или, по крайней мере, определенный род людей, хотя существа эти изображались то резвящимися, как рыбы, в водах какого-то подводного грота, то отдающими почести монолитной святыне, которая также находилась под волнами. Я не отваживаюсь останавливаться подробно на их лицах и формах, ибо одно лишь воспоминание об этом может довести меня до обморока. Гротескные в такой степени, недоступной, пожалуй, даже воображению По или Булвера, они были дьявольски человекоподобными в своих общих очертаниях, несмотря на перепончатые руки и ноги, неестественно широкие и отвислые губы, стеклянные выпученные глаза и другие особенности, вспоминать о которых мне и вовсе неприятно. Довольно странно, но они, похоже, были высечены почти без учета пропорций их сценического фона например, одно из существ было изображено убивающим кита, который по величине едва превосходил китобоя. Как я уже говорил, я отметил про себя гротескность фигур и их странные размеры; однако мгновение спустя я решил, что это просто боги, выдуманные каким-нибудь первобытным племенем рыбаков или мореходов, чьи последние потомки вымерли за многие тысячелетия до появления первого родственника пилтдаунца или неандертальца. Охваченный благоговейным страхом, который вызвала во мне эта неожиданно представшая моим глазам картина прошлого, по дерзости своей превосходящая концепции наиболее смелых из антропологов, я стоял в глубоком раздумье, а луна отбрасывала причудливые блики на поверхность лежащего предо мною безмолвного канала.

Затем вдруг я увидел его. Поднявшись над темными водами и вызвав этим лишь легкое, почти беззвучное вспенивание, какой-то необычный предмет плавно вошел в поле моего зрения. Громадный, напоминающий Падифема и всем своим видом вызывающий чувство отвращения, он устремился, подобно являющемуся в кошмарных снах чудовищу, к монолиту, обхватил его гигантскими чешуйчатыми руками и склонил к постаменту свою отвратительную голову, издавая при этом какие-то неподдающиеся описанию ритмичные звуки. Наверное, в тот самый момент я и сошел с ума.

Я почти не помню своего сумасшедшего подъема на гребень скалы и возвращения к брошенной лодке, которые я совершил в каком-то исступленном бреду. Мне кажется, всю дорогу я не переставал петь, а когда у меня не оставалось сил петь, принимался бездумно смеяться. У меня остались смутные воспоминания о сильной буре, которая случилась через некоторое время после того, как я добрался до лодки; во всяком случае, я могу сказать, что слышал раскаты грома и другие звуки, которые природа издает только в состоянии величайшего неистовства.

Когда я вернулся из небытия, я обнаружил, что нахожусь в госпитале города Сан-Франциско, куда меня доставил капитан американского корабля, подобравшего мою лодку в открытом океане. Находясь в бреду, я очень многое рассказал, однако, насколько я понял, моим словам не было уделено какого-либо внимания. Мои спасители ничего не знали ни о каком смещении пластов суши в акватории Тихого океана; да и я решил, что не стоит убеждать их в том, во что они все равно не смогли бы поверить. Как-то раз я отыскал одного знаменитого этнолога и изумил его неожиданной дотошностью своих распросов относительно древней палестинской легенды о Дагоне, Боге Рыб, но очень скоро понял, что мой собеседник безнадежно ограничен, и оставил свои попытки что-либо у него узнать.

Это случается ночью, особенно когда на небе стоит выпуклая, ущербная луна. Тогда я снова вижу этот предмет. Я пробовал принимать морфий, однако наркотик дал только временную передышку, а затем захватил меня в плен, сделав рабом безо всякой надежды на освобождение. И сейчас, после того, как я представил полный отчет, который станет источником информации или, скорее всего, предметом презрительного интереса окружающих, мне остается только покончить со всем этим. Я часто спрашиваю себя, не было ли все случившееся со мною чистой воды фантомом всего лишь причудливым результатом деятельности воспаленного мозга в то время, как после побега с немецкого военного корабля я лежал в бреду в открытой лодке под лучами палящего солнца. Я задаю себе этот вопрос, но в ответ мне тут же является омерзительное в своей одушевленности видение. Я не могу думать о морских глубинах без содрогания, которое вызывают у меня безымянные существа, в этот самый момент, быть может, ползущие и тяжело ступающие по скользкому морскому дну, поклоняющиеся своим древним каменным идолам и вырезающие собственные отвратительные образы на подводных гранитных обелисках. Я мечтаю о том времени, когда они поднимутся над морскими волнами, чтобы схватить своими зловонными когтями и увлечь на дно остатки хилого, истощенного войной человечества о времени, когда суша скроется под водой и темный океанский простор поднимется среди вселенского кромешного ада.

Конец близок. Я слышу шум у двери, как будто снаружи об нее бьется какое-то тяжелое скользкое тело. Оно не должно застать меня здесь. Боже, эта рука! Окно! Скорее к окну!

Склеп

Поелику события, о коих будет здесь рассказано, привели меня в лечебницу для душевнобольных, я сознаю, что это обстоятельство ставит под сомнение достоверность моей повести. К сожалению, невозможно отрицать, что значительная часть рода человеческого весьма ограничена в своих способностях относительно ясновидения и предчувствий. Таковым тяжело понять немногочисленных индивидуумов, обладающих психологической утонченностью, чье восприятие некоторых ощутимых феноменов окружающего мира простирается за пределы общепринятых представлений. Людям с более широким кругозором ведомо, что четкой границы между реальным, действительным и ирреальным воображаемым не существует, что каждый из нас, благодаря тонким физиологическим и психологическим различиям, воспринимает все явления по-своему. Именно из-за них столь непохожи все наши чувства. И однако, прозаический материализм большинства метит клеймом безумия иррациональные явления, не вмещающиеся в прокрустово ложе обыденней рассудочной логики.

Мое имя Джервас Дадли. С раннего детства я был отрешенным, далеким от жизни, мечтателем и оригиналом. Материальное положение моей семьи освобождало меня от забот о хлебе насущном. Весьма импульсивный склад моего характера отвращал меня и от научных занятий, и от развлечений в кругу друзей или близких. Я предпочитал оставаться в царстве грез и видений, вдали от событий реального мира.

Юность свою я провел за чтением старинных и малоизвестных книг и рукописей, в прогулках по полям и лесам в окрестностях наших наследственных владений. Не думаю, что вычитывал в книгах и видел в лесах и полях то же самое, что и все прочие. Но не стоит особо останавливаться на этом, ибо рассуждения на эту тему лишь дадут пищу безжалостному злословию насчет моего рассудка, какое я и ранее различал в осторожном перешептывании за моей спиной. С меня вполне достаточно просто поведать о событиях, не углубляясь в механизм причинно-следственных связей.

Как было упомянуто выше, я обитал в королевстве грез и фантазий, отвратившись от реалий материального мира, но я не утверждал, что пребывал там один. В природе не существует абсолютного одиночества. Особенно оно не свойственно человеку ведь из-за недостатка или отсутствия дружеского общения с окружающими его неодолимо влечет к общению с миром иным тем, что уже не существует вживе, или никогда не был жив.

Неподалеку от моего дома лежит уединенная лощина, в полумраке которой я проводил почти все свое время, предаваясь чтению, размышлениям и грезам. На этих мшистых склонах я сделал первые младенческие шаги, в сени этих сучковатых, диковинно искривленных дубов родились мои детские фантазии. Близко ли узнал я лесных нимф? Часто ли следил за их самозабвенными фантастическими плясками при слабых проблесках ущербного месяца?.. Однако сейчас речь не о том. Я расскажу вам лишь об одиноком склепе, таившемся в сумраке леса, о заброшенном склепе семейства Хайд, старинного и благородного рода, последний прямой потомок которого упокоился во тьме гробницы за несколько десятилетий до того, как я пришел в мир.

Фамильный склеп, о коем я повествую, был выстроен из гранита, с течением лет от частых дождей и туманов поменявшего своей цвет. Увидеть склеп, глубоко вросший в склон холма, можно было только оказавшись у самого входа. Дверь, представляющая собой тяжелую, лишенную украшений гранитную плиту. Она дергалась на проржавевших дверных петлях и была до странности неплотно прикрыта железными цепями и висячими замками, сработанными в отталкивающем стиле полувековой давности. Родовое же гнездо, некогда венчавшее вершину холма, не так давно стало жертвой пожара, приключившегося вследствие удара молнии. О той достопамятной грозе, разразившейся среди ночи, местные старожилы порой говорили тревожным шепотом, намекая на кару господню. Сами эти слова, и тон, каким они произносились, усиливали во мне и без того сильное влечение к руинам, могилам и гробницам, таящимся в сени тустык лесов. В пламени того пожара погиб лишь один человек.

Последний из рода Хайд по смерти был погребен в этом тихом тенистом месте. Бренные останки его перевезли сюда из тех далеких краев, где, после того как сгорел особняк, нашло пристанище это семейство. Не осталось никого, кто положил бы цветы у гранитного портала, и мало кто осмелился бы без страха вступить в гнетущий полумрак, окружающий склеп. Полумрак, где, казалось, бродили привидения.

Никогда не забыть мне дня, когда я впервые натолкнулся на эту потаенную обитель, приютившую смерть. Это случилось в середине лета, когда алхимия природы превращает ландшафт в почти однородную зеленую массу, когда шелест окружающей листвы, влажной после дождя, и не поддающиеся точному определению запахи почвы и растений приводят тебя в упоение. В столь живописном месте невольно прекращается работа мысли, время и пространство превращаются в незначащие нереальные категории, а эхо позабытого доисторического прошлого настойчиво отдается в зачарованном мозгу.

Весь день я блуждал по лощине, по таинственной дубраве, размышляя о том, чего не следует обсуждать. Мне было от роду всего десять лет. Я видел и слышал такие чудеса, что недоступны толпе, и непонятным образом чувствовал себя совершенно взрослым в некоторых отношениях. Когда, с усилиями прорвавшись сквозь густые заросли вереска, я неожиданно натолкнулся на вход в склеп, то ни в малой степени не понял, что обнаружил. Темные гранитные глыбы, загадочно приоткрытая дверь, скорбные надписи над порталом не рождали у меня никаких мрачных или неприятных ассоциаций. Я знал о существовании могил и склепов, много о них размышлял, но мои близкие, зная особый склад моего характера, стремились оградить меня от посещений кладбищ. Удивительный каменный домик на лесистом склоне был для меня не больше, чем поводом для любопытства, а его сырое холодное лоно, куда я тщетно пытался проникнуть сквозь соблазнительно приоткрытую дверь, даже не намекало мне на смерть или тление. Но в то же мгновение у меня, словно у безумца, вместе с любопытством зародилось неудержимое желание, которое привело меня в ад моего нынешнего заточения. Понуждаемый зовом, исходящим, должно быть, из страшной лесной чащи, я решился пройти в манящий мрак, несмотря на тяжкие цепи, заграждающие проход. В умирающем свете дня я с грохотом тряс железные заслоны каменной двери, стремясь пошире раскрыть ее, пытаясь протиснуть свое худенькое тело через узкую щель. Но мои усилия были тщетны. Испытывая поначалу лишь обычное любопытство, я постепенно превратился в одержимого, и когда, в сгустившемся сумраке я вернулся домой, то поклялся всеми богами, что любой ценой когда-нибудь взломаю дверь, ведущую в эти темные недра, что, казалось, звали меня. Врач с седоватой бородкой, каждый день посещающий мою палату, однажды сказал кому-то из посетителей, будто это решение и послужило началом моей болезни мономании, однако я оставляю окончательный приговор за читателем, когда он все узнает.

Месяцы, воспоследовавшие за моим открытием, протекли в бесплодных попытках взломать сложный висячий замок, а еще в крайне осторожных расспросах, относительно того, как возникла здесь эта постройка. От природы наделенный восприимчивым разумом и слухом, я сумел многое узнать, хотя прирожденная скрытость принуждала меня никого не посвящать в свои замыслы и планы. Вероятно, следует упомянуть, что я отнюдь не был изумлен или испуган, козда узнал о предназначении склепа. Мои весьма своеобразные понятия о жизни и смерти смутно отождествляли холодные останки с живым телом, и мне чудилось, будто то большое злосчастное семейство из сгоревшего особняка неким образом переселилось в тем каменные глубины, которые я сгорал желанием познать. Случайно подслушанные рассказы о мистических ритуалах и кощунственных пирах в том древнем особняке пробудили у меня новый глубокий интерес к приюту, у дверей которого я сиживал ежедневно по несколько часов кряду. Раз я бросил в полуоткрытую дверь свечу, но не сумел ничего увидеть, за исключением серых каменных ступеней, ведущих в небытие. Запах внутри был отвратителен, он отталкивал и одновременно чаровал меня. Мне чудилось, будто раньше, в далеком-далеком прошлом, спрятанном за пределами моей памяти, я его знал. Год спустя после этого происшествия на чердаке нашего дома, заваленном книгами, наткнулся я на изъеденные жучком плутарховы Жизнеописания. Меня сильно поразило то место в главе о Тезее, где было рассказано об огромном колене, под которым будущий герой отрочестве должен был найти знамение своей судьбы, едва лишь станет настолько взрослым, чтобы сдвинуть тяжелый камень. Предание это успокоило мое алчное нетерпение попасть в склеп, ибо я наконец поняля, что еще не пришло мое время. Потом, сказал себе я, когда вырасту, наберусь сил и разумения, я без труда смогу открыть дверь с тяжкими цепями, а до тех пор лучше подчиниться предначертаниям Рока.

Мои бдения подле леденящего сырого портала вследствие этого решения стали реже и короче, я начал отводить много времени иным, не менее оригинальным занятиям. Порой ночами я беззвучно поднимался с постели и украдкой покидал дом, дабы побродить по кладбищам или местам, где имелись погребения, от посещений коих меня столь тщательно оберегали родители. Не могу рассказать вам, чем я там занимался, так как теперь сам уже не уверен в минувшем, но хорошо помню, как нередко поутру после подобных ночных вылазок я изумлял домашних своей способностью говорить на темы, почти забытые многими поколениями. Именно после одной такой ночи я потряс семью подробностями о похоронах богатого и прославленного сквайра Брюстера, некогда славного в наших краях и погребенного в 1711 году, чей иссиня-серый надгробный камень с высеченными на ней двумя скрещенными берцовыми костями и черепом, постепенно обращался во прах. Мое детское воображение тут же нарисовало не только то, как владелец похоронной конторы Гудмэн Симпсон стащил у покойника башмаки с серебряными пряжками, шелковые чулки и облегающие атласные колготы, но и как сам сквайр, погребенный в летаргическом сне, дважды перевернулся в гробу под холмиком могилы на другой же день после похорон.

Надежда забраться в склеп никогда не оставляла меня, и еще больше укрепило ее неожиданное генеалогическое открытие, что мать моя была в родстве, хоть и отдаленном, с якобы вымершим семейством Хайд. Последний в роду по отцовской линии, я был, вероятно, также последним и в этом старинном и загадочном роду. Я начал чувствовать, что склеп этот был моим, и с жадным нетерпением ожидал мгновения, когда смогу открыть массивную каменную дверь и спуститься по осклизлым гранитным ступеням во тьму подземелья. Теперь я приобрел привычку стоять у приоткрытой двери склепа и вслушиваться со всем возможным вниманием. Ко времени своего совершеннолетия я успел протоптать небольшую прогалину ко входу в склеп. Кусты, окружавшие его, замыкались полукольцом, словно некая ограда. А ветки деревьев, нависая сверху, создавали некую крышу. Этот приют был моим храмом, а запертая дверь алтарем, и у него я порою лежал, вытянувшись на мху. Странные мысли и видения посещали меня.

Свое первое открытие я совершил одной душной ночью. Вероятно, от утомления я впал в забытье, ибо отчетливо помню, что в миг пробуждения услышал голоса. Об их интонациях, тоне, произношении я говорить не осмелюсь; об их характерных особенностях, тембрах я говорить не хочу; могу лишь рассказать о колоссальных различиях в словарном составе, акценте и манере ироизношения. Все возможное многообразие от диалектов Новой Англии, необычных звукосочетаний первопоселенцев-пуритан до педантичной риторики полувековой давности, казалось, было представлено в этой смутной беседе. Хотя на эту удивительную особенность я обратил внимание лишь позже. В ту же минуту мое внимание было отвлечено другим явлением, сголь мимолетным, что я не смог бы клятвенно утверждать, будто оно действительно произошло. Но было ли игрой моего воображения то, что в миг моего пробуждения сразу же погас свет в окутанном мраком склепе? Не думаю, что я был удивлен или охвачен паникой, но знаю, что очень сильно переменился в ту ночь. По возвращении домой я тут же направился на чердак, к полусгнившему комоду, где обнаружил ключ, при посредстве которого на следующий же день легко захватил столь долго осаждаемую крепость. Когда я впервые ступил под своды склепа, в эту покинутую, всеми забытую обитель полился рекой мягкий послеполуденный свет. Я стоял, словно околдованный, сердце мое колотилось в неописуемом ликовании. Едва я закрыл за собою дверь и спустился по осклизлым ступенькам при свете моей единственной свечи, мне все почудилось там знакомым, и, хотя свеча трещала, разнося удушающие миазмы, я странным образом чувствовал себя как дома в затхлой атмосфере склепа. Осмотревшись, я увидел множество мраморных плит, на которых стояли гробы, точнее говоря, то, что от них осталось. Некоторые были невредимы и плотно закрыты, другие же почти полностью развалились, став кучей белесоватого праха. Не тронутыми временем оставались лишь серебряные ручки и таблички с именами. На одной из них я прочел имя сэра Джеффри Хайда, прибывшего из Суссекса в 1640 году и через несколько лет скончавшегося. В глаза мне бросилась ниша, где разместился отлично сохранившийся гроб со сверкающей табличкой, на которой было выгравировано одно лишь имя, заставившее меня улыбнуться и вздрогнуть одновременно. Какое-то непонятное чувство побудило меня вскарабкаться на широкую плиту, задуть свечу и погрузиться в холодное лоно ждущего своего хозяина дубового одра.

В седой предрассветной мгле я неверной походкой вышел из-под сводов гробницы и запер за собой замок. Больше я не был молодым, хотя всего лишь одна зима остужала мою кровь. Рано встающие деревенские жители, видя мое возвращение домой, смотрели на меня с изумлением. Они удивлялись, читая, по их мнению, следы буйной пирушки на лице человека, которого считали воздержанным и ведущим замкнутую жизнь. Родителям своим я показался только после того, как освежился сном.

С тех пор я каждую ночь посещал склеп видел, слышал, делал то, о чем не должен вспоминать. Первой претерпела перемену моя речь, изначально восприимчивая к различным влияниям, и вскорости близкие заметили, что моя манера изъясняться стала архаичной. Затем в моем поведении начали проявляться необъяснимые самоуверенность и безрассудство, и вскоре я, несмотря на свое пожизненное отшельничество, поневоле приобрел манеры светского человека.

Прежде молчаливый, я стал красноречив, прибегая в разговоре то к изящной иронии Честерфилда, то к богохульному цинизму Рочестера. Я проявлял невероятную эрудицию, в корне отличную от причудливых сочинений аскетов, бывших постоянным предметом моих юношеских размышлений, сочинял экспромтом вольные эпиграммы в духе Гэя, Прайора, и своеобразного остроумия Августина. Как-то поутру за завтраком я чуть было не навлек на себя беду, обрушив с демонстративным пафосом на слушателей поток вакхически непристойных фраз одного поэта восемнадцатого века, декламируя их с георгианской игривостью, вряд ли уместной на страницах моей повести.

Примерно в это же время я начал испытывать страх перед пламенем и грозами. Прежде относясь к подобным явлениям со спокойным безразличием, теперь я чувствовал неизъяснимый ужас, и, когда грохочущие небеса изрыгали всего лишь электрические разряды, прятался в самых укромных уголках дома. Излюбленным моим убежищем стал разрушенный подвал сгоревшего особняка. Воображение рисовало мне его изначальный вид. Однажды я ненароком перепугал одного селянина, с уверенностью приведя его в неглубокий погреб, о существовании коего я, как выяснилось, знал, хотя он был укрыт от глаз и позабыт на протяжении многих поколений.

Наконец наступил период, приближения которого я ждал со страхом. Родители мои, встревоженные переменами в манерах и облике своего единственного сына, с намерениями самыми добрыми стали прилагать все усилия, чтобы проследить каждый мой шаг. Это угрожало бедой. Я никому не рассказывал о посещениях склепа, сызмальства ревностно оберегая свою тайну. Теперь же я был вынужден прибегнуть к тщательным предосторожностям, проложив хитрый лабиринт в лесной ложбине, дабы сбить с толку возможного преследователя. Ключ от склепа я носил на шнурке, на шее. Известно было об этом лишь мне одному. Я никогда не выносил за пределы склепа ничего, что привлекало мое внимание во время моего там пребывания.

Однажды утром, когда я не слишком твердой рукой закреплял дверную цепь, покинув склеп после очередного ночного бдения, я приметил в зарослях искаженное страхом лицо наблюдателя. Без сомнений, близился час расплаты, ибо приют мой был открыт и причина моих ночных отлучек установлена. Тот человек не заговорил со мной, и я поспешил домой, надеясь подслушать, что сообщит он моему удрученному заботами отцу. Неужели все мои ночные пристанища, помимо того, что укрывалось за тяжелой цепью, известны посторонним? Представьте же мое радостное изумление, когда я услышал, как выследивший меня осторожным шепотом поведал отцу, что я провел ночь рядом со склепом. Каким-то чудом наблюдатель был введен в зазлуждение.

Теперь я убедился, что меня охраняет некая сверхъестестзенная сила. Ниспосланное свыше спасение придало мне отваги, и я возобновил открытые посещения склепа, уверенный, что никто не увидит, как я туда проникаю. Целую неделю я от души наслаждался, разделяя приятное общество мертвецов, на чем я не должен и не желаю здесь останавливаться, как внезапно приключилось нечто, доставившее меня в эту ненавистную юдоль скорби и однообразия.

В ту ночь мне не стоило покидать дома, ибо атмосфера была предгрозовой, порой в свинцовых тучах погромыхивал гром, и зловонное болото на дне лощины было окутано адским свечением. Изменился и зов мертвых. Он звучал не из склепа, а с обугленных руин подвала на вершине холма, и, когда вышел из рощи, оказавшись на голом пространстве перед развалинами, могущественный демон поманил меня оттуда незримой рукой. В северном свете луны я увидел то, что всегда невидимо присутствовало во мне.

Особняк, сто лет назад стертый с лица земли, снова восстал перед моим потрясенным взором во всем своем великолепии. Во всех окнах ярко сияли многочисленные люстры. По длинной алее, ведущей к парадному входу, катили кареты мелкопоместных дворян, обгоняя вереницы изысканных гостей в пудреных париках, что явились пешком из ближних особняков. Я смешался с этой толпой, хотя понимал, что принадлежу скорее к хозяевам, чем к гостям. В огромном зале гремела музыка, звучал веселый смех, и тысячи свечей бросали яркие блики на бокалы с вином. Некоторые лица были мне смутно знакомы; я мог бы знать их и лучше, когда бы их черты не были отмечены печатью смерти и разложения. Я чувствовал себя всеми покинутым в этой бурно веселящейся праздной толпе, и богохульства, достойные посрамить самого Рэя, непрестанно срывались с моих уст, и мои остроумные язвительные высказывания не щадили ни законов Божеских, ни законов природы.

Внезапно над несмолкаемым гомоном собрания изо всех сил грянули раскаты грома. Расколов крышу, они заставили онеметь от страха и самых отважных в этой разгульной толпе. Дом оказался объят багровыми языками пламени и жгучими вихрями раскаленного воздуха. В панике от обрушившейся на них катастрофы, преступавшей, казалось, все пределы буйства природы, все участники странного шабаша спасались бегством во мрак. Я остался в одиночестве, прикованный к месту унизительным страхом, никогда не веданным прежде. И тут душа моя исполнилась новым ужасом: моя заживо сгоревшая дотла плоть прахом развеялась всеми четырьмя ветрами. Я же никогда не смогу отыскать свое место в склепе Хайдов! Разве для меня не был приготовлен гроб? Или не имею права упокоить свои останки среди потомков сэра Джеффри Хайда? Да! Однако я потребую у смерти свое, пусть даже душа моя будет через века искать спасения, дабы вновь одеться плотью и обрести приют на пустующей мраморной плите в нише склепа. Джервас Хайд обязан сделать это, никогда не разделит он злосчастной участи Палинура!

Когда видение пылающего дома исчезло, оказалось, что меня держат двое мужчин, причем один из них был тот, кто следил за мной у склепа. Я вопил и вырывался как безумный. Потоком хлестал дождь, в южной части неба вспыхивали молнии, и прямо над нашими головами слышались раскаты грома. Я продолжал громко требовать, чтобы меня погребли в склепе Хайдов, а рядом стоял мой отец; лицо его избороздили скорбные морщины. Он непрестанно напоминал державшим меня, чтобы со мною обращались сколь возможно мягче. Почерневший круг на полу разрушенного подвала свидетельствовал о страшнейшем ударе молнии. Кругом с фонарями в руках толпились любопытствующие селяне. Они искали маленькую старинную шкатулку, которую высветила вспышка молнии. Поняв, что все мои попытки освободиться напрасны, я прекратил отбиваться и принялся наблюдать за искателями клада. Мне разрешили присоединиться к ним. В шкатулке, чей замок был сбит ударом молнии, вырвавшей ее из земли, нашлось много документов и ценностей. Но мой взгляд привлек лишь один предмет фарфоровый миниатюрный портрет молодого человека в аккуратно завитом парике с косицей. Я сумел разобрать инициалы Дж. Х. Лицо его могло быть моим отражением в зеркале.

На другой день меня привели в эту комнату с решетками на окнах. Но я узнавал обо всем, о чем хотел, от старого простодушного слуги, сочувствовавшего моей юности, и, подобно мне, любящего погребения. То, что я осмелился поведать о пережитом мною в склепе, у других вызывало лишь снисходительные улыбки. Отец мой, часто посещающий меня, уверяет, будто я никак не мог проникнуть через цепь и дверь, и божится, что к ржавому замку не прикасались, наверное, уже полвека. Он сам все проверил и убедился в этом. Он утверждает даже, будто в поселке все знали о моих походах к склепу и следили за мной, пока я спал снаружи, с полузакрытыми глазами, устремленными на приотворенную дверь. Этим утверждениям я не могу противопоставить никаких вещественных доказательств, ибо ключ от замка пропал в ту страшную ночь, когда меня схватили. Отец не придает значения и моим необычайным познаниям о прошлом, заимствованным мною из встреч с мертвецами, считая их результатом запойного чтения старинных книг из фамильной библиотеки. Если бы не старый мой слуга Хайрэм, я бы и сам полностью уверился в своем безумии. Но Хайрэм, преданный мне до конца, верит мне и убедил меня открыть людям, хотя бы отчасти, свою историю. Неделю назад он отпер замок, снял с двери склепа цепь и, с фонарем в руке, спустился в его мрачные недра. На мраморной плите в нише он обнаружил старый, но пустой гроб. На потускневшей от времени табличке на нем имелось лишь одно имя, Джервас. В том гробу и в том склепе меня и обещали похоронить.

Полярис

В северном окне моей палаты жутким светом горит Полярная звезда. Она сияет там в долгие часы адской черноты. И осенью года, когда ветры с севера завывают и клянут все на свете, и рдеющие кроны деревьев перешептываются друг с другом на болоте в короткие утренние часы под рогатым убывающим месяцем. Я сижу у створки окна и смотрю на звезду. Текут часы, и вниз соскальзывает Кассиопея, в то время как Большая Медведица выбирается из-за пропитанных болотными испарениями деревьев, качающихся от ночного ветра.

Перед самым рассветом Арктур красновато мигает над кладбищем, расположенным на невысоком холме, и Волосы Вероники странно мерцают вдали на таинственном востоке, но Полярная звезда продолжает злобно смотреть с того же самого места на черном своде, отвратительно подмигивая, как болезненно вперившийся взгляд, который пытается передать какое-то загадочное сообщение, однако не передает ничего, кроме намека, что этим известием он когда-то обладал. Но иногда, в облачную погоду, мне удается заснуть. Я хорошо помню ночь большого северного сияния, когда над болотом играл потрясающий блеск дьявольского огня. Вслед за этими лучами пришли облака, и я заснул.

И под рогатым убывающим месяцем я впервые увидел город. Тихий и сонный, лежал он на странном плато во впадине между странными горами. Из призрачного мрамора были его стены и башни, его колонны, купола и мостовые. На мраморных улицах возвышались мраморные столпы, на верху которых были изваяны лица бородатых суровых мужей. Теплый воздух был неподвижен. А наверху, всего в десяти градусах от зенита, сияла эта стерегущая Полярная звезда. Долго смотрел я на город, но день все не наступал. Когда красный Альдебаран, который мерцал низко над горизонтом, но не заходил, прополз четверть круга, я заметил свет и движение в домах и на улицах. Люди, странно одетые, но вместе с тем благородные и знакомые мне, вышли наружу, и под рогатым убывающим месяцем говорили мудрые слова на языке, который я понимал, хотя он и не был похож ни на один из известных мне языков. И когда красный Альдебаран прополз более чем половину своего пути по горизонту, снова наступили темнота и молчание.

Проснувшись, я стал уже не тем, кем был раньше. Над моей памятью тяготело видение города, и в моей душе возникло другое смутное воспоминание, в природе которого я тогда не был уверен. После этого в облачные ночи, когда я мог спать, я видел город часто; иногда под желтыми горячими лучами солнца, которое не закатывалось, а ходило кругами низко над горизонтом. А в ясные ночи Полярная звезда глядела так злобно, как никогда раньше.

Постепенно я начал размышлять, где же мое место в этом городе на странном плато между странных гор. Сначала я довольствовался наблюдением его жизни в качестве вездесущего бестелесного зрителя, но затем у меня возникло желание определить свое отношение к ней и высказывать свои мысли в присутствии суровых людей, которые каждый день беседовали на площадях общественного собрания. Я сказал себе: Это не сон, ибо каким образом я мог бы доказать, что более реальна та, другая жизнь в доме из камня и кирпича к югу от мрачного болота и кладбища на низком холме, там, где Полярная звезда заглядывает каждую ночь в мое северное окно?

Однажды ночью я слушал ораторов на большой площади, где было множество статуй, и ощутил в себе перемену. Я больше не был чужеземцем на улицах Олатоэ, города, расположенного на плато Саркиа между горами Нотой и Кадифонок. Тогда говорил мой друг Алое, и речь его услаждала мою душу, потому что это была речь настоящего человека и патриота. Этой ночью пришли известия о падении Дайкоса и о наступлении инутов, этих злобных низкорослых врагов, которые пять лет назад появились откуда-то с Запада, опустошали границы нашего королевства и осаждали многие наши города. Заняв укрепленные местности у подножия гор, они устремились на открытое плато, хотя каждый гражданин сражался с ними за десятерых. Однако приземистые создания были сильны в военном искусстве и не признавали правил чести, которые удерживали наших рослых сероглазых ломарцев от беспощадной войны на уничтожение. Алое, мой друг, был командующим всех сил плато, и на него возлагала последнюю надежду наша страна. Поэтому он говорил о нависшей над нами опасности и призывал жителей Олатоэ, храбрейших из ломарцев, поддержать славные традиции предков, которые, когда им пришлось двинуться на юг из Зобны, отступая перед надвигающимся ледяным покровом (точно так же, как наши потомки когда-нибудь будут вынуждены бежать с земли Ломара), доблестно и победоносно отбросили волосатых длинноруких каннибалов-гнопкеев, преградивших им путь. Мне Алое не разрешил участвовать в военных действиях, потому что я был слаб и подвержен непонятным обморокам при физических и нервных перегрузках. Однако мои глаза считались в городе самыми проницательными, поскольку я ежедневно уделял долгие часы изучению манускриптов, собранных в Пинакотеке, и премудростей Зобнийских Отцов, и поэтому мой друг, не желая моей напрасной гибели в схватке, вознаградил меня службой, первостепенной по своей важности. Он послал меня к сторожевой башне Тапнен, где я должен был взять на себя роль глаз его армии. Если бы инуты попытались достигнуть цитадели по узкому проходу позади пика Нотон, чтобы захватить гарнизон врасплох, я должен был разжечь костер и таким образом подать сигнал, предупредить воинов и спасти город от возникшей угрозы. Я в одиночестве поднялся на башню, потому что все крепкие телом люди были нужны в ущельях внизу. Мой разум был болезненно возбужден и утомлен оттого, что я не спал несколько суток, но намерение мое было твердо, ибо я любил свою родную страну Ломар и мраморный город Олатоэ, лежащий между горами Нотон и Кадифонок.

Но когда я очутился посреди самого верхнего этажа башни, я увидел рогатый серп убывающего месяца, красный и мрачный, мерцающий сквозь дымку испарений, нависших над далекой впадиной Баноф.

А через отверстие в кровле заглянула бледная Полярная звезда, дрожа и колыхаясь, словно живая, и косясь, словно злой дух-искуситель. Казалось, что душа ее нашептывает недобрые советы, убаюкивая меня и внушая предательскую дремоту монотонным ритмическим обещанием, повторяемым снова и снова:

Спи, дозорный, до поры.

Долгий путь пройдут миры

Шесть и двадцать тысяч лет,

И увидишь вновь мой свет,

Там, где я горю теперь.

Все свершится, верь не верь.

Звезд других спокоен взгляд,

Все поймут и все простят,

Только я, свершив свой круг,

Прошлое напомню вдруг.

Тщетно я боролся с дремотой, пытаясь увязать эти странные слова с книжными знаниями, которые я почерпнул из манускриптов Пинакотеки. Моя голова отяжелела и, качаясь, склонилась на грудь, и когда я снова поднял глаза, это был уже тот сон, где Полярная звезда злорадно глядела на меня через окно над страшно раскачивающимися деревьями на спящем болоте. А я все продолжал спать.

В стыде и отчаянье я время от времени вскрикивал, умоляя снящихся мне существ разбудить меня, потому что инуты крадутся через проход за пиком Нотон и могут захватить цитадель врасплох, но эти существа были демонами, они смеялись надо мною и говорили, что это бред. Они насмехались надо мною, пока я спал, а приземистые желтые враги в молчании, наверное, уже подползали к нам. Я не справился со своей службой и предал мраморный город Олатоэ. Я обманул надежды Алоса, моего друга и командира. Но эти призраки из моего сна опять осмеяли меня. Они сказали, что страна Ломар существует только в моих ночных видениях; что в тех краях, где Полярная звезда стоит высоко, а красный Альдебаран крадется низко, над самым горизонтом, уже давно, в течение тысяч лет, нет ничего, кроме снега и льда, и нет никаких людей, кроме низкорослых желтокожих туземцев, угнетенных холодом, которых эти призраки называли эскимосами.

И пока я терзался чувством вины, отчаянно пытаясь спасти город, отвести от него угрозу и безуспешно старался отделаться от этого неестественного сна, в котором я находился в доме из кирпича и камня, стоящем на невысоком холме рядом с мрачным болотом и кладбищем, злобная чудовищная Полярная звезда глядела вниз с черного небосвода, издевательски подмигивая, как вперившийся глаз сумасшедшего, который силится передать какую-то весть, но не может вспомнить ничего, кроме того, что эту весть он когда-то знал.

За стеной сна

Я часто задумываюсь почему большая часть рода человеческого не устает размышлять о колоссальной значительности снов и том загадочном мире, к которому они принадлежат. Ведь ночные видения являются по большей части не чем иным как слабым и фантастическим отражением впечатлений нашего бодрствования вопреки незрелому символизму Фрейда, но в них постоянно присутствуют приглушенные отголоски неземной и эфирный характер которых не допускает их привычной интерпретации; их неопределенное, но возбуждающее и тревожащее воздействие подсказывает нам что можно на мгновение заглянуть в сферу ментального бытия, не менее важного чем физическая жизнь, но отделенного пока от этой жизни почти непреодолимым барьером. Мой собственный опыт не позволяет мне усомниться в том, что человек во время сна утратив свои земные ощущения, на самом деле переносится в иную бестелесную жизнь, природа которой существенно отличается от той жизни, которая нам известна, и только смутные и весьма неясные воспоминания остаются в памяти после пробуждения. По этим расплывчатым и обрывочным воспоминаниям мы можем составить множество предположений, но мало что сумеем доказать. Мы можем догадываться, что в мире снов материя в том смысле, как она понимается в этом мире вовсе не обязательно стабильна и непрерывна, и что время и пространство там не существуют в том виде, как мы их себе представляем во время бодрствования. Иногда я начинаю верить, что это менее материальное бытие и есть наша настоящая жизнь, и что наше суетное пребывание на земном шаре вторичный или по крайней мере случайный феномен.

Этот вывод возник у меня из юношеских мечтаний, наполненных рассуждениями такого рода, когда однажды вечером, зимой 1900–1901 годов в психиатрическую больницу, при которой я тогда жил и работал, поступил пациент, чья история с тех пор преследует меня неотступно. Согласно записям его звали Слейтер или Слейдер и выглядел он как типичный поселенец района Кэтскилских гор, один из этих странных отталкивающих отпрысков примитивного корня колониальных крестьян, у которых почти три столетия изолированной жизни в холмистых твердынях малопосещаемой местности вызвали своего рода варварское вырождение, контрастирующее с прогрессом их собратьев, удачно поселившихся в более густонаселенных районах. Среди этого странного народа, точно соответствующего южному определению белое отребье, закон и мораль не действуют, и их общий умственный уровень наиболее низок среди всех слоев коренных американцев.

Джо Слейтер, который прибыл в лечебницу под бдительным надзором четырех полисменов и был представлен как весьма опасный тип, вовсе не выказывал очевидных признаков каких-либо угрожающих наклонностей, когда я впервые увидел его. Он был выше среднего роста и достаточно мускулист, но производил нелепое впечатление безобидного глупца сонной бледной голубизной своих маленьких водянистых глаз, спутанностью не знавшего бритвы желтого зароста на подбородке и безразличной расслабленностью тяжелой нижней губы. Возраста он был неопределенного, поскольку среди людей этого сорта не принято вести семейные архивы, да и редки сами постоянные семейные связи, но по облысению его черепа спереди и по гнилым зубам главный хирург определил, что ему около сорока лет.

Из медицинских и судебных документов мы узнали все, что было собрано по его делу. Этот человек, бродяга, охотник и траппер, всегда казался странным своим примитивным соплеменникам. Он спал дольше обычного и, проснувшись, часто говорил необычные вещи в такой причудливой манере, которая вызывала страх в сердцах даже этих лишенных воображения людей. Нельзя сказать, что форма его высказываний была совершенно необыкновенной, поскольку он никогда не говорил ни на каком языке, кроме испорченного говора его местности, но тон и характер его речей были столь мистически дикими, что никто не мог слушать их без ощущения тревоги. Он и сам бывал в этих случаях также перепуган и сбит с толку, как и свидетели его речей, и по прошествии часа после пробуждения забывал все, что говорил, или по крайней мере то, что побудило его это говорить, и впадал в нормальное тупое полудружелюбное состояние, свойственное обитателям холмов.

С возрастом выяснилось, что частота и ожесточенность утренних припадков у Слейтера постепенно возрастали, пока не привели к ужасной трагедии, из-за которой он был арестован властями и месяц спустя помещен в нашу лечебницу. Однажды после глубокого сна, начавшегося под влиянием выпитого виски в пять часов пополудни предыдущего дня, он проснулся в полдень, причем слишком резко и с завыванием столь ужасным и сверхъестественным, что оно заставило соседей собраться вокруг его хибарки, грязного хлева, в котором он обитал вместе с семьей, такой же неописуемой, как и он сам. Выбежав наружу на снег, он вскинул руки к небесам и принялся подпрыгивать, криками выражая свою решимость достигнуть большой, большой хижины с сиянием на потолке, стенах и на полу и с громкой необыкновенной музыкой, слышимой издалека. Когда два человека средней комплекции попытались удержать его, он стал бороться с ними с маниакальной силой и яростью и кричать о своем страстном желании найти и убить некую штуку, которая сияет, трясется и хохочет. Затем, повалив одного из своих противников неожиданным ударом, он бросился на другого в демоническом кровожадном исступлении, вопя с дьявольской жестокостью, что будет прыгать высоко в воздух и прожжет насквозь все, что станет на его пути.

Тут семья и соседи разбежались в панике, и, когда наиболее храбрые из них вернулись, Слейтер исчез, а от его жертвы осталось на снегу нечто неузнаваемое, невообразимое кровавое месиво то, что было час назад живым человеком. Никто из жителей холмов не решился преследовать его; вполне вероятно, что они были бы рады, если бы он погиб от холода, но когда несколько дней спустя они услышали его вопли из отдаленного ущелья, им стало ясно, что ему каким-то образом удалось выжить и что его тем или иным способом придется устранить. Был создан вооруженный розыскной отряд, который занялся (независимо от его первоначальной цели) тем же, что и полицейский отряд шерифа после того, как один из немногочисленных народных ополченцев был случайно замечен, допрошен, а затем присоединен к поисковой группе.

На третий день Слейтер был обнаружен в дупле дерева в бессознательном состоянии и доставлен в ближайшую тюрьму, где сразу же после того, как он пришел в себя, его исследовали психиатры, прибывшие из Олбани. Им он рассказал простую историю. Однажды вечером, по его словам, он заснул после изрядной дозы спиртного. Проснувшись, он обнаружил, что стоит на снегу рядом со своей хибаркой с окровавленными руками, а у его ног лежит изуродованное тело его соседа. В ужасе он кинулся в лес, тщетно пытаясь скрыться с места, по-видимому, совершенного им преступления. Кроме этого, он, казалось, ничего больше не знал, и опрос его экспертами не добавил ни одного нового факта. В ту ночь Слейтер спал спокойно и на следующее утро проснулся без каких-либо странностей, если не считать некоторых изменений в выражении лица. Доктору Барнарду, который наблюдал за пациентом, показалось, что он заметил в его белесых глазах какой-то специфический блеск, а в рисунке вялых губ что-то похожее на решимость. Однако во время опроса он снова впал в безучастность, характерную для жителей холмов, и только повторял то, что сказал вчера.

На третье утро с ним впервые случился психический припадок. Пробудившись от беспокойного сна, он пришел в такое бешенство, что только совместными усилиями четырех санитаров удалось надеть на него смирительную рубашку. Психиатры с особым вниманием прислушивались к его словам, и их любопытство возросло после высказываний, значительно расходящихся и даже несопоставимых с рассказами его семьи и соседей. Слейтер бредил более пятнадцати минут, болтая на своем неотесанном диалекте о зеленых зданиях из лучей света, океанах пространства, необычной музыке и призрачных горах и долинах. Но больше всего он рассказывал о каком-то таинственном светящемся существе, которое тряслось, хохотало и издевалось над ним. Эта огромная, смутных очертаний тварь представлялась ему грозным врагом, и убить ее во имя торжества мести было его первейшим желанием. Чтобы добиться этого, по его словам, он должен был воспарить через бездны пустоты, сжигая любые препятствия, которые преградят ему путь.

Таков был ход его рассуждений, пока они весьма неожиданно не прервались. Пламя безумия погасло в его глазах, и в тупом недоумении он посмотрел на консилиум и спросил, почему его связали. Доктор Барнард расстегнул кожаные ремни и не затягивал их до наступления ночи, когда ему удалось убедить Слейтера, чтобы это было сделано снова с его согласия и для его собственного блага. Пациент признал, что иногда он говорит странно, но сам не знает почему.

В течение недели было еще два приступа, но из них доктору не удалось извлечь ничего нового. Врачи постоянно размышляли над источником видений Слейтера, поскольку он не умел ни читать, ни писать и, наверное, никогда не слышал легенд или сказок, и потому яркие образы его фантазии казались необъяснимыми.

То, что они не были почерпнуты из какого-нибудь известного мифа или романа, становилось особенно ясно потому, что несчастный безумец изъяснялся только в свойственной ему примитивной манере. Он бредил о вещах, которых не понимал и не мог объяснить, о вещах, с которыми он имел дело, но суть которых не мог ни постичь, ни передать словами. Вскоре психиатры пришли к заключению, что источником нарушений является ненормальность сна, сновидения, яркость которых может временами полностью подчинять в момент пробуждения сознание этого, в общем, низкоразвитого человека. По существующим правилам Слейтера судили за убийство, оправдали по причине болезни и отправили в лечебницу, где я занимал весьма скромный пост. Я уже говорил, что в своих размышлениях был постоянно сосредоточен на жизни человека во время сна, и вы можете судить о том рвении, с которым я взялся за изучение нового пациента, как только полностью удостоверился в реальности фактов, описанных в его истории болезни. Он, казалось, питал ко мне особо дружеские чувства, без сомнения порожденные тем интересом к нему, который я не скрывал, и мягкой манерой, в которой я вел расспросы. Вряд ли он мог заметить во время своих припадков, как я, затаив дыхание, ловил его беспорядочные космические словесные образы, но он общался со мной в спокойные моменты, когда он сидел у своего зарешеченного окна и плел корзины из соломы и ивовых прутьев. Возможно, он все время тосковал по утраченной свободе. Его родные никогда не пытались увидеться с ним. Вероятно, они нашли другого временного главу семейства, согласно обычаям этих выродившихся жителей холмов.

Со временем я начал постигать ошеломляющее чудо редкостных фантастических видений Джо Слейтера. Сам по себе этот человек находился на прискорбно низком умственном и речевом уровне, но пылающие титанические образы, описанные им бессвязно и на варварском жаргоне, несомненно, могли сформироваться только в более высокоразвитом или даже исключительно одаренном мозгу. Я часто спрашивал себя, как могло тупое воображение кэтскилского дегенерата создать волшебные картины, само существование которых доказывало наличие скрытой искры гения? Как мог какой-то захолустный болван дойти до идеи этих сияющих сфер, высших излучений и пространств, о которых Слейтер разглагольствовал в своем бешеном бреду? Я все больше и больше склонялся к убеждению, что в этом жалком существе, раболепствующем передо мной, скрывается поврежденное ядро чего-то, находящегося за пределами моего понимания и бесконечно далекого от понимания моих более опытных, но в меньшей мере наделенных воображением коллег-ученых и врачей.

Пока я не мог вытянуть из этого человека ничего определенного. В итоге моих расследований я понял, что это сонное состояние, при котором Слейтер путешествует, проплывая через блестящие поразительные долины, сады, города и дворцы, созданные из света, в область необъятную и неведомую людям, и что там он не крестьянин и не дегенерат, а существо, живущее ярко и наполненно, движущееся гордо и с достоинством, устремляя свое внимание только на некоего смертельного врага, который представляется ему тварью видимого, но эфирного сложения и не обладает человеческими формами, поскольку Слейтер всегда называл его не человеком, а какой-то штуковиной. И эта штуковина нанесла Слейтеру некий ужасный, но невыразимый вред, за который маньяк (если он был маньяком) стремился отомстить обидчику.

По манере, в которой Слейтер намекал на их взаимоотношения, я решил, что он и светящаяся штука были на равных и что в его сонном бытии человек сам был таким светящимся существом той же расы, что и его враг. Это впечатление подтверждалось его часто повторяемыми словами о полете сквозь пространство и о прожигании всего, что помешает его движению. Однако эти концепции формулировались по-деревенски и передавались совершенно неадекватно, и это привело меня к заключению, что если мир сновидений в действительности существовал, то для передачи мыслей в нем не пользовались устной речью.

Может быть, душа сна, вселяясь в это низкопробное тело, отчаянно пыталась рассказать о себе, о понятиях, которые простецкий и запинающийся язык не мог выразить? Может быть, я лицом к лицу столкнулся с загадкой интеллекта, которая объяснит мне эту тайну, если только я научусь понимать и читать ее? Я ничего не сказал об этом старшим врачам, потому что средний возраст склонен к скепсису и цинизму и с трудом воспринимает новые идеи. Кроме того, глава нашего заведения позже в свойственной ему покровительственной манере заметил, что я переутомлен и что мой мозг нуждается в отдыхе.

Я уже давно считал, что человеческие мысли в основном представляют собой движение молекул и атомов, которое может преобразовываться как в волны, так и в лучистую энергию, в тепло, свет и электричество. Эта уверенность привела меня к размышлениям о возможности телепатии или мысленного общения при помощи соответствующей аппаратуры, и в годы учебы в колледже я изготовил установку из приемника и передатчика беспроволочного телеграфа, применявшихся на том незрелом этапе, до эпохи радио. Я испытывал их вместе с коллегами-студентами, но, не получив никаких результатов, убрал их прочь вместе с другими разрозненными приборами, чтобы при случае воспользоваться ими в будущем.

Теперь же, загоревшись желанием проникнуть в жизнь сновидений Джо Слейтера, я снова достал эти устройства и потратил несколько дней, чтобы привести их в рабочее состояние. Как только они были готовы, я не упустил случая их испытать. При каждом припадке буйства у Слейтера я прикладывал передатчик к его лбу, а приемник к своему, постоянно проводя тонкую настройку в гипотетическом диапазоне волн интеллектуальной энергии. Я, правда, не имел понятия о том, как мысленные впечатления, если они будут успешно переданы, возбудят ответные импульсы в моем мозгу, но я был уверен, что могу выделить и истолковать их. Поэтому я продолжал эксперименты, хотя никого не информировал об их характере. Это случилось двадцать первого февраля 1901 года. Когда я мысленно возвращаюсь в эти годы, я понимаю, насколько нереальным все это кажется, и порой сомневаюсь а может быть, прав был старый доктор Фентон, отнеся это на счет моего возбужденного воображения? Я вспоминаю, как он с большой симпатией и терпением выслушал то, о чем я ему рассказал, а потом дал мне успокоительный порошок и отправил в полугодичный оплачиваемый отпуск, в который я должен был уйти на следующей неделе.

В ту решающую ночь я был страшно возбужден и взволнован, поскольку несмотря на тщательный уход, которым его окружили, Джо Слейтер явно умирал. Может быть, потеря горской свободы, а может быть, замешательство, овладевшее его мозгом, оказались слишком резкими для его несколько заторможенной соматики, но по всем признакам огонек жизненных сил едва мерцал в глубине его пришедшего в упадок естества. Он впал в предсмертную полудрему, а с приходом темноты погрузился в беспокойный сон.

Я не стал затягивать смирительную рубашку, как это обычно делалось во время его сна, потому что он был слишком слаб, чтобы быть опасным, даже если он еще раз придет в умственное расстройство, прежде чем покинуть этот мир. Но я поместил между его головой и моей оба конца моего космического радио, надеясь вопреки всему в первый и последний раз получить весть из мира снов за тот малый отрезок времени, который был мне отпущен. В палате вместе с нами находился только один санитар, заурядный парень, который не понимал назначения моих аппаратов и не думал вмешиваться в мои действия. Проходил час за часом, и я заметил, что его голова неуклюже свесилась на грудь, но не стал будить его. Я также, убаюканный ритмом дыхания двух людей, здорового и умирающего, вероятно, чуть позже и сам начал клевать носом.

Пробудили меня звуки сверхъестественной мощной мелодии. Аккорды, вибрато и гармонические порывы доносились со всех сторон, а моему восхищенному взору предстала ошеломляющая картина непостижимой красоты. Стены, колонны и архитравы из живого огня лучезарно сияли, окружая точку, в которой я, казалось, парил в воздухе, и тянулись вверх, к бесконечно высокому своду неописуемо великолепного грандиозного здания. С этими картинами дворцового блеска смешивались или, скорее, вытесняли их в калейдоскопическом вращении мелькающие виды широких прерий и уютных долин, высоких гор и заманчивых гротов, совпадающих в малейших деталях с ландшафтами, которые я мог представить себе, но созданных из какой-то пылающей эфирной сущности, которая по своей плотности соответствовала скорее духу, нежели материи. По мере того, как я наблюдал, мне становилось ясно, что в моем мозгу содержится ключ ко всем этим метаморфозам, поскольку каждая картина, появлявшаяся передо мной, была близка и желанна для моего изменившегося сознания. Среди этих райских сфер я не был чужаком, каждый вид и звук были мне знакомы, словно все это продолжалось бесчисленное множество эпох в вечности и ожидало меня в бесконечном потоке времени впереди. Затем ко мне приблизилась сверкающая аура моего лучезарного собрата, и наши души беседовали, молчаливо и с безупречной точностью обмениваясь мыслями. Это был час приближающегося торжества, потому что дружественное мне существо выходило из угнетающих его ограничений временного рабства, выходило навсегда и готовилось преследовать проклятого угнетателя даже в таких высочайших слоях эфира, что пламенная космическая месть, исполненная там, могла потрясти мировые сферы.

Мы плыли так вместе некоторое время, пока я не заметил, что контуры окружавших нас предметов слегка расплылись и потускнели, так, словно что-то призывало меня на Землю, куда я меньше всего хотел возвращаться. Фигура рядом со мной, по-видимому, тоже почувствовала перемену, поскольку она стала подводить свои рассуждения к завершению и сама приготовилась покинуть сцену, тускнея, как нечто значительно более важное, медленное, чем остальные предметы. После еще одного короткого обмена мыслями я понял, что светящееся существо и я должны вернуться в рабство, хотя для моего лучезарного собрата это случится в последний раз. Жалкая земная оболочка уже почти разрушена, и менее чем через час мой товарищ сможет освободиться, чтобы преследовать своего угнетателя по Млечному Пути сквозь звездные выси до самых границ бесконечности.

Резким толчком я пробудился от видения затухающей световой картины и несколько пристыженно выпрямился на стуле и растерянно уставился на умирающего, распростертого на койке. Джо Слейтер на самом деле проснулся, возможно, в последний раз. Приглядевшись к нему поближе, я заметил на его впалых щеках пятна румянца, которых раньше никогда не видел. Губы также выглядели необычно, они были плотно сжаты, словно обозначая характер, значительно более сильный, чем тот, которым обладал Слейтер. На лице его выразилось всевозрастающее напряжение, глаза были закрыты, а голова поворачивалась из стороны в сторону. Я не стал будить санитара и закрепил ослабевшую повязку, прикреплявшую мое телепатическое радио, надеясь перехватить любое обрывочное сообщение, которое проснувшийся мог бы передать мне. Вдруг он резко повернул голову в мою сторону и открыл глаза, которые привели меня в изумление. Человек, бывший Джо Слейтером, кэтскилским подонком, смотрел на меня широко открытыми сияющими глазами, голубизна которых, казалось, становилась все глубже. Ни маниакальности, ни вырождения не было и следа в этом взгляде, и я без всякого сомнения почувствовал, что смотрю в лицо, за которым кроется активный разум высшего порядка. Снова произошло соединение, при котором мой мозг осознал внешнее влияние, воздействующее на него. Я закрыл глаза, чтобы более глубоко сосредоточить свои мысли, и был вознагражден положительным знанием того, что долгожданное мысленное сообщение наконец дошло. Любая передаваемая идея мгновенно формировалась в моем мозгу, и, хотя мы не пользовались словами, мои обычные ассоциативные, концептуальные и выразительные способности реализовывались так же хорошо, как будто я принимал сообщения на нормальном английском языке.

Джо Слейтер мертв, раздался леденящий душу голос из-за стены сна. Я широко открытыми глазами с любопытством и ужасом уставился на ложе страданий, но голубые глаза все так же спокойно глядели на меня, и их выражение было все таким же разумным и одухотворенным. И хорошо, что он умер, поскольку он оказался неспособен быть носителем активного интеллекта космического существа. Его грубая телесная оболочка не поддавалась необходимой подгонке для связи эфирной и планетной жизни. Он в слишком большой степени был животным и в слишком малой человеком, хотя именно из-за его недостатков тебе удалось открыть мое существование, ведь космические и планетные души, как правило, никогда не встречаются. Он служил мучительной каждодневной тюрьмой для меня в течение сорока двух ваших земных лет.

Я такое же существо, каким ты станешь, перейдя в свободное состояние сна без сновидений. Я твой брат во свете, тот, с кем рядом ты только что плыл среди лучезарных долин. Мне не дозволено рассказывать твоей пробудившейся земной личности о твоей истинной природе, но мы все скитальцы в пространстве и путешественники в бесчисленных веках. В следующем году я, может быть, буду жить в Египте, который вы именуете древним, или в жестокой империи Цзян Чань, которая должна возникнуть через три тысячи лет. Ты и я проплывали через миры, которые вращаются вокруг красного Арктура, и жили в телах насекомых-философов, величаво ползающих по четвертой луне Юпитера. Как мало земляне знают о жизни и о ее распространенности! И действительно, как мало они должны знать ради их собственного спокойствия! Об угнетателе я не могу говорить. Вы на Земле неясно чувствуете его отдаленное присутствие сами того не зная, вы дали его мигающему сигнальному огню имя Алголь Звезда-Демон. Встретить и победить угнетателя вот к чему я безуспешно стремлюсь в течение долгих эпох, сдерживаемый телесными препятствиями. В эту ночь я явлюсь, как возмездие, неся неотвратимую, пламенную, катастрофическую месть. Ищи меня на небе вблизи Звезды-Демон.

Я больше не могу с тобой говорить, потому что тело Джо Слейтера холодеет и цепенеет, и его грубый мозг не может больше вибрировать, как я того желаю. Ты был моим единственным другом на этой планете единственной душой, которая почувствовала меня и отыскала внутри отталкивающего тела, лежащего на этой койке. Мы встретимся снова может быть, в сияющем тумане Меча Ориона, может быть, на унылых плато доисторической Азии, может быть, в снах, которые невозможно вспомнить, может быть, в каких-нибудь других воплощениях в другие эпохи, когда Солнечная система уже перестанет существовать.

На этом мысленные волны внезапно прервались и блеклые глаза спящего или мне следовало назвать его мертвецом? остекленели, как у рыбы. Наполовину оцепенев, я нагнулся над койкой и пощупал его кисть, но она была холодной, окоченевшей, пульс отсутствовал, желтоватые щеки снова побледнели, и толстые губы обвисли, открыв отвратительные гнилые клыки дегенерата Джо Слейтера. Я вздрогнул, натянул одеяло на это ужасное лицо и разбудил санитара. Затем я вышел из палаты и молча отправился в свою комнату. У меня возникло безотчетное желание немедленно погрузиться в тот сон, сновидений которого мне не удастся вспомнить.

Какова кульминация? Какое плоское научное описание могло бы похвастать таким риторическим эффектом? Но я только записал некоторые факты, которые привлекли мое внимание, и предоставляю вам сопоставлять их, как заблагорассудится. Я уже упоминал о том, что мой начальник, старый доктор Фентон, не признал реальности всего того, о чем я доложил ему. Он клятвенно уверял, что у меня упадок сил в результате нервного перенапряжения и что я крайне нуждаюсь в длительном оплачиваемом отпуске, который он мне тут же щедро предоставил. Он заверил меня, ручаясь своей профессиональной честью, что Джо Слейтер всего лишь низкопробный параноик, фантастические представления которого обязаны своим происхождением примитивным народным сказкам, которые доступны и самым низким слоям общества. В этом он пытался убедить меня, хотя как я мог забыть то, что я видел на небе в ночь после смерти Слейтера? Вы можете считать меня предубежденным свидетелем, но тогда пусть другой допишет это последнее показание, которое может дополнить кульминацию, которой вы ожидаете. Я только дословно процитирую отчет о появлении новой звезды в созвездии Персея, составленный выдающимся авторитетом в области астрономии профессором Гаретом П. Сервиссом: 22 февраля 1901 года доктором Андерсоном из Эдинбурга вблизи Алголя была открыта новая звезда. Ранее никакой звезды в этой точке не наблюдалось В течение двадцати четырех часов незнакомка сделалась такой яркой, что превзошла Капеллу. За следующие две недели она заметно померкла, и спустя несколько месяцев ее с трудом можно различить невооруженным глазом.

Проклятие города Сарнат

В стране Анар есть огромное и спокойное озеро. Ни одна река не впадает в него, и ни для одной реки это озеро не является источником рождения. Могущественный город Сарнат, построенный на его берегах 10 тысяч лет назад больше не существует. Но еще задолго до возникновения первых цивилизаций здесь возвышался другой город, город Иб, столь же древний, как само озеро.

Построенный из серого камня, он был населен уродливыми и странными существами. На кирпичных тумбах можно прочитать о том, что эти создания были такого же зеленого цвета, как и само туманное озеро. У них были выпуклые глаза, мясистые и отвислые губы, смешные уши и совсем не было голоса. Они спустились сюда с Луны туманной ночью, столь же темной, как само озеро и город. У жителей города было свое божество, которому они поклонялись, каменный идол, зеленый, как озеро, высеченный по образу Бокруга, большой водяной ящерицы. Во время полнолуния горожане исполняли ужасные устрашающие танцы в честь своего каменного божества.

Из иларнекских папирусов можно узнать, что однажды этим существам удалось открыть великую тайну огня. Огонь тщательно поддерживался и неусыпно охранялся жителями Иба, чтобы они могли освещать ярким светом свои таинственные и фантастические церемонии. Мы знаем слишком мало о загадочных жителях города из серого камня. Да и жили они очень давно, а наша человеческая цивилизация так молода!

Несколько тысячелетий спустя в Анаре появились первые люди. Смуглые пастухи пасли пушистые стада, на берегу извилистой реки Аи они воздвигли города Праа, Иларнке, Катадерон. Некоторые более дерзкие племена отправились еще дальше и дошли до берегов озера. Земля здесь была плодородная, в ее недрах в изобилии таились залежи ценных металлов. На этом месте и возник Сарнат. Город пастухов оказался поблизости от города из серого камня, населенного загадочными существами. Жестокая ненависть к странным и непонятным соседям поселилась в сердцах пастухов, они не любили смотреть на уродцев, гуляющих в окрестностях города. Пастухи невзлюбили также их каменных идолов, бывших свидетелями того, что цивилизация этих безобразных уродцев предшествовала их собственной. Проходили годы, но многие поколения сарнатцев продолжали внушать своим детям ненависть к обитателям города Иб. Они люто ненавидели их еще и потому, что существа эти были слабыми и легко уязвимыми: их слишком мягкие тела не оказывали никакого сопротивления ни камням, ни стрелам.

И наступил день, когда воинственные и враждебные жители Сарната решили уничтожить город Иб. Пращники, лучники, уланы, — все участвовали в истреблении беззащитных существ. Чтобы не прикасаться к их телам, убийцы сбрасывали трупы своих жертв в озеро при помощи длинных шестов. Завоеватели методично рушили все, что встречалось им на пути. Они сбросили также в озеро все огромные монолитные статуи чужих богов из серого камня. Древний город Иб был стерт с лица земли.

Грабители пощадили лишь идола из зеленого, как озеро, камня: огромную водяную ящерицу. Они утащили ее с собой и установили в своем храме в качестве символа победы над божествами и жителями древнего Иба. На следующую ночь после возвращения победители стали свидетелями непонятной сияющей карусели на озере. А еще через день исчезла ящерица, их военный трофей. В храме испуганные жители нашли труп священника Таран-Иша. Тело покойного было распростерто на ступеньках, ведущих к алтарю, гримаса предсмертного ужаса обезобразила его лицо. Перед смертью дрожащей рукой он успел написать на хризолитовом алтаре лишь единственное слово: Проклятие.

После смерти Таран-Иша в Сарнате сменилось множество главных священников, но никому так и не удалось найти пропавшего идола из зеленого, как озеро, камня. Прошли века, Сарнат стал процветающим и богатым городом. Только священнослужители, да некоторые старые женщины еще вспоминали о предсмертном послании Таран-Иша, оставленном на хризолитовом алтаре. Возвышению Сарната в большой степени способствовала дорога, связывающая его с соседним Иларнском. Многочисленные караваны торговцев проходили по ней, чтобы продать или обменять свои товары, драгоценные металлы, великолепные, переливающиеся под лучами солнца ткани, украшения, книги, орудия труда для ремесленников и другие предметы, которые высоко ценились и пользовались постоянным спросом у всех тех, кто проживал вдоль берегов извилистой реки Аи. Сарнат стал еще краше, богаче и могущественнее. Город посылал своих воинов для покорения других областей до тех пор, пока не остался лишь единственный король, ставший полновластным правителем всей страны Анар. И это был король города Сарнат.

Великолепный Сарнат был чудом света, гордостью всего человечества. Его мраморные полированные стены имели 300 футов высоты и 75 футов ширины, что позволяло колеснице свободно проезжать по ним. Чтобы удержать могучие, рвущиеся к Сарнату волны, которые раз в году напоминали его жителям о разрушении города Иб, со стороны озера была воздвигнута гигантская стена из зеленого камня. Войдя в город, путешественник видел пятьдесят широких проспектов, пересеченных пятьюдесятью улицами, ведущих от озера к городским воротам.

Все улицы города были вымощены ониксом, за исключением тех, по которым проходили слоны, караваны лошадей и верблюдов. Эти улицы были гранитными. Возле каждой двери дома гордо стояли статуи львов или слонов, высеченные из неизвестного камня. Жилые дома в Сарнате были построены из халцедона и кирпича, покрытого глазурью. Во дворе каждого дома раскинулся прекрасный цветущий сад, окруженный каменным!! стенами, и прозрачное, как хрусталь, озеро.

Все дома были восхитительны и совсем не похожи друг на друга. Путешественники из Траа, Иларнека и Катадерона поражались сверкающему блеску, исходившему от золотых куполов дворцов и храмов. Конечно, невозможно было сравнивать городские дома по пышности и великолепию с дворцами, храмами и садами, принадлежащими старому правителю Сарната королю Заккару. Но даже самый маленький из этих домов был восхитительней и богаче, чем самая красивая резиденция в Траа, Иларнеке и Катадероне. Дворцы в Сарнате были столь высокими, что создавалось впечатление, будто своими куполами они упираются в небо. Освещенные пропитанными в масле факелами их стены открывали взгляду прохожего эпические фрески невообразимой роскоши и богатства. Все мраморные колонны во дворцах были резными, полы выложены редкими драгоценными камнями: бериллом, темно-красным рубином, лазуритом и множеством других. Они сплетались в замысловатые узоры и орнаменты, создавая большой цветочный ковер.

Трон короля был сделан из цельного куска слоновой кости. Никто не мог объяснить откуда привезен этот огромный бивень, но он действительно существовал, о чем свидетельствовал королевский трон. Во дворце было множество громадных галерей и больших цирков, где проводились бои между львами, слонами, людьми на потеху королю и толпе. Иногда эти арены заполнялись водой, и тогда здесь устраивали состязания пловцов или бои между хищными морскими животными и людьми. Семнадцать пышных и роскошнейших храмов Сарната были сложены из неизвестных многоцветных драгоценных камней и походили на устремленные в небо башни. Самый большой из храмов имел тысячу футов высоты. То была резиденция главного священника, которая по своему богатству и роскоши едва ли уступала королевскому дворцу. Жители Сарната собирались там, чтобы отдать почести главным богам города: Зо-Калар и Тамаш. Их изображения были сделаны с таким мастерством, что можно было поклясться, что они находились среди присутствующих, словно живые существа. Именно в этом храме разжигалась извечная ненависть к водяной ящерице из зеленого камня, и здесь же хранился хризолитовый алтарь с роковой надписью, сделанной Таран-Ишом.

Старый король Заккар владел прекрасными садами, расположенными в самом центре Сарната. Их окружали высокие стены, а над ними возвышался огромный стеклянный купол, в котором, переливаясь, отражались лучи солнца, луны и звезд. Умело сконструированные веера создавали легкий ветерок, который дарил посетителям свою прохладу знойным летом. Зимой же невидимая система отопления поддерживала весеннее тепло в садах. Множество резных мостиков перекрывали ручейки, бегущие по отшлифованным водой камешкам. Разветвленная система ручьев образовывала живописные каскады, падающие в пруды с цветущими кувшинками. В них мирно плавали белые лебеди, укачиваемые пением редчайших птиц, которое смешивалось с ласкающим слух журчанием воды. Здесь же находились террасы, увитые виноградом и украшенные экзотическими деревьями и цветами, мраморными и порфировыми скамейками. Для уединения и отдыха в полной тишине или горячей молитвы почитаемым богам в садах были построены небольшие часовенки и храмы.

Каждый год Сарнат праздновал свою победу над городом Ибом, Это был отличный повод для танцев, песен и застолий. В честь такого события устраивались торжественные и пышные церемонии, повсюду лилась сладкая музыка лютен, жители Сарната прославляли храбрость и выражали почтение своим предкам, уничтожившим всех жителей города Иб. Чтобы унизить останки жителей Иба, короли склонялись над озером, где покоились беззащитные существа, и произносили слова проклятья. Сначала священники были против этих праздничных пиров, среди них ходили странные слухи об исчезновении зеленой ящерицы, о предсмертном ужасе Таран-Иша. И иногда с высоты своих башен они могли наблюдать непонятное свечение воды в глубине озера. Но год шел за годом, и никаких странных происшествий не происходило. Постепенно священники перестали серьезно относиться к своему страху, предали его полному забвению и присоединились к веселым оргиям жителей Сарната. И действительно, разве не они сами совершали раньше ежедневный обряд, который укреплял в сердцах горожан ненависть к зеленой морской ящерице, главному божеству погибших жителей города Иб.

Шли века, а Сарнат по-прежнему жил в богатстве и счастье. Любое красноречие было бессильно описать тысячную годовщину победы над Ибом, которая по пышности и великолепию превосходила все предыдущие. Десять лет шли приготовления по всей стране Анар к этим празднествам. Со всех соседних городов стекались сюда люди: кто на лошади, кто на верблюде, кто на слоне. Накануне великого дня знатные гости и принцы из других городов разбили свои шатры и палатки у мраморных стен. В огромном зале королевского дворца пьяный от вина из погребов порабощенного города Пнот пировал со своими подданными король Наржис-Хей, полновластный правитель Сарната. В тот вечер к королевскому столу были поданы самые изысканные кушанья: павлины с далеких Импланских холмов, пятки верблюдов из пустыни Бнази, орехи, пряности из лесов Сидатрина, жемчужные раковины, отполированные волнами и растворенные в уксусе из Траа. Опытные и искусные повара приготовили сотню соусов. Но самым любимым блюдом победителей была рыба из Сарнатского озера, которая подавалась на золотом блюде, инкрустированном алмазами и рубинами.

Весь город праздновал тысячелетнюю победу. Пиршество священников в главном храме было в полном разгаре, когда главный священник города Гнош-Ках первым заметил непонятные тени, спускавшиеся с Луны к озеру. Затем зеленый туман сгустился над озером, чтобы опутать зловещим сиянием купола и башни когда-то давно подвергнувшегося проклятию города Сарната.

Люди, находившиеся в башнях, увидели плывущие по озеру странные огни. Но самым ужасным было то, что серая скала Акурьонх, возвышавшаяся на берегу озера, внезапно опустилась на его дно. Дикий испуг охватил людей.

К полуночи все бронзовые двери домов были распахнуты настежь, открывая путь обезумевшей от ужаса толпе. Все иностранцы и приглашенные гости в панике бросились бежать. На лицах людей застыл неописуемый, возрастающий с каждым мгновением страх. Их губы шептали бессвязные слова, но никто не обращал на это внимание. Веселящиеся в зале королевского дворца выбегали оттуда с блуждающим взглядом, с вытаращенными от панического ужаса глазами: король Наржис-Хей и весь его двор бесследно исчезли, а в зале танцевала и пировала орда зеленоватых немых существ с выпуклыми глазами, мясистыми отвислыми губами и смешными ушами. Пришельцы встряхивали золотыми инкрустированными блюдами, и тотчас на них появлялось бушующее пламя.

Принцы и иностранцы, бежавшие в панике из города верхом на своих лошадях, верблюдах и слонах, обернулись в последний раз, чтобы посмотреть на покрытое зеленым туманом озеро, поглотившее серый утес Акурьонх.

Те, кому удалось спастись, рассказывали всем об этой жуткой трагедии. Теперь караваны избегали заходить в проклятый Сарнат для покупок драгоценных металлов. Прошло много лет, прежде чем люди вновь отважились посетить это зловещее место, где когда-то стоял цветущий и преуспевающий город. Но это не были жители из страны Анар, а молодые и дерзкие путешественники со светлыми волосами и голубыми глазами. По дороге они увидели большое спокойное озеро. Того же, что было когда-то чудом света и гордостью цивилизации больше не существовало. Там, где некогда возвышались стены высотой в триста футов и еще более высокие башни, простиралось топкое болото. Там, где жили пятьдесят миллионов человек, сейчас ползала большая морская ящерица, ненавидимая жителями не существующего теперь города Сарната. Все, вплоть до рудников драгоценных металлов, безвозвратно исчезло…

Роковое проклятие обрушилось на город Сарнат в минуту его наивысшего расцвета.

Показания Рэндольфа Картера

Еще раз повторяю, джентльмены: все ваше расследование ни к чему не приведет. Держите меня здесь хоть целую вечность; заточите меня в темницу, казните меня, если уж вам так необходимо принести жертву тому несуществующему божеству, которое вы именуете правосудием, но вы не услышите от меня ничего нового. Я рассказал вам все, что помню, рассказал как на духу, не исказив и не сокрыв ни единого факта, и если что-то осталось для вас неясным, то виною тому мгла, застлавшая мне рассудок, и неуловимая, непостижимая природа тех ужасов, что навлекли на меня эту мглу. Повторяю: мне неизвестно, что случилось с Харли Уорреиом, хотя мне кажется по крайней мере, я надеюсь, что он пребывает в безмятежном забытьи, если, конечно, блаженство такого рода вообще доступно смертному. Да, в течение пяти лет я был ближайшим другом и верным спутником Харли в его дерзких изысканиях в области неведомого. Не стану также отрицать, что человек, которого вы выставляете в качестве свидетеля, вполне мог видеть нас вдвоем в ту страшную ночь в половине двенадцатого, на Гейнсвильском пике, откуда мы, по его словам, направлялись в сторону Трясины Большого Кипариса сам я, правда, всех этих подробностей почти не помню. То что у нас при себе были электрические фонари, лопаты и моток провода, соединяющий какие-то аппараты, я готов подтвердить даже под присягой, поскольку все эти предметы играли немаловажную роль в той нелепой и чудовищной истории, отдельные подробности которой глубоко врезались мне в память, как бы нибыла она слаба и ненадежна. Относительно же происшедшего впоследствии и того, почему меня обнаружили наутро одного и в невменяемом состоянии на краю болота клянусь, мне неизвестно ничего, помимо того, что я уже устал вам повторять. Вы говорите, что ни на болоте, ни в его окрестностях нет такого места, где мог бы произойти описанный много кошмарный эпизод. Но я только поведал о том, что видел собственными глазами, и мне нечего добавить. Было это видением или бредом о, как бы мне хотелось, чтобы это было именно так! я не знаю, но это все, что осталось в моей памяти от тех страшных часов, когда мы находились вне поля зрения людей. И на вопрос, почему Харли Уоррен не вернулся, ответить может только он сам, или его тень, или та безымянная сущность, которую я не в силах описать.

Повторяю, я не только знал, какого рода изысканиям посвящает себя Харли Уоррен, но и некоторым образом участвовал в них. Из его обширной коллекции старинных редких книг на запретные темы я перечитал все те, что были написаны на языках, которыми я владею; таких, однако, было очень мало по сравнению с фолиантами, испещренными абсолютно мне неизвестными знаками. Большинство, насколько я могу судить, арабскими, но та гробовдохновенная книга, что привела нас к чудовищной развязке та книга, которую он унес с собой в кармане, была написана иероглифами, подобных которым я нигде и никогда не встречал. Уоррен ни за что не соглашался открыть мне, о чем эта книга. Относительно же характера наших штудий, я могу лишь повторить, что сегодня уже не вполне его себе представляю. И, по правде говоря, я даже рад своей забывчивости, потому что это были жуткие занятия; я предавался им скорее с деланным энтузиазмом, нежели с неподдельным интересом. Уоррен всегда как-то подавлял меня, а временами я его даже боялся. Помню, как мне стало не по себе от выражения его лица накануне того ужасного происшествия он с увлечением излагал мне свои мысли по поводу того, почему иные трупы не разлагаются, но тысячелетиями лежат в своих могилах, неподвластные тлену. Но сегодня я уже не боюсь его; вероятно, он столкнулся с такими ужасами, рядом с которыми мой страх ничто. Сегодня я боюсь уже не за себя, а за него.

Еще раз говорю, что я не имею достаточно ясного представления о наших намерениях в ту ночь. Несомненно лишь то, что они были самым тесным образом связаны с книгой, которую Уоррен захватил с собой с той самой древней книгой, написанной непонятным алфавитом, что пришла ему по почте из Индии месяц тому назад. Но, готов поклясться, я не знаю, что именно мы предполагали найти. Свидетель показал, что видел нас в половине двенадцатого на Гейнсвильском пике, откуда мы держали путь в сторону Трясины Большого Кипариса. Возможно, так оно и было, но мне это как-то слабо запомнилось. Картина, врезавшаяся мне в душу и опалившая ее, состоит всего лишь из одной сцены. Надо полагать, было уже далеко за полночь, так как ущербный серп луны стоял высоко в окутанных мглой небесах.

Местом Действия было старое кладбище, настолько старое, что я затрепетал, глядя на многообразные приметы глубокой древности. Находилось оно в глубокой сырой лощине, заросшей мхом, бурьяном и причудливо-стелющимися травами. Неприятный запах, наполнявший лощину, абсурдным образом связался в моем праздном воображении с гниющим камнем. Со всех сторон нас обступали дряхлость и запустение, и меня ни на минуту не покидала мысль, что мы с Уорреном первые живые существа, нарушившие многовековое могильное безмолвие. Ущербная луна над краем ложбины тускло проглядывала сквозь нездоровые испарения, которые, казалось, струились из каких-то невидимых катакомб, и в ее слабом, неверном свете я различал зловещие очертания старинных плит, урн, кенотафов (Кенотаф — пустая, т. е. не содержащая погребения могила. Создавались в Древнем Египте, Греции, Риме и Средней Азии в тех случаях, когда умершего на чужбине человека нельзя было похоронить), сводчатых входов в склепы крошащихся, замшелых, потемневших от времени и наполовину скрытых в буйном изобилии вредоносной растительности. Первое впечатление от этого чудовищного некрополя сложилось у меня в тот момент, когда мы с Уорреном остановились перед какой-то ветхой гробницей и скинули на землю поклажу, по-видимому, принесенную нами с собой. Я помню, что у меня было две лопаты и электрический фонарь, а у моего спутника точно такой же фонарь и переносной телефонный аппарат. Между нами не было произнесено ни слова, ибо и место, и наша цель были нам как будто известны. Не теряя времени, мы взялись за лопаты и принялись счищать траву, сорняки и налипший грунт со старинного плоского надгробья. Расчистив крышу склепа, составленную из трех тяжелых гранитных плит, мы отошли назад чтобы взглянуть со стороны на картину, представшую нашему взору. Уоррен, похоже, производил в уме какие-то расчеты. Вернувшись к могиле, он взял лопату и, орудуя ею как рычагом, попытался приподнять плиту, расположенную ближе других к груде камней, которая в свое время, вероятно, представляла собою памятник. У него ничего не вышло, и он жестом позвал меня на помощь. Совместными усилиями нам удалось расшатать плиту, приподнять ее и поставить на бок.

На месте удаленной плиты зиял черный провал, из которого вырвалось скопище настолько тошнотворных миазмов, что мы в ужасе отпрянули назад. Когда спустя некоторое время мы снова приблизились к яме, испарения стали уже менее насыщеными. Наши фонари осветили верхнюю часть каменной лестницы, сочащейся какой-то злокачественной сукровицей подземных глубин. По бокам она была ограничена влажными стенами с налетом селитры. Именно в этот момент прозвучали первые сохранившиеся в моей памяти слова. Нарушил молчание Уоррен, и голос его приятный, бархатный тенор был, несмотря на кошмарную обстановку, таким же спокойным, как всегда.

— Мне очень жаль, сказал он, но я вынужден просить тебя остаться наверху. Я совершил бы преступление, если бы позволил человеку с таким слабыми нервами, как у тебя, спуститься туда.

Ты даже не представляешь, несмотря на все, прочитанное и услышанное от меня, что именно суждено мне увидеть и совершить. Это страшная миссия, Картер, и нужно обладать стальными нервами, чтобы после всего того, что мне доведется увидеть внизу, вернуться в мир живым и в здравом уме. Я не хочу тебя обидеть и, видит Бог, я рад, что ты со мной. Но вся ответственность за это предприятие, в определенном смысле, лежит на мне, а я не считаю себя вправе увлекать такой комок нервов, как ты, к порогу возможной смерти или безумия. Ты ведь даже не можешь себе представить, что ждет меня там! Но обещаю ставить тебя в известность по телефону о каждом своем движении как видишь, провода у меня хватит до центра земли и обратно.

Слова эти, произнесенные бесстрастным тоном, до сих пор звучат у меня в ушах, и я хорошо помню, как пытался увещевать его. Я отчаянно умолял его взять меня с собой в загробные глуби, но он был неумолим. Он даже пригрозил, что откажется от своего замысла, если я буду продолжать настаивать на своем. Угроза эта возымела действие, ибо у него одного был ключ к тайне. Это-то я очень хорошо помню, а вот в чем заключался предмет наших изысканий, я теперь не могу сказать. С большим трудом добившись от меня согласия быть во всем ему послушным, Уоррен поднял с земли катушку с проводом и настроил аппараты. Я взял один из них и уселся на старый, заплесневелый камень подле входа в гробницу. Уоррен пожал мне руку, взвалил на плечо моток провода и скрылся в недрах мрачного склепа.

С минуту мне был виден отблеск его фонаря и слышно шуршание сходящего с катушки провода, но потом свет внезапно исчез, как если бы лестница сделала резкий поворот, и почти сразу вслед за этим замер и звук. Я остался один, но у меня была связь с неведомыми безднами через магический провод, обмотка которого зеленовато поблескивала в слабых лучах лунного серпа.

Я то и дело высвечивал фонарем циферблат часов и с лихорадочной тревогой прижимал ухо к телефонной трубке, однако в течении четверти часа до меня не доносилось ни звука. Потом в трубке раздался слабый треск. И я взволнованным голосом выкрикнул в нее имя своего друга. Несмотря на все свои предчувствия, я все же никак не был готов услышать те слова, что донеслись до меня из глубин проклятого склепа и были произнесены таким возбужденным, дрожащим голосом, что я не сразу узнал по нему своего друга Харли Уоррена. Еще совсем недавно казавшийся таким невозмутимым и бесстрастным, он говорил теперь шепотом; который звучал страшнее, чем самый душераздирающий вопль: Боже! Если бы ты только видел то, что вижу я!

В тот момент у меня отнялся язык, и мне оставалось только безмолвно внимать голосу на другом конце трубки. И вот до меня донеслись исступленные возгласы:

— Картер, это ужасно! Это чудовищно! Это просто невообразимо!

На этот раз голос не изменил мне, и я разразился целым потоком тревожных вопросов. Вне себя от ужаса, я твердил снова и снова:

— Уоррен, что случилось? Говори же, что происходит?

И вновь я услышал голос друга искаженный страхом голос, в котором явственно слышались нотки отчаяния:

— Я не могу тебе ничего сказать, Картер! Это выше всякого разумения! Мне просто нельзя тебе ничего говорить, слышишь ты? Кто знает об этом, тот уже не жилец. Боже правый! Я ждал чего угодно, но только не этого.

Снова установилось молчание, если не считать бессвязного потока вопросов с моей стороны. Потом опять раздался голос Уоррена на этот раз на высшей ступени неистового ужаса:

— Картер, ради всего святого, умоляю тебя верни плиту на место и беги отсюда, пока не поздно! Скорей! Бросай все и выбирайся отсюда это твой единственный шанс на спасение. Сделай, как я говорю, и ни о чем не спрашивай!

Я слышал все это и тем не менее продолжал, как исступленный задавать вопросы. Кругом меня были могилы, тьма и тени; внизу подо мной ужас, недоступный воображению смертного. Но друг мой находился в еще большей опасности, нежели я, и, несмотря на испуг, мне было даже обидно, что он полагает меня способным покинуть его при таких обстоятельствах. Еще несколько щелчков, и после короткой паузы отчаянный вопль Уоррена:

— Сматывайся! Ради Бога, верни плиту на место и дергай отсюда. Картер!

То, что мой спутник опустился до вульгарных выражений, указывало на крайнюю степень его потрясения, и эта последняя капля переполнила чашу моего терпения. Молниеносно приняв решение, я закричал:

— Уоррен, держись! Я спускаюсь к тебе!

Но на эти слова абонент мой откликнулся воплем, в котором сквозило теперь уже полное отчаяние:

— Не смей! Как ты не понимаешь! Слишком поздно! Это я во всем виноват мне и отвечать! Бросай плиту и беги мне уже никто не поможет!

Тон Уоррена опять переменился. Он сделался мягче, в нем была слышна горечь безнадежности, но в то же время ясно звучала напряженная нота тревоги за мою судьбу.

— Поторопись, не то будет слишком поздно!

Я старался не придавать его увещеваниям большого значения, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение и выполнить свое обещание прийти к нему на помощь. Но когда он заговорил в очередной раз, я по-прежнему сидел без движения, скованный тисками леденящего ужаса.

— Картер, поторопись! Не теряй времени! Это бессмысленно… тебе нужно уходить… лучше я один, чем мы оба… плиту….

Пауза, щелчки и вслед за тем слабый голос Уоррена:

— Почти все кончено… не продлевай мою агонию… завали вход на эту чертову лестницу и беги, что есть мочи… ты только зря теряешь время… прощай. Картер… прощай навсегда…

Тут Уоррен резко перешел с шепота на крик, завершившийся воплем, исполненным тысячелетнего ужаса:

— Будь они прокляты, эти исчадия ада! Их здесь столько, что не счесть! Господи!.. Беги! Беги! Беги!!!

Потом наступило молчание. Бог знает, сколько нескончаемых веков я просидел, словно парализованный шепча, бубня, бормоча, взывая, крича и вопя в телефонную трубку. Века сменялись веками, а я все сидел и шептал, бормотал, звал, кричал и вопил:.

— Уоррен! Уоррен! Ты меня слышишь? Где ты?

А потом на меня обрушился тот ужас, что явился апофеозом всего происшедшего ужас немыслимый, невообразимый и почти невозможный. Я уже упоминал о том, что, казалось, вечность миновала с тех пор, как Уоррен прокричал свое последнее отчаянное предупреждение, и что теперь только мои крики нарушали гробовую тишину. Однако через некоторое время в трубке снова раздались щелчки, и я весь превратился в слух.

— Уоррен, ты здесь? позвал я его снова, и в ответ услышал то, что навлекло на мой рассудок беспроглядную мглу. Я даже не пытаюсь дать себе отчет в том, что это было я имею в виду голос, джентльмены, и не решаюсь описать его подробно, ибо первые же произнесенные им слова заставили меня лишиться чувств и привели к тому провалу в сознании, что продолжался вплоть до момента моего пробуждения в больнице. Стоит ли говорить, что голос был низким, вязким, глухим, отдаленным, замогильным, нечеловеческим, бесплотным?

Так или иначе, я не могу сказать ничего более. На этом кончаются мои отрывочные воспоминания, а с ними и мой рассказ. Я услышал этот голос и впал в беспамятство. На неведомом кладбище в глубокой сырой лощине, в окружении крошащихся плит и покосившихся надгробий, среди буйных зарослей и вредоносных испарений я сидел, оцепенело наблюдая за пляской бесформенных, жадных до тлена теней под бледной ущербной луной, когда из самых сокровенных глубин зияющего склепа до меня донесся этот голос.

И вот что он сказал:

— Глупец! Уоррен мертв!

Белый корабль

Я смотритель Северного маяка Бэзил Элтон; и мой дед, и мой отец были здесь смотрителями. Далеко от берега стоит серая башня на скользких затопленных скалах, которые видны во время отлива и скрыты от глаз во время прилива. Уже больше ста лет этот маяк указывает путь величественным парусникам семи морей. Во времена моего деда их было много, при отце значительно меньше, а теперь их так мало, что я порой чувствую себя таким одиноким, словно я последний человек на планете.

Из дальних стран приходили в старину эти большие белопарусные корабли, от далеких восточных берегов, где светит жаркое солнце и сладкие ароматы витают над чудесными садами и яркими храмами. Старые капитаны часто приходили к моему деду и рассказывали ему обо всех этих диковинах, а он, в свою очередь, рассказывал о них моему отцу, а отец в долгие осенние вечера поведал о них мне под жуткие завывания восточного ветра. И сам я много читал об этих и подобных им вещах в книгах, которые попадали мне в руки, когда я был молод и полон жажды чудес.

Но чудеснее людской фантазии и книжной премудрости была тайная мудрость океана. Голубой, зеленый, серый, белый или черный, спокойный, волнующийся или вздымающий водяные горы, океан никогда не умолкает. Всю свою жизнь я наблюдал за ним и прислушивался к его шуму. Сначала он рассказывал мне простенькие сказочки про тихие пляжи и соседние гавани, но с годами он стал дружелюбнее и говорил уже о других вещах, более странных и более отдаленных в пространстве и во времени. Иногда в сумерках серая дымка на горизонте расступалась, чтобы дать мне возможность взглянуть на пути, проходящие за ней, а иногда ночью глубокие морские воды делались прозрачными и фосфоресцировали, чтобы я мог увидеть пути, проходящие в их глубинах. И я мог взглянуть на все пути, которые были там, и на те, которые могли быть, и те, что существуют, потому что океан древнее самих гор и наполнен снами и памятью Времени.

Он появлялся с Юга, этот Белый Корабль, когда полная луна стояла высоко в небесах. С южной стороны тихо и плавно скользил он через море. И волновалось ли оно или было спокойно, был ли ветер попутным или встречным, корабль всегда шел плавно и тихо, парусов на нем было мало и длинные ряды весел ритмично двигались. Однажды ночью я разглядел на палубе бородатого человека в мантии, который, казалось, манил меня на корабль, чтобы вместе отправиться к неведомым берегам. Много раз потом видел я его при полной луне, и каждый раз он звал меня.

Необычайно ярко светила луна в ту ночь, когда я откликнулся на зов и перешел через воды на Белый Корабль по мосту из лунных лучей. Человек, позвавший меня, обратился ко мне на мягком наречии, которое показалось мне хорошо знакомым, и все время, пока мы плыли в сторону таинственного Юга по дорожке, золотой от света полной луны, гребцы пели тихие песни.

И когда занялась заря нового дня, розовая и лучезарная, я увидел зеленый берег дальней страны, незнакомый, светлый и прекрасный. Из моря поднимались великолепные террасы, поросшие деревьями, среди которых виднелись крыши и колоннады загадочных храмов. Когда мы приблизились к зеленому берегу, бородатый человек сказал мне, что это земля Зар, где живут все сны и помыслы о прекрасном, которые однажды являлись людям, а потом были забыты. И когда я снова взглянул на террасы, я понял, что это была правда, потому что среди того, что я видел, были вещи, которые являлись мне сквозь туман за горизонтом и в фосфоресцирующих глубинах океана. Здесь были также фантастические формы, великолепнее которых я ничего и никогда не видал, видения, посещавшие юных поэтов, которые умерли в нужде прежде, чем успели поведать миру о своих прозрениях и мечтах. Но мы не ступили на мягкие луга страны Зар, ибо сказано было, что тот, кто коснется их ногой, никогда больше не вернется на родной берег.

Когда Белый Корабль молчаливо отплыл от украшенных храмами террас страны Зар, впереди, на дальнем горизонте мы узрели остроконечные верхушки зданий огромного города, и бородатый человек сказал мне: Это Таларион, город тысячи чудес, где находится все таинственное, что люди тщетно пытались постигнуть. И я снова взглянул с близкого расстояния и увидел, что город этот величественнее любого другого города, который я знал или видел во сне.

Так высоко в небо возносились шпили его храмов, что невозможно было разглядеть их острия, и далеко за горизонт простирались его мрачные серые стены, поверх которых можно было разглядеть только крыши немногих домов, странные и зловещие, хотя и украшенные фризами и соблазнительными скульптурами. Мне очень хотелось войти в этот притягательный и одновременно отталкивающий город, и я умолял бородатого человека высадить меня на сияющий причал у гигантских резных ворот Акариэль, но капитан вежливо отклонил мою просьбу, сказав: Многие входили в Таларион, город тысячи чудес, но никто из них не вернулся. Там бродят только демоны и безумцы, которые перестали быть людьми, а улицы белы от непогребенных костей тех, кто отважились взглянуть на призрака Лати, царствующего в городе. И Белый Корабль оставил позади стены Талариона и в течение многих дней следовал за летящей на Юг птицей, чье блестящее оперение цветом было подобно небу, с которого она явилась.

Затем мы приблизились к прекрасному берегу, радующему глаз цветами всех оттенков, где, насколько мог видеть глаз, нежились в полуденном солнечном свете прекрасные рощи и лучезарные аллеи. Из беседок, скрытых от нашего взгляда, доносились обрывки песен и гармоничная музыка, перемежаясь со смехом, таким сладостным, что я настоял, чтобы гребцы направили туда корабль. И бородатый человек не сказал ни слова, а лишь смотрел на меня, пока мы приближались к обрамленному лилиями берегу. Внезапно ветер, веющий с этих цветущих лугов, принес запах, заставивший меня вздрогнуть. Ветер окреп, и воздух наполнился смертным кладбищенским духом пораженных мором городов и незакопанных могил на кладбищах. И когда мы с безумной поспешностью удалялись от этого проклятого берега, бородатый человек наконец вымолвил: Это Ксура, страна недостижимых удовольствий.

И снова Белый Корабль последовал за небесной птицей по теплым благословенным морям, подгоняемый ласковым, ароматным бризом. День за днем и ночь за ночью проходили в плавании, и в полнолуние мы слушали тихие песни гребцов, такие же приятные, как в ту далекую ночь, когда мы отплыли прочь от моего родного берега. И в лунном свете мы бросили якорь в гавани Сона-Нил, которая защищена двумя мысами из хрусталя, поднимающимися из моря и соединенными сверкающей аркой. Это была Страна Воображения, и мы сошли на зеленеющий берег по золотому мосту из лунных лучей.

В стране Сона-Нил нет ни времени, ни пространства, ни страданий, ни смерти, и я прожил там долгие века. Зелены там рощи и пастбища, ярки и ароматны цветы, сини и сладкозвучны ручьи, прозрачны и холодны источники, величественны храмы, замки и города Сона-Нил. У этой страны нет границ, и за одним чудесным видом сразу же возникает другой, еще более прекрасный. И в сельской местности, и среди блеска городов свободно передвигается счастливый народ, и каждый наделен непреходящей грацией и подлинным счастьем. В течение всех эпох, что я прожил там, я блаженно странствовал по садам, где причудливые пагоды выглядывали из живописных зарослей, а белые дорожки были окаймлены нежными цветами. Я взбирался на пологие холмы, с вершин которых мог видеть чарующие пейзажи с городками, прячущимися в уютных долинах, и золотые купола гигантских городов, сверкающие на бесконечно далеком горизонте. И при лунном свете я видел искрящееся море, два хрустальных мыса и спокойную гавань, где на якоре стоял Белый Корабль.

И снова было полнолуние в ночь незапамятного года в городе Тарпе, когда я вновь увидел манящий силуэт небесной птицы и ощутил первые признаки беспокойства. Тогда я заговорил с бородатым человеком и поведал ему о возникшем у меня желании отправиться в далекую Катурию, которую не видел никто из людей, но все верили, что она лежит за базальтовыми столпами Запада. Это Страна Надежды, и там воссияли идеалы всего, что только известно где бы то ни было, или, по крайней мере, так говорили люди. Но бородатый человек сказал мне: Берегись тех опасных морей, где, по рассказам, лежит Катурия. Здесь, в Сона-Нил, нет ни боли, ни смерти, а кто знает, что кроется там, за базальтовыми столпами Запада? Тем не менее в следующее полнолуние я ступил на борт Белого Корабля, бородатый человек с неохотой последовал за мной, и мы, покинув счастливый берег, отправились в неизведанные моря.

А небесная птица летела впереди и вела нас к базальтовым столпам Запада, но на этот раз гребцы не пели своих тихих песен при полной луне. В воображении я часто рисовал себе неведомую страну Катурию с ее великолепными рощами и дворцами и пытался угадать, какие новые наслаждения ждут нас там.

Катурия, говорил я себе, это обиталище богов, страна бесчисленных городов, построенных из золота. В лесах ее растут алоэ и сандаловые деревья, такие же, как в благоуханных рощах Каморина, и в их ветвях веселые птицы насвистывают приятные мелодии. На зеленых, усыпанных цветами горах Катурии стоят замки из розового мрамора, богато украшенные скульптурными и живописными изображениями триумфов, а во дворах прохладные серебряные фонтаны с очаровательным музыкальным звоном брызжут ароматной водой, приходящей из рожденной в пещерах реки Нарг. Города Катурии опоясаны золотыми стенами, а мостовые их также из золота. В садах этих городов растут невиданные орхидеи и благоухают озера, дно которых усыпано кораллом и янтарем. Ночью улицы и сады освещаются фонарями, сделанными из трехцветного панциря черепахи, и там звучат голоса певцов и музыка лютнистов. Все дома в Катурии дворцы и каждый из них выстроен над источающим аромат каналом, в котором течет вода священной реки Нарг. Из мрамора и порфира построены эти дворцы и покрыты сверкающим золотом, которое отражает лучи солнца и усугубляет блеск городов, когда блаженные боги смотрят на них с отдаленных пиков. Но прекраснее всех дворец великого монарха Дориба, которого одни люди считают полубогом, а другие богом. Высок дворец Дориба, и многочисленные башни поднимаются над его стенами. В обширных залах его собирается множество людей, и на стенах там развешаны трофеи прошедших веков. Кровля дворца из чистого золота. Она покоится на высоких столпах из рубина и лазурита и украшена статуями богов и героев, изваянными так искусно, что глядящему на них кажется, что он видит живых обитателей Олимпа. Пол дворца стеклянный, под ним текут искусно подсвеченные воды Нарг, и в них плавают прекрасные рыбки, которых не встретишь за пределами Катурии.

Так я представлял себе в мечтах Катурию, хотя бородатый человек пытался предостеречь меня и просил вернуться к счастливым берегам Сона-Нил, ибо Сона-Нил известна людям, в то время как Катурии не видел никто.

И на тридцать первый день нашего путешествия вслед за птицей мы увидели базальтовые столпы Запада. Они были окутаны туманом, так что невозможно было увидеть то, что находится за ними, и разглядеть их вершины, которые, как говорят, достигают небес. И бородатый человек снова умолял меня повернуть назад, но я не обратил на его просьбы никакого внимания. Ибо из-за столпов мне послышались голоса певцов и звуки лютней, более сладостные, чем самые сладкие песни Сона-Нил, возносящие хвалу мне самому, мне, который путешествовал вдали от полной луны и жил в Стране Воображения. И Белый Корабль поплыл на звуки песни между базальтовых столпов Запада. Когда же музыка прекратилась и туман рассеялся, мы увидели не землю Катурии, а быстро движущиеся морские воды, которые неодолимо влекли наше беспомощное судно к неведомой цели. Скоро до нашего слуха донесся отдаленный гром падающей воды, и нашим взорам впереди, далеко на горизонте, открылось титаническое облако брызг чудовищного водопада, которым океаны мира низвергались в бездну небытия. И тут бородатый человек сказал мне со слезами на глазах: Мы отказались от прекрасной земли Сона-Нил, которую мы никогда больше не увидим. Боги могущественнее людей, и они победили. И я закрыл глаза в ожидании катастрофы, которая должна была произойти, и больше не смотрел на небесную птицу, которая трепетала своими обманчиво голубыми крыльями над самым краем стремительно падающего потока.

После удара наступила темнота, и я слышал пронзительные крики людей и почти человеческие вопли неживых предметов. С Востока поднялся грозовой ветер и охватил меня холодом, когда я приник к мокрой каменной плите, оказавшейся у меня под ногами. Затем я услышал еще один удар, открыл глаза и увидел, что нахожусь на площадке маяка, откуда я отправился в путь много веков назад. Внизу в темноте неясно вырисовывались расплывчатые контуры судна, бьющегося о безжалостные скалы, а когда я взглянул вверх, то увидел, что огонь маяка погас в первый раз с того времени, как мой дед принял на себя заботу о нем.

А потом во время ночного бодрствования вошел внутрь башни и посмотрел на календарь. Он был открыт на том самом дне, когда я отплыл отсюда. На рассвете я спустился, чтобы посмотреть на обломки кораблекрушения, но на скалах я нашел только мертвую птицу, оперение которой было подобно небесной лазури, и одну расщепленную рею, которая была белее гребешков волн или горных снегов.

И после этого океан больше не рассказывал мне своих секретов, и хотя много раз полная луна подымалась высоко на небе, Белый Корабль с Юга не появлялся больше никогда.

Артур Джермин

1

Жизнь отвратительна и ужасна сама по себе, и, тем не менее, на фоне наших скромных познаний о ней проступают порою такие дьявольские оттенки истины, что она кажется после этого отвратительней и ужасней во сто крат. Наука, увечащая наше сознание своими поразительными открытиями, возможно, станет скоро последним экспериментатором над особями рода человеческого — если мы сохранимся в качестве таковых, ибо мозг простого смертного вряд ли будет способен вынести изрыгаемые из тайников жизни бесконечные запасы дотоле неведомых ужасов. Знай мы, кто мы есть на самом деле, возможно, и нам пришло бы в голову поступить так же, как поступил сэр Артур Джермин, который в последнюю ночь своей жизни облил себя керосином и поднес огонь к пропитанной горючим одежде. Никто не отважился поместить в урну его обгоревшие останки или установить надгробие в память о нем, ибо в его доме были найдены некие документы и некий скрытый от посторонних глаз в огромном ящике предмет. Люди, нашедшие их, постарались как можно скорее забыть об этом, а некоторые из тех, кто лично знал их обладателя, до сих пор не желают признать, что Артур Джермин вообще существовал на земле.

В тот роковой день Артур Джермин вскрыл ящик, присланный ему из Африки, и увидел упакованный в него предмет, а когда наступила ночь, вышел на болото и предал себя огню. Поводом для самосожжения послужил именно этот предмет, а вовсе не внешность погибшего, которая была, мягко говоря, более чем необычной. Для многих из нас жизнь была бы пыткой, обладай мы такой наружностью. Но сэр Артур, будучи по складу ума поэтом и ученым, не обращал на свое уродство ни малейшего внимания. Страсть к учению была у него в крови его прадед, сэр Роберт Джермин, баронет, был знаменитым антропологом, а его прапрапрадед, сэр Уэйд Джермин, снискал известность как один из первых исследователей региона Конго. Он оставил после себя пространные труды, в которых тщательно описал природу этого края, его флору и фауну, населявшие его племена и гипотетическую древнюю цивилизацию, якобы существовавшую там много веков назад. Страсть к познанию мира была у сэра Уэйда почти маниакальной, а его никем не признанная гипотеза о наличии в Конго некой белой расы, сохранившейся с доисторических времен, вызвала шквал насмешек, последовавший сразу же после выхода в свет его книги Обзор некоторых регионов Африки. В 1765 году сей бесстрашный исследователь был помещен в сумасшедший дом в Хантингдоне.

Помешательство было фамильным недугом Джерминов, и окружающим оставалось только радоваться немногочисленности их рода. В каждом поколении неизменно оказывался только один наследник мужского пола, а с гибелью Артура Джермина род угас окончательно. Трудно сказать, как поступил бы Артур после ознакомления с вышеупомянутым предметом, если бы у него был сын. Все Джермины были уродливы, но Артур выделялся своей уродливостью даже среди своих странных родственников. Впрочем, на старых фамильных портретах в доме Джерминов можно было увидеть тонкие, умные лица, не тронутые печатью безумия. Фамильный недуг овладел родом определенно начиная с сэра Уэйда, чьи невероятные рассказы об Африке вызывали у его немногочисленных друзей чувство упоения пополам с ужасом. Его коллекция африканских трофеев явно свидетельствовала о ненормальности ее владельца, ибо никакой здравомыслящий человек не стал бы собирать и хранить у себя дома такие отвратительные и зловещие экспонаты. И уж особого разговора заслуживало то воистину восточное заточение, в котором он содержал свою жену. По его словам, она была дочерью португальского торговца, с которым он встретился в Африке. Жена сэра Уэйда не любила Англии и ее обычаев. Она и ее маленький сын, родившийся в Африке, появились в доме Джерминов после возвращения сэра Уэйда из второго и самого длительного его путешествия. Очень скоро Уэйд Джермин отправился в третье, взяв жену с собой, и это путешествие оказалось для нее последним она не вернулась из него. Никто не видел ее вблизи, даже слуги; впрочем ни у кого из них и не возникало желания столкнуться с нею лицом к лицу, ибо, по слухам, она отличалась буйным и необузданным нравом. Во время пребывания в доме Джерминов она занимала отдаленное крыло здания, и сэр Уэйд был единственным человеком, чьими услугами она пользовалась. Он вообще был ярым приверженцем изоляции членов своей семьи, а потому когда он бывал в отъезде, за его малолетним сыном дозволялось присматривать одной лишь няньке невероятно уродливой чернокожей уроженке Гвинеи. Вернувшись в Англию без леди Джермин, исчезнувшей в Африке навсегда, он сам взялся за воспитание сына.

Поводом для того, чтобы счесть сэра Уэйда сумасшедшим, стали разговоры, которые он вел на людях, особенно будучи навеселе. В такую насквозь пропитанную духом рационализма эпоху, какой заслуженно считается 18-й век, со стороны ученого человека было в высшей степени неразумно с серьезным видом рассказывать о жутких образах и невероятных пейзажах, якобы виденных им под конголезской луной, о гигантских стенах и колоннах заброшенного города, полуразрушенного и заросшего лианами, о безмолвных каменных ступенях, ведущих вниз, в непроглядную тьму бездонных подвалов и запутанных катакомб с погребенными там сокровищами. Но самым большим его промахом были рассуждения о предполагаемых обитателях тех мест (о существах, происходивших наполовину из джунглей, наполовину из древнего языческого города и бывшими созданиями столь сказочными, что, верно, и сам Плиний описал бы их с известной долей скептицизма), что начали появляться на свет после набега гигантских человекообразных обезьян на умирающий город. Возвратясь домой из последнего своего африканского путешествия, сэр Уэйд рассказывал обо всем этом с таким жутковатым пылом (аудиторией для его выступлений служил зал таверны Голова Рыцаря), что слушавшие его невольно содрогались. После третьего стакана сэр Уэйд начинал похваляться своими находками, сделанными в джунглях, и с пьяной спесью повествовал о том, как он жил в полном одиночестве среди страшных развалин, местонахождение которых было известно ему одному. В конце концов его упрятали в приют для умалишенных, и местные жители облегченно вздохнули они были сыты по горло сэром Уэйдом и его кошмарными историями. Сам сэр Уэйд, когда его упрятали в зарешеченную комнату в Хантингдоне, не очень-то огорчился. Последнее обстоятельство объяснялось его весьма своеобразным восприятием мира. Он невзлюбил дом, в котором жил, еще в пору отрочества своего сына, а позже вообще стал избегать его. Голова Рыцаря некоторое время была для него самой настоящей штаб-квартирой, а когда его изолировали от общества, он испытал даже нечто вроде благодарности к своим пленителям он полагал, что заточение охранит его от некой нависшей над ним опасности. Три года спустя он умер.

Сын Уэйда Джермина Филипп тоже был весьма своеобразной личностью. Несмотря на сильное физическое сходство со своим отцом, он отличался настолько грубой внешностью и неотесанными манерами, что окружающие старательно его избегали. Ему не передалось безумие отца, чего так боялись многие, но он был безнадежно туп и, кроме того, бывал подвержен вспышкам неудержимой ярости. Небольшого роста и неширокий в плечах, он отличался огромной физической силой и невероятной подвижностью. Через двенадцать лет после получения наследства и титула он женился на дочери своего лесника, который, по слухам, происходил из цыган, однако, даже не дождавшись рождения сына, внезапно пошел служить на флот простым матросом, чем и вызвал яростное форте в хоре всеобщего осуждения, понемногу нараставшего после его вступления в брак с женщиной столь незнатного происхождения. По завершении Американской кампании он плавал на торговом судне, совершавшем рейсы в Африку, и заслужил популярность среди моряков своими силовыми трюками и бесстрашным лазанием по вантам и мачтам. В одну из ночей, когда корабль пристал к берегу Конго, он бесследно исчез.

В отпрыске Филиппа Джермина фамильная особенность, которую тогда никто уже не оспаривал, приняла весьма странное и фатальное выражение. Высокий и, несмотря на незначительные диспропорции телосложения, довольно миловидный, с налетом загадочной восточной грации, Роберт Джермин начал свой жизненный путь в качестве ученого и исследователя. Он первым глубоко изучил обширную коллекцию реликвий, привезенных из Африки его сумасшедшим дедом, и первым же прославил фамилию Джерминов среди этнографов в такой же степени, в какой она уже была известна среди географов-исследователей. В 1815 году сэр Роберт женился на дочери виконта Брайтхолма, которая родила ему одного за другим троих детей. Старшего и младшего из них никто и никогда не видел родители держали их взаперти, не желая выставлять на всеобщее обозрение их физическую и умственную неполноценность. Глубоко опечаленный таким поворотом семейной жизни, сэр Роберт нашел утешение в работе и организовал две длительные экспедиции вглубь Африки. Его средний сын, Невил, был необычайно отталкивающей личностью и явно сочетал в себе угрюмость Филиппа Джермина с надменностью Брайтхолмов. В 1849 году он сбежал из дома с простой танцовщицей, но уже через год вернулся обратно и получил прощение. К тому времени он уже был вдовцом и папашей маленького Альфреда, которому суждено было стать отцом Артура Джермина.

Друзья сэра Роберта говорили, что его помешательство наступило из-за несчастий, в огромном изобилии выпавших на его долю, но скорее всего, истинной причиной был африканский фольклор. Старый ученый собирал легенды о племенах Онга, живших неподалеку от того района, где проводил свои изыскания сэр Уэйд. В этих легендах Роберт Джермин надеялся найти обоснование невероятным историям своего предка о затерянном в Джунглях городе, населенном странными существами-гибридами. Кое-какие документы, найденные у сэра Уэйда, свидетельствовали о том, что воображаемые видения безумца наверняка подпитывались африканскими мифами. 19 октября 1852 года в дом Джерминов заглянул Сэмюэл Ситон, который некоторое время жил среди племен Онга и составил о них обширные заметки. Ситон полагал, что кое-какие легенды о каменном городе гигантских белых обезьян, над которыми владычествовал белый бог, могли бы оказаться ценными для этнографа. В своей беседе с Робертом Джермином Ситон наверняка представил тому множество разного рода дополнительных свидетельств, однако об их содержании мы можем только весьма приблизительно догадываться, ибо мирный разговор двух антропологов совершенно неожиданно обернулся чередой трагических и кровавых событий. Выйдя из библиотеки, где проходила встреча, сэр Роберт Джермин оставил в ней труп задушенного Сэмюэла Ситона, а затем, не успев прийти в себя после содеянного, хладнокровно лишил жизни своих троих детей как обоих неполноценных, которых никто и никогда не видел, так и Невила, убегавшего из дома в 1849 году. Приняв смерть от руки отца, Невил все же сумел защитить своего двухлетнего сына, который был явно включен старым безумцем в схему этого ужасного преступления. Сам же сэр Роберт после нескольких попыток самоубийства и упорного нежелания произнести хотя бы одно-единственное слово, умер от апоплексического удара на втором году своей изоляции.

Сэр Альфред Джермин стал баронетом на четвертом году жизни, но его вкусы и пристрастия никогда не соответствовали этому титулу. В двадцать лет от роду он связался с труппой артистов мюзик-холла, а в тридцать шесть оставил жену и сына на произвол судьбы и уехал на гастроли с бродячим американским цирком. Его жизнь оборвалась совершенно ужасным и бесславным образом. В цирке среди животных был огромный самец гориллы необычно светлой окраски; обезьяна эта была удивительно кроткой (что никак не вязалось с ее внушительными размерами), и этим заслужила горячую любовь всех артистов. Что касается Альфреда Джермина, то он был совершенно очарован ею; очень часто они, разделенные решеткой, сидели один напротив другого и нежно смотрели друг другу в глаза. В конце концов Альфред добился разрешения дрессировать животное и достиг в этом деле результатов, которые одинаково изумляли и публику, и его коллег. Однажды утром это было в Чикаго Альфред репетировал с гориллой боксерский матч, в ходе которого обезьяна нанесла дрессировщику-любителю удар, гораздо более сильный, чем того требовали правила игры, тем самым причинив своему противнику телесные повреждения и больно задев его самолюбие. О том, что произошло потом, члены Величайшего шоу на Земле так назывался бродячий цирк предпочитают не вспоминать. Они никак не ожидали, что Альфред Джермин вдруг издаст пронзительный нечеловеческий визг, схватит своего огромного противника обеими руками, прижмет к полу клетки и яростно вцепится зубами в его заросшее шерстью горло. Первые несколько секунд горилла была ошеломлена, но затем быстро пришла в себя, и к тому времени, когда подоспел дрессировщик-профессионал, тело, принадлежавшее баронету, было изувечено до неузнаваемости.

2

Артур Джермин был сыном Альфреда и никому не известной певички из мюзик-холла. Когда муж и отец оставил семью, мать привезла ребенка в дом Джерминов, где тут же и сделалась полновластной хозяйкой. Она не забывала о дворянском титуле своего сына и постаралась дать ему образование настолько высокое, насколько позволяли скудные денежные средства. Семейные ресурсы таяли на глазах, и дом Джерминов совершенно обветшал, однако молодой Артур полюбил это старое сооружение вкупе со всей заполонявшей его рухлядью. Артур не походил ни на одного из своих предшественников он был поэтом и мечтателем. Те из соседей, которым было известно о таинственной португальской жене старого Уэйда Джермина, утверждали, что ее романская кровь еще даст о себе знать, однако большинство издевательски посмеивалось над его восприимчивостью к прекрасному, объясняя это чертами, унаследованными от матери, певички неизвестного происхождения. Поэтическая изысканность Артура Джермина была просто выдающейся и никак не вязалась с его уродливой внешностью. Почти все Джермины отличались необычайно хрупким сложением и довольно неприятными чертами лица, но Артур превзошел в этом всех своих предков. Трудно хотя бы приблизительно описать его уродство или сравнить его с чем-нибудь. Несомненно одно: резкие, выступающие черты лица и неестественной длины руки заставляли содрогаться от отвращения всякого, кто видел Артура Джермина в первый раз.

Однако его физическое уродство совершенно искупалось необычайным умом и талантом. Одаренный и эрудированный, он был удостоен самых почетных наград Оксфорда и вознес интеллектуальную славу своего рода на новые высоты. По своему складу он был скорее поэтом, нежели ученым. И тем не менее в его планы входило продолжить работу своих предков в области африканской этнографии. В его распоряжении была замечательная конголезская коллекция сэра Уэйда, и Артур много размышлял о доисторической цивилизации, в существование которой так упрямо верил сумасшедший исследователь, одновременно пытаясь увязать в один узел многочисленные легенды и не менее многочисленные заметки, оставшиеся от его прапрапрадеда. По отношению к безымянной таинственной расе существ-гибридов, обитавших в конголезских джунглях, он испытывал какое-то особое чувство симпатии, смешанное со страхом; размышляя об этом, он пытался найти разгадку в более поздних свидетельствах, собранных его прадедом и Сэмюэлом Ситоном среди племен Онга.

В 1911 году, после смерти матери, сэр Артур Джермин решил всецело посвятить себя поискам неведомого города. Продав часть своего поместья, он снарядил экспедицию и отплыл в Конго. Наняв с помощью бельгийских властей проводников-аборигенов, он отправился в глубь джунглей и провел год в стране Онга и Калири, неустанно собирая сведения о заброшенном городе. Вождем племени Калири был старый Мвану; он обладал крепкой памятью и ясным умом и знал множество старинных легенд и преданий. Старый вождь подтвердил правдивость всех легенд, слышанных Артуром Джермином, и дополнил их своими соображениями по поводу каменного города и белых человекообразных обезьян.

По словам Мвану, город этот действительно стоял когда-то в джунглях и его действительно населяли существа-гибриды, но много лет тому назад они были уничтожены воинственным племенем Н’бангу. Воины Н’бангу, разрушив почти все сооружения города и истребив его население, унесли с собой мумию богини, ради которой они и совершили набег на город. Богиня эта представляла собой белую человекообразную обезьяну, и странные существа, населявшие каменный город, поклонялись ей. Жители Конго считали, что она походила на принцессу, некогда правившую этим городом. Мвану не имел ни малейшего понятия об этих странных существах, но полагал, что именно они построили город, ныне лежащий в руинах. Будучи не в состоянии разработать сколько-нибудь стройную гипотезу, Джермин тем не менее сумел вытянуть из Мвану весьма живописную легенду о мумифицированной богине.

Принцесса в образе белой обезьяны, гласила легенда, стала супругой великого белого бога, пришедшего на эту землю с запада. Долгое время они вместе правили городом, но после рождения сына все трое покинули его. Они вернулись некоторое время спустя, но уже без сына, а после смерти принцессы ее божественный супруг забальзамировал тело и поместил его в большой каменный мавзолей, где оно стало объектом всеобщего поклонения. После этого он навсегда ушел из города. У этой легенды имелось три возможных завершения. Согласно одному из них, ничего существенного после описанных событий не произошло, а мумия богини стала считаться символом могущества племени, обладавшего ею. Именно поэтому Н’бангу совершили набег на город и похитили ее. Во втором варианте говорилось о том, что белый бог вернулся в город и умер в ногах у священного тела своей жены. В третьем же упоминалось о возвращении сына, ставшего к тому времени взрослым мужем, то ли богом, то ли обезьяной, в зависимости от фантазии сказителя и тем не менее не имевшего ни малейшего понятия о своем высоком происхождении. Вследствие невероятно развитого у чернокожих аборигенов воображения излагаемые ими события очень часто казались чересчур экстравагантными даже в контексте легенды.

Артур Джермин больше не сомневался в том, что описанный сэром Уэйдом город действительно существует, и потому он вряд ли был поражен, когда в начале 1912 года набрел на то, что от него осталось. Его размеры были явно скромнее тех, что упоминались в легендах, и тем не менее валявшиеся повсюду камни говорили о том, что это была не просто негритянская деревня. К своему огромному огорчению, Артур не нашел среди развалин никаких резных изображений, а немногочисленность членов экспедиции помешала расчистить хотя бы один из проходов, ведущих в упоминавшиеся сэром Уэйдом катакомбы. Артур переговорил со всеми местными вождями о белых человекообразных обезьянах и забальзамированной богине, но полученные сведения необходимо было уточнить у какого-нибудь европейца, жившего в этих местах. Артур нашел такого человека это был мсье Верхерен, бельгийский агент, обитавший на одной из конголезских торговых факторий. Выслушав Артура, бельгиец пообещал ему не только отыскать, но и доставить мумию богини. Хотя о ней мсье Верхерен слышал лишь краем уха, он рассчитывал на помощь племени Н’бангу, которое в то время состояло на службе у правительства короля Альберта, и бельгиец не без основания полагал, что ему удастся достаточно легко убедить их расстаться с этим мрачным божеством, которое некогда было похищено из каменного города их предками. Отплывая в Англию, Джермин думал о том, что через каких-нибудь несколько месяцев он, может быть, получит бесценную для этнографа реликвию, которая подтвердит самые безумные гипотезы его прапрапрадеда. Одна эта мысль заставляла его дрожать от волнения.

Впрочем, деревенские жители, жившие неподалеку от поместья Джерминов, могли бы рассказать Артуру гораздо более леденящие душу истории на конголезскую тему, унаследованные ими от своих дедов, прадедов и прапрадедов, последние из которых имели честь лично присутствовать на выступлениях сэра Уэйда в Голове Рыцаря.

Артур Джермин терпеливо ждал вестей от мсье Верхерена, со все возрастающим прилежанием изучая рукописи своего сумасшедшего пращура. Постепенно он почувствовал духовную близость с сэром Уэйдом и с энтузиазмом взялся за поиски реликвий, связанных с его личной жизнью в Англии, тогда как до этого Артура интересовали только свидетельства об африканских подвигах предка.

Несмотря на обилие устных преданий о загадочной жене-португалке, Артуру не удалось отыскать ни одного вещественного подтверждения тому, что таковая вообще жила в доме Джерминов. Казалось, память о ней намеренно вычеркнута из семейных анналов. Артур пытался понять, почему так получилось, и в конце концов решил, что причиной этого умышленного забвения явилось сумасшествие ее мужа. Артур Джермин вспомнил, что его прапрапрабабка была дочерью португальца, который вел торговлю в Африке. Без сомнения, она превосходно знала Черный Континент и обладала определенной практической сметкой, унаследованной от отца. Гипотезы сэра Уэйда наверняка вызывали у нее издевательскую усмешку, а такой мужчина, как Уэйд Джермин, вряд ли мог простить ей подобное поведение. Она умерла в Африке скорее всего, муж увез ее туда специально для того, чтобы убедить в своей правоте.

Так рассуждал Артур Джермин; и все же, несмотря на кажущуюся стройность своих домыслов, он не мог не ощущать их зыбкости, тем более что после смерти его странных прародителей прошло уже добрых полтора столетия.

В июне 1913 года Джермин получил письмо от мсье Верхерена, в котором последний сообщал о том что поиски мумии увенчались успехом. Эта мумия, писал бельгиец, представляет собой совершенно необычный экспонат, классифицировать который было бы не под силу простому любителю. Только специалист мог бы определить, кому именно человеку или обезьяне принадлежало это забальзамированное тело; впрочем, процесс идентификации был затруднен крайне неудовлетворительным состоянием мумии. Неумолимое время и влажный климат Конго никак нельзя отнести к факторам, благоприятствующим сохранности мумий, особенно в случаях, когда бальзамирование выполняется невеликим специалистом в этой области. На шее у мумии имеется золотая цепочка с пустым медальоном, на поверхности которого изображен некий герб; несомненно, медальон был снят разбойниками Н’бангу с какого-нибудь незадачливого белого путешественника и нацеплен на шею богини в знак преклонения. Подробно остановившись на чертах лица мумифицированной богини, мсье Верхерен позволил себе привести фантастическое сравнение, или, скорее, шутливое предположение относительно того, насколько эти черты могут поразить его корреспондента; впрочем, письмо носило в основном строго научный характер, и упоминание о чертах лица богини было единственным легкомысленным его местом. Бельгиец писал, что ящик с мумией прибудет примерно через месяц после получения письма.

Помещенный в ящик предмет был доставлен в дом Джерминов 3 августа 1913 года во второй половине дня. Сэр Артур тут же распорядился унести его в большую залу, где хранилась коллекция африканских образцов, начатая сэром Робертом и завершенная самим Артуром.

О дальнейших событиях повествуют свидетельства слуг, документы и вещественные доказательства, которые позже подверглись самому тщательному изучению. Из всех свидетельств наиболее полным и связным был рассказ старого Сомса, дворецкого в доме Джерминов. Он показал, что после того, как ящик был установлен в комнате-музее, сэр Артур приказал всем покинуть помещение. Как только его прикаание было выполнено, он тут же принялся вскрывать ящик, о чем свидетельствовал стук молотка и зубила. Потом натупила тишина; сколько она продолжалась, Сомс точно не помнил, однако менее чем через четверть часа дворецкий услышал леденящий душу вопль, исходивший, вне всякого сомнения, из груди Артура Джермина.

В следующее мгновение сэр Артур выскочил из комнаты и с бешеной скоростью устремился к парадному выходу, словно его преследовало некое жуткое чудовище. Выражение неописуемого ужаса на его лице потрясло Сомса и, в свою очередь, он ощутил приступ неподдельного страха. Почти добежав до парадного, сэр Артур внезапно остановился, поколебался секунду-другую, а затем повернулся и сбежал вниз по ступенькам, ведущим в подвал.

Потрясенные слуги молча смотрели на дверь, за которой скрылся хозяин дома, ожидая, что он вот-вот появится обратно, но этого так и не произошло. За дверью не было слышно ни звука; только сильный запах керосина начал распространяться по дому. После наступления темноты слуги услыхали, как хлопнула дверь, ведущая из подвала во двор. Последним, кто видел живого Артура Джермина, был конюх; по его словам, с ног до головы облитый керосином сэр Артур, воровато озираясь, устремился в сторону раскинувшегося неподалеку от дома болота и вскоре исчез во тьме. Далее ужасные события развивались с огромной быстрой: слуги увидали на пустыре яркую вспышку, столб пламени, в котором корчился самоубийца и через минуту все было кончено.

Причину, по которой обгоревшие останки сэра Артура Джермина не были собраны и захоронены, следует искать на дне ящика, полученного покойным из Африки. Вид мумифицированной богини был ужасен: полуразложившаяся, изъеденная, она вызывала тошноту, но даже ничего не смыслящий в антропологии дилетант мог бы понять, что перед ним лежит мумия белой человекообразной обезьяны неизвестного вида, характеризующегося гораздо менее густым, нежели у других обезьян, волосяным покровом и значительно большим сходством с человеком; следует добавить, что последнее было просто невыносимо.

Не будем вдаваться в подробности, дабы не пробудить у читателя весьма неприятных эмоций, однако упомянем о двух немаловажных деталях, которые потрясающе стыкуются с некоторыми заметками сэра Уэйда, касающимися его африканских экспедиций, а также с конголезскими легендами о белом боге и богине в образе человекообразной обезьяны. Во-первых, герб на медальоне, который украшал мумимицированную богиню, был фамильным гербом Джерминов; во-вторых, полушутливый намек мсье Верхерена относительно сходства сморщенного лика богини с некой известной персоной, относился ни к кому иному, как к пораженному сверхъестественным ужасом Артуру Джермину, прапраправнуку сэра Уэйда Джермина и никем и никогда не виданной женщины. Члены Королевского Антропологического института предали мумию огню, а медальон выбросили в глубокий колодец, и многие из них до сих пор не желают признать, что Артур Джермин вообще существовал на земле.

Кошки Ультхара

Говорят, что в Ультхаре, расположенном за рекой Скай, никто не имеет права убить кошку; и я могу охотно поверить в это, когда пристально всматриваюсь в нее, ту, что мурлычет сейчас, сидя у камина. Ибо кошка таинственна, загадочна и близка ко всему, что не дано постичь человеку. Она — душа древнего Египта, хранительница легенд забытых городов Меро и Офира. Она — родственница Царя Джунглей и наследница тайн зловещей седой Африки. Сфинкс — ее двоюродный брат, и они говорят на одном языке, но кошка древнее Сфинкса и помнит то, что тот уже позабыл.

В Ультхаре, еще до того, как власти запретили убивать кошек, жил один старик арендатор. Он и его жена обожали отлавливать и убивать соседских кошек. Почему они так поступали, я не знаю; знаю лишь, что многие терпеть не могут ночных кошачьих воплей, как и того, что кошки могут бесшумно украдкой пробегать в сумерках по их дворам и огородам. Как бы там ни было, но старики не упускали возможности поймать и прикончить всякую кошку, оказавшуюся поблизости от их лачуги; причем по звукам, доносившимся оттуда после наступления темноты, многие жители догадывались, что способ истребления кошек был весьма изощренным.

Однако тема эта с пожилой четой никогда не обсуждалась другими жителями деревни: отчасти из-за ничем не примечательных постных выражений их иссохших физиономий; отчасти же потому, что дом их был уж очень темным, спрятанным в тени раскидистых дубовых деревьев на краю заброшенного пустыря. Многие владельцы кошек больше боялись стариков, чем ненавидели; и вместо того, чтобы заклеймить их как жестоких убийц, предпочитали следить за тем, чтобы их четвероногие любимцы не приближались к одинокой хижине под темными деревьями. Если все же, благодаря чьему-либо недосмотру, кошка пропадала, и после наступления темноты вновь раздавались характерные звуки, несчастный хозяин животного бессильно страдал, или же благодарил Всевышнего, что такая судьба не постигла кого-нибудь из его детей. Люди в Ультхаре жили простые и о происхождении кошек им ничего известно не было.

Однажды караван странных путников с Юга вступил на узкие, мощеные булыжником улочки Ультхара. Смуглолицые люди были не похожи на других путешественников, проходивших через деревню дважды в году. Они за серебро предсказывали судьбу на базарной площади и покупали у торговцев яркие пестрые бусы. Из каких краев прибыли эти люди, никто не знал, но было замечено, что они предаются каким-то странным молениям, и что на боковых сторонах их повозок изображены диковинные фигуры с человеческими туловищами и головами кошек, ястребов, баранов и львов. Старший над ними носил головной убор с двумя рогами и причудливым диском между ними.

Был в этом необыкновенном караване маленький мальчик без отца и матери, с крошечным черным котенком. Чума жестоко обошлась с ним, отняв родителей, но все же оставила это маленькое пушистое существо, чтобы хоть чуть-чуть скрасить его горе; в детстве легко найти утешение в проказах котенка. И потому мальчик, которого смуглолицые люди называли Менесом, чаще улыбался, чем плакал, играя со своим котенком на подножке причудливо расписанного фургона.

На третий день пребывания путников в Ультхаре Менес не обнаружил своего котенка; он громко рыдал на базарной площади, и тогда кто-то из местных жителей рассказал ему о двух стариках и о звуках, доносившихся из их жилища прошлой ночью. Когда мальчик выслушал это, его всхлипывания перешли в размышление, которое уступило место молитве. Он воздел руки к солнцу и молился на неизвестном жителям деревни языке; да, по правде сказать, они и не вслушивались в его слова, поскольку все их внимание было обращено на небо, на те странные очертания, которые принимали облака. Как ни удивительно, но по мере того, как мальчик возносил к небу свои мольбы, там появлялись неясные, туманные, экзотические фигуры гибридных созданий, увенчанных рогами, которые соединялись диском. Впрочем, у Природы вполне достаточно иллюзий, поражающих воображение.

Вечером того же дня странники покинули Ультхар и больше их никто никогда не видел. Жители деревни же были чрезвычайно обеспокоены, обнаружив, что в ней не осталось ни одной кошки: большой или маленькой, черной, серой, полосатой, рыжей или белой. Старый Крэнон, бургомистр, утверждал, что всех кошек увели смуглолицые в отместку за убийство котенка Менеса; он посылал проклятья на весь караван и на маленького мальчика. Однако тощий нотариус Нит заявил, что старик-арендатор и его жена заслуживают больших подозрений, ибо их исключительная ненависть к кошкам была общеизвестной.

И все же никто не решался связываться со зловещей четой даже после того, как малыш Атал, сын хозяина гостиницы, клялся, что своими глазами видел, как все кошки Ультхара медленно и торжественно вышагивали по две в ряд вокруг лачуги на том самом проклятом дворе, что под деревьями, как будто совершали какой-то неслыханный звериный ритуал. Жители деревни не знали, можно ли верить словам такого маленького мальчика, а потому, хотя и боялись, что зловредная чета заколдовала кошек, чтобы всех их умертвить, однако предпочитали отложить выяснение отношений со стариками до того момента, когда они встретятся им за пределами своего темного и отвратительного двора.

В бессильном гневе весь Ультхар улегся спать; когда же на рассвете жители пробудились — гляньте-ка! — каждая кошка оказалась на своем привычном месте у очага. Большие и маленькие, черные, серые, полосатые, рыжие и белые — все, ни одна не пропала. Более того, кошки они были толстыми, гладкими, лоснящимися, все громко урчали от удовольствия. Жители обсуждали меж собой случившееся и их изумление было немалым. Старый Крэнон продолжал стоять на своем, уверяя, что смуглолицые уводили кошек с собой, потому что до сей поры не было случая, чтобы хоть одна кошка вернулась живой из дома старика и его жены. В одном все были единодушны: отказ всех кошек сразу от привычной порции мяса и блюдца молока был совершенно необъяснимым. Но факт остается фактом, и в течение двух дней гладкие и ленивые кошки Ультхара не притрагивались к еде, а только дремали на солнышке или у огня.

Прошла целая неделя, прежде чем жители деревни заметили, что нет огня в окнах дома под деревьями. Тогда тощий Нит обратил внимание, что с той самой ночи, когда вдруг разом исчезли все кошки, никто не видел ни старика, ни его жены. Когда пошла вторая неделя, бургомистр, превозмогая страх, решился по долгу службы нанести визит в подозрительно притихшее жилище, при этом предусмотрительно прихватив с собой в качестве свидетелей Шэнга, кузнеца, и Тхала, камнерезчика. И вот когда они, без труда открыв ветхую дверь, вошли в дом, то увидели такую картину: на земляном полу лежали два дочиста обглоданных человеческих скелета, а в затененных углах ползали одинокие тараканы.

Впоследствии среди жителей Ультхара было много разговоров по этому поводу. Зат, следователь, долго дискутировал с Нитом, тощим нотариусом, а Крэнон, Шэнг и Тхал буквально задыхались от расспросов. Даже малыш Атал, сын хозяина гостиницы, был подвержен тщательному допросу и получил в награду леденец. Во всех этих разговорах речь шла о старике-арендаторе и его жене, о караване смуглолицых странников, о маленьком Менесе и его черном котенке, о молитве Менеса и о состоянии неба во время этой молитвы, и о том, что было впоследствии обнаружено в доме под темными деревьями.

И в завершение всего жители приняли тот удивительный закон, о котором впоследствии судачили торговцы в Хатнеге и спорили путешественники в Нире: а именно, что в Ультхаре ни один человек не имеет права убить кошку.

Храм

(Рукопись, найденная на побережье Юкатана)

Двадцатого августа 1917 года я, Карл-Хайнрих, граф фон Альтберг-Эренштейн, командор-лейтенант имперского военного флота, передаю эту бутылку и записи Атлантическому океану в месте, неизвестном мне: вероятно, это 20 градусов северной широты и 35 градусов восточной долготы, где мой корабль беспомощно лежит на океанском дне. Поступаю так в силу моего желания предать гласности некоторые необычные факты: нет вероятности, что я выживу и смогу рассказать об этом сам, потому что окружающие обстоятельства настолько же необычайны, насколько угрожающи, и включают в себя не только безнадежное повреждение У-29, но и совершенно разрушительное ослабление моей немецкой железной воли.

В полдень, восемнадцатого июня, как было доложено по радио У-61, идущей в Киль, мы торпедировали британский транспорт «Виктори», шедший из Нью-Йорка в Ливерпуль; координаты с.ш.45°16′, з.д.28°34′; команде было разрешено покинуть корабль, который тонул очень эффектно: сначала корма, нос высоко поднялся из воды, пока корпус погружался перпендикулярно дну. Наша камера ничего не пропустила, и я сожалею, что эти прекрасные кадры никогда не попадут в Берлин. После этого мы потопили шлюпки из наших орудий и погрузились.

Когда мы перед закатом поднялись на поверхность, на палубе оказалось тело матроса: его руки странным образом вцепились в поручни.

Бедняга был молод, довольно смугл и очень красив: наверно, итальянец или грек — без сомнения, из команды «Виктори». Очевидно, он искал спасения на том самом судне, что вынуждено было разрушить его собственное, — еще одна жертва грязной войны, развязанной этими английскими свиньями против фатерланда. Наши люди обыскали его на предмет сувениров и нашли в кармане куртки очень старый кусок слоновой кости, из которого была вырезана голова юноши в лавровом венке. Мой напарник, лейтенант Кленце, решил, что вещь эта очень древняя и большой художественной ценности, поэтому забрал ее себе. Как она могла достаться простому матросу — ни он, ни я вообразить не пытались.

Когда тело отправляли за борт, произошло два инцидента, серьезно взбудораживших команду. Глаза мертвеца были закрыты; однако, когда его волокли к перилам, они распахнулись, и многим показалось, что они пережили странную галлюцинацию — пристально и насмешливо эти глаза посмотрели на Шмидта и Циммера, наклонившихся над телом. Боцман Мюллер, пожилой человек, мог бы быть и поумней, не будь он эльзасским свинопасом, полным предрассудков; его так потряс этот взгляд, что он следил за телом и в воде и клялся, что когда оно погрузилось, то расправило члены на манер пловца и поплыло под волнами на юг. Кленце и мне не понравились эти проявления крестьянского невежества, и мы сурово отчитали команду, особенно Мюллера. Следующий день нас очень встревожил — заболели некоторые члены команды. Они явно страдали нервным перенапряжением, вызванным длительностью плаванья, и мучились дурными снами. Некоторые выглядели совершенно отупевшими и подавленными: удостоверившись, что они не симулируют, я освободил их от вахты. Море было бурно, поэтому мы погрузились: на глубине волнение не так беспокоило. Здесь и люди стали сравнительно спокойней, несмотря на какое-то странное южное течение, которого не было на наших океанографических картах. Стоны больных были решительно несносны: но пока они не деморализовывали команду, мы не принимали крайних мер. Наш план был оставаться там до пересечения с курсом лайнера «Дакия», упомянутом в донесении агентов в Нью-Йорке.

Рано вечером мы всплыли — море было спокойно. На севере виднелись дымы эскадры, но расстояние и наша способность погружаться хранили нас. Меня куда больше беспокоила болтовня боцмана Мюллера, который к утру стал еще более буйным. Он впал в отвратительное ребячество, нес чушь о мертвецах, плавающих за иллюминаторами и глядящих на негр в упор, и что он узнал в них тех, кто погиб, пал жертвой наших славных германских побед. А еще он сказал, что юноша, которого он нашел и вышвырнул за борт, был их вождем. Это было очень мрачно и нездорово: поэтому Мюллеру надели кандалы и выдали хорошую порку. Наказание команде не понравилось, но дисциплина нужна. Мы также отклонили просьбу делегации, возглавляемой матросом Циммером, чтобы изваяние слоновой кости было выброшено за борт. Двадцатого июня матросы Бем и Шмидт, заболевшие накануне, впали в буйство. Сожалею, что в состав офицеров не входят врачи, ведь немецкие жизни драгоценны: но нескончаемый бред этих двоих и их ужасные проклятия настолько подрывали дисциплину, что пришлось принять крутые меры. Команда восприняла это мрачно, зато, похоже, успокоилась. Мюллер больше не доставлял нам хлопот. Вечером его освободили и он молча вернулся к своим обязанностям.

В течение недели мы все издергались, поджидая «Дакию». Напряжение усугублялось исчезновением Мюллера и Циммера, без сомнения, покончивших с собой из-за преследовавших их страхов, хотя никто не видел, как они бросались за борт. Я был даже рад избавиться от Мюллера: само его молчание неблагоприятно влияло на команду. Все теперь старались молчать, словно сдерживая тайный страх. Многие заболели, но никто не доставлял хлопот. Лейтенант Кленце от бессилия и напряжения выходил из себя по малейшему поводу: например, из-за дельфинов, все чаще собиравшихся вокруг У-29, из-за крепнущего южного течения, не отмеченного на наших картах. Наконец стало ясно, что «Дакию» мы пропустили. Такие неудачи случаются, и мы скорее обрадовались, чем огорчились, ведь теперь мы могли вернуться в Вильгельмсхавен. Днем двадцать восьмого июня мы повернули на север и, несмотря на комичные затруднения из-за необычайных масс дельфинов, скоро легли на курс.

Взрыв в машинном отделении произошел в два часа дня и был полной неожиданностью. Никаких дефектов машин или небрежности персонала отмечено не было, и все же корабль тряхнуло до последней заклепки жутким ударом. Лейтенант Кленце помчался в машинное и обнаружил, что топливные цистерны и почти весь двигатель разворочены, а инженеры Шнайдер и Раабе убиты на месте. Наше положение внезапно стало безвыходным: хотя химические регенераторы воздуха были целы и мы могли всплывать и погружаться, пока действовали насосы и аккумуляторы, но двигаться лодка не могла. Искать спасения в шлюпках означало отдать себя в руки врагов, бессмысленно ожесточенных против великой германской нации, а радио молчало с тех пор, как перед атакой на «Виктори» мы связывались с подлодкой нашего флота. С момента аварии до второго июля мы постепенно дрейфовали на юг — без карт, не встречая судов. Дельфины кружат вокруг У-29; примечательное обстоятельство, если учесть покрытое нами расстояние. Утром второго июля мы засекли военное судно под американским флагом, и люди настойчиво требовали нашей сдачи. Наконец лейтенанту Кленце пришлось застрелить матроса Траута, особенно рьяно подбивавшего остальных на этот антигерманский акт. На время это усмирило команду, и мы погрузились незамеченными.

На следующий день с юга налетели плотные стаи птиц, океан разбушевался. Задраив люки, мы ждали затишья, пока не поняли, что надо либо нырнуть, либо дать себя разбить волнам. Давление воздуха и напряжение падали, и нам хотелось избежать ненужной траты наших скудных запасов; однако выбора не было. Мы спустились неглубоко, и когда через несколько часов море успокоилось, мы решили снова всплыть. Однако здесь возникла новая неприятность: лодка отказалась всплывать, несмотря на все усилия механиков. Людей испугало это подводное заточение, и кто-то снова забормотал о костяной фигурке лейтенанта Кленце, но вид автоматического пистолета их успокоил. Мы все время старались занять чем-то этих бедолаг, ковырялись в машине, хотя знали, что это бессмысленно.

Кленце и я обычно спали в разное время; когда спал я, около пяти часов вечера, четвертого июня начался общий бунт. Шестеро оставшихся свиней, зовущих себя моряками, считая, что застали нас врасплох, с дикой яростью мстили нам за наш отказ сдаться янки два дня назад. Рыча, как звери — они ими и были, — они крушили инструменты и мебель, вопя чушь и проклятия костяному амулету и смуглому мертвецу, что сглазил их и уплыл. Лейтенант Кленце был словно парализован и бездействовал. Впрочем, чего еще следовало ожидать от этих мягких женоподобных выходцев с Рейна? Я застрелил всех шестерых — так было нужно.

Мы выбросили всех через торпедный аппарат и остались в лодке одни. Лейтенант Кленце нервничал и беспробудно пил. Было решено, что мы постараемся прожить как можно дольше, пользуясь большим запасом продовольствия и регенераторами воздуха, ни один из которых не пострадал во время бунта. Наши компасы, глубиномеры и другие тонкие инструменты были разбиты; отныне мы могли полагаться только на догадки, часы и календари, а также отсчитывать дрейф по предметам, видимым из рубки и иллюминаторов. К счастью, у нас еще были запасные батареи на долгий срок для внутреннего освещения и для прожекторов. Мы часто включали круговое освещение, но видели только дельфинов, плывущих параллельно нашему курсу. К этим дельфинам я испытывал научный интерес — ведь обычный Delphinus delphis есть китообразное млекопитающее, неспособное выжить без воздуха; я же видел одного из них плывущим около двух часов, не поднимаясь.

По прошествии времени Кленце и я решили, что мы по-прежнему плывем на юг, погружаясь все глубже и глубже. Мы наблюдали океанскую флору и фауну, читали книги, взятые мною для редких свободных минут. Однако я не мог не отметить пониженный интеллектуальный уровень моего партнера. У него не прусский склад мышления: он подвержен бесполезной игре ума и воображения. Факт нашей грядущей смерти любопытно подействовал на него: он часто в раскаянии молится за всех мужчин, женщин и детей, которых отправил на дно, забывая, что благородно все, что служит делу германской нации. Со временем он стал заметно несдержаннее, часами глядел на костяную фигурку и плел фантастические истории о забытом и потерянном в море. Иногда, ради научного любопытства, я наводил его на тему и выслушивал бесконечные поэтические цитаты и рассказы о затонувших судах. Мне было жаль его: не хотелось видеть, как страдает немец, но он не был человеком, с которым легко умирать. Собой я гордился, зная, что фатерланд почтит мою память и что мои сыновья вырастут похожими на меня.

Девятого августа показалось океанское дно, и мы послали туда мощный луч прожектора. Это оказалось просторная волнистая равнина, покрытая преимущественно водорослями и усеянная раковинами моллюсков. Там и здесь виднелись колышущиеся предметы неопределенных очертаний, окутанные водорослями и заросшие ракушками, про которые Кленце сказал, что это древние суда, лежащие в своих могилах. Он был поражен одной вещью: обелиском твердого материала, выступающим над дном фута на четыре, фута два толщиной, гладким, с ровными сторонами и ровной плоской вершиной; все углы — тоже прямые. Я счел это выступом скалы, но Кленце уверял, что видел на нем резьбу. Немного погодя он стал дрожать и отвернулся от иллюминатора, будто напуганный: объяснить почему, он не мог, говорил, что поражен огромностью, мрачностью, удаленностью, древностью и загадочностью океанской бездны. Его рассудок был утомлен; но я всегда немец и успел заметить две вещи: что У-29 превосходно выдерживает давление и что необычайные дельфины по-прежнему были с нами, хотя существование высших организмов на таких глубинах отрицается большинством натуралистов. Может быть, я преувеличил глубину, и все же она была достаточной, чтобы признать явление феноменальным. Скорость дрейфа к югу держалась вычисленных мною параметров.

Двенадцатого августа в 3:15 бедный Кленце окончательно обезумел. Он был в рубке, светил прожектором, когда я вдруг увидел его направляющимся в библиотечный отсек, и лицо сразу выдало его. Я повторю здесь сказанное им, подчеркнув то, что он выделял голосом: «ОН зовет! Я слышу ЕГО! Надо идти!» Выкрикивая, он схватил со стола изваяние, спрятал его и схватил меня за руку, чтобы выволочь из каюты на палубу. Я мгновенно сообразил, что он готовится открыть люки и выбраться за борт вместе со мной — вспышка самоубийственной мании, к которой я не был готов. Когда я вырвался и попытался его успокоить, он стал еще яростнее, говоря: «Идем сейчас, не надо ждать, лучше покаяться и быть прощенными, чем презреть и быть проклятыми!» Тогда я сказал, что он безумец. Но он был непреклонен и кричал: «Если я безумен, это милость! Да сжалятся боги над человеком, который в заскорузлости своей останется нормальным до жуткого конца! Идем, и будь безумен, пока ОН зовет в милости!»

Вспышка словно бы уменьшила давление на его мозг: накричавшись, он стал мягче, прося меня разрешить ему уйти одному, если я не иду с ним. Я принял решение. Он был немцем, но всего лишь рейнландцем и плебеем, а теперь он был еще и потенциально опасен. Пойдя навстречу его самоубийственной просьбе, я мог тут же освободить себя от того, кто был уже не товарищем, а угрозой. Я попросил его оставить мне фигурку, но это вызвало у него приступ такого жуткого смеха, что я не повторил ее. Затем я спросил его, не хочет ли оставить хотя бы прядь волос на память своей семье в Германии, на случай, если я спасусь, но он снова расхохотался. Итак, он вскарабкался по трапу, я подошел к рычагам и через положенные интервалы совершил то, что обрекало его на смерть. Когда я увидел, что его больше нет в лодке, то включил прожектор в попытке увидеть Кленце последний раз; мне хотелось убедиться, расплющило его давлением или тело осталось неповрежденным, как тела этих необычайных дельфинов. Однако успеха я не добился, ибо дельфины плотно сбились вокруг рубки. Вечером я пожалел, что не вынул незаметно фигурку из кармана бедного Кленце, потому что меня очаровывало даже воспоминание о ней. Я не мог забыть о юношеской прекрасной голове в венке из листьев, хотя натура у меня совсем не артистическая. Мне было также грустно, что не с кем поговорить. Кленце, хотя и не ровня мне по уму, был все же лучше, чем ничего. В эту ночь я плохо спал и думал, когда же придет конец. Шансов спастись у меня совсем мало.

На следующий день я поднялся в рубку и начал обычное исследование с помощью прожектора. С севера вид был тот же, что и все четыре дня, но я ощущал, что дрейф У-29 стал медленнее. Когда я направил луч на юг, то заметил, что океанское дно впереди заметно понизилось. В некоторых местах проглядывали очень правильные каменные блоки, как будто уложенные искусственно. Лодка не сразу погрузилась на большую глубину, и мне пришлось приспосабливаться, чтобы прожектор мог светить вертикально вниз. От резкого перегиба провода разъединились, потребовался ремонт; наконец свет появился вновь, наполняя морские глубины подо мной.

Я не подвластен эмоциям, но то, что открылось мне в электрическом свете, вызвало громадное изумление. Хотя, воспитанный в лучших традициях прусской Kultur, я не должен был удивляться, ибо геология и традиция одинаково говорят нам о великих перемещениях океанских и континентальных зон. То, что я видел, было обширным и сложным массивом разрушенных зданий величественной, хотя и неузнаваемой архитектуры в разных степенях сохранности. Большинство было, видимо, из мрамора, сиявшего белизной в луче прожектора; общий план говорил об огромном городе на дне узкой долины, с бесчисленными уединенными храмами и виллами на пологих склонах. Крыши обрушились, колонны подломились, но дух незапамятно древнего величия, который ничто не могло уничтожить, был еще жив.

Встретившись наконец с Атлантидой, которую до тех пор считал скорее мифом, я стал ее ревностным исследователем. По дну долины когда-то бежала река; изучая пейзажи тщательнее, я разглядел остатки мраморных и каменных мостов и набережных, террас и причалов, некогда зеленых и прекрасных. В своем энтузиазме я дошел почти до той же глупости и сентиментальности, что и бедный Кленце, и поздно заметил, что южное течение наконец утихло, давая У-29 медленно опускаться вниз, на затонувший город, как садятся на землю аэропланы. Я так же запоздало понял, что стая необычных дельфинов исчезла. Часа через два лодка уже покоилась на площади возле скалистой стены долины. С одной стороны мне был виден весь город, спускающийся от площади вниз к старой набережной реки, с другой в поражающей близости противостоял богато украшенный, и, видимо, совершенно целый фасад гигантского здания, очевидно, храма, вырубленного в целом утесе. Об истинном состоянии этой титанической постройки я мог только догадываться. Фасад невероятных размеров явно прикрывал далеко тянущуюся выемку: в нем много окон разного назначения.

В центре зияла громадная открытая дверь, куда вела поражающая воображение каменная лестница; дверь окаймлена тончайшей резьбой — кажется, вакхические сюжеты. Вершина всего — громадные колонны и фризы, украшенные скульптурами невыразимой красоты: изображены, видимо, идеализированные пасторальные сцены и шествия жрецов и жриц, несущих странные ритуальные предметы, поклоняясь сияющему богу. Искусство феноменального совершенства, преимущественно эллинистическое по виду, но странно самостоятельное. Оно разрушает впечатление жуткой древности, как будто оно современнее, чем непосредственное потомство греческого искусства. Каждая деталь этого массивного произведения ощущалась как часть склона долины, хотя я не мог вообразить, как вырублено громадное внутреннее пространство. Возможно, это каверна или серия пещер, послуживших центром. Ни время, ни затопление не повредили величавой святости жуткой храмины — ибо это мог быть только храм — и сегодня, спустя тысячи лет он стоит, нетронутый, неоскверненный, в бесконечной ночи и молчании океанской пучины.

Не могу подсчитать, сколько часов я провел, глядя на затонувший город — его дома, арки, статуи, мосты и колоссальный храм. Хотя я знал, что смерть рядом, любопытство пожирало меня, и я посылал прожекторный луч в нескончаемый поиск. Столб света позволял мне изучить множество деталей, но отказывался высветить что-либо за зияющей дверью скального храма; через некоторое время я выключал ток, сознавая необходимость беречь энергию. Луч был теперь ощутимо слабее, чем в первые недели дрейфа. Как будто обостренное грядущим расставанием с жизнью, росло мое желание узнать океанские секреты. Я, сын Германии, буду первым, кто ступит на эти тысячелетиями забытые пути.

Я достал и осмотрел металлический костюм для глубоководных погружений; поэкспериментировал с переносной лампой и регенератором воздуха. Хотя мне будет трудно одному справиться с двойным люком, я верил, что преодолею все препятствия и с моими навыками ученого пройду по мертвому городу.

Шестнадцатого августа я осуществил выход из У-2 и проложил путь сквозь разрушенные и заплывшие грязью улицы к древней реке. Я не нашел скелетов или других человеческих останков, но обнаружил множество археологического материала, от скульптур до монет. Об этом невозможно рассказать: выражу только свою скорбь о культуре, бывшей в расцвете славы в те времена, когда по Европе бродили пещерные люди, а Нил тек в океан, никем не созерцаемый. Другие, ведомые этими заметками, — если их когда-нибудь найдут — должны развернуть перед человечеством тайны, на которые я могу только намекать. Я вернулся в лодку, когда батареи стали садиться, решив на следующий день исследовать пещерный храм. Семнадцатого августа величайшее из разочарований постигло меня: я обнаружил, что материалы, необходимые для перезарядки фонаря, погибли в июньском бунте. Моя ярость была беспредельной, но немецкий здравый смысл запрещал мне рисковать, неподготовленным ступая в непроглядную тьму, где могло оказаться логово неописуемого морского чудовища или лабиринт, из чьих извивов я никогда не выберусь. Все, что я мог — включить слабеющий прожектор У-29 и с его помощью взойти по ступеням и изучить наружную резьбу. Столб света упирался в проход снизу вверх, и я старался разглядеть что-нибудь, но бесполезно. Не было видно даже крыши: и хотя я сделал шаг или два вовнутрь, проверив сначала пол, дальше идти не посмел. Более того, впервые в жизни я испытывал ужас. Я начал понимать, откуда возникали некоторые настроения бедного Кленце, потому что хотя храм все больше притягивал меня, я испытывал перед его глубинами слепой ужас. Возвращаясь в субмарину, я выключал свет и думал в темноте. Электричество надо было беречь для срочных случаев.

Субботу, восемнадцатого, я провел в полной тьме, терзаемый мыслями и воспоминаниями, грозившими побороть мою немецкую волю. Кленце обезумел и погиб прежде, чем достиг этих губительных останков невообразимо далекого прошлого, и звал меня с собой. Что, если судьба в самом деле сохранила мне рассудок только для того, чтобы непреодолимо увлекать меня к концу, более жуткому и немыслимому, чем в состоянии придумать человек? Поистине, мои нервы были болезненно напряжены, и я должен отбросить эти впечатления: они для слабых.

Всю субботнюю ночь я не спал и включал свет, не думая о будущем. Раздражало, что электричество иссякнет раньше воздуха и провизии. Я вернулся к мысли о легкой смерти без мучений и осмотрел свой автоматический пистолет. Под утро я, должно быть, уснул со включенным светом, так что проснулся во тьме, чтобы обнаружить, что батареи мертвы. Я зажег одну за другой несколько спичек и отчаянно сожалел о непредусмотрительности, с которой были сожжены несколько имевшихся у нас свечей.

После того, как погасла последняя зажженная спичка, я очень спокойно остался сидеть в темноте. Пока я размышлял о неизбежном конце, мой разум пробежал все прежние события, и вывел нечто странное, что заставило бы содрогнуться человека послабее и посуевернее.

ГОЛОВА СВЕТЛОГО БОГА НА СКУЛЬПТУРАХ СКАЛЫ-ХРАМА ТА ЖЕ, ЧТО И НА КУСОЧКЕ РЕЗНОЙ КОСТИ, КОТОРУЮ МЕРТВЫЙ МОРЯК ПРИНЕС ИЗ МОРЯ И КОТОРУЮ БЕДНЫЙ КЛЕНЦЕ УНЕС ОБРАТНО В МОРЕ.

Я был слегка ошарашен этим совпадением, но не ужаснулся. Только слабый ум торопится объяснить уникальное и сложное примитивным замыканием на сверхъестественном. Совпадение было странным, но я был слишком здрав в суждениях, чтобы связывать несвязуемое или неким диким образом ассоциировать ужасные события, приведшие от случая с «Виктори» к моему теперешнему ужасному состоянию. Чувствуя потребность в отдыхе, я принял успокоительное и поспал еще. Состояние моих нервов отразилось и в снах: я слышал крики тонущих, видел мертвые лица, прижатые к иллюминаторам. Среди мертвых лиц было и живое — насмешливое лицо юноши с костяной статуэткой.

Описывать мое пробуждение следует с осторожностью, потому что мои нервы совершенно расстроены и галлюцинации перемешиваются с фактами. Физиологически мой случай очень интересен, и очень жаль, что его не могли пронаблюдать компетентные немецкие специалисты. Открыв глаза, первым делом я ощутил всепоглощающее желание посетить храм-скалу; желание росло с каждым мгновением, но я почти автоматически переборол его чувством страха, которое срабатывало как тормоз. А следом на меня снизошло ощущение света среди тьмы. Я словно бы увидел фосфоресцирующее сияние в воде, пробивавшееся сквозь иллюминаторы, обращенные к храму. Это возбудило мое любопытство, ибо я не знал глубоководных организмов, способных испускать такое свечение. Но прежде чем я разобрался, пришло лишнее ощущение, своей иррациональностью заставившее меня усомниться в объективности всего, что регистрировали чувства. Это была слуховая галлюцинация: ритмичный, мелодичный звук какого-то дикого, но прекрасного хорального гимна, идущего словно извне, сквозь абсолютно звуконепроницаемую оболочку У-2. Убежденный в своей психической аномальности, я зажег несколько спичек и налил себе большую дозу бромистого натрия, казалось, успокоившего меня до уровня отключения иллюзии звука. Но свечение осталось; было трудно подавить желание пойти к иллюминатору и доискаться его источников. Свечение было настолько реальным, что скоро я мог видеть с его помощью знакомые предметы вокруг, я видел даже склянку из-под брома, а ведь я не знал, где она лежит. Последнее заинтересовало меня — я перешел каюту и дотронулся до склянки. Она была именно там. Теперь я знал, что свет или реален, или он часть галлюцинации настолько стойкой, что я не могу надеяться подавить ее; поэтому, отказавшись от сопротивления, я поднялся в рубку взглянуть, что же именно светит. Может быть, это другая подлодка, несущая спасение?.. Хорошо, что читатель не принимает ничего этого на веру, ибо когда события преступают естественные законы, они неизбежно становятся субъективными и нереальными созданиями моего перенапряженного рассудка. Поднявшись в рубку, я нашел, что море светится куда меньше, чем я ожидал. То, что я увидел, не было гротескным или ужасающим, однако видение убрало последние опоры доверия моему сознанию. Вход и окна подводного храма, высеченного в скале, ясно горели мерцающим светом, будто от могучего светильника внутри.

Дальнейшие события хаотичны. Пока я смотрел на жуткое свечение, я стал жертвой необычайной иллюзии — настолько экстравагантной, что я не смогу даже рассказать о ней. Мне грезилось, что я различаю в храме предметы, предметы неподвижные и движущиеся; казалось, опять зазвучал призрачный хорал, явившийся мне, когда я проснулся первый раз. И надо всем росли думы и страхи, центром которых были юноша из моря и костяная фигурка, облик которой повторялся на фризах и колоннах храма передо мной. Я подумал о бедном Кленце — где-то покоится его тело с идолом, которого он унес обратно в море? Он предупреждал меня о чем-то, а я не внял — но ведь он был мягкохарактерный рейнландец, обезумевший от событий, которые пруссак переносит с легкостью.

Дальше все очень просто. Мое стремление выйти наружу и войти в храм стало уже необъяснимым и повелительным зовом, который решительно нельзя отвергнуть. Моя собственная немецкая воля больше не контролирует моих действий, и с этого времени усилие воли возможно только во второстепенных случаях. То же безумие, что погнало Кленце к его смерти, незащищенного, с непокрытой головой прямо в океан; но я пруссак и трезвомыслящий человек и до конца использую все то немногое, что еще не кончилось. Когда я впервые понял, что должен идти, я подготовил свой водолазный костюм, шлем и регенератор воздуха для срочного погружения; закончил эту поспешную хронику событий в надежде, что она когда-нибудь достигнет мира. Я запечатаю манускрипт в бутылку и доверю ее морю, когда насовсем оставлю У-29.

Во мне нет страха, даже после пророчеств безумного Кленце. То, что я видел, не может быть правдой: я знаю, что это мое собственное сумасшествие и по большей части оно объясняется кислородным голоданием. Свет в храме — чистейшая иллюзия, и я умру спокойно, как истинный немец, в черных и забытых глубинах. Этот дьявольский смех, который я слышу, дописывая, звучит только в моем слабеющем мозгу. Поэтому я тщательно надеваю свой костюм и отважно шагаю вверх по ступеням в древний храм, в эту молчащую тайну неизмеримых вод и несочтенных лет.

Странный старик

Идея нанести визит Странному Старику принадлежала Анджело Риччи, Джо Кзанеку и Мануэлю Сильве. Старик этот имел репутацию неимоверно богатого и к тому же безнадежного больного человека и проживал в довольно большом и древнем доме, который располагался на тянувшейся вдоль морского побережья Уотер-стрит. Первые два обстоятельства сыграли, можно сказать, главную роль в принятии господами Риччи, Кзанеком и Сильвой вышеупомянутого решения, поскольку все трое не без основания считали себя истинными представителями такого изысканного ремесла, которое издревле именовалось грабежом.

На протяжении многих лет Странный Старик оставался излюбленным объектом напряженных раздумий и долгих бесед обитателей Кингспорта. То, что Странный Старик был в центре внимания жителей городка; во многом гарантировало безопасность перед возможными посягательствами со стороны господ типа Риччи и его коллег, хотя принадлежавшие ему сокровища — кстати сказать, совершенно неустановленного свойства и размеров, — Странный Старик хранил именно в своем сильно обветшалом и заметно покосившемся особняке.

Следует признать, что Странный Старик и в самом деле отличался большими странностями, а кое-кто поговаривал, что в свое время он служил капитаном нескольких судов, которые плавали к берегам Ост-Индии. Он действительно был настолько стар, что никто даже не мог припомнить, как он выглядел в молодости, а почти полное затворничество и крайняя неразговорчивость обусловили тот факт, что ни один из жителей городка не знал его настоящего имени.

Во дворе его старинного и невзрачного на вид дома, обсаженного по периметру столь же древними, как и сам дом, кривыми деревьями, размещалась довольно странная коллекция крупных камней, причудливо сгруппированных и раскрашенных таким образом, что они отдаленно напоминали идолов из какого-то легендарного восточного храма. Большинство мальчишек, которые любили дразнить Странного Старика за его длинные, вечно нечесаные белые волосы и бороду, а то и вовсе разбивать злодейски брошенными камнями узенькие окна его жилища, откровенно побаивалось этой его каменной коллекции, тогда как более взрослых и не менее любопытных людей, которые подчас подкрадывались к окнам его дома и заглядывали внутрь через их запыленные стекла, серьезно пугало нечто совершенно иное.

По их словам, в пустой комнате на первом этаже особняка Странного Старика располагался громадных размеров стол, уставленный массой всевозможных бутылок, причем внутри каждой находилось подвешенное за леску на манер маятника свинцовое грузило. По их словам, Старик часто присаживается за стол и разговаривает с этими бутылками, обращаясь к ним по именам — Валет, Резаный, Длинный Том, Испанец Джо, Питерс и Мэйт Эллис и так далее, — и всякий раз во время подобной "беседы" грузила в бутылках начинают легонько покачиваться. Примечательно, что люди, которым однажды довелось наблюдать долговязого и тщедушного Старика во время этих странных "диалогов", после этого никогда уже больше не подглядывали в его окна.

Однако Анджело Риччи, Джо Кзанек и Мануэль Сильва не были жителями Кингспорта. Они принадлежали к новому и весьма разношерстному чужеродному племени, бродившему вдали от круга обычаев и традиций Новой Англии, а потому видели в Странном Старике всего лишь угасающего и почти беспомощного седобородого старца с худыми, слабыми и отчаянно дрожащими руками, который даже не был способен передвигаться без своей старомодной узловатой трости.

Они, можно сказать, даже по-своему жалели этого одинокого и неприветливого деда, которого сторонились все горожане, зато постоянно облаивали и задирали уличные собаки. И все же дело оставалось делом, и для человека, решившего посвятить себя столь специфической профессии, которая была у них, всегда существовал соблазн "пощупать" старого и слабого человека, который не имел собственного счета в банке и оплачивал свои немногочисленные покупки исключительно испанскими золотыми и серебряными монетами, к тому же отчеканенными два столетия назад.

Время для визита наши господа также выбрали весьма подходящее ночное, причем господам Риччи и Сильве предстояло побеседовать с седовласым старикашкой, тогда как господин Кзанек должен был дожидаться их, сидя в крытой машине, которую он заблаговременно припаркует на Шип-стрит, неподалеку от задней калитки, проделанной в высокой стене усадьбы не очень-то гостеприимного хозяина. Стремление избежать ненужных объяснений с полицией обусловливало намерение упомянутых господ обеспечить себе тихое и вполне мирное отступление.

Как и было заранее обусловлено, к месту своих предстоящих действий все три "джентльмена удачи" направились порознь, дабы избежать в дальнейшем каких-либо нежелательных подозрений. Господа Риччи и Сильва встретились на Уотер-стрит, прямо перед воротами главного входа в дом Старика, и, хотя им отнюдь не пришлось по вкусу то, что лучи лунного света, продиравшиеся сквозь листву, довольно ярко освещали разукрашенные камни во дворе дома, разум их был поглощен гораздо более важными вещами, нежели бесполезными и праздными рассуждениями о каких-либо суевериях и тому подобном. Они не исключали того, что попытка разговорить Странного Старика по поводу припасенного им злата-серебра может оказаться весьма хлопотливым и даже неприятным делом, поскольку знали, что бывалые "морские волки" обычно отличаются упрямым нравом и прямо-таки извращенным своеволием, но все же не сбрасывали со счетов и то обстоятельство, что в данном случае имели дело с более, чем престарелым и очень больным человеком, тогда как сами были молоды и крепки телом. Помимо своих прочих достоинств господа Риччи и Сильва отличались особым умением стимулировать красноречие самых замкнутых людей, и, уж конечно же, смогли бы без особого труда приглушить крики слабого и исключительно древнего старца.

Держа в уме все вышеизложенные обстоятельства, они направились к одному из освещенных окон дома Странного Старика, и вскоре услышали, как тот совсем по-ребячьи разговаривает с бутылками, в которых и в самом деле слабо покачивались маленькие маятнички.

Мистеру Кзанеку, который напряженно томился в крытом авто, припаркованном у задней калитки дома Странного Старика на Шип-стрит, ожидание показалось слишком долгим. По натуре своей он был вполне снисходительным и даже мягкосердечным человеком, а потому ему никак не понравились те зловещие вопли, которые донеслись из дома где-то вскоре после начала операции. Ну разве он не предупредил своих коллег, чтобы они проявляли максимум мягкости и терпимости в обращении со старым и жалким морским капитаном?

Он почти не сводил напряженного взора с узкой дубовой калитки, вмонтированной в высокую и увитую плющом каменную стену, время от времени поглядывая на часы и недоумевая относительно причин задержки. Неужели старика хватил удар прежде, чем он успел раскрыть тайну своих сокровищ, и это обусловило необходимость проведения дополнительных поисков? Как бы то ни было, мистеру Кзанеку никак не нравилось его явно затянувшееся ожидание, тем более в столь темном месте.

Неожиданно он услышал легкий звук шагов, донесшийся из глубины двора по ту сторону калитки, затем чья-то рука принялась осторожно манипулировать с заржавевшей задвижкой, и наконец узкая деревянная дверь отворилась вовнутрь. В бледном сиянии одинокого и тусклого уличного фонаря он попытался разглядеть, что именно вынесли его коллега из этого зловещего дома, который так близко маячил во мраке ночи.

Однако он увидел совсем не то, что рассчитывал увидеть, поскольку его приятелей в проеме калитки не было вовсе — в проеме калитки стоял лишь Странный Старик, спокойно опиравшийся на свою узловатую палку и омерзительно усмехавшийся. Мистеру Кзанеку никогда раньше не доводилось видеть глаз старца, но сейчас он отчетливо разглядел, что они у него желтые.

В маленьких городках даже самые пустяковые события подчас способны наделать немало шума. Пожалуй, именно по этой причине жители Кингспорта всю весну, а затем и все лето живо обсуждали историю, связанную с обнаружением на морском берегу выброшенных прибоем трех неопознанных трупов — все они были зверски изрублены, буквально искромсаны острыми тесаками или абордажными саблями, а кроме того их изувеченные тела несли на себе следы каблуков грубых морских сапог. Некоторые очевидцы рассказывали также и о более тривиальных вещах, вроде пустой машины, обнаруженной на Шип-стрит, или услышанных ими в ночи диких, просто нечеловеческих воплях, которые, возможно, издавала стая бездомных животных или перелетных птиц.

Один лишь Странный Старик не проявил никакого интереса к этой праздной болтовне. Он вообще по натуре был довольно нелюдимым, а когда человек стар и к тому же немощен, его скрытность, как правило, становится еще более заметной. Да и потом, эка невидаль все эти пустые байки и пересуды праздно болтающих горожан — уж такой-то морской волк, как он, пожалуй, навидался на своем веку такого, что иному хватило бы и на десять жизней.

Дерево

На цветущем склоне горы Менэлус, что в Аркадии, неподалеку от развалин древней виллы растет оливковая роща. Рядом с ней возвышается надгробие, некогда прекрасное, с величественными скульптурами, но ныне разрушенное, как и дом. У одного края могилы, раздвинув потемневшие от времени плиты пентелийского мрамора, растет необычайных размеров олива. Вид ее вызывает отвращение сходством с каким-то уродливым человеком или с телом, обезображенным смертью. Селяне избегают ходить мимо него по ночам, когда лунный свет едва пробивается сквозь кривые ветви. Гора Менэлус излюбленное место козлоногого Пана, которого всегда окружает множество странных спутников и приятелей. Простые деревенские парни уверены, что олива каким-то образом связана со всей этой нечистой компанией. Но старый пасечник, живущий в доме неподалеку, рассказывал мне совсем другое.

Много лет тому назад, когда вилла на склоне была новой и великолепной, в ней проживали два скульптора Калос и Мусид. Красота их творений славилась повсюду от Лидии до Неаполя. Никто не осмелился бы утверждать, что один превосходит другого в мастерстве. Гермес работы Калоса стоял в мраморной раке в Коринфе, а Паллада Мусида венчала колонну, установленную в рядом с афинским Парфеноном. Все отдавали должное таланту скульпторов, удивляясь теплу их братской дружбы и отсутствию между ними зависти.

Но хотя и жили они в гармонии, характеры их были на редкость разными. Пока окруженный городскими бездельниками Мусид кутил по ночам в Тегии, Калос оставался дома. Он укрывался от взглядов своих рабов в уединенном прохладном уголке оливковой рощи. Там размышлял он над переполнявшими его образами и искал формы, которые делали бы красоту бессмертной в оживающем мраморе. Пустомели утверждали, что Калос беседует с духами рощи, что его статуи суть образы фавнов и дриад, с которыми он там встречается, ибо живой натурой он никогда не пользовался.

Настолько знамениты были Калос и Мусид, что никто не удивился, когда к ним прибыли посланники от тирана Сиракуз. Они приехали вести переговоры о весьма дорогостоящей статуе богини удачи Тайкэ, которую тиран задумал поставить в городе. Скульптура должна была достигать огромных размеров, но при этом выполнить ее нужно было весьма тонко, чтобы она стала еще одним чудом света и привлекала в Сиракузы тысячи путешественников. Тот, чью работу примут, был бы возвеличен безмерно. За эту-то честь Калос и Мусид были приглашены посоревноваться. Их братская любовь была широко известна, и хитрый тиран рассудил, что каждый, вместо того, чтобы скрывать свою работу от другого, предложит другу помощь и совет.

Эта душевная щедрость должна была породить два образа неслыханной красоты, лучший из которых затмил бы мечты поэтов.

Скульпторы с радостью приняли предложение тирана. Все последующие дни их рабы слышали неутомимый стук молотков. Калос и Мусид скрывали свою работу от всех остальных, но отнюдь не друг от друга. Ничьи иные глаза, кроме их собственных, не созерцали божественные фигуры, которые от сотворения мира были сокрыты в грубых глыбах, а сейчас высвобождались силой их гения. Как и прежде, по вечерам Мусид посещал пиры в Тегии, а Калос бродил в одиночестве по оливковой роще. Но с течением времени в неизменно веселом и жизнерадостном Мусиде стали проявляться признаки уныния. Люди принялись гадать о причинах столь угнетенного состояния человека, у которого есть блестящая возможность завоевать своим искусством величайшую награду. Прошло немало месяцев, но кислое выражение лица Мусида так и не сменилось признаками нетерпеливого, азартного ожидания, которое столь естественно должно было появиться в подобном случае.

Но вот однажды Мусид рассказал о болезни Калоса, и всем стала понятна его печаль, поскольку глубокое и чистое взаимное влечение двух скульпторов было общеизвестно.

Тогда многие принялись навещать Калоса и, действительно, все как один отмечали его странную бледность. Но при этом было в нем и выражение счастливой безмятежности, что делало его взгляд более загадочным, чем взгляд Мусида. Мусид же был охвачен непередаваемым волнением и, пожелав самостоятельно кормить и ухаживать за своим другом, удалил от него всех рабов.

Сокрытые тяжелыми занавесями, стояли две незаконченные фигуры. В последнее время к ним редко прикасались резцы больного и его преданного брата.

А Калос продолжал слабеть, несмотря на помощь озадаченных врачей и нежную заботу своего друга. Все чаще просил он, чтобы его перенесли в возлюбленную им рощу. Там он просил оставить его в одиночестве, как если бы желал побеседовать с чем-то невидимым. Мусид безропотно выполнял все просьбы Калоса, хотя глаза его и наполнялись слезами при мысли, что брат его больще печется о нимфах и дриадах, чем о себе самом.

Наконец, настал день, когда Калос заговорил о смерти. Рыдающий Мусид пообещал ему изваять памятник более восхитительный, чем знаменитый склеп Мазолуса. Но Калос попросил его не говорить более о мраморных красотах. Лишь одно желание преследовало умирающего чтобы в изголовье его гроба положили веточки, обломленные по его указанию с нескольких олив из рощи. Однажды ночью, сидя в одиночестве во тьме оливковой рощи, Калос скончался.

Неописуемой красоты был монумент, что высек из мрамора охваченный скорбью Мусид для своего возлюбленного друга. Никто другой не изваял бы барельефов, вобравших в себя все великолепие Елисейских полей[1]. Не забыл Мусид положить в могилу и веточки, обломленные в оливковой роще. Когда боль утраты несколько поутихла, он возобновил работу над фигурой Тайкэ. Вся слава теперь должна была принадлежать ему одному, поскольку тиран Сиракуз жаждал заполучить только творение Калоса или Мусида и никого другого. Выполнение заказа послужило выходом чувствам скульптора, и с каждым днем он трудился упорнее, избегая развлечений, которым некогда предавался. Все вечера он неизменно проводил у могилы своего друга, где уже успела взойти молодая олива. Так быстр был ее рост и настолько необычен вид, что все, кто видел ее, не могли сдержать возгласа удивления. Да и сам Мусид выглядел очарованным, но порою испытывал к дереву нечто похожее на отвращение.

Через три года после кончины Калоса Мусид отправил тирану посланника. На агоре в Тегии прошел слух, что величественная статуя завершена. К этому времени олива у могилы приобрела поразительные размеры, превзойдя высотой все остальные деревья своего вида. Одна особенно тяжелая ветвь простиралась над крышей дома, в котором трудился Мусид. Многие приходили посмотреть на необычайно большое дерево и заодно восхититься работой скульптора, поэтому Мусид редко бывал один. Но толпы гостей не досаждали ему. Напротив, теперь, когда его работа была закончена, он, казалось, страшился одиночества. Холодный ветер с гор вздыхал в ветвях оливковой рощи и дерева на могиле, и вздохи эти навевали ужас, ибо в них чудились невнятные звуки неведомой речи. В тот вечер, когда в Тегию прибыли посланники тирана, в небе сгущались грозовые облака. Всем было известно, что они приехали забрать великолепное изваяние Тайкэ, обессмертив тем самым имя Мусида. Правитель города устроил им теплый прием. Ночью над горой Менэлус разразился ураган. Но люди из далеких Сиракуз не замечали его, уютно устроившись в теплом дворце. Они рассказывали о своем прославленном тиране, о блеске его столицы и бурно радовались великолепию статуи, которую Мусид изваял для Сиракуз. А тегийцы в ответ говорили о доброте Мусида и о его неизмеримой скорби по ушедшему другу; о том, что даже грядущие лавры вряд ли утешат его в отсутствие Калоса, который, может быть, носил бы их вместо Мусида. Упомянули они и о дереве, что выросло на могиле. Как раз в этот миг ветер завыл еще ужаснее, и все как сиракузцы, так и жители Аркадии вознесли молитву Эолу.

На следующее утро, согретое ласковыми лучами солнца, консул повел посланцев вверх по склону к обители скульптора. Вскоре они обнаружили, сколь страшный след оставил после себя ночной ураган. Еще издалека услышав вопли рабов, они ускорили шаг и, прибыв на место, замерли от ужаса: сверкающая колоннада просторного зала, где мечтал и творил Мусид, больше не возвышалась посреди оливковой рощи. От дома остались только стены, поскольку на легкий и некогда роскошный перистиль[2] обрушилась тяжелая ветвь того самого необычного дерева, о котором они говорили накануне. Мраморная поэма, возведенная руками гениев, со сверхъестественным тщанием была превращена в неприглядный могильник. Как гости, так и тегийцы стояли, объятые страхом, среди руин, безмолвно вперив взор в зловещее дерево, причудливо напоминавшее человеческий силуэт, корни которого уходили в глубину усыпальницы Калоса. Их недоумение и страх безмерно усилились после осмотра развалин. Благородный Мусид и его чудесно выполненная статуя бесследно исчезли. Среди колоссальных руин царил полнейший хаос. Представители двух городов удалились глубоко разочарованными сиракузцы из-за того, что им нечего было везти домой, тегийцам же было некого отныне восхвалять. Тем не менее, Сиракузы получили через некоторое время прекрасную статую из Афин, а тегийцы утешились тем, что возвели на агоре храм, увековечив гений, добродетели и братскую преданность Мусида.

А оливковая роща по-прежнему растет на том же самом месте, растет и дерево на могиле Калоса. Старый пасечник рассказывал мне, что иногда ветви его шепчутся на ночном ветру, бесконечно повторяя: Oida! Oida! Мне ведомо! Мне ведомо!

Лунное болото

Куда, в какую дальнюю жуткую страну, ушел от нас Денис Барри, мне не дано знать. Я был рядом с ним в последнюю ночь, что он провел среди людей, и слышал его ужасные вопли в ту минуту, когда все свершилось. На поиски тела была поднята вся полиция графства Мит, множество окрестных крестьян. Его искали долго и повсюду, но безуспешно. С тех пор я не могу слышать, как лягушки квакают на болотах, и не выношу лунного света, особенно когда остаюсь один.

Я был близок с Денисом Барри еще во время его пребывания в Америке, где он нажил свое огромное состояние, и в числе первых поздравил его с покупкой старого родового замка, что стоял на краю топей в древнем захолустном местечке Килдерри. Еще его отец жил там, и Барри решил, что ему приятнее всего будет наслаждаться своим достатком на родине предков. Когда-то представители его рода владели всем Килдерри они-то и построили этот замок и веками жили в нем; но те времена давно миновали, и на протяжении жизни вот уже нескольких поколений замок пребывал в запустении и медленно превращался в груду развалин. Вернувшись к себе в Ирландию, Барра регулярно писал мне о том, как его стараниями старый замок поднимается из руин, башня за башней восстанавливая свою былую красу; как плющ несмело взбирается по вновь отстроенным стенам, повторяя уже пройденный много веков тому назад путь; как крестьяне благословляли нового хозяина поместья за то, что его заморское золото возвращает тамошним местам былую славу. Но все эти удачи вскоре сменились несчастьями простолюдины забыли прежние восхваления и один за другим покидали родные места, словно их гнал оттуда какой-то злой рок. А еще через некоторое время он прислал письмо, в котором умолял меня приехать, ибо он остался в замке почти в полном одиночестве и за исключением нескольких слуг и батраков, выписанных им с севера страны, ему не с кем было перекинуться даже парой слов.

Как сообщил мне Барри в вечер моего приезда, причиной всех его бед были окрестные болота. Я добрался до Килдерри на закате чудесного летнего дня; золотистое небо бросало яркие отсветы на зеленые холмы, овраги, и голубую поверхность небольших лужиц и озер, там и тут видневшихся посреди трясины, посреди которой, на островке твердой почвы, мерцали неверной белизной какие-то странные и очень древние руины. Вечер выдался на редкость прекрасным, но его немного омрачило то обстоятельство, что на станции в Баллилохе крестьяне пытались меня о чем-то предупредить и туманно намекали на какое-то проклятие, лежавшее на Килдерри; наслушавшись их бредней, я и вправду вдруг почувствовал невольный озноб при виде позолоченных огоньками фонарей башенок замка. Там, в Баллилохе, меня дожидался присланный Денисом автомобиль Килдерри был расположен в стороне от железной дороги. Бывшие на станции фермеры старались держаться подальше от машины, а узнав, что она предназначается для меня, стали поодиночке подходить ко мне и, близко наклоняя побледневшие лица, шептать на ухо какую-то бессвязную чушь. Лишь вечером, встретившись с Барри, я наконец смог понять, что все это означало. Крестьяне покинули Килдерри, потому что Денис Барри задумал осушить Большие топи. При всей своей любви к Ирландии, он слишком хорошо перенял у американцев их практическую сметку, чтобы спокойно взирать на прекрасный, но совершенно бесполезный участок земли, на котором можно было бы добывать торф, а впоследствии и посеять что-нибудь. Местные предания и суеверия совершенно не трогали Барри, и он только посмеивался над своими арендаторами, когда те сначала отказывались помочь в работах, а потом, увидев, что их землевладелец и не думает отступаться от намеченной цели, осыпали его проклятиями и, собрав нехитрые пожитки, уехали в Баллилох. На их место он выписал батраков с севера, а вскоре ему пришлось заменить и домашних слуг. Но среди чужаков Денис чувствовал себя одиноко, а потому просил приехать меня.

Когда я узнал подробнее, какие именно страхи выгнали обитателей Килдерри из их родных лачуг, я рассмеялся еще сильнее, чем Барри: здешнее простонародье было приверженно совершенно диким и сумасбродным фантазиям. Все местные жители поголовно верили в какую-то крайне нелепую легенду, повествующую о соседних топях и охранявшем их мрачном духе, который якобы обитал в древних развалинах на дальнем островке посреди топей тех самых, что бросились мне в глаза еще на закате. По деревням ходили дурацкие сказки об огоньках, танцующих над трясиной, о необъяснимых порывах ледяного ветра, случавшихся иногда теплыми летними ночами, о привидениях в белом, паривших над водой, и, наконец, о призрачном каменном городе, что скрывался в глубине под болотной тиной. Но самым распространенным и единогласно признанным за непреложную истину было поверье об ужасном проклятии, которое ждет всякого, кто осмелится хоть пальцем прикоснуться к болоту, не говоря уже о том, чтобы осушить его. Есть тайны, рассуждали простолюдины, которые лучше не трогать, ибо они существуют со времен Великого Мора, что покарал сынов Партолана в те незапамятные времена, когда еще не было истории. В Книге Завоевателей говорится, что все эти потомки греков вымерли и были погребены в Таллате, но килдеррийские старики рассказывали, что один город был пощажен благодаря заступничеству покровительствовавшей ему богини Луны, которая и укрыла под лесистыми холмами, когда немедийцы приплыли из Скифии на тридцати кораблях. Вот такие пустые россказни и заставили крестьян покинуть Килдерри: нет ничего удивительного в том, что Денис Барри не отнесся к ним с должным вниманием. Между тем, он живо интересовался древностями и после того, как топи будут осушены, предполагал произвести раскопки. Ему доводилось часто бывать и на том дальнем островке, где белели древние развалины; их почтенный возраст не вызывал сомнений, а очертания были очень нетипичными для Ирландии. К сожалению, но слишком сильные разрушения не позволяли судить с достаточной степенью достоверности об их первоначальном виде и назначении. Подготовка к дренажным работам почти закончилась, и недалек уже был тот час, когда выписанные с севера бараки должны были сорвать с запретной трясины ее наряд из зеленых мхов и рыжеватого вереска, заставив умолкнуть крохотные ручейки с усеянным ракушками дном и обмелив мирные голубые озерца обрамленные кустарником.

Когда рассказ Барри наконец подошел к концу, у меня уже вовсю слипались глаза: путешествие, занявшее целый день, было довольно утомительным, да и наша беседа затянулась далеко за полночь. Лакей проводил меня в комнату, отведенную мне в дальней башне замка. Окна ее выходили как раз на деревню, за которой начинались примыкавшие к болоту луга, а немного поодаль и самое болото, и мне были видны крыши безмолвных домишек, под которыми вместо прежних хозяев ютились теперь батраки-северяне, ветхая приходская церковь со старинным шпилем, и вдали, за темной трясиной, древние руины, сиявшие призрачным отраженным светом луны. Я уже почти заснул, как вдруг мне послышались какие-то слабые отдаленные звуки: диковатые, но несомненно музыкальные, они исполнили меня странным возбуждением, придавшим необыкновенную окраску моим ридениям той ночи. Проснувшись наутро, я не сомневался, что это были именно видения, причем куда более чудные, чем дикий посвист флейты, под который я засыпал. Под влиянием рассказанных Денисом Барри легенд, мое спящее сознание перенесло меня в величественный город посреди зеленой равнины; там я видел улицы и статуи из мрамора, просторные дворцы и храмы, барельефы и надписи на стенах то были величественные картины древней Эллады. Я рассказал о своем сне Барри, и мы вместе от души посмеялись над ним, хотя в то утро мой друг не мог скрыть серьезной озабоченности по поводу наемных рабочих. Вот уже шестой день подряд они выходили на работу с опозданием: ни один из них не мог вовремя проснуться; поднявшись же наконец, они долго приходили в себя, еле шевелились и поголовно жаловались на недосыпание и это несмотря на то, что все они ложились спать довольно рано.

Я провел утро и большую часть дня, гуляя в одиночестве по деревне и заговаривая время от времени с бездельничающими поденщиками. Барри был занят последними приготовлениями к осушению болота. Без всякой видимой причины его люди казались вялыми и истощенными; насколько я понял, почти все безуспешно пытались вспомнить, что видели во сне прошедшей ночью. Я рассказывал им о своем сне, но они никак не реагировали на него до тех пор, пока я не упомянул о почудившихся мне необычных звуках флейты. Тут мои собеседники принимались очень странно смотреть на меня и признавались, что помнят нечто подобное.

За ужином Барри объявил мне, что планирует начать основные работы через два дня. Я был рад этому: хотя и неприятно будет наблюдать, как исчезают с лица земли мхи и вереск, ручейки и озерца, но, с другой стороны, мне не терпелось увидеть собственными глазами те древние тайны, что возможно таятся глубоко под залежами торфа. Той ночью сон с поющими флейтами и мраморными двориками неожиданно прервался на какойто тревожной ноте; я видел, как в город пришел мор, как наступали на него поросшие лесом холмы и как погребли они под собою усеянные трупами улицы, оставив в неприкосновенности один только стоявший на возвышенности храм Артемиды, в котором почила жрица Луны по имени Клио. Холодная и безмолвная лежала она, а ее посеребренную годами голову украшала корона из слоновой кости.

Я уже говорил, что проснулся посреди ночи в сильной тревоге. Какое-то время я даже не мог понять, продолжаю ли спать или уже бодрствую, потому что пронзительный свист флейт все еще стоял у меня в ушах. Но когда я увидал на полу полосы холодного лунного света, струившегося сквозь частый переплет старинного окна, я решил, что все-таки проснулся, как и следовало ожидать, в своей постели в замке Килдерри. Я еще более уверился в этом, услышав, как часы в одной из нижних комнат пробили два раза. Но тут откуда-то издалека опять донесся терзавший меня во сне свист дикая, сверхъестественная мелодия, напоминавшая экстатическую пляску меналийских фавнов. Эти звуки не давали заснуть, и я в раздражении вскочил с постели. Не могу сказать, почему я подошел именно к тому окну, что выходило на север, или зачем стал разглядывать безмолвную деревню и луга, лежавшие по краю болота. У меня не было ни малейшего желания глазеть на окрестности, ибо я хотел спать; но от свиста небыло спасения, и мне нужно было посмотреть, что там в конце концов происходит и каким-нибудь образом остановить дикую свистопляску. Откуда я мог знать, что мне предстоит увидеть?

В лунном свете, затопившем просторный луг, моим глазам предстало зрелище, которое я не смогу забыть во всю оставшуюся жизнь. Под пение тростниковых флейт, разносившееся над болотом, извиваясь в жутком нечеловеческом танце, скользила странная толпа; все происходящее напоминало одну из древних мистерий, справлявшихся где-нибудь на Сицилии в честь богини Деметры в первое полнолуние после сбора винограда. Огромный луг, золотистый свет луны, пляшущие тени, и царившая надо всем этим резкая монотонная мелодия флейт эта немыслимая сцена буквально парализовала меня; несмотря на невыносимый страх, я успел заметить, что половину танцоров составляли поденщики, которым давно полагалось спать в своих кроватях, а другую… До сих пор я не знаю, что представляли собой эти призрачные существа в белоснежных одеяниях; почему-то я решил, что это печальные белые нимфы здешних ручьев и ключей. Должно быть, я простоял немало минут, глядя на это немыслимое действо из своего окна в башне, а потом вдруг провалился в тяжелое забытье без сновидений, от которого очнулся только когда солнце уже приближалось к зениту.

Первым моим желанием было немедленно рассказать обо всем увиденном ночью Денису Барри, но яркое солнце, заглядывавшее в мои окна, успокоило меня и внушило уверенность в том, что все эти кошмары не имеют никакой связи с действительностью. Я подвержен довольно странным видениям, но мне всегда хватало силы воли не верить в их реальность. Вот и на сей раз я ограничился тем, что расспросил некоторых рабочих: нынче они опять проспали и, как и в прошлый раз, ничего не могли припомнить из своих снов, кроме какого-то пронзительного монотонного свиста. Постоянные упоминания об этих загадочных звуках сильно меня озадачивали, но, в конце концов, это могли быть просто осенние кузнечики, что появились раньше времени и тревожили всех нас во сне.

Днем я встретил Барри он сидел в библиотеке и размышлял над планами работ, которые должны были начаться уже назавтра, и тут-то, вспомнив об этом, я впервые испытал нечто вроде бессознательного ужаса, что изгнал из Килдерри местных крестьян. По какой-то необъяснимой причине меня ужаснула сама мысль потревожить покой болота и темные тайны, сокрытые в его глубинах. Перед моим внутренним взором вставали леденящие кровь картины, доселе скрытые наневедомой глубине под многовековым торфяником. Теперь мне казалось безумием обнажать эти сокровенные глуби пред лицом дневного светила, и я пожалел, что у меня нет убедительного повода немедленно уехать из замка. Я попытался заговорить об этом с Барри, но при первых же моих словах он принялся так громко смеяться, что я не осмелился продолжать. Мне оставалось только молча наблюдать, как сияющее солнце заходит за далекие холмы, и весь Килдерри, замерев в ожидании чего-то, зажигается алыми и золотыми огнями.

Я до сих пор не могу сказать с определенностью, насколько реальны были события той ночи. В одном нет у меня сомнений: все происшедшее намного превосходит самую буйную человеческую фантазию; с другой стороны, если то был лишь бред, то как объяснить исчезновение людей, о котором впоследствии стало известно всякому? Исполненный самых мрачных предчувствий, а лег довольно рано и долго не мог заснуть в зловещей тишине старой башни. Было очень темно: луна уже пошла на убыль, и ясное небо осветилось как следует только после полуночи. Я лежал и размышлял о Денисе Барри и о том, что случится завтра с болотом; мною все больше овладевало острое желание немедленно выскочить из дома, сесть в автомобиль Дениса и уехать как можно быстрее из этих злополучных мест. Но прежде чем мой страх оформился в какие-либо действия, я заснул и во сне опять увидел холодный и мертвый город в долине, безмолвно раскинувшийся под покровом ужасной тени.

Разбудил меня, должно быть, все тот же резкий свист, но едва открыв глаза, я сразу же потерял способность к чему-либо прислушиваться. Я лежал спиною к выходившему на топи восточному окну; по всем законам логики в тот момент в него должна была заглядывать ущербная луна и бросать свои блики на противоположную стену, но то, что я увидел, не было бледным светом луны. Сквозь небольшое окно в комнату врывался невероятно мощный поток неестественного ярко-красного сияния, заставлявшего все окружающие предметы сверкать каким-то неземным блеском. Мои дальнейшие действия могут показаться странными, но только в детских сказках герой всегда совершает решительные и правильные поступки. Я же, вместо того, чтобы выглянуть из окна и посмотреть на болото, откуда исходило необычайное свечение, старательно отводил от него взгляд и, объятый ужасом, неловко натягивал на себя одежду, лихорадочно перебирая в уме возможные способы бегства. Помню, как схватил револьвер и шляпу, но тут же засунул их куда-то, не успев ни воспользоваться оружием, ни покрыть головы. Но в конце концов невероятное алое свечение настолько зачаровало меня, что, преодолевая страх, я подкрался к восточному окну и выглянул наружу; совершенно точно помню, что в эту минуту в стенах замка и над деревней разносился безумный и настойчивый свист флейт.

Из древних развалин на далеком островке, подобно раскаленной лаве, растекался над болотом сияющий поток зловещего пурпурно света. Не берусь описать вид самих развалин, ибо некоторое время я, должно быть, пребывал в умопомешательстве: руины представились мне восставшими в своем былом величии и совершенстве. Гордое и прекрасное, каким оно было в незапамятные времена, стояло вдали великолепное здание в окружении стройных колонн, и сверкаюший мрамор крыши разрезал небо подобно навершию древнего храма на высокой горе. Неумолчно пели флейты, барабаны отбивали ритм, а я, пораженный и испуганный, не мог оторвать глаз от темных фигур безумно кривлявшихся посреди мрамора и блеска огней. Впечатление было потрясающее, немыслимое, и я мог бы до бесконечности стоять так, глядя во все глаза, если бы вдруг где-то слева от меня не раздался самый настоящий взрыв музыки. Дрожа от страха, странным образом смешанного с восторгом, я пересек свою круглую комнату и подошел к северному окну, из которого открывался вид на деревню и луга по кромке болота. Глаза мои снова округлились от удивления, словно до того момента я видел только самые обычные вещи: по залитому жутким багровым светом лугу двигалась длинная процессия странных существ, извивавшихся, как в самом кошмарном сне.

То скользя по земле, то паря в воздухе, одетые в белое духи болот медленно возвращались домой к незыблимым топям и развалинам на островке; их силуэты образовывали какие-то странные переплетения, похожие на фигуры древних ритуальных плясок. Полупрозрачными руками размахивали они в такт ужасной мелодии невидимых флейт, увлекая к болоту толпу батраков, неуверенно шагавших за ними со скотской, слепой, бессмысленной покорностью, словно их толкала вперед невидимая, но властная злая сила. Когда нимфы уже приближались к трясине, из дверей замка под моим окном вышла еще одна кучка спотыкавшихся, покачивавшихся, как в хмелю, людей; они наощупь пересекли двор и влились в основную толпу на лугу. Несмотря на значительное расстояние, я сразу же узнал в маленькой группке, присоединившейся к толпе, выписанную с севера прислугу; особенно выделялась среди остальных уродливая, нескладная фигура повара. Его черты и движения, ранее вызывающие у окружающих только смех, казались теперь исполненными глубокого трагизма. Флейты продолжали свою страшную песнь, а с развалин на острове снова послышался барабанный бой. Не нарушая молчания, нимфы грациозно скользнули в болото и растаяли в нем одна за другой. Ковылявшие за ними люди не были столь уверены в своих движениях: они неловко плюхались в трясину и исчезали в водоворотах зловонных пузырьков, едва видных в багровом свете. И как только последний из несчастных а им оказался толстяк повар дотащился до берега и грузно повалился в болотную жижу, флейы и барабаны смолкли, призывные красные лучи погасли, и обреченная деревня осталась лежать в запустении, освещенная тусклым светом ущербной луны.

Я был раздавлен всем случившимся. Что это? Сошел ли я с ума или все еще находился в здравом рассудке? Сон это или явь? Меня спасло лишь милосердное оцепенение, в котором я пребывал все это время. Пусть это покажется смешным, но в тот момент я исступленно молился всем богам, каких только помнил из школьного курса классической мифологии Артемиде, Латоне, Деметре, Персефоне и Плутону. Самые дикие предрассудки ожили во мне. Я понял, что стал свидетелем гибели целой деревни, и теперь в огромном пустом замке остались только мы с Денисом Барри, чьи дерзость и упрямство и обрекли окружающих на страшную смерть. Как только я подумал о нем, новый приступ отчаянного ужаса овладел мною, и, лишившись последних сил, я упал там, где стоял. Это был не обморок, но полное физическое истощение. Через некоторое время я почувствовал порыв ледяного ветра из восточного окна и услышал душераздирающие крики, что неслись откуда-то с нижних этажей замка. Скоро эти вопли достигли такой неописуемой силы и пронзительности, что от одного воспоминания о них я и теперь почти лишаюсь чувств. Однако я совершенно точно могу сказать, что голос, столь отчаянно вопивший в тишине, принадлежал моему несчастному другу.

Очевидно, холодный ветер и крики снова подняли меня на ноги, потому что я отчетливо помню, как бежал сломя голову по темным комнатам и коридорам, а потом через двор в нависшую над замком ужасную тьму. Меня нашли на рассвете: не помня себя, я бродил в окрестностях Баллилоха. Однако прежде чем закончить, мне следует остановиться на тех событиях, которые довели меня до помрачения рассудка. Выйдя из леса навстречу обнаружившим меня людям, я пытался поведать им о двух невероятных вещах, что привиделись мне в ночь моего бегства; сами по себе незначительные, они до сих пор тревожат мой разум, стоит лишь мне оказаться в болотистой местности или увидеть свет луны.

Когда я бежал из проклятого Богом замка вдоль края топей, ушей моих достиг непривычный звук: его можно услышать во всех заболоченных местах нашей планеты, но я уверен, что в Килдерри его доселе не слыхали. В стоячих водах, до того совершенно лишенных всякой живности, теперь кишели огромные склизкие лягушки, непрестанно и пронзительно квакавшие в темноте, но тембр этого мерзкого кваканья как-то очень не вязался с их размерами. Они надувались и поблескивали зеленой кожей, устремляя свои круглые глаза куда-то вверх. Я проследил взгляд одной из мерзких тварей, что была особенно уродлива, неловка и жирна, и увидел то, что навсегда лишило меня душевного равновесия.

Мой взгляд уперся в развалины на отдаленном островке: от них напрямую к луне восходил широкий луч слабого мерцающего света, не отражавшегося в воде. В верхней части этого светящегося столба я увидел некую отчаянно извивавшуюся чудовищно искаженную тень казалось, она боролась с тащившими ее неведомо куда демонами. Почти лишившись остатков разума, я все же умудрился разглядеть в этой ужасной тени чудовищное, невероятное, омерзительное, гнусное сходство с тем, кто был когда-то Денисом Барри.

Музыка Эриха Цанна

Я самым внимательным образом изучил карты города, но так и не отыскал на них улицу д’Осейль. Надо сказать, что я рылся отнюдь не только в современных картах, поскольку мне было известно, что подобные названия нередко меняются. Напротив, я, можно сказать, по уши залез в седую старину и, более того, лично обследовал интересовавший меня район, уже не особенно обращая внимания на таблички и вывески, в поисках того, что хотя бы отдаленно походило на интересовавшую меня улицу д’Осейль. Однако, несмотря на все мои усилия, вынужден сейчас не без стыда признаться, что так и не смог отыскать нужные мне дом, улицу, и даже приблизительно определить район, где, в течение последних месяцев моей обездоленной жизни, я, студент факультета метафизики, слушал музыку Эриха Занна.

Меня отнюдь не удивляет подобный провал в памяти, поскольку за период жизни на улице д’Осейль я серьезно подорвал как физическое, так и умственное здоровье, и потому был не в состоянии вспомнить ни одного из тех немногочисленных знакомых, которые у меня там появились, Однако то, что я не могу припомнить само это место, кажется мне не просто странным, но и поистине обескураживающим, поскольку располагалось оно не далее, чем в получасе ходьбы от университета, и было отмечено рядом весьма специфических особенностей, которые едва ли стерлись бы в памяти любого, кто хотя бы однажды там побывал.

И все же мне ни разу не довелось повстречать человека, который бы слышал про улицу д’Осейль.

По массивному, сложенному из черного камня мосту улица эта пересекала темную реку, вдоль которой располагались кирпичные стены складских помещений с помутневшими окнами. Берега реки постоянно пребывали в тени, словно смрадный дым соседних фабрик навечно сделал ее недоступной солнечным лучам. Да и сама река являлась источником невыносимой, неведомой мне доселе вони. Кстати, как ни странно, именно с последним обстоятельством я связываю определенные надежды на отыскание нужного мне дома, поскольку никогда не забуду тот характерный запах. По другую сторону моста проходили огороженные перилами и мощеные булыжником улицы, сразу за которыми начинался подъем, поначалу относительно пологий, однако затем, как раз неподалеку от интересующего меня места, круто забиравший вверх.

Мне еще ни разу не доводилось видеть такой узкой и крутой улицы, как д’Осейль. Прямо не улица, а какая-то скала, закрытая для проезда любого вида транспорта — в ряде мест тротуар на ней был даже заменен лестничными ступенями, и упиравшаяся наверху в высокую, увитую плющом стену. Дорожное покрытие улицы было довольно неровным и в нем периодически чередовались каменные плиты, обычный булыжник, а то и просто голая земля, из которой изредка пробивались серовато-зеленые побеги какой-то растительности. Стоявшие по обеим ее сторонам дома представляли собой высокие строения с остроконечными крышами, неимоверно старые и рискованно покосившиеся. Изредка попадались и такие места, где как бы падавшие друг другу навстречу дома чуть ли не смыкались своими крышами, образуя некое подобие арки. Естественно, в подобных случаях они полностью и навечно скрывали пролегавшую внизу улицу от малейших проблесков солнечного света. Между иными домами были проложены узенькие, соединявшие их мостики.

Но особо меня поразили обитатели тех мест. Поначалу мне показалось, что впечатление это происходит от их замкнутости и неразговорчивости, но потом я решил, что, скорее всего, причина заключается в другом, а именно в том, что все они были очень старыми. Не знаю, как получилось, что я поселился на этой улице, но решение это было словно продиктовано мне извне. Страдая от постоянной нехватки денег, я был вынужден сменить массу убогих лачуг, пока наконец не набрел на тот покосившийся дом на улице д’Осейль, хозяином которого являлся старый, разбитый параличом человек по фамилии Бландо, Стоял этот дом третьим от конца улицы и являлся самым высоким на ней зданием. Комната моя помещалась на пятом этаже и представляла собой единственное заселенное на нем помещение, поскольку почти весь дом пустовал. В первую же ночь после моего вселения я услышал доносившиеся из располагавшейся под заостренной крышей мансарды звуки странной музыки, и на следующий день поинтересовался у Бландо относительно их источника. Старик сказал, что это играл на виоле немой и старый немецкий музыкант — довольно странный тип, расписавшийся в его книге как Эрих Занн, работавший по вечерам в оркестре дешевого театра. При этом Бландо пояснил, что, по возвращении из театра, Занн любит играть по ночам, и потому специально выбрал эту высокую, изолированную комнату в мансарде, одинокое слуховое окно которой было единственным местом в доме, из которого открывался вид на пейзаж по другую сторону от венчавшей улицу стены.

С тех пор я почти каждую ночь слышал музыку Занна, и хотя мелодии эти определенно не давали мне заснуть, я был просто очарован ее непривычным, причудливым звучанием. В общем-то слабо разбираясь в искусстве, я все же был уверен в том, что звуки эти не имели ничего общего с тем, что мне доводилось слышать когда-либо ранее, и потому вскоре пришел к выводу, что неведомый мне старик — скорее всего, настоящий музыкальный гений, причем весьма необычного, оригинального склада. Чем больше я слушал напевы его инструмента, тем все более завораживающее впечатление они на меня производили. Наконец я набрался смелости и решил познакомиться с этим человеком.

Однажды вечером я подкараулил в коридоре возвращавшегося с работы Занна и сказал ему, что хотел бы узнать его поближе, а заодно послушать, как он играет. На вид это был маленький, тщедушный, скрюченный мужчина в потертой одежде, с голубыми глазами на гротескном, похожем на физиономию сатира лице, и почти лысой головой. Первой его реакцией на мои слова был, как мне показалось, гнев, к которому примешивалась изрядная толика страха. Однако мое явно дружеское расположение в конечном счете растопили ледок ею отчужденности, и он махнул рукой, призывая меня следовать за ним по темной, скрипучей, расшатанной лестнице в его мансарду.

Он занимал одну из двух располагавшихся в круто заострявшемся кверху чердачном пространстве комнат, а именно западную, которая как бы зависала над той самой завершавшей улицу стеной. Помещение было довольно просторным и казалось еще большим из-за почти полного отсутствия в нем какой-либо мебели и общей крайней запущенности. Если быть более точным, в ней стояли лишь узкая металлическая койка, грязноватый умывальник, маленький столик, большой книжный шкаф, железный пюпитр и три старомодных стула. На полу валялись хаотично разбросанные груды нотных тетрадей. Стены в комнате оставались совершенно голыми и, похоже, никогда не знали штукатурки, а повсеместное обилие пыли и паутины придавали всему жилищу скорее облик необитаемого помещения. Очевидно, мнение Эриха Занна о комфортабельном жилище лежало далеко за пределами традиционных представлений на этот счет.

Указав мне на стул, немой старик закрыл дверь, вдвинул в косяк массивный деревянный засов и зажег еще одну свечу — в дополнение к той, с которой пришел сам. Затем он извлек из траченного молью футляра свою виолу, и уселся с ней на один из стульев. Пюпитром он не пользовался, и играл по памяти, и более, чем на час буквально заворожил меня мелодиями, ничего подобною которым я никогда еще не слышал, и которые, как я предположил уже тогда, были плодом его собственного сочинительства. Для человека, совершенно не разбирающегося в музыке, описать их характер было попросту невозможно. Это были своего рода фуги с периодически повторяющимися пассажами самого чарующего, пленительного свойства, тем более примечательными для меня лично, что в них совершенно отсутствовали те самые странные, фантастические звуки, которые я регулярно слышал, сидя и лежа по ночам в своей комнате. Эти поистине колдовские мотивы хорошо сохранились в моей памяти, и я даже нередко неумело насвистывал их про себя. Как только музыкант отложил смычок, я спросил его, не может ли он сыграть мне некоторые из столь заинтересовавших меня произведений. Как только я заговорил об этом, морщинистое лицо старика утратило ту прежнюю усталую безмятежность, с которой он играл до этого, и на нем вновь проступила характерная смесь гнева и страха, замеченная мной при первой нашей встрече. Я уже, было, хотел начать уговаривать его, памятуя о причудах старческого характера, и даже попытался настроить хозяина квартиры на тот самый «причудливый» музыкальный лад, насвистев ему несколько фрагментов из запомнившихся мелодий, которые слышал накануне ночью.

Однако продолжалось все это не более нескольких секунд, поскольку как только он узнал в моем неуклюжем свисте знакомые напевы, как лицо его самым непостижимым образом преобразилось, и он протянул свою длинную, холодную, костлявую руку, чтобы закрыть мне рот и прервать эту грубую имитацию. Сделав это, он лишний раз продемонстрировал свою непонятную эксцентричность, бросив напряженный взгляд в сторону единственного зашторенного окна, словно опасаясь с той стороны какого-то вторжения. Жест тот был тем более нелеп и абсурден, что комната старика располагалась на большой высоте, намного превышавшей уровень крыш всех соседних домов, а кроме того, как сказал мне консьерж, окно это было единственным выходившим на крутую улицу, из которого можно было увидеть простиравшуюся за монолитной стеной панораму ночного города.

Взгляд старика напомнил мне слова Бландо, и у меня даже возникло своенравное желание выглянуть из этого окна и полюбоваться расстилавшимся подо мной зрелищем залитых лунным светом крыш и городских огней по другую сторону холма, поскольку из всех жильцов улицы д’Осейль оно было доступно одному лишь этому скрюченному музыканту. Я уже подошел к окну и хотел было отдернуть довольно ветхие и грязные шторы, когда с неистовством, по своей силе превосходившим даже то, которое мне уже довелось наблюдать прежде, немой жилец вновь подскочил ко мне, на сей раз решительно указывая головой в сторону двери и нервно уволакивая меня обеими руками в том же направлении. Неожиданная выходка старика немало оскорбила меня, я потребовал отпустить мою руку, и сказал, что и так немедленно покину его жилище. Он ослабил хватку, а заметив мое возмущение и обиду, похоже, несколько усмирил свой пыл. Через секунду рука его снова напряглась, однако на сей раз уже в более дружелюбном пожатии, подталкивая меня в сторону стула; после этого он с задумчивым и каким-то тоскливым выражением лица подошел к захламленному столу и принялся что-то писать по-французски своим натужным, вымученным почерком иностранца.

Записка, которую он в конце концов протянул мне, содержала просьбу проявить терпимость к допущенной резкости и простить его. Занн также написал, что он стар, одинок, и страдает странными приступами страха и нервными расстройствами, имеющими отношение как к его музыке, так и к некоторым другим вещам. Ему очень понравилось то, как я слушал его игру, и он будет очень рад, если я и впредь стану заходить к нему, не обращая внимания на его эксцентричность. Однако он не может при посторонних исполнять свою причудливую музыку, равно как и не выносит, когда при нем это делают другие; кроме того, он терпеть не может, когда чужие люди прикасаются к каким-либо вещам у него в комнате. Вплоть до нашей встречи в коридоре он и понятия не имел, что я слышал его игру у себя в комнате, и был бы очень рад, если бы я при содействии Бландо переехал куда-нибудь пониже этажом, куда не долетали бы звуки его инструмента. Разницу в арендной плате он был готов возместить лично.

Занятый расшифровкой его ужасающих каракулей, я невольно проникся большей снисходительностью к несчастному старику. Подобно мне, он стал жертвой ряда физических и душевных недугов, а моя увлеченность метафизикой во многом приучила меня быть терпимее и добрее к людям. Неожиданно, в наступившей тишине, со стороны окна, послышался какой-то слабый звук — видимо, на ночном ветру скрипнул ставень, — причем я, так же, как и старый Эрих Занн, невольно вздрогнул от прозвучавшего шороха. Покончив с чтением, я пожал хозяину квартиры руку и расстались мы, можно сказать, почти друзьями. На следующий день Бландо предоставил в мое распоряжение более дорогую квартиру на третьем этаже, располагавшуюся между апартаментами престарелого ростовщика и комнатой респектабельного драпировщика. Теперь надо мной вообще никто не жил.

Впрочем, довольно скоро я обнаружил, что желание Занна видеть меня почаще оказалось не столь сильным, как могло показаться в ту ночь, когда он уговаривал меня съехать с пятого этажа. К себе он меня не приглашал, а когда я по собственной инициативе однажды нанес ему визит, держался как-то скованно и играл явно без души. Встретиться с ним можно было лишь по ночам, поскольку днем он отсыпался и вообще никого не принимал.

Нельзя сказать, чтобы я стал проникаться к нему еще большей симпатией, хотя и сама комната в мансарде, и доносившаяся из нее причудливая музыка странным образом завораживали, манили меня. Я испытывал необычное желание выглянуть из того самою окна, посмотреть на доселе остававшийся невидимым склон холма, устремить свой взор поверх стены и взглянуть на простиравшиеся за нею поблескивающие крыши домов и шпили церквей. Как-то раз днем, когда Занн был в театре, я даже хотел, было, подняться в мансарду, однако дверь в нее оказалась заперта.

Тем не менее, я продолжал тайком слушать очную игру старого немого музыканта. Для этого я сначала крадучись пробирался на свой бывший пятый этаж, а потом и вовсе набрался смелости и восходил по скрипучему последнему лестничному пролету, который вел непосредственно к его квартире. Стоя там, в узеньком холле перед закрытой дверью, в которой даже замочная скважина была прикрыта специальной заглушкой, я нередко слышал звуки, наполнявшие меня смутным, не поддающимся описанию страхом, словно я являлся свидетелем какого-то непонятного чуда и надвигающейся неведомо откуда никем не разгаданной тайны. Причем нельзя сказать, что звуки эти были неприятными или, тем более, зловещими — нет, просто они представляли собой диковинные, неслыханные на земле колебания, а в отдельные моменты приобретали поистине симфоническое звучание, которое, как мне казалось, попросту не могло быть воспроизведено одним-единственным музыкантом. Определенно, Эрих Занн был гением некоей дикой силы.

Прошло несколько недель, и его музыка стала еще более необузданной, даже неистовой, а сам он заметно осунулся и совсем ушел в себя. Теперь он уже вообще в любое время суток отказывался принимать меня и, когда бы мы ни встретились с ним на лестнице, неизменно уклонялся от каких-либо дальнейших контактов.

Однажды ночью, по обыкновению стоя у него под дверью, я неожиданно для себя услышал, что звучание виолы переросло в некую хаотичную какофонию. Это был кромешный ад нелепых, чудовищных звуков, воспринимая которые, я уже начал было сомневаться в собственном здравом рассудке, если бы вместе с этим звуковым бедламом, доносившимся из-за запертой двери мансарды, не различал горестных подтверждений того, что этот кошмар, увы, был самой настоящей реальностью — то были ужасные, лишенные какого-либо содержания и, тем более, смысла, мычащие звуки, которые мог издавать только немой, и которые способны были родиться лишь в мгновения глубочайшей тоски или страха. Я несколько раз постучал в дверь, но ответа так и не дождался. Затем еще некоторое время подождал в темном холле, дрожа от холода и страха, пока не услышал слабые шорохи, явно свидетельствовавшие о том, что несчастный музыкант робко пытался подняться с пола, опираясь на стул. Предположив, что он только что очнулся от внезапно поразившего его припадка, я возобновил свои попытки достучаться до него, одновременно громко произнося свое имя, поскольку искренне хотел хоть как-то подбодрить старика.

Вскоре я услышал, как Занн прошаркал к окну, плотно закрыл не только его створки, но также и ставни, после чего доковылял до двери и с явным усилием отпер замки и засовы. На сей раз у меня не оставалось сомнений в том, что он действительно искренне рад моему приходу: лицо его буквально светилось от облегчения при виде меня, пока он цеплялся за мой плащ подобно тому, как малое дитя хватается за юбку матери.

Отчаянно дрожа всем телом, старик усадил меня на стул, после чего сам опустился рядом; на полу у его ног небрежно валялись инструмент и смычок. Какое-то время он сидел совершенно неподвижно, нелепо покачивая головой, хотя одновременно с этим явно к чему-то внимательно и напряженно прислушиваясь, Наконец он, похоже, успокоился, удовлетворенный чем-то одному лишь ему ведомым, прошел к столу, нацарапал короткую записку, передал ее мне, после чего снова опустился на стул у стола и принялся быстро писать что-то уже более длинное. В первой записке он молил меня о прощении и просил ради удовлетворения собственного же любопытства дождаться, когда он закончит более подробное письмо, уже по-немецки, в котором опишет все те чудеса и кошмары, которые мучили его все это время.

Прошло, пожалуй, не меньше часа. Я сидел, наблюдая, как увеличивается стопка лихорадочно исписанных истов, и вдруг заметил, что Занн сильно вздрогнул, словно от какого-то резкого потрясения. Я увидел, что он пристально смотрит на зашторенное окно и при этом дрожит всем телом, В тот же момент мне показалось, что я также расслышал какой-то звук; правда, отнюдь не мерзкий и страшный, а скорее необычайно низкий и донесшийся словно откуда-то издалека, как если бы издал его неведомый музыкант, находящийся в одном из соседних домов или даже далеко за высокой стеной, заглянуть за которую мне так до сих пор ни разу не удалось.

На самого же Занна звук этот произвел поистине устрашающее воздействие: карандаш выскользнул из его пальцев, сам он резко встал, схватил свою виолу и принялся исторгать из ее чрева дичайшие звуки, словно намереваясь разорвать ими простиравшуюся за окном ночную темень. Если не считать недавнего подслушивания под дверями его квартиры, мне еще никогда в жизни не доводилось слышать ничего подобного.

Бесполезно даже пытаться описать игру Эриха Занна в ту страшную ночь. Подобного кошмара, повторяю, мне еще слышать не приходилось. Более того, на сей раз я отчетливо видел перед собой лицо самого музыканта, на котором словно застыла маска невыразимого, обнаженного ужаса. Он пытался вымолвить что-то — словно хотел отогнать от себя, услать прочь нечто неведомое мне, но для него самого определенно жуткое.

Скоро игра его приобрела фантастическое, бредовое, совершенно истеричное звучание, и все же продолжала нести в себе признаки несомненной музыкальной гениальности, которой явно был наделен этот странный человек. Я даже разобрал мотив — это была какая-то дикая народная венгерская пляска, из тех, что можно иногда услышать в театре, причем тогда я отметил про себя, что впервые Занн заиграл произведение другого композитора.

Громче и громче, неистовее и яростнее взвивались пронзительные, стонущие звуки обезумевшей виолы. Сам музыкант покрылся крупными каплями пота, извивался, корчился всем телом, то и дело поглядывая в сторону зашторенного окна. В его бешеных мотивах мне даже пригрезились сумрачные фигуры сатиров и вакханок, зашедшихся в безумном вихре облаков, дыма и сверкающих молний. А потом мне показалось, что я расслышал более отчетливый и одновременно устойчивый звук, исходящий определенно не из виолы — это был спокойный, размеренный, полный скрытого значения, даже чуть насмешливый звук, донесшийся откуда-то далеко с запада.

И тотчас же в порывах завывающего ветра за окном заходили ходуном ставни — словно таким образом природа вздумала отреагировать на сумасшедшую музыку. Виола Занна теперь исторгала из себя такие звуки — точнее даже не звуки, а вопли, — на которые, как я полагал прежде, данный инструмент не был способен в принципе. Ставни загрохотали еще громче, соскочили с запора и оглушительно захлопали по створкам окна. От непрекращающихся сокрушительных ударов стекло со звоном лопнуло и внутрь ворвался леденящий ветер, неистово затрещали сальные свечи и взметнулась куча исписанных листов, на которых Занн намеревался раскрыть мучившую его душу ужасную тайну. Я посмотрел на старика и убедился в том, что взгляд его начисто лишился какой-либо осмысленности: его голубые глаза резко выпучились, остекленели и словно вообще перестали видеть, тогда как отчаянная игра переросла в слепую, механическую, невообразимую мешанину каких-то неистовых звуков, описать которую не способно никакое перо.

Внезапно налетевший порыв ветра, еще более сильный, чем прежде, подхватил листы бумаги и потащил их к окну — я кинулся, было, следом, но они исчезли в ночи. Тогда я вспомнил про свое давнее желание выглянуть из того окна — того самого единственного окна на улице д’Осейль, из которого можно было увидеть простирающийся за стеной склон холма и панораму раскинувшегося вдалеке города. Время было позднее, но ночные огни улиц всегда заметны издалека, и я рассчитывал увидеть их даже сквозь потоки дождя.

Но все же, стоило мне выглянуть из того, самого высокого в доме и всем районе слуховою окна, я не увидел под собой ни города, ни малейшего намека на свет улиц. Перед и подо мной простиралась бесконечная темень космоса, сплошной бездонный, неописуемый мрак, в котором существовали лишь какое-то неясное движение и музыка, но не было ничего из того, что я помнил в своей земной жизни. Пока я стоял так, объятый необъяснимым ужасом, новый порыв ветра окончательно задул обе свечи, и я оказался окутанным жестокой, непроницаемой темнотой, видя перед собой словно оживший безбрежный хаос и слыша за спиной обезумевшее, демоническое завывание виолы. Я невольно отступил назад, не имея возможности вновь зажечь свет, наткнулся на стол, опрокинул стул, пока наконец не добрел до того места, где мрак сливался воедино с одуряющими звуками музыки. Даже не имея представления о том, с какой силой мне довелось столкнуться, я мог, по крайней мере, попытаться спасти и себя самого, и Эриха Занна. В какое-то мгновение мне показалось, что меня коснулось нечто мягкое и обжигающе холодное — я пронзительно вскрикнул, но голос мой потонул в зловещем, надрывном плаче виолы, откуда-то из темноты вылетел конец обезумевшею смычка, уткнувшийся в мое плечо — я понял, что почти вплотную приблизился к музыканту. По-прежнему на ощупь я двинулся вперед, прикоснулся к спинке стула Занна, отыскал его плечи и отчаянно попытался привести старика в чувство.

Он не отреагировал на мои настойчивые попытки, тогда как виола продолжала играть с неослабевающим пылом, Тогда я протянул руки к его голове, намереваясь остановить его машинальное кивание, и прокричал ему в ухо, что мы должны как можно скорее бежать из этого места сосредоточения ночных кошмаров, Однако он не прекращал неистовой, ошалелой игры, пока все, что находилось в этой мансарде, не пустилось в пляс в порывах и завихрениях неослабевающего ночного урагана.

Как только моя рука прикоснулась к уху старика, я невольно вздрогнул: Эрих Занн был холоден как лед, неподвижен и, казалось, не дышал. Я каким-то чудом отыскал входную дверь и укрепленный на ней массивный деревянный засов, резко отдернул его в сторону и в дикой спешке устремился куда угодно, только бы подальше от этого сидящего в темноте старца с остекленевшим взором, и от призрачного завывания его проклятой виолы, чье неистовство нарастало с каждой секундой.

Перепрыгивая через бесконечные ступени темного дома; очумело проносясь по крутым и древним ступенькам улицы с ее покосившимися домами; гулко стуча каблуками и спотыкаясь на булыжной мостовой и на окутанной мерзким зловонием черной набережной; пересекая с разрывающейся от напряженного дыхания грудью темный каменный мост и устремляясь к более широким, светлым улицам и знакомым мне бульварам, я наконец достиг желанной цели, хотя воспоминания об этом бесконечном и ужасном беге, кажется, навечно поселились в моем сознании. Помню я и то, что на улице совершенно не было ветра, что над головой ярко светила луна, и вокруг меня приветливо помигивали огни ночного города.

Несмотря на мои неустанные поиски и расспросы, мне так и не удалось повторно найти улицу д’Осейль. Впрочем, я и не особенно сожалею — ни о ней самой, ни о потере в невообразимой бездне мрака тех исписанных мелким почерком листов бумаги, которые остались тем единственным, что могло объяснить мне музыку Эриха Занна.

Безымянный город

В письме Фрэнку Б. Лонгу, датированном 26 января 1921 года, Г. Ф. Лавкрафт посвятил несколько строк обсуждению следующего своего рассказа под названием Безымянный город. Он писал:

Рискуя навеять на Вас тоску, я прилагаю к своему посланию свой последний только что законченный и напечатанный рассказ Безымянный город. Он составлен на основе сновидения, которое, в свою очередь, было вызвано скорее всего размышлениями над многозначительной фразой из Книги чудес Дансени неотражаемая чернота бездны.

Безумный араб Аль-Хазред вымышленная личность. Приписанное ему двустишие написано мною специально для этого рассказа, а Абдул Аль-Хазред это псевдоним, который я взял себе в пятилетнем возрасте, когбез ума от Тысячи и одной ночи. Я толком не могу оценить этот рассказ Вы первый, кто увидит его после меня однако хочу сказать, что вложил в него много труда. Я порвал два варианта начала, уловив нужную линию только с третьей попытки, и разрушил (лучше сказать, основательно переделал) заключительную часть. Моей целью было показать концентрированный поток ужасов дрожь по телу, еще раз дрожь, и еще раз и каждый раз все страшнее и страшнее!..

Приблизившись к безымянному городу, я сразу же ощутил тяготевшее над ним проклятие. Я двигался по жуткой выжженной долине, залитой лунным светом, и издали увидел его; таинственно и зловеще выступал он из песков так высовываются части трупа из неглубокой, кое-как закиданной землею могилы.

Ужасом веяло от источенных веками камней этого допотопного чуда, этого пращура самой старой из пирамид; а исходившее от него легкое, дуновение, казалось, отталкивало меня прочь и внушало отступиться от древних зловещих тайн, которых не знает и не должен знать ни один смертный.

Далеко в Аравийской пустыне лежит Безымянный Город, полуразрушенный и безмолвный; его низкие стены почти полностью занесены песками тысячелетий. Этот город стоял здесь задолго до того, как были заложены первые камни Мемфиса и обожжены кирпичи, из которых воздвигли Вавилон. Нет ни одной легенды настолько древней, чтобы в ней упоминалось название этого города или те времена, когда он был еще полон жизни. Зато о нем шепчутся пастухи возле своих костров, о нем бормочут старухи в шатрах шейхов, и все как один остерегаются его, сами не зная почему. Это было то самое место, которое безумный поэт Абдул-Аль-Хазред увидел в своих грезах за ночь до того, как сложил загадочное двустишие:

То не мертво, что вечность охраняет,

Смерть вместе с вечностью порою умирает.

Конечно, мне было известно, что арабы не зря остерегаются Безымянного Города, упоминаемого в причудливых сказаниях и до сих пор скрытого от людских глаз; однако я отогнал мысли о причинах этих опасений и двинулся верхом на верблюде в нехоженую пустыню. Я единственный, кому довелось его увидеть, и потому ни на одном лице не застыло такой печати ужаса, как на моем, ни одного человека не охватывает такая страшная дрожь, как меня, когда ночной ветер сотрясает окна. Когда я проходил по городу в жуткой тишине нескончаемого сна, он смотрел на меня, уже остывший от пустынного зноя под лучами холодной луны. И, возвратив ему этот взгляд, я забыл свое торжество, которое испытал, найдя его, и остановил своего верблюда, замерев в ожидании рассвета.

После нескольких часов ожидания я увидел, как на востоке повис предрассветный полумрак, звезды поблекли, а затем серые сумеречные тона оттеснил розовый свет, окаймленный золотом. Я услышал стон и увадел песчаную бурю, бушевавшую среди древних камней, хотя небо было ясным и обширные пространства пустыни оставались неподвижными. Затем над линией горизонта, окаймляющей пустыню, взошел огненный край солнца, который был виден сквозь уносившуюся прочь небольшую песчаную бурю, и мне, охваченному какой-то лихорадкой, почудился доносившийся из неведомых глубин металлический скрежет, который словно приветствовал огненный диск, как некогда приветствовали его колоссы Мемнона с берегов Нила. В ушах моих стоял звон, воображение бурлило, пока я неспешно погонял своего верблюда, приближаясь к этому затерянному в песках безмолвному месту, которое из всех живущих на земле удостоился созерцать я один.

Я бродил среди бесформенных фундаментов домов, не находя ничего, похожего на резьбу или надписи, которые напомнили бы о людях, если это были люди построивших город и живших в нем невообразимо давно. Налет древности на этой местности был каким-то нездоровым, я больше всего на свете мне хотелось увидеть какие-нибудь знаки или эмблемы, доказывавшие, что город и в самом деле был задуман и заложен представителями рода людского. Без сомнения, мне были неприятны пропорции и размеры этих развалин. Благодаря запасу разнообразных инструментов и снаряжения, я сделал множество раскопок внутри пространств, окруженных стенами разрушенных сооружений; однако дело шло медленно я не обнаружил ничего значительного. Когда вновь наступила ночь и взошла луна, я почувствовал дуновение прохладного ветра, а вместе с ним возвращение отступившего было страха; и я не решился заночевать в городе. Когда я покидал древние стены, чтобы уснуть вне их пределов, за моей спиной возник небольшой гудящий песчаный вихрь, пронесшийся над серыми камнями, хотя луна была яркой, а пустыня по большей части оставалась спокойной.

Я пробудился на рассвете, вырвавшись из хоровода кошмарных сновидений, в ушах стоял звон, подобный колокольному. Я увидел, как красный край солнца пробивается сквозь последние порывы небольшой песчаной бури, вздымающейся над Безымянным Городом, и отметил про себя безмятежность всего остального ландшафта. Я еще раз отважился побродить среди развалин, которые вздувались под песками, как какой-нибудь сказочный великан под покрывалом, еще раз попытался откопать реликвии забытой расы, и вновь безрезультатно. В полдень я отдохнул, а затем длительное время посвятил исследованию стен, линий бывших улиц и контуров почти исчезнувших зданий. Все говорило о том, что некогда это был могучий город, и я задумался, в чем же состоял источник его величия. В моем воображении возникла полная картина великолепия века столь отдаленного, что о нем не могли знать и халдеи. В моей голове промелькнули таинственные образы: Обреченный Сарнаф, стоявший на земле Мнара, когда человечество было молодо; загадочный Иб, высеченный из серого камня задолго до появления на Земле рода людского.

Неожиданно я наткнулся на место, где залежи породы круто вздымались из песков и образовывали невысокую скалу, и здесь с радостью для себя обнаружил следы существования народа, живщего задолго до Великого Потопа. Грубо высеченные на поверхности скалы формы являлись, несомненно, фасадами нескольких небольших приземистых домов и храмов, вырубленных в скале; я подумал, что интерьер этих зданий наверняка хранит не одну тайну невообразимо далеких столетий, тогда как резные изображения, расположенные снаружи, давным-давно могли стереть песчаные бури.

Я заметил неподалеку темные проемы. Они располагались очень низко и были засыпаны песком, но я расчистил один из них лопатой и ползком протиснулся в него, держа перед собой зажженный факел, который, как я справедливо рассудил, был совершенно необходим для раскрытия тайн Безымянного Города. Очутившись внутри, я понял, что вырубленное в скале пространство действительно было храмом. Я увидел явные признаки того, что здесь, в этих благодатных местах, какими они были до их превращения в пустыню, жили люди, и этот храм был для них местом поклонения. Были здесь примитивные алтари, столбы, ниши, удивительно низкие; хотя мне и не удалось обнаружить ни скульптуры, ни фрески, зато было здесь множество отдельных камней с явно рукотворными формами, превращавшими их в некие символы.

Потолок отделанного резцом зала был очень низким я едва мог выпрямиться, стоя на коленях, и это показалось мне странным. Однако площадь зала была настолько велика, что мой факел освещал лишь часть темного пространства. В дальних углах зала меня охватывала дрожь некоторые алтари и камни напоминали о забытых обрядах, ужасных, отвратительных и необъяснимых по своей сути что за люди могли воздвигнуть и посещать такой храм? Рассмотрев все что было внутри, я выполз обратно, охваченный жаждой узнать, что еще откроют мне храмы.

Уже приближалась ночь, однако увиденные мною предметы вызывали у меня любопытство, в конце концов пересилившее страх, и я остался среди длинных, отбрасываемых в лунном свете теней, наполнивших меня ужасом, когда я впервые увидел Безымянный Город. В сумерках я расчистил другой проем и заполз в него с новым факелом; внутри я обнаружил еще большее количество камней и символов, столь же непонятных, как и в первом храме. Комната была такой же низкой, но гораздо менее просторной и заканчивалась очень узким проходом, заполненным мрачными загадочными идолами. Я пристально разглядывал их, как вдруг шум ветра и крик моего верблюда, стоявшего снаружи, нарушили тишину, и я вынужден был выйти, чтобы посмотреть, чего он так испугался.

Над допотопными руинами ярко сияла луна, освещая плотное облако песка, поднятое, как мне показалось, сильным, но уже стихающим ветром, который дул со стороны вздымавшейся надо мною скалы. Я посчитал, что этот холодный ветер, несущий песок, и напугал моего верблюда, и хотел было отвести его в более надежное укрытие, как вдруг бросил случайный взгляд наверх и увидел, что ветра над скалой не было. Я был поражен этим, меня вновь охватил страх, но я тут же вспомнил о внезапно налетающих и ограниченных малым пространством ветрах, которые наблюдал до того на восходе и закате солнца, и убедил себя, что все в порядке. Я решил, что ветер дует из какой-нибудь расщелины, ведущей в пещеру, и посмотрел на поднятый в воздух песок, пытаясь проследить, откуда он появился. Скоро мне удалось определить, что источником его появления было черное устье храма, расположенного далеко к югу от меня я едва мог разглядеть его. Тяжелой поступью я двинулся к этому храму, преодолевая сопротивление удушливого песчаного облака; приблизившись к нему, я разглядел его очертания и размеры он оказался больше прежних храмов, а ведущий в него дверной проем был забит спекшимся песком в гораздо меньшей степени. Я попытался было войти внутрь через этот проем, но ледяной ветер ужасающей силы остановил меня, едва не погасив мой факел. Ветер рвался из темной двери наружу с фантастической силой и зловеще завывал, вздымая песок и развевая его среди таинственных развалин. Скоро ветер утих, песчаный вихрь стал понемногу успокаиваться, пока не улегся окончательно. Однако сред призрачных камней города ощущалось чье-то незримое присутствие, а взглянув на луну, я увидел, что она подрагивает и колышется, словно отражение в подернутой рябью воде. Трудно найти слова, чтобы передать мой страх, и все же он не заглушил жажды открытий, и потому, едва ветер прекратился, я тут же вошел в темный зал, откуда он только что вырывался.

Этот храм, как мне удалось заметить снаружи, был больше других; скорее всего, он представлял собой естественное углубление, раз по нему гулял ветер, берущий начало неведомо где. Здесь я мог стоять в полный рост, и все-таки алтари и камни были такими же приземистыми, как и в предыдущих храмах. Наконец-то я увидел следы изобразительного искусства древнего народа на стенах и потолочном своде видны были скрученные лохмотья засохшей краски, которая уже почти выцвела и осыпалась. С возрастающим волнением я разглядывал хитросплетения тонко очерченных резных узоров. Подняв факел над головой, я осмотрел потолочный свод и подумал, что он имеет чересчур правильную форму, чтобы быть естественным для этого углубления. Доисторические резчики камня, подумалось мне, должно быть, обладали хорошими техническими навыками.

Затем яркая вспышка фантастического пламени открыла мне то, что я искал проход, ведущий к тем самым отдаленным пропастям, откуда брали свое начало внезапно поднимавшиеся ветры. У меня подкосились колени, когда я увидел, что это был просто небольшой дверной проем, явно рукотворный, вырезанный в твердой скале. Я просунул в проем факел и увидел черный туннель, под низким сводчатым потолком которого находился пролет многочисленных мелких, грубо высеченных ступенек. Ступеньки круто сбегали вниз. О, эти ступеньки будут сниться мне всегда. Я пришел узнать их тайну. В ту минуту я даже не знал, как их лучше назвать ступеньками лестницы или просто выступами для ног, по которым можно было спуститься в бездну. В голове у меня роились безумные мысли; казалось, слова и предостережения арабских пророков плывут над пустыней из стран, известных людям, в Безымянный Город, о котором люди не должны знать ничего. После минутного колебания я оказался по ту сторону входа и начал осторожный спуск по ступенькам, пробуя каждую из них ногой, словно это была приставная лестница.

Такой жуткий спуск может привидеться разве что в тяжелом бреду или в страшном наркотическом опьянении. Узкий проход увлекал меня вниз и вниз, он был бесконечен, словно страшный, населенный нечистью колодец, и света факела у меня над головой было недостаточно, чтобы осветить те неведомые глубины, в которые я опускался. Я потерял чувство времени и забыл, когда последний раз смотрел на часы, а мысль о расстоянии, пройденном мною в этом туннеле, заставляла меня содрогаться. Местами спуск становился еще более крутым или, напротив, более пологим, местами менялось его направление; однажды мне попался длинный, низкий, пологий проход, в котором в первые мгновения я едва не вывихнул себе ногу, споткнувшись на каменистом полу. Продвигаться пришлось с осторожностью, держа факел впереди себя на расстоянии вытянутой руки. Потолок здесь был таким низким, что даже стоя на коленях нельзя было полностью распрямиться. Затем опять начались пролеты крутых ступенек. Я продолжал свой бесконечный спуск, когда мой слабеющий факел погас. Кажется, я не сразу заметил это, а когда все же обнаружил, что остался без огня, моя рука по-прежнему сжимала факел над головой, как если бы он продолжал гореть. Состояние неизвестности наполнило меня тревогой я почувствовал себя несчастным земным скитальцем, явившимся в далекие, древние места, охраняемые неведомыми силами.

Во тьме на меня обрушился поток разнообразных мыслей и видений обрывки взлелеянных мною драгоценных демонических познаний, сентенции безумного араба Аль-Хазреда, абзацы из кошмарных апокрифов Дамаска и нечестивые строки из бредового Образа мира Готье де Метца. Я твердил про себя обрывки причудливых фраз и бормотал что-то о демонах и Афрасиабе, плывущих вниз по течению Окса; раз за разом всплывали в моем сознании три слова из сказки лорда Дансени, а именно неотражаемая чернота бездны. Один раз, когда спуск неожиданно круто пошел вниз, я начал цитировать в виде монотонного пения что-то из Томаса Мора, и цитировал до тех пор, пока от этих строк мне не сделалось страшно:

И тьмы сосуд, черневший предо мною,

Как адские котлы с их страшным наполненьем

Из лунных снадобий, что разлиты в затменье.

Я наклонился, чтоб тропу увидеть,

Что вниз в ущелье круто обрывалась,

И разглядел в пленительных глубинах

Зеркальной гладкости обрыв, чернее смоли,

Весь будто вымазанный темным липким дегтем,

Что смерть выплескивает с щедростью на берег,

Где обитает на неведомых вершинах.

Казалось, время остановилось, как вдруг я вновь почувствовал, что ноги мои стоят на ровном горизонтальном полу, и обнаружил, что нахожусь в каком-то помещении. Оно было ненамного выше комнат в двух меньших храмах, находившихся сейчас наверху, невообразимо далеко от меня. Я не мог стоять в полный рост: выпрямиться по-прежнему можно было только опустившись на колени. В полной темноте я заметался наугад, и очень скоро понял, что нахожусь в узком коридоре, вдоль стен которого стоят рядами деревянные ящики со стеклянными крышками я определил это на ощупь. Отполированное дерево и стекло… в этой палеозойской бездне? Мысли о том, что может скрываться за этим, заставили меня содрогнуться. Ящики были явно с намерением расставлены по обе стороны прохода на одинаковом расстоянии друг от друга. Они были продолговатой формы и стояли горизонтально; своими размерами и формой они напоминали гробы, и это в очередной раз наполнило меня ужасом. Попытавшись сдвинуть с места один за другим два или три ящика, я обнаружил, что они прочно закреплены на месте.

Проход этот, насколько я понял, был довольно длинным; поэтому, не опасаясь встретить препятствие на своем пути, я быстро устремился вперед, стараясь бежать, но это выходило у меня плохо удавалось лишь еле-еле передвигать ноги; наверное, со стороны это выглядело бы отталкивающе, но кто мог увидеть меня в этой кромешной тьме? Время от времени я ощупывал пространство то слева, то справа от себя, чтобы убедиться, что стены и ряды ящиков все еще тянутся вдоль прохода. Как всякий человек, я настолько привык мыслить визуальными образами, что почти забыл о темноте и рисовал в своем воображении бесконечный однообразный коридор с расставленными вдоль него ящиками из дерева и стекла как если бы эта картина была доступна моим глазам. И вдруг внезапно меня на мгновение охватило какое-то неописуемое чувство, и я действительно увидел этот коридор.

Я не могу сказать точно, когда мое воображение трансформировалось в настоящее зрение; просто в какой-то момент я заметил впереди постепенно усиливающееся свечение, и до меня дошло, что я вижу смутные очертания коридора и ящиков, проступавшие вследствие какой-то неизвестной подземной фосфоресценции. В первые минуты все было точь-в-точь, как я себе представлял, поскольку свечение было очень слабым; но по мере того, как, спотыкаясь и едва удерживая равновесие, я продолжал механически продвигаться вперед, в направлении усиливавшегося света, становилось все более очевидным, что мое воображение рисовало лишь слабое подобие подлинной картины. Этот зал не был тронут печатью недоработанности, как храмы в городе наверху; нет, это был совершенный памятник самого величественного экзотического искусства.

Яркие, насыщенные и вызывающе фантастические узоры и рисунки складывались в непрерывную настенную роспись, линии и цвета которой не поддаются описанию. Ящики были сделаны из необычного золотистого дерева, а верхняя их часть из тонкого стекла, и внутри них я увидел мумифицированные фигуры, по своей гротескности превосходившие образы самых диких ночных сновидений.

Я не могу передать всю степень их уродливости. Уместнее всего было бы сравнение с рептилиями: было в их очертаниях что-то от крокодила и в то же время нечто тюленье. Но более всего они походили на какие-то фантастические существа, о которых едва ли слышал хоть один биолог или палеонтолог. По своим размерам они приближались к человеку маленького роста, а их передние конечности завершались мелкими, но четко очерченными стопами, подобно тому, как человеческие руки завершаются ладонями и пальцами. Но самой странной частью их тел были головы. Ее очертания противоречили всем известным в биологии принципам. Невозможно назвать ничего определенного, с чем можно было бы сравнить эти головы в продолжение одного мгновенного проблеска мысли я успел подумать о кошке, бульдоге, мифическом Сатире и человеке. Сам Юпитер не мог бы похвалиться таким огромным выпуклым лбом, однако рога, отсутствие носа и крокодилья челюсть не позволяли втиснуть эти головы в пределы каких-либо известных критериев. Некоторое время я раздумывал о подлинности этих мумий, склоняясь к серьезному подозрению, что это всего лишь рукотворные идолы, но остановился на том, что все же предо мной представители неких архидревних видов, обитавших здесь, когда Безымянный Город был еще в расцвете. Как завершающий штрих к нелепому их виду можно отметить одеяния чудовищ большинство из них были с непомерной щедростью завернуты в роскошнейшие ткани и увешаны украшениями из золота, драгоценных камней и неизвестных мне блестящих металлов.

Значительность этих пресмыкающихся тварей была, должно быть, огромной, поскольку они занимали первое место в сюжетах буйных фантастических фресок на стенах и потолке. С бесподобным мастерством художник изобразил их жизнь в мире, который был их миром, с городами и садами, построенными и размеченными в соответствии с их размерами, и я не мог отделаться от мысли, что их история, представленная в этих изображениях, не более чем аллегория, предназначенная, вероятно, демонстрировать развитие народа, который поклонялся этим странным существам. Я решил, что для людей, населявших Безымянный Город, они были тем же, чем была волчица для Рима или какие-нибудь тотемные животные для индейских племен.

Остановившись на этой точке зрения, я мог видеть воочию вехи несомненно замечательной истории Безымянного Города. Я словно внимал сказанию о могучей столице на морском побережье, которая правила миром до того, как Африка поднялась из океанских волн; я наблюдал за ходом борьбы с пустыней, которая после отступления моря надвинулась на плодородную долину, где стояла столица. Я видел войны, в которых она участвовала, ее триумфы и поражения, беды и радости и, наконец, стал свидетелем страшной битвы города против пустыни, когда тысячи населявших его людей (аллегорически представленные здесь в виде гротескных рептилий) были вынуждены прорубать сквозь скалы подземный путь, предназначенный каким-то чудом привести их в другой мир, о существовании которого говорили их пророки. Все эти сюжеты, совершенно сверхъестественные на первый взгляд, были представлены весьма правдоподобно, и связь изображений с леденящим душу спуском, который я совершил, не вызывала сомнений. На некоторых фресках я даже узнавал пройденные мной участки.

Сцены, изображенные ближе к концу прохода, отличались наибольшей живописностью и экстравагантностью: лунный пейзаж Безымянного Города, опустевшего и лежавшего в развалинах, резко контрастировал с видом неких райских кущ, к которым, должно быть, пробили путь сквозь скалы люди из Безымянного Города. На этих фресках город и пустынная долина были показаны неизменно в лунном свете, а над рухнувшими стенами поднимался золотой нимб, приоткрывая завесу, за которой таилось лучезарное совершенство прежних времен… словно некий ускользающий призрак вышел тогда из-под кисти художника. Пышность сцен райской жизни настолько лилась через край, что невозможно было поверить в их подлинность: мне открылся неведомый мир вечного дня, с роскошными городами, благоухающими холмами и долинами.

Рассматривая последние фрески, я подумал, что вижу признаки творческого кризиса художника. Изображения были выполнены менее искусно, а их сюжеты отличались неуемной фантастичностью в этом они намного превосходили даже самые неправдоподобные из ранних сцен. Наверное, это было запечатленное в красках свидетельство медленного упадка древнего народа и одновременного возрастания ненависти этих людей к окружавшему их миру, который наступал на них вместе с пустыней. Фигуры людей по-прежнему представленные в виде священных рептилий постепенно уменьшались и истощались, однако их души, изображенные в виде ореолов, парящих над руинами в лунном свете, сохранили прежние пропорции. Изнуренные священники на фресках это были рептилии в красочных одеждах посылали проклятия принесенному извне воздуху и всем, кто вдыхал его; леденящая кровь финальная сцена изображала, как какой-то человек самого обычного вида, вероятно, один из первых обитателей Ирема, Города Столбов, был растерзан представителями более древней расы. Я вспомнил, как боятся арабы Безымянного Города, и вздохнул с облегчением, ибо на этом фрески обрывались, а далее шли нерасписанные стены и потолок.

Увлеченный непрерывной чередой запечатленных на стенах сюжетов истории, я приблизился к самому краю нависшего надо мной своим низким потолком зала и обнаружил ворота, сквозь которые пробивалось фосфоресцирующее излучение, освещавшее мой путь сюда. Ползком приблизившись к ним вплотную, я не мог не вскрикнуть от крайнего изумления, вызванного тем, анфилады других, более ярко освещенных комнат предо мной предстала безграничная пустота, заполненная однородным сиянием такое сияние видит человек, стоящий на вершине Эвереста и устремивший взор в бескрайние просторы подернутого дымкой и ласкаемого лучами солнца воздушного океана. Позади меня остался проход, настолько тесный, что я не мог выпрямиться в полный рост; впереди лежала лучезарная подземная бесконечность.

Проход завершался площадкой, с которой брала начало круто уходившая в бездну лестница нескончаемая чреда мелких ступенек, похожих на оставшиеся позади, в темных проходах однако все, что лежало в четырех-пяти футах от меня, было скрыто от взора светящимся туманом. Рядом с левой стеной прохода высилась распахнутая массивная бронзовая дверь, неправдоподобно толстая, украшенная причудливыми барельефами. Эта дверь, если бы ее затворить, могла бы совершенно изолировать весь этот подземный мир лучезарного света от пробитых в скале склепов и проходов. Я посмотрел на ступеньки и решил, что ни за что на свете не стану спускаться вниз. После этого я лег ниц на каменный пол, и пламя безумных мыслей охватило меня даже под натиском смертельной усталости не покидали они моего сознания.

Закрыв глаза, я лежал и предавался размышлениям, и опять в сознании возникали сюжеты фресок… но на сей раз они были наполнены новым, зловещим смыслом. Я говорю о сценах, запечатлевших расцвет безымянного города: растительный мир долины вокруг него, дальние страны, с которыми вели торговлю его купцы. Для меня оставалось загадкой неизменно выдающееся положение аллегорически изображенных пресмыкающихся тварей, и я подумал, что представленная в картинах история скорее всего достаточно точно отражала истинное положение вещей. Пропорции Безымянного Города на фресках были подогнаны под размеры рептилий. Я задумался над тем, какими же должны были быть подлинные размеры и пропорции Безымянного Города. И вновь вспомнил о необычайно низких потолках первобытных храмов и подземного коридора, вырубленных таким образом несомненно для того, чтобы выразить свое подобострастие перед пресмыкающимися божествами, которым здесь поклонялись; при этом их почитатели волей-неволей должны были опуститься на четвереньки.

Возможно, сами обряды предполагали передвижение ползком для имитации движений этих рептилий. Однако никакая религиозная теория не могла убедительно объяснить, почему горизонтальные проходы этого страшного спуска были такими же низкими, как и храмы или еще ниже, поскольку в них невозможно было выпрямиться даже стоя на коленях. Новый приступ страха охватил меня, когда я подумал об этих древних рептилиях, чьи омерзительные мумифицированные формы так напоминали мои собственные. Рождающиеся в сознании ассоциации бывают очень причудливыми, и я весь сжался от мысли о том, что, за исключением того несчастного, растерзанного толпой на последней фреске, я был единственным носителем человеческого облика среди этого скопиша реликвий и символов первозданной жизни.

Но в который уже раз страх, сидящий в моей мятущейся душе, был побежден любопытством. Лучезарная пропасть манила меня увидеть и открыть то, что она таила в себе, почел бы за величайшую честь самый выдающийся исследователь. Я ни на минуту не сомневался в том, что эта череда странных мелких ступенек вела в чудесный таинственный мир, и надеялся обнаружить там свидетельства существования представителей человеческого рода, которых не нашел в покрытом росписями коридоре. Фрески этого подземного царства изображали сказочные города и долины, и моя фантазия уже парила над роскошью колоссальных развалин, ожидавшей меня внизу.

Мои страхи, собственно, относились скорее к прошлому, нежели к будущему. Даже физический страх, вызванный моим положением здесь, в этом тесном коридоре с его мертвыми рептилиями и допотопными фресками, за много миль от привычного верхнего мира, перед лицом мира иного, наполненного пробивавшимся сквозь туман гнетущим светом, не мог сравниться со смертельным ужасом, навеваемым обстановкой и духом восставшей из первозданного хаоса. Казалось, из первобытных камней и вырубленных в скале храмов Безымянного Города выступала сама древность, глубину которой нельзя было выразить никакими измерениями; позднейшая из потрясавших воображение географических карт, увиденная мною на фресках, содержала очертания океанов и континентов, неизвестных современному человеку, и лишь немногие из контуров смутно напоминали мне сегодняшние очертания некоторых земель и берегов. И уже никому не дано узнать, что произошло в течение разделявшей времена геологической эры, ибо стерлись росписи и скатилась в омерзительную трясину упадка некогда гордая раса, ненавидевшая смерть. Было время, когда в этих пещерах и в лежащих за ними лучезарных сферах ключом била жизнь, а сейчас здесь стоял я, один среди уцелевших памятников глубокой древности, и содрогался от мысли о бесчисленных веках, в течение которых эти реликвии пребывали здесь в молчаливом бдении.

Внезапно я почувствовал новый приступ безумного страха — того самого страха, который то и дело завладевал мною начиная с момента, когда я впервые увидел жуткую долину и Безымянный Город под холодной луной; и, несмотря на то, что силы мои были на исходе, я лихорадочно сжался, присев на корточки, и устремил свой взор в черный коридор, соединявшийся с туннелем, который вел наверх, в мир, населенный людьми. Чувства охватившие меня, напоминали те, что заставили остерегаться безымянного города ночью, и были столь же мучительны и необъяснимы. Мгновение спустя, однако, я испытал еще большее потрясение, услышав звук первый звук, взломавший глухую тишину этих замогильных глубин. Это был глубокий, низкий стон… словно скопище духов, обреченных на вечные муки, стенает под землей; стон исходил из темного коридора, в который я вперил свой взор. Звук стремительно нарастал, и наконец, в низком проходе раскатилось громовое эхо. В тот же миг я ощутил усилившийся поток холодного воздуха он струился из туннелей со стороны стоявшего наверху города. Этот холодный воздух несколько взбодрил меня и привел в состояние душевного равновесия, ибо мгновение спустя я вспомнил о внезапных порывах ветра, которые каждый раз на восходе и на закате возникали вокруг устья, открывавшего вход в бездну; как раз один из этих порывов и помог мне обнаружить потайные туннели. Я посмотрел на часы близилось время восхода солнца и исполнился решимости оказать сопротивление этому шквальному потоку, который устремился в недра земли, служившие ему домом, с таким же неистовством, с каким рвался он вечером наружу. Страх растаял, и это было вполне объяснимо: мои размышления над неизвестным феноменом были прерваны проявлением естественной природной стихии.

Между тем, становясь все неистовее, стон перерастал в пронзительный визг, с которым ветер ночи устремлялся в подземную пучину. Я снова упал ничком и лихорадочно вцепился в пол, в ужасе представив себе, как шквальный поток швырнет меня сквозь распахнутую дверь в разверзшуюся за нею фосфоресцирующую бездну. Боязнь провалиться в эту пропасть первая овладела мной; однако к тому времени, когда я заметил, что мое тело действительно скользит по направлению к зияющему входу в пропасть, я был уже пленником тысячи новых страхов, завладевших моим воображением. Неумолимость воздушного потока пробудила во мне самые невероятные фантазии; содрогнувшись, я вновь сравнил себя с тем увиденным мною в жутком коридоре единственным представителем рода человеческого, который был разорван в клочья сыновьями Безымянного Города ибо в той беспощадной силе, с которой терзал меня завихрявшийся поток, угадывалось нарастающее с каждой секундой мстительное неистовство, словно вызванное неспособностью быстро расправиться со мной.

Кажется, в последний момент из моей груди вырвался дикий вопль я почти потерял рассудок, но даже если это было так, мой крик растворился в шуме этой преисподней с ее завывавшими ветрами-призраками. Я попытался ползти назад, преодолевая сопротивление невидимого убийственного потока, но не смог даже удержаться на месте струя воздуха медленно и неумолимо подталкивала меня к входу в неизвестный мир. Остатки разума покинули меня, загадочное двустишие безумного араба Аль-Хазреда, увидавшего Безымянный Город во сне, вновь завертелось в моей голове, и я безостановочно повторял его вслух:

То не мертво, что вечность охраняет,

Смерть вместе с вечностью порою умирает.

Только задумчивые сумрачные боги пустыни знают, что произошло тогда… с какой неописуемой яростью я боролся во тьме с несущим смерть потоком, какой Абаддона вернул меня в жизнь, где я обречен всегда помнить о ветре ночи и дрожать при его появлении до тех пор, пока забытье или что-нибудь похуже не овладеет мною. Что это было? Нечто чудовищное, неестественное, колоссальное; слишком далеко выходило оно за пределы человеческого разума, чтобы можно было поверить своим глазам и убедить себя в том, что это увиденное нечто не игра воображения. Я до сих пор не могу поверить в реальность увиденной мною картины, и только в немые, отягощенные проклятием предрассветные часы, когда невозможно уснуть, я перестаю сомневаться в ее подлинности.

Как я уже говорил, ярость обрушившегося на меня воздушного потока была поистине адской, дьявольской в худшем смысле этого слова, и его звучание наполняло меня ужасом и омерзением, ибо я чувствовал скрытую в нем злобу необитаемой вечности. Скоро эти звуки, которые до того казались мне совершенно хаотичными, приобрели какую-то ритмичность, они терзали мой мозг. Я услышал леденящие кровь проклятия и звериный рык чужеязычных монстров, доносившиеся из глубин, где в течение многих миллиардов лет покоились бесчисленные древности, скрытые от озаренного рассветом мира людей.

Повернувшись, я увидел контуры, четко вырисовывавшиеся на фоне лучезарного эфира бездны, которые нельзя было увидеть из сумрачного коридора кошмарная стая бешено мчавшихся дьяволов, с перекошенными от ненависти мордами, в нелепых доспехах; полупрозрачные дьяволы, порождение расы, о которой люди не имеют ни малейшего понятия, ползучие рептилии Безымянного Города.

Как только ветер утих, я погрузился туда, где властвовали загробные чудовища во тьму земных недр; ибо за последней из тварей с лязгом захлопнулась могучая бронзовая дверь, породив оглушающий раскат музыкального металлического скрежета, эхо которого вырвалось в далекий мир людей, приветствуя восходящее солнце, как некогда приветствовали его колоссы Мемнона с берегов Нила.

Другие боги

На высочайшей из земных вершин живут боги земли, и ни один человек не отважится сказать, что ему довелось видеть их. Когда-то они обитали на других вершинах, пониже, но с тех пор, как род людской начал распространяться с равнин на скалистые снежные склоны, боги стали уходить на все более и более недоступные горы, пока в конце концов не осталось им последней, самой высокой вершины. Покидая прежние горы, они забирали с собой все свои знаки, и лишь однажды, как гласит молва, оставили некий образ, высеченный на поверхности пика Нгранек.

Сейчас боги поселились на неведомом Кадафе, что стоит в холодной пустыне, куда не ступала нога человека, и стали они суровыми и безжалостными, ибо не осталось для них горы выше этой горы, на которой они могли бы скрыться в случае прихода людей. Боги стали суровыми и безжалостными, и если раньше они смирялись, когда смертные вытесняли их с обжитых мест, то теперь пришедшие к ним люди не возвращаются назад. Неведение людей о Кадафе, что стоит в холодной пустыне великое благо для них, ибо в противном случае они непременно предпринимали бы неблагоразумные попытки взобраться на Кадаф.

Временами, когда богов земли охватывает тоска по старым обиталищам, они выбирают одну из тихих безлунных ночей и приходят на вершины, где жили прежде. Там негромко плачут они, предаваясь играм, как в те времена, когда они были единственными обитателями этих незабвенных склонов. Однажды люди видели слезы богов над сияющей белоснежной шапкой Тураи, но приняли их за дождь, в другой раз услышали вздохи богов в заунывном вое ветра, что гулял в предрассветных сумерках на Лерионе. Боги имеют обыкновение путешествовать на облаках, что служат им кораблями, а потому мудрые старики из окрестных деревень не устают рассказывать легенды, предостерегающие людей от подъема на некоторые из высоких вершин облачными ночами ведь боги сейчас не столь снисходительны, как в прежние времена.

В Ультаре, что лежит за рекой Скай, жил когда-то старик, жаждущий увидеть богов земли; он глубоко изучил семь тайных книг земли и был знаком с Пнакотическими Рукописями, повествующими о далеком, скованном морозами Ломаре. Звали его Барзаи Мудрый, и вот что рассказывают жители деревни о том, как он взошел на гору в ночь необычного затмения. Барзаи знал о богах так много, что мог бесконечно рассказывать об их образе жизни и привычках. Он разгадал столько их тайн, что в конце концов его самого стали считать полубогом. Именно он дал мудрый совет гражданам Ультара, когда они приняли свой выдающийся закон, запрещающий убийство кошек, и он же первым поведал молодому священнику Аталю о том, куда уходят эти самые черные кошки в полночь накануне праздника Святого Иоанна. Барзаи знал очень много о богах земли и проникся желанием увидеть их лица. Он верил, что знание великих тайн богов защитит его от их гнева и потому решил взойти на вершину высокой скалистой Хатег-Кла в ночь, когда, как ему было известно, они соберутся там. Хатег-Кла расположена в сердце каменистой пустыни, что начинается за Хатегом, по имени которого гора и названа, и вздымается она подобно каменной статуе в безмолвном храме. Ее пик всегда окутан траурным туманом ведь туманы являются памятью богов, а боги любили Хатег-Кла больше других своих обиталищ. Боги земли часто прилетают туда на своих облачных кораблях и окутывают бледной дымкой склоны, чтобы никто не видел, как они исполняют танец памяти на вершине при ярком свете луны. Обитатели Хатега говорят, что взбираться на Хатег-Кла опасно в любое время, но смертельно опасно взбираться туда в ночь, когда бледная дымка окутывает вершину и скрывает из вида луну; однако Барзаи, пришедший из соседнего Ультара вместе с молодым священником Аталем, своим учеником, не обратил внимания на эти предостережения. Будучи всего-навсего сыном содержателя гостиницы, Аталь порядочно трусил; другое дело Барзаи, чей отец владел землей и жил в старинном замке, у Барзаи не было в крови присущего другим суеверного страха, и он только посмеивался над боязливыми деревенскими жителями.

Несмотря на уговоры крестьян, Барзаи и Аталь отправились из Хатега в каменистую пустыню; сидя у костра на ночных привалах, они без устали говорили о богах земли. Они шли день за днем, а вдали вздымалась к небесам огромная Хатег-Кла, окруженная ореолом траурной дымки. На тринадцатый день они достигли подножия горы, и Аталь осмелился заикнуться о своих опасениях. Но старый и многоопытный Барзаи не ведал страха и потому смело направился вверх по склону, по которому не взбирался ни один человек со времен Сансу, чьи деяния с благоговейным ужасом описаны в замшелых Пнакотических Рукописях.

Путь двух странников пролегал среди скал и был опасен из-за часто встречающихся ущелий, крутых утесов и горных обвалов. Постепенно стало очень холодно, пошел снег, и Барзаи с Аталем начали поскальзываться и падать, но все так же ползли и продирались вверх с помощью своих посохов и топоров. Под конец воздух стал разреженным, небеса изменили цвет с голубого на черный, и путникам стало тяжело дышать, но они упорно продвигались все дальше и дальше вверх, изумляясь необычности пейзажа и содрогаясь при мысли о том, что увидят они на вершине, когда скроется луна, и гора окутается бледной дымкой. В течение трех дней взбирались они и наконец приблизились к самой крыше мира, после чего расположились под открытым небом, ожидая, когда луна скроется в облаках.

Четыре ночи минуло с того времени, когда они разбили лагерь в ожидании облаков; однако тех все не было, и луна по-прежнему источала холодное сияние сквозь тончайшую траурную дымку, накинутую вокруг безмолвной вершины. На пятую ночь, когда наступило полнолуние, Барзаи заметил далеко на севере несколько плотных облаков и поднял на ноги Аталя. Они принялись внимательно следить за их приближением. Могучие и величественные, облака медленно плыли в их сторону, будто осознавая направление своего движения, приблизившись же, они выстроились цепью вокруг пика высоко над головами наблюдателей, сокрыв луну и вершину от их взоров. В течение долгого часа Барзаи с Аталем смотрели кругом во все глаза, но видели лишь водоворот туманных паров и образовавшийся облачный щит, который постепенно уплотнялся и наполнял их души все большей и большей тревогой. Барзаи был мудр, много чего знал о богах земли; он напряженно вслушивался, стараясь уловить звуки, которые хоть что-нибудь могли сказать ему; Аталь же проникся холодом тумана и зловещим молчанием ночи, и великий страх охватил его. И когда Барзаи двинулся к вершине и энергичным взмахом руки позвал за собой Аталя, прошло немало времени, прежде чем тот пошел следом.

Туман настолько сгустился, что трудно было находить путь, и когда Аталь наконец пошел за Барзаи, он смог лишь смутно различать серый силуэт своего спутника вверху на склоне, неясно вырисовывавшемся в лунном свете, который едва пробивался сквозь облака. Барзаи шагал далеко впереди, и, несмотря на почтенный возраст, восхождение, казалось, стоило ему меньших сил, чем Аталю; он нисколько не боялся туч, которые вырастали перед ним и преодолеть которые было под стать только очень сильному и бесстрашному человеку, и ни на секунду не останавливался перед широкими черными ущельями, перепрыгнуть которые Аталю удавалось с огромным трудом. Так неукротимо взбирались они вверх, зависая над скалами и безднами, скользя и спотыкаясь, и порой их охватывал благоговейный ужас, вызванный необъятностью и устрашающей тишиной холодных ледяных пиков и безмолвных гранитных скал.

Барзаи пропал из поля зрения Аталя совершенно неожиданно, после того, как начал взбираться на чудовищный утес, который внезапно стал у него на пути и который мог перекрыть дорогу любому смертному, не вдохновленному богами земли. Аталь находился далеко внизу и был занят размышлениями о том, что он будет делать, достигнув неприступного утеса, как вдруг с удивлением обнаружил, что заоблачный свет усилился, как если бы выступающая из тумана вершина с залитым лунным светом местом встречи богов вдруг оказалась совсем рядом. Карабкаясь в направлении выступающего утеса и светового пятна, он ощутил потрясение, по силе своей не сравнимое ни с каким другим, испытанным им ранее. Ибо сквозь сильный туман услышал он голос Барзаи, который бешено и восторженно кричал:

— Я слышу богов. Я слышу, как боги земли поют во время пиршества на Хатег-Кла! Барзаи-Пророк знает голоса богов земли! Туман рассеивается, луна светит ярко, и я обязательно увижу, как бешено танцуют боги на Хатег-Кла, которую они любили в юности. Мудрость Барзаи сделала его выше богов земли, и все их заклинания и запреты ничто для него; Барзаи увидит богов, заповедных богов, богов земли, которые с презрением отвергают человеческий взор! Аталь не мог слышать голосов, о которых говорил Барзаи, но очень надеялся услышать, ибо в тот момент он был уже близко от выступающего утеса и осматривал его, пытаясь отыскать опору для ног. Затем ушей его вновь достиг голос Барзаи, который стал пронзительней и громче:

— Туман почти рассеялся, и луна отбрасывает тени на склон; голоса богов земли выдают их испуг и неистовство, они боятся прихода Барзаи Мудрого, который более велик, чем они… Свет луны колеблется, когда боги земли танцуют под ней; я увижу, как танцуют боги, как они прыгают и завывают в лунном свете… Свет становится тусклым, и боги боятся…

В то время как Барзаи выкрикивал все это, Аталь ощутил странные изменения в окружавшем его пространстве. Было похоже, что законы земли отступили перед более высокими законами ибо хотя путь был как никогда крут и опасен, ведущая к вершине тропа вдруг сделалась пугающе легкой для восхождения, а выступающий вертикально вверх утес вдруг перестал представлять собой какое бы то ни было препятствие. Едва он достиг его, как заскользил, невзирая на опасность, вверх по выпуклой поверхности. Лунный свет странным образом ослабел, и как только Аталь завершил свой крутой подъем сквозь туман, он услыхал, как Барзаи Мудрый надрывно кричит в тени: — Луна темна, и боги танцуют в ночи; и ужас разлит по небу, ибо на луну опустилось затмение, которое не предрекала ни одна из человеческих книг или книг богов земли… Неведомое волшебство нисходит на Хатег-Кла, ибо пронзительные крики испуганных богов обратились в смех, а ледяные склоны бесконечно вздымаются в черные небеса, куда поднимаюсь и я… Эй! Эй! Наконец-то! В тусклом свете вижу я богов земли!

И в этот момент Аталь, только что совершивший головокружительный подъем на невообразимую кручу, услышал во тьме отвратительный смех, перемежающийся воплем, какого никогда не слыхал и никогда не услышит ни один человек (забудем о воплях, что роятся в ослепительном свете бессвязных ночных кошмаров) воплем, в котором дрожь ужаса и мука всей прожитой жизни, которая вот-вот оборвется, слились в одном чудовищном мгновении:

— Другие боги! Это другие боги! Это боги внеземного ада, что стерегут слабых богов земли!.. Отведи взор… Поспеши прочь… Не смотри! Не смотри! О, мщение бесконечных бездн… О, эта проклятая, эта дьявольская пропасть… Милосердные боги земли, я падаю в небеса!

И в тот момент, когда Аталь закрыл глаза, заткнул уши и попытался спрыгнуть вниз, силясь преодолеть это ужасное, исходящее из неведомых высот притяжение, раздался на Хатег-Кла тот чудовищный раскат грома, что разбудил добропорядочных крестьян и честных горожан Хатега, Нира и Ультара, и сквозь облака увидели они то самое необычайное затмение луны, которое никогда не предсказывалось ни в одной из книг. И когда луна наконец скрылась, Аталь пришел в себя на снегу, покрывающем склоны Хатег-Кла, гораздо ниже того места, до которого он дошел, и не увидел он там ни богов земли, ни других богов.

А в замшелых Пнакотических Рукописях говорится, что когда мир был молодым и Сансу взошел на Хатег-Кла, он не обнаружил там ничего, кроме безмолвных льдов и скал. Но после того, как жители Ультара, Нира и Хатега преодолели свой страх и взошли по тем проклятым кручам в поисках Барзаи Мудрого, они увидели, что на голом утесе вершины был высечен странный символ гигантских пятьдесят локтей в ширину размеров, как если бы какой-то титанический резец прошелся по скале. И символ этот был подобен тому, который ученые люди встречали в наиболее таинственных и жутких частях Пнакотических Рукописей, оказавшимся слишком древними, чтобы их можно было прочесть. Вот и все, что увидели они.

Барзаи Мудрый так и не был найден, и никто не мог уговорить праведного священника Аталя помолиться за упокой его души. Более того, и по сей день жители Ультара, Нира и Хатега боятся затмений, и темными ночами, когда бледная дымка скрывает вершину горы и луну, они без устали повторяют свои молитвы. А над дымкой, окутавшей Хатег-Кла, боги земли по-прежнему исполняют иногда свой танец памяти ведь они знают, что ничто и никто не может помешать им; они любят приплывать с неведомого Кадафа на облачных кораблях и предаваться своим древним играм, совсем как в те времена, когда земля была молодой, а люди не были одержимы мыслями о восхождений на недоступные им вершины.

Изгой

Несчастен тот, кому воспоминания о детских годах приносят лишь страх и печаль. Жалок тот, кто, оглядываясь, видит позади лишь нескончаемое одинокое существование в огромных мрачных залах с драпированными темнотой стенами и рядами навевающих тоску древних книг; бесконечное бессонное ожидание чего-то — чего? — в сумеречных рощах, среди наводящих благоговейный ужас деревьев, — огромных, причудливых, оплетенных лианами, безмолвно качающих в вышине искривленными ветвями… Вот как щедро был оделен я богами — одинокий, отвергнутый, сломленный, сдавшийся. Но отчаянно цепляюсь я даже за эти блеклые воспоминания, в них скрываюсь, бегу я мыслей о том, что случилось после…

Мне неведомо, где я появился на свет. Самое раннее мое воспоминание этот замок, бесконечно древний и бесконечно ужасный, его бесчисленные мрачные галереи, высокие потолки, затянутые мраком и паутиной, камни полуразрушенных коридоров, покрытые мерзкой сыростью, и этот проклятый запах — будто дотлевает погребальный костер ушедших поколений. Сюда никогда не проникает свет, и я привык зажигать свечу и любоваться пламенем — ведь солнца нет и снаружи, — кошмарные деревья, поднявшиеся выше башен, заслоняют его. Одна лишь черная башня вздымается над лесом, уходя вершиной в неизвестность распахнутого неба. Но башня эта сильно разрушена и подняться на нее почти невозможно, — разве что карабкаться, уступ за уступом, по отвесной стене.

Не знаю, сколько лет провел я здесь. Я не ощущаю течения времени. Кто-то заботился обо мне, но я не видел ни одного живого существа, кроме крыс, пауков и летучих мышей. Тот, кто растил меня, видимо, был ужасающе стар, ибо мое самое первое представление о человеческом существе — нечто перекошенное, ссохшееся, захиревшее, как этот замок.

Для меня были привычны кости и скелеты, наполнявшие каменные склепы глубоко под землей, среди глыб фундамента. Для моего изуродованного воображения они были реальней живых существ, чьи образы я находил на цветных рисунках в древних замшелых книгах, — тех книгах, благодаря которым я знаю все, что я знаю. У меня не было учителей, меня никто не подгонял и не наставлял; все эти годы я не слышал звуков человеческого голоса — даже собственного. Мне не приходило в голову читать вслух.

В замке не было зеркал, и я представлял себя похожим на портреты молодых людей из книг. Я ощущал себя молодым, ведь я так мало помнил.

Я перебирался через ров с гниющей водой и шел в лес, где под темными безмолвными деревьями грезил о том, что прочел в книгах. Я представлял себя в гуще веселых толп, в том солнечном мире, что лежит за бесконечным лесом.

Я пытался вырваться отсюда, но стоило мне отойти от замка, как сумерки сгущались, ужас пропитывал воздух, и я опрометью бросался назад, страшась заблудиться в немых лабиринтах теней.

В этом нескончаемом полумраке я жил, мечтал и надеялся — сам не зная на что. И когда, истомленный сумрачным одиночеством, я не смог больше сдерживать исступленного стремления к свету, я простер руки к одинокой черной полуразрушенной башне, вздымающейся в неведомое небо. Я решился взобраться на башню, даже рискуя разбиться — лучше увидеть небо и погибнуть, чем существовать в вечной тьме.

В сырой полумгле я взобрался по древним выщербленным ступеням, а после продолжил свой безумный подъем, цепляясь за мельчайшие выступы в стене. Ужасной и зловещей была эта черная мертвенная развалина, полная бесшумно парящих нетопырей.

Но неизмеримо более ужасна была незыблемость мрака, и озноб сжимал меня леденящей хваткой древних заплесневелых стен.

Дрожа, не смея поднять глаза, я терзался догадками о том, почему не становится светлее. Неужели внезапно опустилась ночь? Свободной рукой я стал шарить в поисках оконной амбразуры, чтобы посмотреть, как высоко я взобрался.

И тут, слепо ползущий по вогнутому своду над пропастью, я коснулся головой твердой поверхности. Должно быть, я достиг кровли, или, по крайней мере, пола следующего яруса. Свободной рукой я ощупал каменную и непреодолимую преграду, опиравшуюся на выступы сырой стены, но вот под моей судорожно ищущей рукой камень чуть подался — и я рванулся вверх, пытаясь поднять плиту головой.

Я думал, что мое восхождение закончено — ведь наверняка это пол наблюдательной площадки. Я выбрался наверх через люк, стараясь не дать упасть тяжелой крышке, но не сумел. Было все так же темно. Я лежал в изнеможении на каменном полу, слыша зловещее эхо захлопнувшегося люка. Мне оставалось надеяться, что я смогу его открыть, когда это понадобится.

Я был уверен, что поднялся уже на огромную высоту, гораздо выше проклятого леса, и я заставил себя встать с пола и принялся наощупь искать окно, чтобы увидеть, наконец, то небо, те звезды и луну, о которых так долго мечтал. Но меня ждало горькое разочарование: вокруг были только бесконечные мраморные полки, уставленные разнообразными ящиками. Какие древние секреты могли таиться здесь в вышине, отрезанные от земли жуткой пропастью времени? И тут я наткнулся на дверной проем с каменным порталом, покрытым странной грубой резьбой. Собрав остатки сил, я открыл тяжелую дверь — и безмерный восторг охватил меня: сквозь железную узорную решетку, к которой вел короткий пролет каменной лестницы, светила полная луна во всем своем спокойном блеске, луна, образ которой я лелеял в мечтах, в тех смутных видениях, которые не смею назвать воспоминаниями.

Я бросился вверх по ступенькам, но вдруг луна скрылась за облаком. В наступившей тьме я споткнулся и замедлил шаги. Наощупь я добрался до решетки. Она была не заперта, но я не решился идти дальше, боясь сорваться вниз.

И тут вышла луна.

Никогда прежде я не испытывал такого чудовищного потрясения, такого внезапного и беспредельного ужаса, как в этот миг, когда непостижимое открылось моему взору. Не было головокружительной высоты и расстилающегося внизу бесконечного леса. Вокруг была _т_в_е_р_д_а_я п_о_в_е_р_х_н_о_с_т_ь_. Со всех сторон виднелись мраморные плиты и колонны, невдалеке стояла древняя каменная часовня с призрачно мерцающим в свете луны полуразрушенным шпилем.

Я открыл решетку и, пошатываясь, ступил на посыпанную гравием дорожку. Мой разум, бесконечно ошеломленный и обескураженный, все так же неистово рвался к свету, и даже такое невероятное чудо не могло сбить меня с пути. Я не знал, и не желал знать, что происходит со мной, что это безумие, сон или колдовство, но я желал любой ценой насладиться великолепием и блеском нового мира. Я не знал, кто я, что я, откуда я, но, идя вперед, я вдруг стал ощущать что-то вроде скрытой доселе памяти, благодаря которой мой путь не всегда определял случай. Я миновал плиты и колонны и через арку вышел на луг, где лишь замшелые камни указывали на проходившую здесь некогда дорогу; я переплыл быструю реку в том месте, где только древние развалины напоминали о давно исчезнувшем мосте.

И вот, наконец, я вышел к древнему, увитому плющом замку, стоящему посреди запущенного парка, — до безумия знакомому и ошеломляюще непривычному. Я узнал заполненный водой ров, несколько знакомых мне башен исчезли, а к замку было пристроено новое крыло — как будто бы специально для того, чтобы смутить прежнего обитателя. Но мой восхищенный взор был уже прикован к распахнутым окнам, сияющим ярким светом, к рвущимся наружу звукам буйного веселья. Заглянув в окно, я увидел компанию странно одетых людей, весело болтающих друг с другом. Я никогда не слышал человеческой речи и мог только смутно догадываться, о чем идет разговор. Лица некоторых из них будили во мне отзвуки давно забытых воспоминаний, другие были совершенно незнакомы.

И я шагнул через низкое окно в блистающую огнями залу, сделал шаг от мгновенного проблеска надежды к черной судороге безысходности и отчаяния. Праздник превратился в кошмар. Мое появление произвело такое впечатление, какого я никак не ожидал. Едва я переступил через подоконник, как мгновенный, безграничный, чудовищный ужас обрушился на них, исказил их лица, вырвал крик из каждой груди. Началось паническое бегство, некоторые упали в обморок и их уволокли обезумевшие приятели. Многие, закрыв лицо руками, слепо и беспомощно метались, ища спасения, натыкаясь на стены и сбивая мебель, пока не находили выход.

Я стоял в залитой светом опустевшей зале, прислушиваясь к затихающим воплям, и с содроганием думал о невидимом ужасе, затаившемся где-то рядом. На первый взгляд, комната была совершенно пуста, но когда я двинулся к одному из альковов, мне почудилось слабое движение где-то за золоченой аркой дверного проема. Зайдя в альков, я ясно ощутил чье-то присутствие, и первый и последний звук, вырвавшейся из моей груди — ужасный вой, почти столь же омерзительный, как и то, что его вызвало: освещенное пугающе ярким светом неописуемое, невообразимое, невероятное чудовище, одним своим видом превратившее веселую компанию в толпу полупомешанных.

Я не решаюсь даже описать его — это была смесь всего самого жуткого и отвратительного, демонический призрак древности, разрухи и одиночества, невиданное доселе грязное промокшее привидение, обнажившаяся тайна — из тех, какие милосердная природа старается упрятать поглубже. Видит бог, это было существо не нашего мира, — или, по крайней мере, уже не нашего, — но, к моему ужасу, я улавливал в его изъеденных временем чертах злобную, отвратительную пародию на человеческий образ.

Мне не хватило сил даже на слабую попытку к бегству, запоздалую и бессильную перед сковавшими меня чарами безмолвного безымянного монстра. Словно заколдованный мерзким неотрывным взглядом его безжизненных глаз, я был не в силах даже зажмуриться и мог лишь благодарить милосердные слезы, размывавшие очертания страшного существа. Я хотел было поднять руку, чтобы закрыться от его взгляда, но и это мне не удалось: я потерял равновесие, шагнул вперед, чтобы не упасть, и тут ощутил, что жуткая тварь совсем рядом. Мне казалось, что я слышу ее мерзкое дыхание. Обезумев от ужаса, я выбросил вперед руку, защищаясь от зловонного призрака, и мироздание дрогнуло, сотрясаемое судорогой омерзения, когда мои пальцы к_о_с_н_у_л_и_с_ь_ протянувшейся ко мне лапы чудовища, стоящего за золоченой аркой…

Не я вскрикнул, но все демоны ада, мчащиеся на оседланных ночных ветрах, диким воплем стронули лавину разрушительных воспоминаний, рухнувшую на меня. Теперь я знал все. Я помнил, что было со мной до того, как я очутился в мрачном замке, окруженном лесом, я знал, в чьем изменившемся жилище я нахожусь, и я знал самое ужасное — я узнал то безобразное чудовище, что злобно пялилось на меня, когда я отдергивал запятнанные пальцы от его руки.

Но есть в мире не только горечь, но и бальзам, и для меня этот бальзам — забвение. В непереносимом ужасе этого мгновения я забыл все потрясшее меня, и вспышку страшных воспоминаний поглотил хаос мелькающих видений. И вот я уже бегу прочь от громады чуждого замка, беззвучно мчусь в лунном свете. Вот часовня, мраморные плиты и колонны, я спускаюсь по ступенькам и пытаюсь открыть каменный люк, но он недвижим; я не огорчен, я давно ненавижу замок заодно с деревьями. Теперь я летаю в ночных ветрах вместе с демонами, а днем играю в катакомбах Нефен-Ка в потаенной долине Хадата у берегов Нила. Я знаю, что свет — не для меня, разве что лунный свет на каменных надгробьях Неб. Я не создан для веселья, для меня лишь празднества Нитокриса под Великой Пирамидой; но в моей вновь обретенной свободе одиночества я почти рад горечи отчуждения.

Ведь несмотря на сладость забвения, мне не дано забыть, что я изгой; я чужой в этом столетии, среди тех, которые зовутся людьми. Я помню это с тех пор, как протянул пальцы к этой мерзости в богато позолоченной раме, протянул пальцы и коснулся холодной неподатливой поверхности полированного стекла.

Иранон

Однажды в гранитный город Телос забрел юноша в венке из виноградной лозы. Мирра блестела в его выгоревших до желтизны волосах, пурпурный плащ был изодран о колючие кусты склонов горы Сидрак, что высится напротив древнего каменного моста. Обитатели квадратных домов Телоса, люди недалекие и суровые, хмуро расспрашивали странника, откуда пришел он, как зовут его, каковы его средства. Так отвечал им юноша: Я Иранон, родом из Эйры, далекого города, который я почти забыл и жажду снова отыскать. Я исполняю песни, знакомые мне по жизни в том городе, призвание мое создавать красоту из своих детских воспоминаий. Мое богатство в том немногом, что я помню, в грезах и мечтах, которые я воспеваю в садах, когда нежно сияет луна, а западный ветер колышет бутоны лотоса.

Услышав это, зашептались между собой жители Телоса. В их гранитном городе отродясь не слыхали ни смеха, ни песен, но даже эти угрюмые люди посматривают иногда по весне на карфианские холмы, и в голову им приходят мысли о лютнях отдаленной Унэи, о которой так часто рассказывают путешественники. Поразмыслив, они попросили странника остаться и спеть на площади перед Башней Млина, хотя не понравился им ни цвет его поношенного одеяния, ни мирра в волосах, ни венок из виноградных листьев, ни музыка юности, что звучала в его звонком голосе. Вечером пел Иранон, и пока он пел, какой-то старец принялся молиться, а один слепой потом утверждал, что видел светящийся нимб вокруг головы певца. Но большинство слушателей зевало и смеялось, иные же отправились спать, поскольку не поведал им Иранон ничего полезного, а пел лишь свои воспоминания, грезы и надежды.

— Я помню сумрак, луну и тихие песни, и окно, подле которого меня укачивала мать. И была за окном улица с золотыми огнями, и тени плясали на стенах зданий. Я помню квадрат лунного света света, какого я не встречал больше нигде, и видения, плясавшие в луче этого света, покуда моя мать пела мне. Помню я и яркое утреннее солнце над многоцветными летними холмами, и сладкий аромат цветов, приносимый западным ветром, от которого пели деревья. О, Эйра, город из мрамора и изумрудов, не перечесть твоих красот! Как любил я теплые и благоухающие рощи за кристально-чистой рекой Нитрой, и водопады крохотной Крэй, что текла по зеленой долине! В тех лесах и долах дети сплетали друг другу венки, а едва над раскидистыми деревьями, что росли на горе ввиду городских огней, вплетенных в отраженную водами Нитры звездную ленту, сгущались сумерки, меня начинали посещать странные, сладкие грезы. И были в городе дворцы из цветного с прожилками мрамора с позолоченными куполами и расписными стенами, зеленые сады с лазурными прудами и хрустальными фонтанами. Часто играл я в тех садах и плескался в прудах, и лежал, утопая в блеклых цветах, что росли под густыми кронами дерев, и мечтая обо всем на свете. Бывало, на закате я поднимался длинной улицей, что взбегала по склону холма, к акрополю и, остановившись на открытой площадке перед ним, смотрел вниз на Эйру, чудесный город из мрамора и изумрудов, окутанный дымкой золотистых огней.

Как давно тоскую я по тебе, Эйра ведь был я очень мал, когда мы отправились в изгнание! Но мой отец был твоим Царем, и, если будет на то воля Рока, я вновь увижу тебя. Семь земель прошел я в поисках тебя, и настанет час, когда я начну править твоими ношами и садами, улицами и дворцами. Я буду петь людям, знающим, о чем я пою, и не отвернутся, не высмеют меня, ибо я есть Иранон, бывший в Эйре принцем. Той ночью обитатели Телоса положили путника в хлеву, а поутру к нему пришел архонт и повелел идти в мастерскую сапожника Атока и стать его подмастерьем.

— Но ведь я Иранон, певец, ответил он, и не лежит у меня душа к ремеслу сапожника.

— Все в Телосе обязаны усердно трудиться, возразил архонт. Таков закон.

Тогда отвечал ему Иранон: Зачем же трудитесь вы? Разве не затем, чтобы жить во счастии и довольстве? А если для того ваши труды, чтобы работать все больше, то когда же вы обретете счастье? Вы трудитесь, чтобы обеспечить себе жизнь, но разве жизнь не соткана из красоты и песен? И если в трудах ваших не появилось среди вас певцов, то где же плоды ваших усилий? Труд без песни похож на утомительное и бесконечное путешествие. Разве не была бы смерть более желанной, чем такая жизнь?

Но иерарх оставался угрюм, не внял словам юноши и в ответ упрекнул его:

— Ты очень странный юноша. Не нравятся мне ни обличье твое, ни голос. Слова, что ты говоришь, богохульны, ибо изрекли боги Телоса, что труд есть добро. После смерти нам обещан богами приют света, где будет вечный отдых и хрустальная прохлада. Мысль там не будет досаждать сознанию, красота глазам. Иди же к Атоку-сапожнику, иначе прогонят тебя из города до заката. Здесь каждый обязан приносить пользу, а пение есть безделица.

Итак, Иранон вышел из хлева и побрел узкими каменными улочками между унылых прямоугольных домов из гранита. Он надеялся увидеть зелень, но его окружал лишь серый камень. Лица встречных были хмуры и озабочены. На набережной медлительной Зуро сидел отрок с грустными глазами и пристально смотрел на поверхность воды, выискивая на ней зеленые веточки с набухшими почками, которые нес с гор паводок. И отрок этот обратился к Иранону: Не ты ли тот, кто, как говорят архонты, ищет далекий город в прекрасной земле? Я, Ромнод, хоть и телосской крови, но еще не успел состариться и стать похожим на остальных; я страстно тоскую по теплым рощам и дальним землям, где обитают красота и песни. За карфианским хребтом лежит Унэя, город лютни и танца. Люди шепчутся о нем как о прекрасном и ужасном одновременно. Вот куда пошел бы я, будь я достаточно взрослым, чтобы найти дорогу. Не пойти ли туда и тебе? Там у песен твоих нашлись бы добрые слушатели. Давай вместе уйдем из Телоса и отправимся по весенним холмам. Ты покажешь мне путь, а я буду внимать твоим песням по вечерам, когда звезды одна за другой навевают грезы мечтателям. И может статься Унэя, город лютни и танца, и есть прекрасная Эйра, которую ты ищешь. Говорят, ты очень давно не видел Эйру, а названия городов, как известно, часто меняются. Пойдем в Унэю, о золотоволосый Иранон, где люди, узнав наши цели и устремления, примут нас как братьев. И никто из них не засмеется и не нахмурится нам в лицо.

Так отвечал ему Иранон:

— Да будет по-твоему, малыш; если кто-нибудь в этом каменном мешке возжаждет красоты, ему нужно искать ее в горах, как можно дальше отсюда. Мне не хочется оставлять тебя томиться у медлительной Зуро. Но не думай, что восхищение искусством и понимание его обитают сразу за карфианским хребтом. Их нельзя отыскать за день, год или пять лет пути. Послушай, когда я был юн, как ты, я поселился в долине Нартоса, у холодной реки Хари. Там никто не желал внимать моим мечтам. И я решил, что как только подрасту, пойду в Синару, на южный склон горы, где спою на базаре улыбчивым погонщикам одногорбых верблюдов. Но достигнув Синары, я нашел караванщиков пьяными и погрязшими в пороках; я увидел, что песни их вовсе не схожи с моими. И тогда я отправился на лодке вниз по Хари до города Джарена, чьи стены украшены плитками разноцветного оникса. Но солдаты в Джарене подняли меня на смех и прогнали прочь. С таким же успехом бродил я и по многим другим городам. Я видел Стефелос, что лежит ниже великого водопада, и проходил мимо топи, на месте которой некогда стоял Сарнат. Я посетил Фраю, Иларнек и Кадаферон на извилистой реке Эй, долго жил в Олатоу, что в земле Ломар. Желающих послушать меня всегда набиралось немного. И потому я уверен, что привет и ласка ждут меня только в Эйре, городе из мрамора и изумрудов, в котором когда-то царствовал мой отец. Мы с тобой будем искать Эйру. Однако я согласен с тобой, нам не мешало бы посетить и отдаленную, благословенно-лютневую Унэю за карфианским хребтом. Она и впрямь может оказаться Эйрой, хотя я не думаю, что это так. Красоту Эйры невозможно вообразить, и никто не в состоянии говорить о ней без восторга. А об Унэе перешептываются одни только караванщики, да еще и плотоядно ухмыляются при этом.

На закате Иранон и юный Ромнод покинули Телос и долгое время странствовали по зеленым холмам и тенистым лесам. Труден и запутан был их путь. Казалось, никогда им не прийти в Унэю, город лютни и танца. Но в сумерках, когда высыпали звезды, Иранон заводил песню об Эйре и ее красотах, Ромнод же внимал ему, и оба чувствовали себя на редкость счастливыми. Они питались фруктами и красными ягодами и не замечали течения времени, а между тем, прошло, должно быть, много лет. Маленький Ромнод заметно вытянулся, голос его теперь звучал ниже, но Иранон оставался все тем же и по-прежнему украшал свои золотистые волосы виноградной лозой и ароматными смолами лесов. Так незаметно разгорелся и угас день, когда Ромнод стал выглядеть старше Иранона. А ведь был он очень юн при первой их встрече на берегу ленивой, одетой в камень Зуро, где сидел он и искал веточки с набухшими почками. Но вот однажды в полнолуние путники взошли на высокий горный гребень и взглянули вниз на мириады огней Унэи. Недаром селяне говорили им, что они были уже совсем близко от нее. Тут понял Иранон, что это не его родная Эйра. Огни Унэи были совсем другими резкими и слепящими, тогда как в Эйре они светили мягко и волшебно, подобно лунному свету, переливающемуся на полу подле окна, у которого мать Иранона некогда убаюкивала его своей колыбельной. Но, так или иначе, Унэя была городом лютни и танца, а потому спустились Иранон с Ромнодом по крутому склону, чтобы отыскать людей, которым песни и мечты доставили бы радость.

Едва вошли они в город, как оказались в толпе бражников, что в венках из роз бродили из дома в дом, свешивались с балконов и выгладывали из окон. Они усердно внимали песням Иранона. Когда же он кончил петь, то они осыпали его цветами и аплодисментами. Тогда ненадолго уверовал Иранон, что нашел наконец тех, кто думал и чувствовал подобно ему самому, хотя город этот никогда не мог бы сравниться красотою с незабвенной Эйрой. На рассвете же огляделся Иранон по сторонам, и его охватило смятение, ибо купола Унэи не сияли золотом, а были серыми и мрачными, а горожане стали бледными от гульбы, тупыми от вина и даже отдаленно не напоминали лучезарных жителей Эйры. Но поскольку эти люди осыпали его цветами и аплодировали его песням, Иранон решил остаться в городе, а вместе с ним и Ромнод, которому по душе пришлись шумные пирушки. Теперь он постоянно носил в волосах мирт и розы. Часто пел Иранон веселым гулякам по ночам, но, как и раньше, был увенчан лишь лозой из горных лесов и никак не мог забыть мраморных улиц Эйры и кристальной чистоты Нитры. Пел он и в чертогах Монарха, стены которых изукрашены фресками. Стоя на хрустальном возвышении над зеркальным полом, пением своим он рождал в воображении слушателей удивительные картины. Зеркало пола, казалось, отражало уже не хмельные физиономии пирующих, а нечто иное, нечто прекрасное и полузабытое. И повелел ему Царь сбросить с плеч своих поношенный пурпур, и одел певпа в атлас и золотое шитье, и украсил персты его кольцами зеленого нефрита, а запястья браслетами из разукрашенной слоновой кости; он устроил певцу ночлег в позолоченной, увешанной богатыми гобеленами спальне, на узорчатом, резном ложе под цветным шелковым балдахином. Так жил Иранон в Унэе, городе лютни и танца. Неизвестно, сколько времени провел певец в Унэе, но вот однажды привез Царь во дворец неистовых, кружившихся, как волчки, танцоров из лиранийской пустыни и смуглых флейтистов из восточного города Драйнена. После этого на пирах все чаще стали бросать цветы танцорам и флейтистам, чем певцу Иранону. Ромнод же, что был маленьким мальчиком в каменном Телосе, с каждым днем становился все тупее и черствее. Лицо его оплывало и краснело от выпитого вина, он все реже и реже предавался мечтам и все с меньшим воодушевлением слушал песни товарища. А Иранон стал тих и печален, но по вечерам все так же не уставал повествовать об Эйре, городе из мрамора и изумрудов.

Но вот однажды ночью Ромнод, обрюзгший и краснолицый, укутанный в вышитые маками шелка, тяжело захрипел на своем затрапезном ложе и в жутких корчах скончался. В это время Иранон, все такой же бледный и стройный, тихо пел самому себе песни, сидя в дальнем углу. Когда же певец оросил слезами могилу друга и осыпал ее зелеными распускающимися ветвями, столь милыми прежде сердцу Ромнода, он сбросил с себя шелка и пышные украшения и ушел прочь из Унэи, города лютни и танца. Он покинул город всеми забытый, никем не замеченный, облачившись в свой рваный пурпур тот самый, в котором пришел когда-то, увенчанный свежими лозами с гор. Он ушел на закате и снова пустился на поиски своей родной земли и людей, что восхитились бы его мечтами и песнями. В городах Сидафрии и в землях, что лежат за пустыней Бнази, над его ветхозаветными песнями и поношенным пурпурным одеянием вовсю потешались дети. А Иранон все так же оставался молодым и носил венки в соломенных волосах, и все так же воспевал Эйру, усладу прошлого и надежду будущего.

Однажды вечером вышел он к убогой хижине дряхлого пастуха, грязного и согбенного, который пас свое стадо на каменистом склоне над зыбучими песками и болотами. Обратился к нему Иранон, как и ко многим другим:

— Не подскажешь ли ты мне путь к Эйре, городу из мрамора и изумрудов, где протекает кристально-чистая Нитра и где водопады крохотной Крэй поют свои песни цветущим холмам и долам, поросшим кипарисами?

Услышав это, пастух пристально и как-то странно вгляделся в Иранона, будто вспоминая что-то очень далекое, затерянное во времени. Он пристально рассмотрел каждую черточку облика незнакомца, не обойдя вниманием и золотистые волосы, и венец из виноградных листьев. Но был он стар и, покачав головой, ответил: О, путник, я и в самом деле слышал это название Эйра и другие, о которых говорил ты. Но возвращаются они ко мне из бесконечно далекой пустыни прожитых лет. Слышал я их еще в далеком детстве из уст товарища по играм, мальчика из нищей семьи, склонного к странным мечтаниям. Он, бывало, сплетал длинные повести о луне и цветах и западном ветре. Мы часто смеялись над ним, ибо мы-то знали его с самого рождения. Он же воображал себя сыном Царя. Был он очень хорош собой, совсем как ты, но всегда был полон глупых и странных фантазий. Он покинул дом совсем маленьким, чтобы найти кого-нибудь, кто захотел бы выслушать его песни и поверить в его мечты. Как часто пел он мне о дальних странах, коих не было и в помине и о разных невозможных вещах. Часто он рассказывал мне об Эйре, и о реке Нитре, и о водопадах крохотной Край. Там, как он утверждал, был он некогда Принцем, хотя мы-то знали его от рождения. Нет и не было никогда ни мраморного города Эйры, ни тех, кто хотел бы найти усладу в его странных песнях. Разве что это было в мечтах моего друга детства а звали его Ираноном, но он давно и бесследно пропал.

В сумерках, когда на небосводе зажигались одна за другой звезды, а луна проливала на болото сияние, похожее на то, что предстает глазу ребенка, которого на ночь укачивает мать, шел в глубину смертоносных зыбей старик. Был он в рваном пурпурном плаще, голова его была увенчана высохшими виноградными листьями. Пристально вглядывался он вдаль, будто высматривая впереди золоченые купола прекрасного сказочного города, где люди еще верят в мечты. Той ночью вечно юная и прекрасная нота перестала звучать в повзрослевшем мире.

Герберт Уэст — реаниматор

I. Из тьмы

О моем друге Герберте Уэсте я вспоминаю с содроганием. Ужас охватывает меня не только при мысли о его зловещем исчезновении, но и о тех необычных занятиях, которым он себя посвятил. История эта началась семнадцать лет назад в Аркхеме, в бытность нашу студентами медицинского факультета Мискатоникского университета. Пока я находился рядом с Уэстом, дьявольская изощренность его экспериментов завораживала меня, и я сделался его ближайшим помощником. Теперь же, когда он исчез, чары рассеялись и меня неотступно терзает страх. Воспоминания и дурные предчувствия ужаснее любой действительности.

Первый кошмарный случай произошел вскоре после нашего знакомства — тогда он поверг меня в шок, даже теперь, вспоминая о нем, я трепещу от страха. Как я уже говорил, мы с Уэстом учились на медицинском факультете, где он очень скоро приобрел известность, благодаря своим дерзким теориям о природе смерти и искусственных способах ее преодоления. Его взгляды, осмеянные профессурой и студентами, исходили из механистического понимания природы жизни. С помощью управляемой химической реакции Уэст надеялся вновь запустить механизм человеческого тела после того, как естественные процессы в нем угасли. В ходе своих экспериментов с различными оживляющими растворами он загубил несметное число кроликов, морских свинок, кошек, собак и обезьян, восстановив против себя весь факультет. Несколько раз ему удавалось обнаружить признаки жизни у предположительно мертвых животных, часто — несомненные признаки, однако очень скоро он понял, что совершенствование процесса потребует от него всей жизни. Он также понял, что один и тот же раствор по-разному действует на разные виды животных, поэтому в дальнейшем для проведения специальных опытов ему понадобятся человеческие трупы. Именно тогда у Уэста возник конфликт с факультетскими властями, и он был отстранен от опытов самим деканом, добрым и просвещенным Алланом Халси, чью неусыпную заботу о страждущих и поныне вспоминают старожилы Аркхема.

Я всегда терпимо относился к исследованиям Уэста и часто обсуждал с ним его теории со всеми их бесконечными следствиями и выводами. Разделяя взгляды Геккеля[3] на жизнь, согласно которым последняя сводится к физическим и химическим процессам, а так называемая «душа» — не более чем миф, мой друг полагал, что успех искусственного оживления напрямую зависит от состояния тканей умершего: коль скоро разложение еще не началось, то с помощью верно подобранных средств сохранное тело можно вернуть в первоначальное состояние, называемое жизнью. Уэст полностью отдавал себе отчет в том, что даже незначительное повреждение чувствительных клеток мозга, происходящее в первые моменты после смерти, способно повлечь за собой нарушение физической или умственной деятельности оживляемого. Сначала он пытался с помощью особого реактива возбудить в умирающем жизненную энергию, но ряд неудачных опытов на животных заставил его убедиться в несовместимости естественных и искусственных проявлений жизни. Это обстоятельство и вызвало недоверие профессуры: на основании поверхностных впечатлений ученые мужи решили, что подопытные животные лишь казались мертвыми. Факультетские власти продолжали придирчиво наблюдать за деятельностью моего друга.

Вскоре после того, как Уэсту запретили пользоваться лабораторией, он сообщал мне о своем решении любыми путями отыскивать свежие трупы и тайно продолжать исследования. Слушать его рассуждения на эту тему было жутко: студенты факультета никогда не добывали материал для опытов сами. Поскольку обратиться в морги мы не могли, то прибегли к услугам двух местных негров, которым не задавали лишних вопросов. В то время Уэст был невысоким стройным юношей в очках, с тонкими чертами лица, светлыми волосами, бледно-голубыми глазами и тихим голосом; странно было слышать, как он рассуждал о преимуществах кладбища для бедняков перед кладбищем церкви Иисуса Христа, где накануне погребения практически все трупы бальзамировались, что губительно сказывалось на наших опытах.

Я был деятельным и преданным союзником Уэста и не только помогал добывать материал для его гнусных опытов, но и подыскал для них укромное место. Именно я вспомнил о заброшенном доме Чапмана за Мидоу-хилл. На первом этаже мы устроили операционную и лабораторию, завесив окна темными шторами, дабы скрыть наши полуночные занятия. Хотя дом стоял на отшибе, вдали от дороги, меры предосторожности не представлялись лишними: слухи о странных огнях, замеченных прохожими, могли бы положить конец нашим исследованиям. На Случай расспросов мы условились называть нашу операционную химической лабораторией. Мало-помалу мы оснастили наше мрачное убежище приборами, приобретенными в Бостоне или беззастенчиво позаимствованными на факультете — причем позаботились о том, чтобы непосвященные не догадались об их назначении, — а также запаслись ломами и лопатами, чтобы закапывать трупы в подвале. На факультете в аналогичных случаях мы пользовались печью для сжигания, однако это полезное устройство было нам не по карману. Избавляться от трупов было постоянной морокой-даже крошечные тушки морских свинок, над которыми Уэст тайно экспериментировал у себя в комнате, доставляли нам массу хлопот.

Мы с жадностью вампиров изучали сообщения о смерти, поскольку для наших опытов годился не всякий покойник. Мы искали относительно свежий, не изуродованный болезнью труп, для сохранения которого не применялись искусственные средства. Пределом мечтаний для нас были жертвы несчастных случаев. Многие недели нам не удавалось найти ничего подходящего, хотя мы и наводили справки в морге и больнице якобы в интересах факультета. Но обращаться туда слишком часто мы не могли, так как боялись вызвать подозрения. Обнаружив, что право первого выбора принадлежит университету, мы с Уэстом приняли решение остаться в Аркхеме на лето, когда там проводятся летние курсы. Наконец удача нам улыбнулась: в один прекрасный день нам подвернулся почти идеальный случай. Здоровый молодой рабочий, утонувший в пруду лишь прошлым утром, без лишних проволочек и бальзамирования был похоронен за счет города на кладбище для бедняков. Отыскав его свежую могилу, мы уговорились вернуться к ней сразу после полуночи.

Ночью, прибыв на место, мы с отвращением приступили к делу — тогда мы еще не знали страха перед кладбищами, который возник у нас позднее. Мы захватили с собой лопаты и потайные масляные лампы. В то время электрические фонари были уже в ходу, однако надежностью уступали нынешним. Раскапывать могилу оказалось делом тяжелым и грязным — впрочем, будь мы художниками, а не учеными, возможно, мы бы сумели усмотреть в нашей работе нечто завораживающее и поэтическое. Когда наши лопаты стукнулись о дерево, мы с облегчением вздохнули. Вскоре из-под земли показался сосновый гроб. Уэст спрыгнул вниз, снял крышку, вытащил труп и приподнял его. Я нагнулся над ямой, выволок труп, и мы вдвоем принялись торопливо забрасывать могилу землей, чтобы вернуть ей прежний вид. Нервы у нас были взвинчены до предела — не последнюю роль в этом сыграло окоченевшее тело и бесстрастное лицо нашей первой жертвы, — но мы сумели уничтожить все следы. Затем, упрятав наш трофей в холщовый мешок, мы поспешили к дому старого Чапмана за Мидоу-хилл.

На импровизированном секционном столе при свете яркой ацетиленовой лампы наш подопытный не слишком походил на привидение. Это был крепко сбитый и явно не слишком впечатлительный юноша с простонародной внешностью: русыми волосами, серыми глазами и грубыми чертами лица — сильное животное без психологических изысков, жизненные процессы которого наверняка отличались простотой и здоровьем. Теперь, с закрытыми глазами, он походил скорее на спящего, чем на мертвого, хотя внимательный осмотр, проведенный Уэстом, не оставил на этот счет никаких сомнений. Наконец-то нам удалось раздобыть то, о чем мой друг всегда мечтал: идеального мертвеца, готового принять раствор, специально приготовленный для человека в соответствии с самыми точными расчетами и теориями. Мы страшно волновались. Не рассчитывая на полный успех, мы опасались непредсказуемых последствий неполного оживления. Особенно нас беспокоило состояние мозга и психики испытуемого: за время, прошедшее с момента смерти, нежные клетки мозга могли пострадать. Я, со своей стороны, еще не совсем избавился от традиционных представлений о так называемой «душе» и чувствовал некоторый трепет при мысли о том, что вскоре, быть может, услышу повествование о тайнах загробного мира. Что видел в недоступных сферах этот мирно покоящийся юноша, что он расскажет нам, вернувшись к жизни? — думал я. Но эти размышления не слишком отягощали меня, ибо по большей части я разделял материализм своего друга, который держался гораздо увереннее меня. Он хладнокровно ввел в вену трупа изрядное количество заготовленной жидкости и крепко перебинтовал разрез.

Время тянулось мучительно медленно, однако Уэст не терял самообладания. Он то и дело прикладывал стетоскоп к груди юноши и философски отмечал отсутствие признаков жизни. Спустя три четверти часа он с огорчением констатировал, что раствор не подействовал. Но прежде, чем расстаться с нашим зловещим трофеем, мой друг решил до конца использовать предоставившуюся возможность и испытать на трупе новый препарат. Еще днем мы выкопали в подвале могилу, рассчитывая до рассвета предать тело земле — хоть мы и запирали дверь на засов, но соблюдали все меры предосторожности, чтобы никто не обнаружил наших богомерзких занятий. К тому же, на следующую ночь труп уже не будет достаточно свежим. Поэтому, забрав единственную ацетиленовую лампу в соседнюю комнату, мы оставили нашего безмолвного гостя в темноте и спешно принялись готовить новый раствор, взвешивая и отмеряя нужные ингредиенты почти с фанатичной тщательностью.

Затем случилось нечто совершено непредвиденное. Я что-то переливал из одной пробирки в другую, а Уэст возился со спиртовкой, заменявшей газовую горелку, как вдруг из соседней темной комнаты послышались душераздирающие крики. Я не в силах описать эти адские звуки, от которых кровь стыла в жилах: словно сама преисподняя разверзлась, исторгнув стенания грешников. В чудовищной какофонии слились вселенский ужас и безысходное отчаяние. Человеческими эти вопли никак нельзя назвать — человек не способен издавать такие звуки. Забыв о наших честолюбивых планах, мы с Уэстом, бросились к ближайшему окну, опрокидывая пробирки, реторты и лампу, и, словно раненые звери, ринулись в звездную пучину ночи. Наверное, мы сами истошно вопили, в ужасе мчась к городу, однако, достигнув окраин, опомнились и постарались взять себя в руки — с большим трудом нам это удалось, и вскоре мы уже могли сойти за гуляк, бредущих с ночной попойки.

Но вместо того, чтобы разойтись по домам, мы отправились к Уэсту, где прошептались всю ночь при свете газового рожка. К рассвету, перебрав в уме все рациональные теории и планы исследования, мы немного успокоились и проспали весь день — пропустив занятия. Однако вечером две заметки в газете, совершенно не связанные между собой, вновь лишили нас сна. По неизвестной причине заброшенный дом Чапмана сгорел дотла — это мы объяснили опрокинутой лампой. Кроме того, на кладбище для бедняков была совершена попытка осквернить свежую могилу: кто-то безуспешно пытался раскопать ее когтями. Этого мы понять не могли, потому что тщательно утрамбовали землю лопатой. Все последние семнадцать лет Уэст то и дело оглядывался назад и жаловался мне, что слышит за спиной тихие шаги. А теперь он исчез.

II. Демон эпидемии

Я никогда не забуду ужасное лето, когда, подобно губительному африту[4], покинувшему чертоги Эблиса[5], в Аркхеме свирепствовал тиф. Это случилось шестнадцать лет назад, но память о дьявольской каре еще жива, ибо невыразимый ужас накрыл тогда своими перепончатыми крыльями ряды гробов на кладбище церкви Иисуса Христа. Однако мне тот год памятен по мучительному страху, причину которого теперь, когда Герберт Уэст исчез, знаю я один. Мы с Уэстом занимались на летних курсах медицинского факультета, где он приобрел печальную известность своими опытами по оживлению трупов. Мой друг принес на алтарь науки несметное множество мелких животных, и наш скептически настроенный декан, доктор Аллан Халси, запретил ему проводить исследования. Однако Уэст тайком продолжал испытания в своей убогой комнатке в пансионе, а как-то раз выкопал свежий труп из могилы на кладбище для бедняков и приволок его в заброшенный загородный дом за Мидоу-хилл, о чем я до сих пор вспоминаю с содроганием.

В тот злополучный день я находился рядом с Уэстом и видел, как он впрыскивал в застывшую вену эликсир, пытаясь восстановить химические и физические процессы в мертвом теле. Предприятие наше закончилось полным крахом. Мы испытали приступ панического ужаса, который, как мы впоследствии решили, стал результатом нервного перенапряжения. Впоследствии Уэст так и не смог избавиться от жуткого ощущения, будто кто-то крадется за ним по пятам. Все дело было в том, что труп оказался недостаточно свежим — нормальную психическую деятельность можно восстановить только у абсолютно свежего трупа — к тому же, пожар помешал нам похоронить беднягу. Уж лучше бы нам знать, что он лежит в могиле.

После этого случая Уэст ненадолго прекратил свои опыты, но мало-помалу научное рвение к нему вернулось, и он принялся докучать факультетским властям просьбами разрешить ему использовать секционную комнату и свежие трупы для работы, которую считал чрезвычайно важной. Его мольбы не возымели успеха: решение доктора Халси было незыблемым, остальные преподаватели одобряли приговор декана. В смелой теории реанимации они усмотрели лишь блажь молодого энтузиаста. Глядя на его мальчишескую фигуру, светлые волосы и голубые глаза за стеклами очков, невозможно было себе представить, что за этим вполне заурядным обликом скрывается сверхъестественный — почти дьявольский — ум. Герберт Уэст и сейчас стоит у меня перед глазами, и меня пробирает дрожь. С годами он не постарел, хотя лицо его стало жестче. А теперь он исчез, и на Сефтон обрушилось несчастье.

В конце последнего семестра между Уэстом и доктором Халси завязался ожесточенный спор, в котором добрый декан проявил гораздо больше выдержки, чем мой друг, которому надоели бессмысленные препятствия, тормозящие его великий труд. Он, разумеется, намеревался продолжать исследования своими силами, однако не понимал, почему бы ему не приступить к ним сейчас же, имея в распоряжении великолепное университетское оборудование. Ограниченность старших коллег, не желавших признавать его уникальных достижений и упорно отрицавших саму возможность оживления, была совершенно непонятна и глубоко противна не умудренному жизнью логическому темпераменту Уэста. Лишь зрелость помогла ему понять хроническую умственную недостаточность «профессоров и докторов» — потомков истовых пуритан, уравновешенных, честных, порою мягких и добросердечных, но всегда ограниченных, нетерпимых, слепо преданных традиции и не видящих дальше своего носа. К этим несовершенным, но возвышенным характерам, чьим главным пороком является трусость, с возрастом относишься терпимее; впрочем, они, став всеобщим посмешищем, и так наказаны за свои интеллектуальные грехи: приверженность птолемеевой системе[6], кальвинизм[7], антидарвинизм[8], антиницшеанство[9], а также саббатарианство[10]. Уэст, несмотря на блестящие научные достижения, был еще очень молод и без должного почтения отнесся к доброму доктору Халси и его ученым коллегам; в нем росло чувство обиды вкупе с желанием доказать свои теории этим узколобым знаменитостям каким-нибудь необычным, потрясающим воображение способом. Как и большинство молодых людей, он с упоением лелеял планы мести, триумфа и великодушного прощения в финале.

И вот из мрачных пещер Тартара, ухмыляясь, выполз смертоносный тиф. Мы с Уэстом уже сдали выпускные экзамены, но остались для дополнительных занятий на летних курсах. Когда эпидемия со всей демонической силой обрушилась на город, мы находились в Аркхеме. Хотя нам присвоили только степень магистра без права на частную практику, мы тут же включились в борьбу с эпидемией, так как число ее жертв стремительно росло. Ситуация едва не вышла из-под контроля: смерти следовали одна за другой, и местные гробовщики перестали справляться со своей работой. Похороны проводились в спешке, трупы не бальзамировались, и даже склеп на кладбище церкви Иисуса Христа был заставлен гробами, в которых лежали ненабальзамированные мертвецы. Это обстоятельство не укрылось от глаз Уэста, который часто размышлял над иронией судьбы — вокруг полно свежих трупов, и ни один мы не используем по назначению! Мы падали с ног от усталости. Из-за умственного и нервного перенапряжения мысли моего друга приняли болезненную окраску.

Однако мягкосердечные враги Уэста были измотаны ничуть не меньше нашего. Медицинский факультет в сущности закрылся, все как один сражались со смертоносным тифом. Особо выделялся своим самопожертвованием доктор Халси, его огромная эрудиция и кипучая энергия спасли жизнь многим больным, от которых отказались другие врачи — либо из боязни заразиться, либо сочтя их положение безнадежным. Не прошло и месяца, как бесстрашный декан стал признанным героем, хотя, казалось, не подозревал о собственной славе, сражаясь с физической усталостью и нервным истощением. Уэста не могла не восхитить сила духа его противника, и именно поэтому он твердо решил доказать ему справедливость своих дерзких теорий. Воспользовавшись неразберихой, царившей на факультете и в городской больнице, он ухитрился раздобыть свежий труп, ночью тайно пронес его в университетскую секционную и ввел ему в вену новую модификацию раствора. Мертвец широко открыл глаза, в невыразимом ужасе уставился на потолок и вновь погрузился в небытие, из которого его уже ничто не могло вернуть. Уэст объяснил, что экземпляр недостаточно свеж — жаркий летний воздух не идет на пользу трупам. На этот раз нас едва не застигли на месте преступления, но мы успели сжечь тело, и Уэст высказал сомнение в целесообразности повторного использования университетской лаборатории.

Пик эпидемии пришелся на август. Уэст и я умирали от усталости, а доктор Халси и в самом деле умер четырнадцатого числа. В тот же день его в спешке похоронили. На кладбище присутствовали все студенты, купившие в складчину пышный венок, который все же оказался не таким роскошным, как венки от зажиточных горожан и муниципалитета. Церемония носила публичный характер: покойный декан сделал городу много добра. После погребения мы все немного приуныли и провели остаток дня в баре Торговой палаты, где Уэст, хотя и потрясенный смертью главного оппонента, приставал ко всем с разговорами о своих замечательных теориях. К вечеру большинство студентов отправились домой или по делам, а меня Уэст уговорил «отметить это событие». Около двух ночи хозяйка, у которой Уэст снимал комнату, видела, как мы входили в дом, ведя под руки кого-то третьего, и сказала мужу, что, видно, мы попировали на славу.

Злоязычная матрона оказалась права, ибо около трех ночи дом был разбужен истошными криками, доносившимися из комнаты Уэста. Выломав дверь, перепуганные жильцы увидели, что мы лежим на полу без сознания, избитые, исцарапанные, в разодранной одежде, среди расколотых пузырьков и покореженных инструментов. Распахнутое окно поведало о том, куда исчез наш обидчик. Многие удивлялись, как ему удалось уцелеть, спрыгнув со второго этажа. По всей комнате валялись странные предметы одежды, но Уэст, придя в сознание, сказал, что они не имеют к незнакомцу никакого отношения, а собраны для бактериального анализа у заразных больных. И приказал побыстрее сжечь их в большом камине. Полиции мы заявили, что не знаем нашего гостя. Это был, нервничая заявил Уэст, приятный незнакомец, которого мы встретили в одном из баров в центре города. Приняв во внимание тот факт, что все мы были тогда навеселе, мы с Уэстом не стали настаивать на розыске нашего драчливого спутника.

В ту же ночь в Аркхеме произошло второе кошмарное событие, затмившее, на мой взгляд, даже ужасы эпидемии. Кладбище церкви Иисуса Христа стало ареной зверского убийства: местный сторож был растерзан чьими-то когтями с жестокостью, заставляющей усомниться в том, что виновником убийства был человек. Беднягу видели живым далеко за полночь — а на рассвете обнаружилось то, что язык отказывается произнести. В соседнем Болтоне был допрошен владелец цирка, но он поклялся, что ни один из зверей не убегал из клетки. Нашедшие тело сторожа, заметили кровавый след, ведущий к склепу, где на каменных плитах перед входом краснела маленькая лужица. От нее тянулся к лесу менее заметный след, который постепенно делался неразличимым. Следующей ночью на крышах Аркхема плясали дьяволы, а в диких порывах ветра завывало безумие. На взбудораженный город обрушилась казнь, которая, как говорили одни, оказалась страшнее чумы, и, как шептали другие, была ее воплощением. Нечто, чему нет имени, проникло в восемь домов, сея красную смерть — на счету у безгласного монстра было семнадцать в клочья растерзанных тел. Несколько человек смутно видели его в темноте: он был белокожим и походил на уродливую обезьяну или, вернее, на человекообразный призрак. Когда им овладевал голод, он не знал пощады. Четырнадцать человек он растерзал на месте, а еще трое скончались в больнице.

На третью ночь разъяренные толпы преследователей под предводительством полиции изловили чудовище на Крейн-стрит, близ университетского городка. Добровольцы тщательно организовали поиски, использовав телефонную связь, и когда с Крейн-стрит поступило сообщение о том, что кто-то скребется в закрытое окно, квартал мгновенно оцепили. Благодаря мерам предосторожности и всеобщей бдительности, в ту ночь погибло только два человека, и вся операция по поимке монстра прошла относительно успешно. Он был сражен пулей, хотя и не смертельной, и доставлен в местную больницу при всеобщем ликовании и смятении.

Ибо чудовище оказалось человеком. В этом не могло быть сомнений, несмотря на мутный взгляд, обезьяний облик и дьявольскую свирепость. Злодею перевязали раны и заперли в сумасшедший дом в Сефтоне, где он шестнадцать лет бился головой об обитые войлоком стены — пока не сбежал при обстоятельствах, о которых немногие отваживаются говорить. Следует добавить, что преследователи чудовища были потрясены одним отвратительным фактом: когда лицо людоеда очистили от грязи, то обнаружилось его разительное, можно сказать, неприличное сходство с просвещенным и самоотверженным мучеником — доктором Аланом Халси, всеобщим благодетелем и деканом медицинского факультета.

Омерзение и ужас, охватившие меня и исчезнувшего Герберта Уэста, нельзя передать словами. Меня и теперь бросает в дрожь при мысли о случившемся, пожалуй, даже сильнее, чем в то утро, когда мой друг пробормотал сквозь бинты: «Черт побери, труп был недостаточна свежим!»

III. Шесть выстрелов в лунном свете

Странно шесть раз подряд палить из револьвера, когда хватило бы и одного выстрела, но в жизни Герберта Уэста многое было странным. К примеру, не так уж часто молодому врачу, выпускнику университета, приходится скрывать причины, которыми он руководствуется при выборе дома и работы, однако с Гербертом Уэстом дело обстояло именно так. Когда мы с ним, получив дипломы, стали зарабатывать на жизнь врачебной практикой, мы никому не признавались, что поселились здесь потому, что дом наш стоял на отшибе, неподалеку от кладбища для бедняков.

Подобная скрытность почти всегда имеет под собой причину, так было и в нашем случае. Наши требования диктовались делом нашей жизни, явно непопулярным у окружающих. Мы были врачами лишь с виду, на самом деле мы преследовали великую и страшную цель — ибо Герберт Уэст посвятил себя исследованию темных и запретных областей неведомого. Он намеревался открыть тайну жизни и научиться оживлять хладный кладбищенский прах. Для опытов такого рода требуется не совсем обычный материал, точнее, свежие человеческие трупы, а чтобы пополнять запас этих предметов, следовало поселиться поближе к месту неформальных захоронений, не привлекая при этом ничьего внимания.

Мы с Уэстом познакомились на медицинском факультете, где кроме меня никто не одобрял его дьявольских опытов. Со временем я стал его верным помощником, вот почему, окончив университет, мы решили держаться вместе. Найти хорошую вакансию сразу для двух врачей было нелегко, но наконец не без помощи факультета нам удалось получить место в Болтоне — фабричном городке близ Аркхема. Болтонская ткацкая фабрика самая большая в долине Мискатоника, а ее разноязычные рабочие слывут у местных врачей незавидными пациентами. Мы выбирали себе жилище очень придирчиво и наконец остановились на довольно невзрачном строении в самом конце Понд-стрит. Пять домов по соседству пустовали, а кладбище для бедняков начиналось сразу за лугом, в который с севера вдавался узкий клин довольно густого леса. Расстояние до кладбища было несколько больше, чем нам хотелось, но мы не слишком убивались по этому поводу, так как между нашим домом и темным источником наших припасов не попадалось никаких других строений. Прогулка до кладбища была немного долгой, зато мы беспрепятственно могли перетаскивать к себе наши трофеи.

Как ни странно, с самого начала у нас оказалось много работы — достаточно много, чтобы порадовать большинство начинающих врачей, и слишком много для ученых, чьи истинные интересы лежат совсем в другой области. Рабочие фабрики отличались довольно буйным нравом, и бесчисленные драки, во время которых нередко пускались в ход ножи, прибавляли нам хлопот. Ведь по-настоящему нас занимала только наша лаборатория с длинным столом под яркими электрическими лампами, которую мы тайно оборудовали в подвале. Там в предрассветные часы мы нередко впрыскивали приготовленный Уэстом раствор в вену нашим недвижным жертвам, которых приволакивали с кладбища для бедняков. Уэст исступленно искал состав, способный восстановить двигательные функции человека, прерванные так называемой смертью, однако на его пути вставали самые неожиданные препятствия. Каждый раз нам приходилось применять новый состав: то, что годилось для морской свинки, не подходило для человека, вдобавок, разные экземпляры по-разному реагировали на один и тот же раствор. Мы отчаянно нуждались в безупречно свежих трупах, ведь даже незначительный распад клеток мозга мог привести к нежелательным последствиям. Однако нам никак не удавалось раздобыть по-настоящему свежий труп — тайные опыты Уэста, которые он проводил в студенческие годы с трупами сомнительного качества, окончились весьма плачевно. Случаи неполного или несовершенного оживления, о которых мы вспоминали с содроганием, страшили нас неизмеримо больше полных неудач. После кошмарного происшествия в заброшенном доме на Мидоу-хилл над нами нависла смертельная угроза; даже светловолосый, голубоглазый невозмутимый Уэст, ученый сухарь, казалось, начисто лишенный эмоций, не мог избавиться от жуткого ощущения, будто кто-то крадется за ним по пятам. У него появилась мания преследования — не только по причине расшатанных нервов, но и вследствие того, несомненно, тревожного факта, что по меньшей мере один из наших подопытных был жив: я имею в виду кровожадного людоеда в обитой войлоком камере сефтонского сумасшедшего дома. Но оставался еще один — наш первый подопытный, о судьбе которого мы ничего не знали.

Что касается материала для наших опытов, то в Болтоне нам везло гораздо больше, чем в Аркхеме. Не прошло и недели, как в наших руках оказалась жертва несчастного случая, которую мы выкопали ночью, после похорон, и, впрыснув раствор, заставили открыть глаза. Выражение лица у подопытного было на редкость осмысленным, но вскоре действие препарата закончилось. У трупа не хватало руки, будь он цел и невредим, возможно, результаты оказались бы лучше. Затем, до января мы раздобыли еще троих. С первым нас постигла полная неудача, у второго отчетливо наблюдалась мышечная деятельность, третий выкинул жуткую штуку: он приподнялся и издал гортанный звук. Затем удача нам изменила — число погребений сократилось, а те, кого все же хоронили, умирали от тяжких болезней или серьезных увечий. Мы пристально следили за всеми смертями, всякий раз выясняя их причину.

Как-то мартовской ночью к нам в руки попал труп не с кладбища для бедняков. В Болтоне, где царил пуританский дух, бокс находился под запретом, и как обычно бывает в подобных случаях, среди фабричных рабочих стали проводиться тайные, плохо подготовленные бои, в которых изредка принимали участие второразрядные профессионалы. В конце зимы как раз и состоялся подобный матч, исход которого оказался весьма плачевным — к нам среди ночи явились два перепуганных насмерть поляка и сбивчиво стали просить нас тайно осмотреть пострадавшего, который находился в крайне тяжелом положении. Последовав за ними, мы очутились в заброшенном амбаре, где поредевшая толпа притихших иностранцев глядела на недвижное черное тело, распростертое на полу.

Бой проводился между Кидом О’Брайеном — неуклюжим, дрожавшим от страха молодцом со странным для ирландца крючковатым носом — и Баком Робинсоном по кличке «Гарлемская Сажа». Негр пребывал в нокауте, и, как показал торопливый осмотр, уже не имел шансов из него выйти. Это был безобразный, похожий на гориллу детина, с ненормально длинными руками, которые так и подмывало назвать передними лапами, и лицом, вызывающим в памяти неизъяснимые тайны Конго и дробь тамтама под луной. Должно быть, при жизни его тело казалось еще более отвратительным — в мире существует множество уродливых вещей. Жалкая толпа вокруг оцепенела от страха, никто из присутствующих не знал, какое наказание им грозит по закону, если это дело обнаружится. Поэтому они испытали огромное облегчение, когда Уэст, несмотря на невольно охватившую меня дрожь, предложил потихоньку избавиться от трупа — я слишком хорошо понимал, с какой целью.

Над оголившимися от снега ландшафтом ярко светила луна, но мы, одев мертвеца и подхватив его с обеих сторон под руки, поволокли по безлюдным улицам, как некогда кошмарной ночью в Аркхеме. Мы подошли к дому сзади, со стороны пустыря, открыли дверь, спустили труп по лестнице в подвал и подготовили его для обычных опытов. Хотя мы рассчитали время так, чтобы не столкнуться с патрулем, нас мучил нелепый страх перед полицией. Наши усилия кончились ничем. Несмотря на устрашающий вид, мертвец не реагировал ни на какие растворы, которые мы вводили в его черную руку, впрочем, растворы эти были приготовлены для белых. Поэтому с приближением рассвета мы, опасаясь разоблачения, поступили с ним точно так же, как и с другими трупами — оттащили через поле в лес у кладбища и бросили в могилу, наспех вырытую в мерзлой земле. Могила была не слишком глубокой, однако ничем не хуже той, которую мы соорудили для его предшественника — того, что уселся на столе и завопил. При свете потайных фонарей мы тщательно засыпали могилу листьями и сухими ветвями в полной уверенности, что в темном густом лесу полиции ее не найти.

На следующий день я со страхом ждал обыска, так как от пациентов мы узнали, что по городу поползли слухи о подпольном матче, закончившемся смертью одного из боксеров. У Уэста появился дополнительный источник беспокойства: один из его врачебных визитов закончился весьма прискорбно. Днем его вызвали к итальянке, впадшей в истерику из-за того, что ее сын, пятилетний мальчуган, ушел из дома рано утром и не вернулся к обеду. При этом у нее развились симптомы, весьма опасные при больном сердце. С ее стороны было глупо так убиваться, ведь мальчик и раньше исчезал из дома, но итальянские крестьяне очень суеверны, и напугали женщину не факты, а дурные предчувствия. Вечером, около семи часов, она скончалась, а обезумевший от горя муж устроил дикую сцену, пытаясь прикончить Уэста за то, что тот не сумел спасти его жену. Итальянец выхватил стилет, но друзья удержали его за руки, и Уэст покинул дом под дикие вопли, обвинения и угрозы. Этот субъект, как назло, совсем позабыл о ребенке, который не вернулся домой и ночью. Кто-то из друзей семьи предложил отправиться на поиски в лес, однако все были заняты умершей итальянкой и ее вопящим мужем. Уэсту пришлось испытать огромное нервное напряжение. Его неотступно терзали мысли о полиции и безумном итальянце.

Мы отправились спать около одиннадцати, но мне не удалось уснуть. В Болтоне была на удивление хорошая для маленького городка полиция, и я мрачно размышлял о том, какая каша заварится, если правда о вчерашнем происшествии выйдет наружу. Это означало бы конец всем нашим исследованиям вкупе с перспективой оказаться за решеткой. Ходившие по городу слухи о боксерском поединке меня не радовали. После того, как часы пробили три, луна стала светить мне прямо в глаза, но я повернулся на другой бок, поленившись встать и опустить штору. Затем послышалась какая-то возня у задней двери. Я продолжал лежать в каком-то оцепенении, пока не раздался тихий стук в дверь. Уэст был в халате и шлепанцах, в руках он держал револьвер и электрический фонарик. Увидев револьвер, я понял, что он думает не столько о полиции, сколько о безумном итальянце.

— Нам лучше пойти вдвоем, — прошептал он. — Нужно посмотреть, кто там. Быть может, просто пациент — иногда эти болваны ломятся в заднюю дверь. Мы на цыпочках спустились по лестнице, обуреваемые страхом, который отчасти имел под собой основание, а отчасти был навеян таинственностью глубокой ночи. Кто-то попрежнему, даже громче, скребся в дверь. Я осторожно отодвинул засов и распахнул ее. Как только луна осветила стоявшую на крыльце фигуру, Уэст сделал странную вещь. Забыв о том, что звуки выстрелов могут привлечь внимание соседей и навести на след грозную полицию — к счастью, наш дом стоял на отшибе и этого не произошло, — мой друг внезапно разрядил в ночного гостя весь барабан револьвера.

Наш визитер оказался не итальянцем и не полицейским. На фоне сияющей луны чернел уродливый гигантский силуэт, который может привидеться только в кошмарном сне: иссиня-черный призрак с остекленевшими глазами, перепачканный кровью, с присохшими к телу листьями и комьями земли. В поблескивающих зубах он держал нечто белое, продолговатое, с крохотными пальчиками на конце.

IV. Вопль мертвеца

Услышав вопль мертвеца, я начал испытывать перед доктором Гербертом Уэстом смертельный ужас, который с каждым годом терзал меня все сильнее. Нет ничего удивительного в том, что человек, услышав вопль мертвеца, испытывает страх — событие это не ординарное и не слишком приятное. Однако я уже привык к подобным штукам, и напугали меня чрезвычайные обстоятельства. И, разумеется, не сам мертвец.

Интересы Герберта Уэста, коллегой и помощником которого я был, выходили далеко за рамки обычных занятий провинциального врача. Вот почему, начав практиковать в Болтоне, он поселился в стоящем на отшибе доме рядом с кладбищем для бедняков. В сущности, единственной всепоглощающей страстью Уэста было тайное исследование феномена жизни и смерти, а главной целью — оживление мертвецов с помощью возбуждающих растворов. Для этих жутких экспериментов постоянно требовались свежие человеческие трупы — очень свежие, потому что даже незначительный распад тканей безнадежно повреждал структуру мозга, и обязательно человеческие, потому что, как выяснилось, для различных биологических видов подходили разные растворы. Мы истребили множество морских свинок и кроликов, но этот путь вел в тупик. Уэсту никак не удавалось добиться полного успеха из-за того, что трупы, с которыми он экспериментировал, были недостаточно свежими. Ему нужны были тела, из которых жизнь улетучилась совсем недавно, тела с неповрежденными клетками, способные, восприняв внешний импульс, вернуться к форме движения, именуемой жизнью. Поначалу у нас была надежда, что с помощью регулярных инъекций мы сможем продлевать эту вторую искусственную жизнь вечно, однако со временем мы обнаружили, что наш раствор не действует на живые объекты — искусственно привести в движение можно было только мертвый организм, но безупречно свежий.

Уэст приступил к своим чудовищным исследованиям в Аркхеме, будучи студентом медицинского факультета Мискатоникского университета. К тому времени он уже не сомневался в том, что жизнь имеет механическую природу. За прошедшие с тех пор семнадцать лет Уэст ничуть не изменился; он остался все тем же невысоким, чисто выбритым блондином в очках, с тихим голосом и сдержанными манерами, и только блеск холодных голубых глаз порой выдавал фанатизм его характера, который под влиянием страшных опытов год от года увеличивался. Мы пережили с ним немало поистине жутких мгновений: под действием оживляющих растворов хладный прах приходил в движение и совершал лишенные смысла, дикие нечеловеческие поступки.

Один из наших подопытных издал душераздирающий вопль; другой вскочил, избил нас обоих до полусмерти, а после носился в полном исступлении по городу, пока его не заточили в сумасшедший дом; третий, отвратительный африканский монстр, выбрался из тесной могилы и заявился к нам домой — Уэсту пришлось его пристрелить. Из-за того, что тела, с которыми мы проводили опыты, были недостаточно свежими, нам не удавалось зажечь в них хоть искру разума — мы невольно пробуждали к жизни отвратительных чудовищ. Думать о том, что один, а возможно, двое из этих монстров живы, было не слишком приятно — эти мысли преследовали нас неотступно, пока Уэст не исчез при ужасных обстоятельствах. К тому времени, когда в лаборатории, в подвале нашего дома, раздался душераздирающий вопль, желание раздобыть совершенно свежий труп возобладало у Уэста над страхом, превратившись в настоящую манию. Порой мне казалось, что он алчно поглядывает на каждого пышущего здоровьем человека.

В июле 1910 года нам наконец улыбнулась удача. Тем летом я гостил у родителей в Иллинойсе, а возвратившись в Болтон, застал Уэста в весьма приподнятом состоянии духа. Похоже, ему удалось, возбужденно сообщил он, решить проблему сохранения трупов, применив совершенно новый подход — искусственную консервацию. Я знал, что он давно работает над совершенно новым, в высшей степени необычным бальзамирующим составом, и поэтому не удивился его успехам, однако пока он не объяснил мне все тонкости дела, я никак не мог взять в толк, для чего ему вообще понадобилось бальзамирование, так как трупы, с которыми мы экспериментировали, утрачивали свежесть еще до того, как оказывались у нас в лаборатории. Теперь я понимаю, что Уэст готовил бальзамирующий раствор не столько для настоящего, сколько для будущего употребления, надеясь на судьбу, которая вновь пошлет нам свежий, не тронутый тлением труп, как много лет назад в Болтоне она подарила нам тело негра, погибшего в боксерском поединке. Наконец фортуна сжалилась над нами: в тайной лаборатории, устроенной в подвале, покоился труп без малейших признаков разложения. Результаты оживления Уэст предсказать не брался. Этому эксперименту предстояло стать поворотным пунктом нашего исследования, поэтому Уэст решил сохранить труп до моего возвращения, чтобы, следуя установившейся традиции, мы вместе наблюдали за происходящим.

Уэст рассказал мне, откуда взялся труп. Две недели назад этот сильный, хорошо одетый мужчина, сойдя с поезда, направился в Болтон, где у него были какие-то дела на ткацкой фабрике. Путь до города оказался неблизким, и когда незнакомец остановился возле нашего дома, чтобы спросить дорогу, у него разыгрался сердечный приступ. Он отказался принять лекарство и через минуту рухнул замертво у нашего крыльца. Как и следовало ожидать, Уэст воспринял эту смерть как дар небес. Незнакомец успел сообщить, что в Болтоне его никто не знает, а содержимое его карманов свидетельствовало о том, что умерший, Роберт Ливитт из Сент-Луиса, одинок, и значит, разыскивать его было некому. Если эксперимент не удастся, подумал Уэст, никто, о нем не узнает. Мы хоронили подопытных в густом лесу, неподалеку от кладбища для бедняков. А если удастся, мы в одночасье станем знаменитыми. Поэтому мой друг, не теряя времени, впрыснул в запястье умершего состав, который должен был сохранить тело свежим до моего приезда. Уэста, казалось, не слишком волновало то, что причиной внезапной смерти незнакомца было слабое сердце, хотя, на мой взгляд, это обстоятельство могло поставить под вопрос успех всего предприятия. Мой друг верил в свою мечту: он разожжет в мертвом теле искру разума, вернув на этот раз к жизни не монстра, а нормального человека.

Итак, в ночь на восемнадцатое июля 1910 года мы с Уэстом стояли в нашей подпольной лаборатории, глядя на безмолвное белое тело, залитое ослепительным светом дуговой лампы. Бальзамирующий состав подействовал великолепно. Не обнаружив на крепкой плоти следов трупного разложения, хотя тело пролежало в подвале две недели, я не удержался и спросил Уэста, в самом ли деле наш подопытный мертв? Он с готовностью заверил меня в этом, напомнив, что оживляющий раствор действует лишь в тех случаях, когда все жизненные процессы в организме совершенно угасли. Когда мой друг перешел к подготовительному этапу, меня поразила необычайная сложность нового эксперимента-не удивительно, что Уэст запретил мне дотрагиваться до тела. Сначала он ввел лекарство в запястье, в непосредственной близости от того места, куда он впрыснул бальзамирующий состав две недели назад. Это, объяснил он, делается для того, чтобы нейтрализовать состав и вернуть организм в исходное состояние, иначе оживляющий раствор не подействует. Немного позже, когда мертвенно-бледные конечности незнакомца, слегка задрожав, изменили цвет, Уэст торопливо набросил на его исказившееся лицо нечто вроде подушки и держал до тех пор, пока тело не перестало дергаться.

Теперь можно было приступить к оживлению. Бледный от волнения Уэст бегло осмотрел абсолютно безжизненное тело, остался доволен увиденным, а затем впрыснул в левую руку трупа точно отмеренную дозу эликсира жизни, приготовленного накануне с великим тщанием — теперь, в отличие от наших первых студенческих опытов, мы уже не двигались вслепую. Трудно передать, с каким волнением мы, затаив дыхание, следили за этим безупречно свежим экземпляром — мы были вправе ожидать от него разумных слов, а возможно, и рассказов о том, что открылось ему за пределами непостижимой бездны. Уэст, будучи материалистом, не верил в существование души. Все проявления сознания он объяснял телесными явлениями и, разумеется, не ждал никаких откровений о страшных тайнах невообразимых пучин, поджидающих нас за порогом смерти. Теоретически я был во многом с ним согласен, но в то же время сохранял остатки примитивной веры своих предков. Вот почему я глядел на недвижное тело с некоторым трепетом и страхом. К тому же, я не мог забыть тот жуткий, нечеловеческий вопль, прозвучавший в ту ночь, когда мы ставили наш первый эксперимент в заброшенном загородном доме в Аркхеме.

Вскоре появились первые признаки успеха. Мертвенно-белые щеки залил слабый румянец, и постепенно теплый оттенок распространился по всему лицу, покрытому необычайно густой русой щетиной. Уэст, державший руку на пульсе незнакомца, многозначительно кивнул, и почти тотчас же зеркальце у рта подопытного помутнело. Затем по неподвижному до сих пор телу пробежала судорога, грудь начала вздыматься и опускаться, сомкнутые веки, дрогнув, открылись, и на меня взглянули серые, спокойные глаза — глаза живого человека, однако пока без всяких проблесков сознания или даже любопытства. Поддавшись странной фантазии, я принялся нашептывать в розовеющее ухо вопросы о других мирах, память о которых, возможно, еще была жива в душе того, кто лежал перед нами. Панический ужас, который я вскоре испытал, вытеснил их из моей памяти, но один, последний вопрос я помню до сих пор: «Где вы были?» Я и сейчас не могу сказать, получил ли я ответ, ибо с красиво очерченных губ не сорвалось ни звука, но в тот момент я был уверен, что по беззвучно шевелившимся губам мне удалось прочесть слова «только что», хотя их смысла и значения я не понял. Еще раз повторяю, в тот момент меня переполняла гордость — ибо великая цель, как мне казалось, была достигнута, впервые возвращенный к жизни человек членораздельно произнес слова, подсказанные разумом. Победа представлялась несомненной: раствор подействовал — пусть на время, — вернув бездыханному телу жизнь и разум. Но радость мгновенно сменилась паническим ужасом — не перед мертвецом, который вдруг заговорил, а перед человеком, с которым меня много лет связывали профессиональные узы.

Когда наш подопытный — недавний безупречно свежий труп пришел в себя, его зрачки при воспоминании о последних минутах земной жизни расширились от ужаса, несчастный принялся отчаянно бить в воздухе руками и ногами, как видно, решив дорого продать свою жизнь, и прежде, чем вновь, теперь уж навсегда, погрузиться в небытие, выкрикнул слова, которые до сих пор звучат в моем больном мозгу:

— На помощь! Спасите! Прочь от меня, белобрысый изверг! Убери свой проклятый шприц!

V. Ужас из темного угла

Об ужасах Мировой войны рассказывают много душераздирающих историй, не появившихся в печати. От одних мне становится не по себе, от других тошнота подступает к горлу, от третьих бросает в дрожь и тянет оглянуться в темноте. Однако какими бы жуткими ни были эти истории, они не идут ни в какое сравнение с нечеловеческим, неизъяснимым ужасом из темного угла, о котором я собираюсь рассказать.

В 1915 году я в звании младшего лейтенанта служил врачом канадского полка во Фландрии. Я был одним из многих американцев, опередивших свое правительство в этой гигантской битве. Однако в армии я оказался не по собственной воле, а подчиняясь приказу человека, верным помощником которого я был — известного бостонского хирурга доктора Герберта Уэста. Попасть на войну было его давнишней мечтой. И когда такая возможность предоставилась, он властно потребовал, чтобы я его сопровождал. К тому времени у меня имелись причины желать разлуки, причины, по которым совместная с Уэстом медицинская практика становилась для меня все более тягостной. Но когда он отправился в Оттаву и, использовав университетские связи, получил майорскую должность, я не смог противиться его решимости.

Когда я говорю, что доктор Уэст мечтал оказаться на войне, я не имею в виду, что ему нравилось воевать или что он радел за судьбы цивилизации. Он всю жизнь был холодной умной машиной: светловолосый, худощавый, с голубыми глазами за стеклами очков. Уверен, что втихомолку он потешался над редкими всплесками моего военного энтузиазма и над моим негодованием по поводу нейтралитета, вынуждавшего нас бездействовать. Однако на полях сражений Фландрии у Уэста имелся свой интерес, и, чтобы получить желаемое, он надел военную форму, хотя хотел он от войны совсем не того, чего хотят почти все. Его влекла особая область медицины, которой он занимался тайно и в которой достиг поразительных, порой пугающих успехов. Получить в свое распоряжение как можно больше свежих трупов с увечьями различной тяжести, вот чего он хотел, не больше и не меньше.

Свежие трупы нужны были Герберту Уэсту потому, что он всю жизнь посвятил оживлению мертвых. Об этой его страсти не знала модная клиентура, которую он быстро приобрел в Бостоне, но слишком хорошо знал я, его ближайший друг и единственный помощник еще с тех лет, когда мы вместе учились в Аркхеме на медицинском факультете Мискатоникского университета. Тогда он и начал ставить свои ужасные опыты, сначала на мелких животных, а потом и на человеческих трупах, которые добывал самым отвратительным способом. Он впрыскивал им в вены оживляющий раствор, и если трупы были достаточны свежими, то результаты экспериментов оказывались весьма впечатляющими. Уэст долго бился над нужной формулой, так как для каждого биологического вида требовался особый препарат. Когда он вспоминал о своих неудачах, об отвратительных тварях, оживших в результате опытов над недостаточно свежими трупами, его охватывал страх. Некоторые из этих монстров остались в живых — один сидел в сумасшедшем доме, другие исчезли неизвестно куда, и когда Уэст думал о встрече с ними — теоретически вполне возможной, но в сущности абсолютно невероятной, — то в глубине души содрогался, несмотря на внешнее спокойствие.

Вскоре Уэст понял, что успех его опытов напрямую зависит от свежести используемого материала, и тогда он освоил гнусное и противоестественное ремесло похитителя трупов. В студенческие годы и после, во времена нашей работы в фабричном Болтоне, я относился к нему с благоговением, однако чем более дерзкими становились его эксперименты, тем сильнее терзал меня страх. Мне не нравилось, как мой друг смотрел на живых и здоровых людей. Затем последовал кошмарный эксперимент в подвальной лаборатории, когда я понял, что человек, лежавший на операционном столе, попал Уэсту в руки еще живым.

Тогда ему впервые удалось восстановить у трупа рациональное мышление, но этот успех, купленный столь ужасной ценой, окончательно ожесточил его. О методах, которые он применял в последующие пять лет, я не решаюсь говорить. Я не ушел от него только из чувства страха и был свидетелем сцен, которые человеческий язык не в силах описать. Я стал бояться Герберта Уэста гораздо больше того, что он делал — тогда мне и пришло в голову, что нормальное желание ученого продлить человеческую жизнь незаметно выродилось у него в мрачное кровожадное любопытство, в тайную страсть к кладбищенским эффектам. Любовь к науке вылилась в жестокое и извращенное пристрастие ко всему уродливому и противоестественному. Он невозмутимо наслаждался зрелищем самых отвратительных монстров, способным повергнуть в ужас любого здорового человека. За бледным лицом интеллектуала скрывался утонченный Бодлер[11] физического эксперимента, томный Элагабал[12] могил.

Уэст не дрогнув встречал опасность, хладнокровно совершал преступления. Он сделался одержимым, убедившись, что может вернуть человеческий разум к жизни, и бросился завоевывать новые миры, экспериментируя на оживлении отдельных частей человеческого организма. У него появились чрезвычайно смелые идеи о независимых жизненных свойствах клеток и нервных тканей, изолированных от естественной физиологической системы. Результаты не заставили себя ждать: использовав эмбрионы какой-то отвратительной тропической рептилии, он получил неумирающую ткань, жизнь которой поддерживалась с помощью искусственного питания. Он исступленно искал ответ на два биологических вопроса: во-первых, возможно ли хоть какое-то проявление сознания или разумное действие без участия головного мозга, только как результат функционирования спинного мозга и нескольких нервных центров; во-вторых, существует ли бесплотная, неосязаемая связь между отдельными частями некогда единого живого организма. Вся эта исследовательская работа требовала огромного количества свежерасчлененной человеческой плоти — вот для чего Герберт Уэст отправился на войну.

Фантастическое, неописуемое событие произошло в полночь, в конце марта 1915 года, в полевом госпитале близ Сент-Элуа. Я до сих пор не могу избавиться от ощущения, что все это мне приснилось в страшном, бредовом сне. В восточном крыле возведенного наспех здания, напоминавшего амбар, располагалась лаборатория Уэста, которую он получил якобы для того, чтобы разрабатывать новые радикальные методы лечения безнадежно тяжелых увечий. Там, в окружении покрытых запекшейся кровью трупов он работал, словно мясник — я никогда не мог привыкнуть к тому, с какой легкостью он отсекал и сортировал различные части тела. Порой он и в самом деле творил для солдат чудеса хирургии, но главные его успехи носили не столь публичный и благотворительный характер. В его лаборатории раздавались самые разные звуки, странные даже средь этой кровавой вакханалии. Там часто звучали револьверные выстрелы, привычные на поле брани, но совершенно неуместные в больнице. Подопытным доктора Уэста не приходилось рассчитывать на долгую жизнь или широкую аудиторию. Помимо человеческой ткани он использовал материал, полученный от эмбрионов рептилии, который он культивировал с необычайным успехом. С помощью этого материала Уэст научился поддерживать жизнь в отдельно взятых частях человеческого организма — именно этим и занимался теперь мой друг. В темном углу лаборатории, над горелкой причудливой формы, выполнявшей роль инкубатора, он держал огромный закрытый чан с клеточной тканью рептилий, которая, отвратительно вздуваясь и булькая, росла, как на дрожжах.

Той памятной ночью, в нашем распоряжении оказался великолепный экземпляр: труп человека, очень крепкого физически и в то же время обладавшего блестящим умом, что свидетельствовало о наличии чувствительной нервной системы. Судьба сыграла с ним злую шутку, ибо именно он ходатайствовал о присвоении Уэсту военного звания. Мало того, в прошлом он тайно изучал теорию реанимации под руководством Уэста. Сэр Эрик Морланд Клапем-Ли, майор, кавалер ордена «За безупречную службу», лучший хирург нашей дивизии, был срочно откомандирован в сектор Сент-Элуа после того, как командование получило сведения о шедших здесь тяжелых боях. Он вылетел на аэроплане, за штурвалом которого сидел отважный лейтенант Рональд Хилл, но непосредственно над местом назначения аэроплан был сбит. Мы в ужасе следили за его падением. От Хилла почти ничего не осталось, но труп великого хирурга почти не пострадал, если не считать полуоторванной головы. Уэст жадно оглядел безжизненное тело человека, некогда бывшего его другом к коллегой. Я с дрожью наблюдал за тем, как, он, отрезав голову, поместил ее в адский чан с пульсирующей тканью рептилий, чтобы сохранить для будущих опытов, и подошел к обезглавленному телу, лежавшему на операционном столе. Уэст добавил в него новой крови, соединил вены, артерии и нервы на обрубке шеи и затянул страшную рану куском чужой кожи, которую взял у неопознанного трупа в офицерской форме. Я знал, чего он хочет: посмотреть, не появятся ли в этом высокоорганизованном обезглавленном теле хоть какие-то признаки умственной Деятельности, которой отличался сэр Эрик Морланд Клапем-Ли. По злой иронии судьбы безмолвные останки человека, некогда изучавшего теорию реанимации, теперь должны были сами послужить во славу науки.

У меня перед глазами и сейчас стоит страшная картина: в мертвенном свете электрической лампы Герберт Уэст вводит оживляющий раствор в руку обезглавленного тела. Подробности этой сцены я описать не в силах — ибо дух безумия витал в комнате, заваленной рассортированными частями трупов, с липким от крови полом, почти по колено усыпанным обрезками человеческой плоти, где в дальнем темном углу над дрожащим голубовато-зеленым пламенем варилось, пухло и пузырилось гнусное месиво из ткани рептилий. Экземпляр, лежавший на операционном столе, обладал превосходной нервной системой, Уэст хорошо это знал и ждал многого. Когда конечности трупа начали слегка подрагивать, в глазах моего друга зажегся лихорадочный интерес. По-моему, он ждал подтверждения своей теории, согласно которой сознание, разум и прочие составляющие личности способны существовать независимо от головного мозга. Герберт Уэст отрицал существование объединяющего, главенствующего начала, называемого духом. Он утверждал, что человек есть механизм, состоящий из нервной материи, каждая часть которого обладает большей или меньшей самостоятельностью. И вот всего один блестящий эксперимент должен был разоблачить тайну жизни, низведя ее до уровня мифа. Вскоре по неподвижному телу пробежала дрожь, мы с ужасом и отвращением наблюдали затем, как оно, судорожно корчась и беспокойно двигая руками и ногами, стало медленно приподниматься. Затем обезглавленный труп в отчаянии простер руки — сомнений быть не могло, это был жест осмысленного отчаяния, блестяще подтверждающий теорию Уэста. Наверняка, нервы майора вспомнили последние минуты его жизни — отчаянную попытку выбраться из падающего самолета.

Что было дальше, я никогда не узнаю. Возможно, у меня была галлюцинация, вызванная мощным взрывом немецкого снаряда, попавшего в наше здание прямой наводкой — кто станет это отрицать, если из-под обломков выбрались только мы с Уэстом? Мой друг до того, как исчезнуть, любил порассуждать на эту тему, но иногда ему становилось не по себе: странно, что у нас обоих была одна и та же галлюцинация. В сущности произошла простая вещь, однако чреватая ужасными последствиями. Отвратительно шаря вокруг себя руками, труп приподнялся, и мы услышали звук. Слишком ужасный, чтобы назвать его голосом. Но самым ужасным был не тембр. И не смысл услышанного — это была простая фраза: «Прыгай, Рональд, ради бога, прыгай!» Весь ужас крылся в источнике звука. Ибо он исходил из огромного чана в проклятом угла, где копошились черные тени.

VI. Имя им легион

После того как год назад доктор Герберт Уэст исчез, бостонская полиция не раз меня допрашивала. Они подозревали, будто я что-то утаиваю, а возможно, и кое-что похуже. Но я не мог сказать им правды — они бы все равно мне не поверили. Разумеется, им было известно, что деятельность Уэста выходила за общепринятые рамки. Он проводил свои жуткие эксперименты по оживлению мертвых тел так давно и так широко, что о полной секретности не могло быть и речи. И все же последняя катастрофа, от которой я до сих пор не могу прийти в себя, настолько изобиловала элементами дьявольской фантазии, что даже я сомневаюсь в реальности увиденного.

Я был ближайшим другом и верным помощником Уэста. Мы встретились давно, еще на медицинском факультете, и с первых дней я принимал участие в его ужасных исследованиях. Он настойчиво пытался усовершенствовать раствор, который вводился в вену недавно умершего человека, чтобы вернуть его к жизни. Для этих опытов нам требовалось много свежих трупов, и добывали мы их весьма необычными способами. Иногда наши эксперименты заканчивались поистине ужасно: жуткие комья мертвой плоти Уэст пробуждал к тошнотворной, слепой, бессознательной жизни. Обычно результаты наших опытов бывали именно такими. Пробудить разум можно только у совершенно свежего трупа, пока еще не начался распад клеток мозга.

Нужда в безупречно свежих трупах и погубила Уэста. Достать их было негде, и он посягнул на жизнь здорового, полного сил человека. Борьба, шприц — и мощный алкалоид превратил беднягу в чрезвычайно свежий труп. Успех эксперимента был впечатляющим, но недолгим. Уэст вышел из него с опустошенной, огрубевшей душой и тяжелыми взглядом, который он, случалось, останавливал на особо крепких людях с особо чувствительным мозгом. Со временем я стал смертельно бояться Уэста: он точно так же начал поглядывать и на меня. Казалось, люди не замечали этих взглядов, однако заметили мой страх, который и послужил основанием для нелепейших подозрений после того, как Уэст исчез.

На самом деле Уэст боялся еще больше моего. Из-за своих омерзительных занятий он вынужден был вести жизнь затворника, опасаясь каждой тени. Временами он боялся полиции, а временами испытывал подсознательный смутный страх перед жуткими созданиями, в которых он вдохнул болезненную жизнь, но не успел ее отобрать. Обычно Уэст завершал свои опыты выстрелом из пистолета, но в некоторых случаях оказался недостаточно расторопным. Первый наш подопытный оставил на своей могиле следы когтей. Профессор из Аркхема сделался людоедом, но был изловлен и заточен в сефтонский сумасшедший дом, где целых шестнадцать лет бился головой о стены. О других, возможно, уцелевших объектах наших опытов говорить сложнее: в последние годы научные интересы Уэста выродились в нездоровую причудливую манию, и все свое незаурядное мастерство мой друг употреблял на оживление отдельных частей человеческого тела, которые он иногда присоединял к чужеродной органической ткани. Со временем страсть Уэста приняла совершенно уродливую форму, и о многих его экспериментах невозможно даже заикнуться в печати. Мировая война, на которой мы оба служили хирургами, лишь усугубила эту страсть.

Когда я говорю, что страх Уэста перед своими созданиями был смутным, я прежде всего хочу подчеркнуть сложную природу этого чувства. Отчасти его страх был вызван просто знанием о существовании безымянных монстров, а отчасти — пониманием опасности, которую они могли бы представлять для него при определенных условиях. То, что они исчезли, придавало ситуации особую остроту: если не считать бедняги в сумасшедшем доме, Уэст ничего не знал о судьбе своих креатур. К этому примешивался еще более неопределенный страх: совершенно фантастическое ощущение, испытанное нами в ходе необычного эксперимента в 1915 году, когда мы служили в канадской армии. В разгар жестокой битвы Уэст оживил сэра Эрика Морланда Клапем-Ли, нашего коллегу, кавалера ордена «За безупречную службу». Тот знал об опытах Уэста и был способен их повторить. Чтобы изучить возможность квази-разумной жизни в теле, Уэст удалил у трупа голову. За несколько мгновений до того, как здание, в котором мы работали, было стерто с лица земли немецким снарядом, обезглавленное тело совершило несколько осмысленных движений. Но самое невероятное заключалось в том, что мы оба отчетливо слышали жуткие членораздельные звуки, которые издала отрезанная голова, лежавшая в темном углу лаборатории. Немецкий снаряд оказался к нам милостивым — отчасти. Однако Уэст так никогда и не узнал, одни ли мы уцелели после обстрела. Порой он делал разные предположения о том, как может повести себя обезглавленный хирург, владеющий искусством оживления трупов.

В последние годы Уэст жил в роскошном особняке близ одного из старейших кладбищ Бостона. Он выбрал это место из символических и эстетических соображений: большая часть захоронений относилась к колониальному периоду и, следовательно, не представляла интереса для ученого, ставящего опыты на абсолютно свежих трупах. В подвальной лаборатории, которую тайно строили иностранные рабочие, стояла большая электрическая печь, с помощью которой мой друг мог легко и быстро избавляться от трупов или отдельных частей человеческого тела, как бы в насмешку соединенных с чужеродной тканью — мрачных свидетельств кощунственных развлечений владельца дома. Копая этот подвал, рабочие наткнулись на древний подземный ход, который, несомненно, вел к старому кладбищу, однако не мог соединяться ни с одним из известных склепов, так как располагался слишком глубоко. Проведя некоторые подсчеты, Уэст пришел к заключению, что ход ведет в тайную камеру, расположенную под склепом Авериллов, последнее захоронение в котором датировалось 1768 годом. Я вместе ним осматривал изъеденные временем, влажные стены, обнажившиеся под ударами лопат и мотыг, и уже предвкушал мрачное удовольствие, которое сулит нам раскрытие древних могильных тайн, однако впервые в жизни страх возобладал у Уэста над природным любопытством, и мой товарищ проявил слабость, приказав заделать отверстие и заштукатурить стену. Вплоть до дьявольской ночи, когда наступила развязка, эта стена оставалась нетронутой.

Говоря о слабости Уэста, я должен заметить, что она касалась лишь его душевного состояния и внешне никак не проявлялась. Он был таким, как прежде: спокойным, сдержанным, светловолосым, худощавым, за стеклами очков все так же поблескивали голубые глаза, и весь его юношеский облик, несмотря на терзавшие Уэста страхи, с годами никак не изменился. Он казался спокойным даже тогда, когда вспоминал о следах когтей на могиле и оглядывался назад, когда вспоминал о кровожадном маньяке, грызшем зубами сефтонскую решетку. Час расплаты настал, когда мы как-то вечером сидели в нашем общем кабинете и Уэст, изредка поглядывая на меня, читал газету. Листая мятые страницы, он наткнулся на странный заголовок — и словно безымянный гигантский коготь настиг его шестнадцать лет спустя. В сефтонском сумасшедшем доме, в пятидесяти милях от Бостона, произошло нечто ужасное и непостижимое. Случай этот всполошил всю округу и привел в замешательство полицию. Перед рассветом несколько человек в полном молчании вошли в помещение, и их предводитель разбудил служителей. Грозного вида военный говорил, не разжимая губ. Его голос, напоминавший голос чревовещателя, казалось, исходил из большого черного ящика, который тот держал в руках.

Когда военный оказался в холле и на его бесстрастное, ослепительно красивое лицо упал свет, то надзиратель едва удержался на ногах: он увидел восковую маску с глазами из цветного стекла. Похоже, этот человек когда-то пережил ужасную катастрофу. За ним по пятам шел отвратительный громила с синюшным лицом, половина которого была изъедена какой-то неизвестной болезнью. Военный потребовал ключ от палаты, где содержался людоед, доставленный сюда из Аркхема шестнадцать лет назад. Получив отказ, он подал своим сообщникам знак, и те принялись крушить все вокруг. Злодеи избивали и рвали зубами всех, кто не успел спастись бегством. Убив четырех санитаров, они в конце концов освободили монстра. Свидетели происшествия, у которых достало душевных сил вспоминать о нем без истерики, утверждают, что нападавшими командовал человек с восковым лицом и действовали они не как живые люди, а как автоматы. Когда помощь наконец подоспела, злодеи успели скрыться, прихватив с собой безумца-людоеда.

Прочитав сообщение в газете, Уэст просидел в оцепенении до полуночи. В полночь раздался звон дверного колокольчика, повергший его в неописуемый ужас. Слуги спали на верхнем этаже, поэтому я пошел открыть дверь. Я уже говорил полиции, что на улице не было ни повозки, ни машины. Перед дверью стояли несколько человек очень странного вида. Они внесли в холл большой прямоугольный ящик и поставили его на пол, а один из пришедших совершенно неестественным голосом прохрипел: «Срочный груз — доставка оплачена». Слегка подпрыгивая, они гуськом вышли на улицу, и пока я смотрел им вслед, мне в голову пришла довольно странная мысль — что они направляются к старому кладбищу, к которому примыкала задняя стена нашего дома. Когда я затворил за ними дверь, Уэст вышел и посмотрел на ящик. Тот был около двух футов в длину, на крышке значились полное имя и адрес Уэста. Чуть ниже виднелась надпись: «От Эрика Морланда Кла-пем-Ли, Сент-Элуа, Фландрия». Шесть лет назад во Фландрии в наш госпиталь угодил немецкий снаряд, и под обломками остались обезглавленное тело доктора Клапем-Ли и его отрезанная голова, которая — возможно — издавала членораздельные звуки.

Уэст казался совершенно спокойным, хотя дела его были хуже некуда. «Это конец… давай сожжем… эту штуку». Мы отнесли коробку в лабораторию — прислушиваясь. Подробностей я не помню… представьте мое состояние… но это гнусная клевета, что я сжег Уэста. Мы с ним вдвоем поместили ящик в печь, даже не посмотрев, что там внутри, закрыли дверцу и включили ток. Причем из коробки не раздалось ни звука.

Уэст первым заметил, что от стены в том месте, где была древняя кладка, отвалилась штукатурка. Я бросился к двери, но он остановил меня. Затем в стене появилось маленькое черное отверстие, повеяло кладбищенским холодом, и в воздухе распространился запах тления. Стояла мертвая тишина. Электричество погасло, и в потустороннем свете я увидел толпу молчаливо бредущих существ, которых мог породить лишь воспаленный ум — или ад. Их очертания были человеческими, получеловеческими, отчасти человеческими и вовсе нечеловеческими — толпа была до безобразия разношерстной. Неторопливо, камень за камнем, они разбирали вековую стену. Когда отверстие сделалось достаточно широким, они один за другим проникли в лабораторию. Во главе отряда шествовал военный с восковой головой. Сразу за ним — чудовище с безумными глазами, которое и схватило Герберта Уэста. Уэст не сопротивлялся и не издал ни звука. Тогда эти мерзкие твари накинулись на него и прямо у меня на глазах разорвали на куски, которые унесли с собой, в отвратительную подземную обитель. Голову Уэста нес их предводитель с восковой головой и в форме канадского офицера. Тогда я заметил, что в голубых глазах за стеклами очков впервые вспыхнуло неподдельное чувство.

Утром слуги нашли меня на полу без сознания. Уэст бесследно исчез. В печи обнаружили золу неизвестного происхождения. Меня допрашивали детективы, но что я мог им сказать? Они не усматривают никакой связи между сефтонской трагедией и исчезновением Уэста. Не верят в существование людей, принесших ящик. Я рассказал им о подземном ходе, но они, смеясь, указали на неповрежденную оштукатуренную стену. Поэтому я не стал им больше ничего говорить. Они считают меня сумасшедшим или убийцей — возможно, я сошел с ума. Но виноваты в этом проклятые мертвецы, не проронившие ни звука.

Пес

Они все не стихают, эти невыносимые звуки, эти кошмарные хлопки невидимых гигантских крыльев и отдаленный, едва слышный лай какого-то огромного пса они продолжают мучать меня. Это не сон, боюсь, даже не бред слишком многое произошло, чтобы у меня нашлось место спасительным сомнениям. Все, что осталось от Сент-Джона обезображенный труп; лишь я один знаю, что случилось с ним и знание это таково, что легче бы мне было самому раскроить себе череп, чем с ужасом дожидаться, когда и меня постигнет та же участь. Бесконечными мрачными лабиринтами таинственных видений подбирается ко мне невыразимо страшное Возмездие и приказывает безмолвно: Убей себя!

Простят ли небеса те безрассудства и нездоровые пристрастия, что привели нас к столь чудовищному концу? Утомленные обыденностью повседневной жизни, способной обесценить даже самые романтические и изысканные радости, мы с Сент-Джоном, не раздумывая, отдавались любому новому эстетическому или интеллектуальному веянию, если только оно сулило хоть какое-нибудь убежище от всепоглощающего пресыщения. В свое время мы отдали восторженную дань и сокровенным тайнам символизма, и экстатическим озарениям прерафаэлитов, и еще многому другому, но все эти увлечения слишком быстро теряли в наших глазах очарование и привлекательность новизны.

Мрачная философия декадентства была последним средством, которое еще могло подстегивать воображение, но это давалось лишь благодаря непрестанному углублению наших познаний и в первую очередь в области демонологии. Бодлер и Гюисманс скоро потеряли свою первоначальную привлекательность, и нам приходилось прибегать к более сильным стимулам, какие мог нам доставить только опыт непосредственного общения со сверхъестественным. Эта зловещая потребность во все новых и новых возбудителях и привела нас в конце концов к тому отвратительному увлечению, о котором и теперь, несмотря на весь ужас моего настоящего положения, я не могу вспоминать иначе, как с непередаваемым стыдом и страхом; к пристрастию, которое не назовешь иначе, как самым гнусным проявлением человеческой разнузданности; к мерзкому занятию, имя которому гробокопательство.

Нет сил описывать подробности наших ужасных раскопок или перечислить, хотя бы отчасти, самые жуткие из находок, украсивших кошмарную коллекцию, которую мы втайне собирали в огромном каменном доме, где жили вдвоем, отказавшись от помощи слуг. Наш домашний музей представлял собою место поистине богомерзкое: с каким-то дьявольским вкусом и неврастенической извращенностью создавали мы там целую вселенную страха и тления, чтобы распалить свои угасавшие чувства. Находился он в потайном подвале глубоко под землей; огромные крылатые демоны из базальта и оникса, оскалившись, изрыгали там неестественный зеленый и оранжевый свет, потоки воздуха из спрятанных в стенах труб заставляли прыгать в диком танце смерти полосы красной погребальной материи, вплетенные в тяжелые черные занавеси. Особое устройство позволяло наполнять разнообразными запахами воздух, поступавший через трубы в стенах: потворствуя самым диким своим желаниям, мы выбирали иногда аромат увядших лилий с надгробий, иногда дурманящие восточные благовония, словно доносящиеся из неведомых капищ царственных мертвецов, а порой я содрогаюсь, вспоминая теперь об этом страшный, тошнотворный смрад открытой могилы.

Вдоль стен ужасной комнаты были расставлены многочисленные ящики; в одних лежали очень древние мумии, в других — совсем недавние образцы чудесного искусства таксидермитов; тут же имелись и надгробия, собранные со старейших кладбищ всего мира. В нишах хранились черепа самых невероятных форм и человеческие головы в различных стадиях разложения: полусгнившие лысины великих государственных мужей и необычайно свежие детские головки, обрамленные нежным золотом мягких кудрей.

Тут было множество картин и скульптур, неизменно на загробные темы, в том числе и наши с Сент-Джоном живописные опыты. В специальной папке из тонко выделанной человеческой кожи, всегда запертой, мы держали несколько рисунков на такие сюжеты, о которых я и сейчас не смею говорить; автор работ неизвестен предполагают, что они принадлежат кисти самого Гойи, но великий художник никогда не решался признать этого публично. Здесь же хранились наши музыкальные инструменты, как струнные, так и духовые: нам доставляло удовольствие упражняться в диссонансах, поистине дьявольских в своей изысканности и противоестественности. В многочисленные инкрустированные шкатулки мы складывали главную свою добычу самые невероятные, невообразимые предметы, какие только можно похитить из склепов или могил, вооружившись для этого всем безумием и извращенностью, на которые только способен человеческий разум. Но об этом я менее всего смею распространяться слава Богу, у меня достало смелости уничтожить наши страшные трофеи задолго до того, как меня впервые посетила мысль покончить с собой!

Тайные вылазки, доставлявшие нам все эти ужасные сокровища, всякий раз становились для нас своего рода эстетическим событием. Ни в коем случае не уподоблялись мы вульгарным кладбищенским ворам, но действовали только там и тогда, где и когда имелось для того сочетание вполне определенных внешних и внутренних условий, включая характер местности, погодные условия, время года, даже определенную фазу луны и, конечно, наше собственное состояние. Для нас занятие это всегда было формою артистического самовыражения, ибо к каждой детали раскопок мы относились с требовательностью истинных художников. Неправильно выбранное время очередной экспедиции, слишком яркий свет, неловкое движение при разрытии влажной почвы все это могло полностью лишить нас того острого удовольствия, что мы получали, извлекая из земли какую-нибудь очередную ее зловеще оскаленную тайну. Поиск новых мест для раскопок и все более острых ощущений становился со временем все более лихорадочным и безостановочным причем инциатива всегда принадлежала Сент-Джону. Именно он в конце концов привел нас на то проклятое место, где нас начал преследовать страшный неотвратимый рок.

Какая злая судьба завела нас на то ужасное голландское кладбище? Думаю, виной всему были смутные слухи и предания о том, кто был захоронен там пять столетий назад в свое время он тоже грабил могилы и нашел в одной из них гробнице, известной своими сверхъестественными свойствами, некий предмет, обладавший якобы необычайными силами. Я отчетливо помню ту ночь на кладбище: бледная осенняя луна над могильными крестами, огромные страшные тени, причудливые силуэты деревьев, мрачно склонившихся над густой высокой травой и потрескавшимися надгробными плитами, тучи необычно крупных летучих мышей на фоне блеклой луны, поросшие плющом стены древней кирки, ее шпиль, безмолвно указующий на темно-серые небеса, какие-то светящиеся жучки, скачущие в извечной пляске смерти посреди зарослей тиса у ограды и запах плесени, гнилости, влажной травы и еще чего-то неопределенного, смешивающийся с ветром, налетавшим с дальних болот и моря; но наиболее тягостное впечатление произвел на нас обоих едва слышный в отдалении, но, должно быть, необычайно громкий лай какого-то, по-видимому, огромного пса впрочем, его не было видно, более того, нельзя было даже примерно определить, откуда доносился лай. Тем не менее, одного этого звука было вполне достаточно, чтобы задрожать от ужаса, ибо мы хорошо помнили, что рассказывали в окрестных деревнях: обезображенный труп того, кого мы искали, был несколькими веками раньше найден в этом самом месте. Его растерзала огромными клыками неведомая гигантская тварь.

Я помню, как мы раскапывали могилу средневекового кладбищенского вора, как трепетали, глядя друг на друга, на могилу, на бледную всевидящую луну, страшные гигантские тени, громадных нетопырей, древнюю кирку, танцующие загробные огоньки, ощущая тошнотворные запахи, слыша странный, неизвестно откуда доносившийся лай, в самом существовании которого мы не были до конца уверены.

Но вот вместо рыхлой сырой земли лопата ткнулась во что-то твердое, и скоро нашему взору открылся продолговатый полусгнивший ящик, покрытый коркой солевых отложений веками нетронутой земли. Гроб, необыкновенно массивный и крепкий был все же достаточно старым, а потому нам без особого труда удалось взломать крышку и насладиться открывшимся зрелищем.

Он сохранился очень хорошо, просто на удивление хорошо, хотя пролежал в земле уже пять столетий. Скелет, в нескольких местах разрушенный клыками безжалостной твари, выглядел поразительно прочно. Мы с восхищением разглядывали чистый белый череп с длинными крепкими зубами и пустыми глазницами, в которых когда-то горел такой же лихорадочный, вожделеющий ко всему загробному взгляд, какой отличал ныне нас. Мы нашли в гробу еще кое-что это был очень любопытный, необычного вида амулет, который покойный, очевидно, носил на цепочке вокруг шеи. Он представлял собою странную стилизованную фигурку сидящей крылатой собаки, или сфинкса с полусобачьей головой, искусно вырезанную в древней восточной манере из небольшого куска зеленого нефрита. В каждой черточке сфинкса было нечто отталкивающее, напоминавшее о смерти, жестокости и злобе. Внизу имелась какая-то надпись ни Сент-Джону, ни мне никогда прежде не доводилось видеть таких странных букв; вместо клейма мастера на обратной стороне был выгравирован причудливый жуткий череп.

Едва увидев амулет, мы поняли, что он непременно должен стать нашим: из всех существующих на свете вещей лишь этот необычайный предмет мог быть достойным вознаграждением за наши усилия. Мы бы взяли его даже в том случае, если бы он был нам совершенно незнаком; однако, рассмотрев загадочную вещицу поближе, мы убедились, что это не так. Амулет и в самом деле не походил ни на что известное рядовому читателю учебников по истории искусств, но мы сразу узнали его: в запрещенной книге Некрономикон, написанной безумным арабом Абдулом Аль-Хазредом, этот амулет упоминается в качестве одного из зловещих символов души в культе некрофагов из недоступной европейцам страны Лянь в Центральной Азии. Мы тщательно изучили описание страшного амулета у этого арабского демонолога; очертания его, писал Аль-Хазред, отражают таинственные, сверхъестественные свойства души тех людей, которые истязают и пожирают мертвецов.

Мы забрали нефритовый амулет и, бросив последний взгляд на выбеленный временем череп с пустыми глазницами, закрыли гроб, ни к чему более не прикасаясь. Сент-Джон положил наш трофей в карман пальто, и мы поспешили прочь от ужасного места; нам показалось, что огромная стая нетопырей стремительно опускается на только что ограбленную могилу. Но может быть, это нам только померещилось ведь свет осенней луны так слаб и бледен! Утро следующего дня застало нас на борту судна, направлявшегося из Голландии в Англию; нам по-прежнему казалось, будто издалека доносится лай какого-то огромного пса. Должно быть, у нас просто разыгралось воображение, подстегнутое нагонявшими тоску и грусть завываниями осеннего ветра. Не прошло и недели со дня нашего возвращения на родину, как начали происходить очень странные события. Мы жили настоящими отшельниками, не имея ни друзей, ни родственников, ни даже слуг, в старинной усадьбе на краю болотистой пустоши, и лишь очень редкий посетитель нарушал наш покой нежданным стуком в дверь.

Теперь, однако, по ночам стал слышен какой-то шум, какой-то стук не только у входных дверей, но и у окон, как верхнего, так и нижнего этажа. Однажды вечером (мы как раз сидели в библиотеке) нам обоим даже показалось, что какая-то огромная тень на мгновение заслонила собою заглядывавшую в окно луну; другой раз нам послышалось нечто вроде глухих хлопков огромных крыльев где-то невдалеке. Наши попытки выяснить, что же все-таки происходит вокруг дома, ничего не дали; мы приписали все это причудам воображения в ушах у нас до сих пор стоял отдаленный глухой лай, почудившийся нам во время вылазки на старое голландское кладбище. Нефритовый амулет хранился в одной из ниш нашего тайного музея, и порою мы зажигали перед ним свечу, источавшую необычный тонкий аромат. В Некрономиконе Аль-Хазреда мы черпали все новые сведения о свойствах магического предмета, о связи духов и призраков с тем, что он символизирует; все прочитанное нами не могло не вселять тревожных опасений.

Но самое ужасное было впереди.

В ночь на 24-е сентября 19… года я сидел у себя в комнате, когда раздался негромкий стук в дверь. Я решил, конечно, что это Сент-Джон, и пригласил его войти в ответ повышался резкий смех. За дверью никого не оказалось. Я бросился к Сент-Джону и разбудил его: мой друг ничего не мог понять и был встревожен не меньше моего. Той же самой ночью глухой далекий лай над болотами обрел для нас ужасающую в своей неумолимости реальность. Четырьмя днями позже, находясь в нашей потайной комнате в подвале, мы услыхали, как кто-то тихо заскребся в единственную дверь, что вела на лестницу, по которой мы спускались в подвал из библиотеки. Мы испытывали в тот момент удвоенную тревогу, ведь кроме страха перед неизвестностью нас постоянно мучило опасение, что кто-нибудь может обнаружить нашу отвратительную коллекцию. Потушив все огни, мы осторожно подобрались к двери и в следующее мгновение распахнули ее, но за ней никого не оказалось, и только неизвестно откуда взявшаяся тугая волна спертого воздуха ударила нам в лицо да в тишине отчетливо прозвучал непонятный удаляющийся звук, представлявший из себя смесь какого-то шелеста, тоненького смеха и отчетливого бормотания. В тот момент мы не могли сказать, сошли ли мы с ума, бредим ли, или все же остаемся в здравом рассудке. Замерев от страха, мы осознавали только, что быстро удаляющийся от нас невидимый призрак что-то бормотал по-голландски.

После этого происшествия ужас и неведомые колдовские чары опутывали нас все крепче и крепче. Мы, в общем, склонялись к тому простому объяснению, что оба постепенно сходим с ума под влиянием своего чрезмерного увлечения сверхъестественным, но иногда нам приходила в голову мысль, что мы стали жертвами немилосердного злого рока. Необычайные явления стали повторяться настолько часто, что их невозможно было даже перечислить. В нашей одинокой усадьбе словно поселилось некое ужасное существо, о природе которого мы и не догадывались, с каждым днем адский лай, разносившийся по продуваемым всеми ветрами пустошам, становился все громче. 29 октября мы обнаружили на разрыхленной земле под окнами библиотеки несколько совершенно невероятных по размерам и очертаниям следов. Гигантские эти отпечатки поразили нас не менее, чем огромные стаи нетопырей, что собирались вокруг дома в невиданном прежде и все возраставшем количестве.

Кошмарные события достигли своей кульминации вечером 18 ноября; Сент-Джон возвращался домой с местной железнодорожной станции, когда на него напала какая-то неведомая и ужасная хищная тварь. Крики несчастного доносились до самого дома, я поспешил было на помощь, но было уже слишком поздно: на месте ужасной трагедии я успел только услышать хлопки гигантских крыльев и увидеть бесформенную черную тень, мелькнувшую на фоне восходящей луны.

Мой друг умирал. Я пытался расспросить его о происшедшем, но он уже не мог отвечать связно. Я услышал только отрывистый шепот: Амулет… проклятье…

После чего Сент-Джон умолк навеки, и все, что от него осталось, было недвижимой массой истерзанной плоти.

Назавтра я похоронил своего друга ровно в полночь, в глухом заброшенном саду, пробормотав над свежей могилой слова одного из тех сатанинских заклятий, которые он так любил повторять при жизни. Прочитав последнюю строку, я вновь услышал приглушенный лай огромного пса где-то вдали за болотом. Взошла луна, но я не смел взглянуть на нее. Когда же в слабом ее свете я увидал огромную смутную тень, перелетавшую с холма на холм, то, не помня себя, я закрыл глаза и ничком повалился на землю. Не знаю, сколько времени пролежал я там; поднявшись наконец, я медленно побрел домой, а там, спустившись в подвал, совершил мерзкий обряд поклонения амулету из зеленого нефрита, лежавшему в своей нише, словно на алтаре.

Было страшно оставаться одному в старом пустом доме на заболоченной равнине, и на следующий же день я отправился в Лондон, прихватив с собой нефритовый амулет, а остальные предметы нашей святотатственной коллекции частью сжег, а частью закопал глубоко в землю. Но уже на четвертую ночь в городе я вновь услышал отдаленный лай; не прошло и недели со времени моего приезда, как с наступлением темноты я стал постоянно ошушать на себе чей-то пристальный взгляд. Однажды вечером я вышел подышать свежим воздухом в районе набережной королевы Виктории. Я медленно брел в неопределенном направлении, как вдруг отражение одного из фонарей в воде заслонила чья-то черная тень и на меня неожиданно обрушился порыв резкого ветра. В эту минуту я понял, что участь, постигшая Сент-Джона, ожидает и меня.

На другой день я тщательно упаковал нефритовый амулет и повез его в Голландию. Не знаю, какого снисхождения мог я ожидать в обмен на возврат таинственного талисмана его владельцу, ныне бездвижному и безмолвному. Но я полагал, что ради своего спасения обязан предпринять любой шаг, если в нем есть хоть капля логики. Что такое был этот пес, почему он преследовал меня оставалось все еще неясным; но впервые я услышал лай именно на старом голландском кладбище, а все дальнейшие события, включая гибель Сент-Джона и его последние слова, указывали на прямую связь между обрушившимся на нас проклятием и похищением амулета. Вот отчего испытал я такое непередаваемое отчаяние, когда после ночлега в одной из роттердамских гостиниц обнаружил, что единственное средство спасения было похищено у меня.

Той ночью лай был особенно громким, а на следующий день из газет я узнал о чудовищном злодеянии. Кровавая трагедия произошла в одном из самых сомнительных городских кварталов. Местный сброд был до смерти напуган: на мрачные трущобы легла тень ужасного преступления, перед которым померкли самые гнусные злодеяния их обитателей. В каком-то мерзком воровском притоне целое семейство преступников было буквально разорвано в клочья каким-то неведомым существом, что не оставило после себя никаких следов. Никто ничего не видел соседи слышали только негромкий гулкий лай огромного пса, неумолкавший всю ночь.

И вот я снова стоял на мрачном погосте, где в свете бледной зимней луны все предметы отбрасывали жуткие тени, голые деревья скорбно клонились к пожухлой заиндевевшей траве и растрескавшимся могильным плитам, а шпиль поросшей плющом кирки злобно рассекал холодное небо и безумно завывал ночной ветер, дувший со стылых болот и ледяного моря. Лай был едва слышен той ночью, более того, он смолк окончательно, когда я приблизился к недавно ограбленной могиле, спугнув приэтом необычно большую стаю нетопырей, парившую над кладбишем с каким-то зловещим любопытством.

Зачем я пришел туда? Совершить поклонение, принести клятву верности или покаяться безмолвным белым костям? Не могу сказать, но я набросился на мерзлую землю с таким остервенением и отчаянием, будто кроме моего собственного разума мною руководила какая-то внешняя сила. Раскопать могилу оказалось значительно легче, чем я ожидал, хотя меня ждало неожиданное препятствие: одна из многочисленных когтистых тварей, летавших над головой, вдруг набросилась на меня и стала биться о кучу вырытой земли; мне пришлось прикончить нетопыря ударом лопаты. Наконец, я добрался до полуистлевшего продолговатого ящика и снял отсыревшую крышку. Это было последнее осмысленное действие в моей жизни.

В старом гробу, скорчившись, весь облепленный шевелящейся массой огромных спящих летучих мышей, лежал обокраденный нами не так давно скелет, но ничего не осталось от его прежней безмятежности и чистоты: теперь его череп и кости в тех местах, где их было видно были покрыты запекшейся кровью и клочьями человеческой кожи с приставшими к ней волосами; горящие глазницы смотрели со значением и злобой, острые окровавленные зубы сжались в жуткой гримасе, словно предвешавшей мне ужасный конец. Когда же из оскаленной пасти прогремел низкий, как бы насмешливый лай, а я увидел в мерзких окровавленных костях чудовища недавно украденный у меня амулет из зеленого нефрита, разум покинул меня; закричав изо всех сил, я бросился прочь, и скоро мои вопли напоминали уже скорее взрывы истерического хохота.

Звездный ветер приносит безумие… Эти когти и клыки веками стачивались о человеческие кости… Кровавая смерть на крыльях нетопырей из черных, как ночь, развалин разрушенных временем храмов Велиара… Сейчас, когда лай мертвого бесплотного чудовища становится все громче, а хлопки мерзких перепончатых крыльев слышны все ближе у меня над головой, только револьвер сможет дать мне забвение единственное надежное убежище от того, чему нет названия и что называть нельзя.

Гипнос

"Если же говорить о сне, этом зловещем и своенравном хозяине наших

ночей, то смелость, с какой люди раз за разом отдают себя в его власть, была

бы достойна великого удивления, не будь она результатом простого неведения и

непонимания опасности".

Бодлер

Да хранят меня милосердные боги, если таковые действительно существуют в те часы, когда ни сила воли, ни какие-либо средства, изобретенные человеком, не могут развести овладевающих мною объятий сна. Смерть милосердна, ибо из ее владений нет возврата. Но тот, кто, выстрадав знание, вернулся из потаеннейших владений ночи, уже навсегда лишится мира и покоя.

Глупец, я был, что так неистово стремился погрузиться в тайны, не предназначенные для человеческого рассудка. Глупцом или богом был мой единственный друг, который вел меня этим путем, а в конце испытал все ужасы, которые могли бы достаться и на мою долю.

Я припоминаю нашу первую встречу на железнодорожной станции, где этот человек оказался в центре внимания толпы пошлых зевак. Он лежал без сознания, судорога свела его тело, придав ему уродливую неподвижность. На мой взгляд ему было около сорока лет; на это указывали глубокие морщины на изнуренном, со впалыми щеками, но безукоризненно правильном и красивом лице да еще редкие нити седины в густых волнистых волосах и небольшой аккуратной бородке, которая прежде была, вероятно, иссиня-черной. Высокий божественной формы лоб был точно высечен из белоснежного мрамора.

Внешность этого человека напомнила мне, скульптору по профессии, статую фавна, найденную в руинах храма античной Эллады и чудесным образом ожившую в наш удушливый век только для того, чтобы подчеркнуть холодную тяжесть напрасно прожитых лет.

И когда он открыл свои огромные, лихорадочно блестевшие черные глаза, я понял, что именно он способен стать единственным близким человеком для меня, у которого никогда не было друзей. Я знал, что именно такие глаза должны были видеть величие и ужасающую непостижимость царств, находящихся за пределами сознания и реальности; царств, которые я лелеял в своих грезах, но напрасно искал наяву.

Я разогнал толпу и предложил ему пройти со мной, быть моим учителем и проводником в призрачном мире фантазии. Он согласился, не сказав ни слова. Позднее я обнаружил, что у него удивительно мелодичный голос, в котором сливались пение скрипок и легкий звон хрусталя. Часто мы говорили дни и ночи напролет, пока я вытачивал его бюсты и миниатюрные головки из слоновой кости, дабы обессмертить различные выражения его лица.

Я не берусь передать словами суть наших занятий слишком уж эфемерной была их связь с обыденной человеческой жизнью. Они открывали перед нами огромную, неведомую вселенную, лежащую за пределами доступных нашему пониманию материи, времени и пространства. Вселенную, возможность существования которой мы ощущаем лишь иногда в тех особенных сновидениях, что неведомы заурядным представителям рода людского и лишь один или два раза в жизни являются к человеку, одаренному богатым воображением. Мир нашего бодрствующего сознания, рожденного из этой вселенной, соприкасается с нею не больше, чем мыльный пузырь с трубкой, из которой некий Арлекин выдул его по своей прихоти. Ученые мужи лишь смутно догадываются об этом, но в большинстве своем стараются этого не замечать. Мудрецы как-то вздумали истолковать эти грезы и развеселили своими речами даже бессмертных богов. Какой-то человек с восточными глазами сказал, что время и пространство относительны и люди осыпали его насмешками. Но этот человек высказал только предположение. Я же пытался превратить эти догадки в уверенность. Друг мой желал того же, и частично это ему удалось. С помощью разных экзотических наркотиков мы погружались в жуткие глубины сновидений в моей студии на верхнем этаже башни старинного особняка в туманном графстве Кент. Самой мучительной пыткой тех дней была невозможность выразить все, что я узнал и увидел в часы дьявольских занятий, ибо ни в одном языке нет подходящих для этого слов и символов. От начала и до конца наши открытия относились к области ощущений, которые нельзя сопоставить с деятельностью нервной системы обычного человека. И хотя они содержали некоторые образы времени и пространства, в основе этих ощущений не было ничего четкого и определенного.

Все, что доступно человеческой речи это передать общий характер наших опытов, определив их как погружения или полеты, поскольку во время каждого откровения какая-то часть нашего сознания отрывалась от всего реального и настоящего, смело паря над темными, внушающими ужас безднами, иногда прорываясь сквозь хорошо видимые препятствия, которые можно описать как густые плотные пары или облака.

Мы совершали эти бестелесные полеты то поодиночке, то вместе, и в последнем случае мой друг неизменно меня опережал. Я узнавал о его присутствии по картинам, всплывающим в памяти: его лицо, освещенное странным золотым светом и пугающее своей таинственной красотой, являлось мне с удивительно молодыми чертами, с горящими глазами, гордым изгибом бровей и чуть потемневшими волосами и бородою.

Мы не следили за временем: оно казалось нам иллюзией. И в этом, несомненно, была доля истины, ибо мы постоянно удивлялись, отчего мы не стареем. Наши помыслы были чудовищны, наше тщеславие не знало пределов… ни Бог, ни дьявол не могли позволить себе то, чего домогались мы. Меня и сейчас пробирает дрожь, когда я говорю о наших занятиях, и я боюсь рассказывать о них более подробно. Скажу лишь, что когда однажды мой друг написал на листке бумаги желание, которое он не посмел произнести вслух, я сжег этот листок и со страхом взглянул в ночное небо, усыпанное звездами. Это было я только намекну нечто вроде желания управлять всей видимой вселенной, движением планет и звезд, и судьбами всех живых тварей. Клянусь, я не имел ничего общего с подобными притязаниями и, что бы там ни говорил мой друг, он, в лучшем случае, глубоко заблуждался. Я не настолько сильный человек, чтобы рисковать тем немногим, что сулит мне реальную удачу.

В ту ночь ветры из неизведанных пространств неудержимо мчали нас к безграничным пустотам за пределы материи и мысли. Особые непередаваемые ощущения переполняли нас восторгом. Сейчас они почти стерлись в моей памяти. Но даже то, что осталось, пересказать почти невозможно. Липкие облака быстро проносились мимо, и наконец я почувствовал, что мы достигли области, где прежде никогда не бывали. Мой друг был далеко впереди, но когда мы нырнули в ужасающий океан первозданного эфира, я заметил мрачное торжество, которым светилось его поразительно молодое лицо. Внезапно очертания его расплылись и исчезли, и в то же время я почувствовал, что оказался перед непреодолимым препятствием. Оно походило на те, что встречались и прежде, но было неизмеримо плотнее какая-то влажная клейкая масса, если такое определение подходит к качествам нематериального мира. Меня задерживал барьер, который мой друг и учитель преодолел без труда. Я вновь попробовал прорваться, но вдруг действие наркотика кончилось, и я очнулся в своей мастерской. В углу напротив раскинулось бледное и все еще бесчувственное тело моего спутника, на редкость изможденное и показавшееся мне немыслимо прекрасным, когда золотистый лунный свет залил его мраморные очертания.

Вскоре мой бедный друг пошевелился, и не дай мне Бог вновь пережить то мгновение, когда я услышал его дикий вопль и почти воочию увидел жуткие картины, промелькнувшие в его обезумевших от ужаса черных глазах. Я упал без чувств и пришел в себя лишь когда мой друг начал исступленно трясти меня, желая избавиться от страха одиночества. Так закончились наши добровольные погружения в пещеры грез. Дрожа от дурного предчувствия, мой друг предостерег меня от возможных попыток снова отправляться туда, где мы только что побывали. Он не посмел рассказать, что именно он там видел, однако несколько раз повторил, что мы теперь должны как можно больше бодрствовать, даже если для этого придется прибегнуть к сильнодействующим лекарственным средствам. Вскоре по невыразимому страху, охватывающему меня каждый раз, когда сознание покидает мое тело, я понял, насколько он был прав.

Даже после самого краткого и непродолжительного сна я чувствовал себя постаревшим, а друг мой дряхлел с пугающей быстротой. Больно было видеть, как быстро на глазах у него появляются морщины и седеют волосы. Наш образ жизни теперь полностью изменился. Прежде затворник свое настоящее имя и происхождение он тщательно скрывал теперь мой друг испытывал неистовый страх перед одиночеством. Он совершенно не мог оставаться один, но мне казалось, что и компания не могла его успокоить, хотя его единственным утешением в последнее время были шумные, неистовые пирушки. Внешностью и возрастом мы настолько не соответствовали окружению, что в большинстве случаев это вызывало насмешки, которые больно ранили меня, однако друг мой считал их гораздо меньшим злом, чем одиночество. Особенно не любил он бывать один под открытым небом, а если такое случалось помимо его воли, то часто украдкой посматривал вверх, как бы ожидая возмездия. Я заметил, что направление этих взглядов менялось в зависимости от времени года. Так весенними вечерами он смотрел на северо-восток, осенью на северо-запад. Летом он искал глазами что-то почти над самой головой, а зимой взоры его привлекала восточная часть небосклона.

Но долгими зимними вечерами он казался почти спокойным. Только по прошествии двух лет я смог соотнести этот навязчивый страх с чем-то определенным: я заметил, что объектом его пристального внимания является одна и та же точка звездного неба, расположенная где-то в районе созвездия Северной Короны, в течение года постоянно меняющая свое расположение на небе.

К тому времени мы переехали в небольшую мастерскую в Лондоне, по-прежнему оставаясь неразлучными друзьями, но избегая разговоров о тех днях, когда мы пытались проникнуть за пределы реального мира. Наркотики, беспорядочный образ жизни и нервное переутомление состарили нас необычайно. Но, несмотря на явный упадок сил, мы умудрялись спать не более одного-двух часов подряд так сильно мы боялись неумолимо надвигавшейся на нас из прошлого тени.

Наступил туманный и дождливый январь. Наши денежные сбережения подошли к концу, их уже не хватало на медицинские препараты, к которым мы пристрастились. Я продал все свои статуи и миниатюры из слоновой кости и не имел ни малейшего желания опять доставать материал и работать над новыми скульптурами. Мы страшно бедствовали, и вот однажды ночью мой друг забылся странным тяжелым сном, из которого я никак не мог его возвратить. До сих пор эта сцена стоит перед моими глазами: заброшенная мрачная каморка под самой крышей, по которой беспрерывно стучит дождь. К поступи наших единственных исправных часов добавляется воображаемая поступь их мертвых собратьев, лежащих на столике у окна. Скрип ставней в отдаленной части дома; звуки города, смягченные туманом и расстоянием… Но страшнее всего зловеще глубокое дыхание моего друга, ритмично отмеряющее минуты, пока его агонизирующий дух блуждает в немыслимо далеких сферах.

Напряжение становилось невыносимым, дикая вереница мимолетных впечатлений и ассоциаций пронеслась перед моим мысленным взором. Я услышал бой далеких часов наши часы никогда не били, и моя возбужденная фантазия получила новый толчок. Часы… время… пространство… неопределенность и вновь мои мысли вернулись к настоящему, ибо несмотря на туман и дождь, я вдруг явственно ощутил, как над горизонтом восходит Северная Корона, как это созвездие, которого так опасался мой друг, сверкающим полукольцом невидимо нависает над нами, простирая свои лучи сквозь неизмеримые бездны эфира. Вдруг до моих ушей донесся новый звук, прекрасно различимый на фоне уже знакомых мне скрипов и шорохов. Это был низкий монотонный вой, источник которого находился где-то очень далеко на северо-востоке.

Но не этот вой, громкий, издевающийся, зовущий, оставил в моей душе печать страха, от которой мне никогда в жизни уже не избавиться, не он исторг из меня те крики, которые заставили соседей и полицию выломать дверь. Ибо куда страшнее было то, что я увидел: в темной, запертой на ключ и зашторенной комнате вдруг откуда-то из северо-восточного угла возник луч зловещего золотисто-кровавого света, который не рассеивал тьму вокруг, а был направлен точно в голову спящего. И в свете этого луча я вновь увидел странно помолодевшее лицо моего друга, каким я помнил его во время наших совместных блужданий в таинственном царстве снов.

Мой друг приподнял голову, черные, глубоко запавшие глаза его вдруг в ужасе раскрылись, а с тонких губ готов был сорваться крик. Я едва узнавал в этом мертвенно-бледном от страха лице то, сияющее и молодое, которое я хорошо знал такой неимоверный ужас сквозил в каждой его черте, ужас, неведомый смертному человеку.

Далекий вой все нарастал. Когда же я проследил за взглядом моего бедного друга и лишь на мгновение увидел то место, откуда шел звук и где начинался проклятый луч, со мной случился сильнейший припадок эпилепсии, перебудивший всех соседей и заставивший их вызвать полицию. При всем желании я не смогбы описать, что именно я там увидел, а мой бедный друг, видевший гораздо больше моего, умолк навеки. Но с тех пор я решил никогда больше не поддаваться ненасытному и коварному Гипносу, хозяину сна, звездному ночному небу и безумным амбициям сознания и философии.

До сих пор в точности неизвестно, что же все-таки произошло в ту ночь, ибо не меня одного коснулась ужасная тень, но и все окружающие вдруг заразились необъяснимой забывчивостью, сильно смахивающей на безумие. Они в голос утверждают будто у меня вообще не было никакого друга и что только искусство, философия и сумасшествие заполняли собой мою нелепую и трагическую жизнь. Той ночью они пытались меня утешать и даже вызвали доктора, который прописал мне что-то успокоительное, но никто из них не поверил моему рассказу о случившемся. И не участь моего несчастного друга разбудила их чувства, а то, что они обнаружили на кушетке в углу мастерской. Эта вещь вызвала целую бурю восторгов и принесла мне ту славу, которую я, разбитый, парализованный, полупомешанный от наркотиков старик, глубоко презираю.

Они отрицают, что я продал все свои работы и в доказательство предъявляют то безмолвное и окаменевшее, во что проклятый луч превратил моего друга, того, кто был моим проводником на пути к безумию и катастрофе. Это изумительная мраморная головка, чьей молодости бессильно повредить время: прекрасное лицо, обрамленное короткой бородой, чуть тронутые улыбкой губы, гордый изгиб бровей и густые вьющиеся локоны, украшенные венком из полевых маков. Говорят, что моделью для этой миниатюры послужил я сам в возрасте двадцати пяти лет, но на ее мраморном основании высечено лишь одно имя ГИПНОС.

Затаившийся Страх

1. Тень на каминной трубе

В ту ночь, когда я явился в заброшенный особняк на вершине Темпест-Маунтин[13] в поисках Затаившегося Страха, воздух сотрясался от бушующей в окрестностях грозы. Я прибыл туда не один: безрассудная храбрость тогда еще не сопутствовала моей любви к ужасным и невероятным тайнам бытия любви, превратившей мой жизненный путь в непрерывную череду поисков необъяснимых ужасов в литературе и действительности. Со мной были двое лкди надежные и сильные, за чьей помощью я уже обращался в свое время. С тех пор они постоянно сопровождали меня во всех опасных экспедициях, ибо как нельзя лучше подходили для этого.

Мы покинули деревню без лишнего шума, опасаясь репортеров, которые не спешили разъезжаться по домам, хотя миновал уже месяц с того дня, когда кошмарные деяния смерти повергли местных жителей в состояние невероятной паники. Позже у меня возникла мысль, что эти репортеры могли бы оказать мне помощь, но в тот момент я и слышать о них не хотел. Ни на секунду не допускал я даже мысли о том, чтобы взять их с собой в качестве помощников. Ведь по ходу поисков я рано или поздно выдал бы им свою тайну, которую никому не решался доверить из страха, что мир сочтет меня безумцем или свихнется сам. И даже сейчас, осмеливаясь рассказывать обо всем происшедшем и надеясь, что мои мучительные размышления еще не сделали меня маньяком, я жалею о том, что тайна раскрыта. Ибо только я один знаю, что такое Страх, затаившийся на этой зловещей необитаемой горе.

Наш небольшой автомобиль милю за милей продвигался по первозданным лесам и холмам и наконец остановился перед густо заросшим деревьями крутым подъемом. То была мрачная местность. Нам уже доводилось осматривать ее, но прежде она не производила столь гнетущего впечатления, как теперь, когда на нас надвигалась ночь и вокруг не было видно ни одного из зевак, толпами бродивших здесь в последнее время. Ничто не мешало нам зажечь ацетиленовый фонарь, но мы удержались от этого соблазна: пламенем фонаря легко привлечь чье-нибудь недружелюбное внимание. В сгустившейся тьме пейзаж приобрел зловещие очертания, и его болезненная странность наверняка бросилась бы мне в глаза, даже если бы я и понятия не имел о бродившем там ужасе. Дикие звери здесь не водились инстинкт самосохранения не пускал их в места, где разгуливала сама смерть. Озаряемые вспышками молний старые деревья и кустарники трепетали, как в лихорадке и казались неестественно толстыми, а холмы и пригорки, поднимавшиеся над землей, покрытой бурьяном и оспинами рытвин, напоминали свернувшихся клубками змей и голые черепа, раздутые до гигантских размеров.

К тому времени Темпест-Маунтин уже более ста лет был обителью Затаившегося Страха. Я узнал об этом из газетного репортажа о бедствии, постигшем эти места и приковавшем внимание всего мира. Местность эта представляет собой уединенную пустынную возвышенность в той части Катскилльских гор, что отмечена слабым и кратковременным проникновением голландской цивилизации. Собственно, все, что последняя оставила по себе, это несколько полуразрушенных особнякоа да тронутых печатью вырождения поселений, представлявших из себя пару-другую жалких деревушек, разбросанных по этим Богом забытым склонам. До тех пор, пока не была организована местная полиция, представители цивилизованного мира были редкими гостями в здешних краях; впрочем, и сегодня патрулирование местности осуществляется весьма незначительными силами. О живущем на склонах горы кошмаре повествовали старинные предания, ходившие среди жителей окрестных деревень. Эта тема была самой значительной в незатейливых беседах бедняков-полукровок, покидавших пределы своих долин только затем, чтобы выменять сплетенные ими корзины на еду, которую они сами были не в состоянии вырастить или добыть охотой, да на самую простую утварь, которую они не умели изготовить.

Затаившийся Страх поселился в мрачном необитаемом особняке Мартенсов, расположенном на высокой и вместе с тем не очень крутой возвышенности, названной Темпест-Маунтин из-за часто случающихся над нею гроз. Вот уже более ста лет об этом старинном доме, окруженном дремучим лесом, рассказывают самые невероятные и ужасающие истории, в которых фигурирует громадная, бесшумно подкрадывающаяся смерть, которая с наступлением лета покидает пределы дома и начинает бродить в округе. С раздражающим увлечением местные жители передавали легенды о демоне, который с наступлением темноты хватает одиноких путников, чьи тела находят затем в чудовищном состоянии расчлененные, с обглоданными костями. Либо не находят совсем. В некоторых рассказах шепотом упоминаются кровавые следы, ведущие к проклятому особняку. Одни говорят, что Затаившийся Страх из его убежища вызывает гром, другие утверждают, что это просто его голос.

Никто из живущих за пределами этой лесной глуши никогда не верил этим пестрым и противоречивым россказням с их бессвязными, нелепыми описаниями таинственного демона. И как раз наоборот, ни одному из тамошних фермеров или деревенских жителей и в голову не приходило усомниться в том, что особняк Мартенсов населен нечистой силой. Такого рода вольнодумства местные жители не допускали, хотя ни одному из любопытствующих, что посещали особняк под впечатлением наиболее живописных рассказов, так и не удалось обнаружить каких-либо зловещих следов существования монстра. От древних старух можно было услышать живописные истории о призраке заброшенного дома, о семействе Мартенсов, о их разноцветных глазах, ставших своеобразным наследственным признаком, о их сверхъестественном долголетии и об убийстве, ставшем проклятием их рода.

Ужас, наполнявший самые фантастические местные легенды, заявил о себе неожиданным и жутким образом; это, собственно, и привело меня сюда. Однажды летней ночью, после грозы небывалой силы, вся округа была поднята на ноги жителями одной из деревень, ударившимися в паническое бегство от родных очагов. Событие это никак не могло быть результатом примитивного обмана или розыгрыша. Сбившиеся в жалкие кучки поселяне почти онемели от охватившего их неописуемого ужаса; они сами толком не знали, что их так перепугало, и в то же время ни на миг не сомневались в реальности страшной угрозы. Они ничего не видели, однако из соседней деревни до них доносились такие жуткие вопли, что несчастные не сомневались туда пришла Крадущаяся Смерть.

Утром местные жители и представители полиции штата последовали за трясущимися от страха горцами в деревушку, куда, по их словам, явилась смерть. Она действительно побывала там. Было похоже на то, что от удара молнии под всем этим поселением буквально разверзлась земля, попутно разрушив несколько утлых, зловонных лачуг; но эти материальные потери не шли ни в какое сравнение с числом человеческих жертв и их жутким видом. Из семидесяти пяти человек, населявших, по некоторым подсчетам, эту деревню, на месте трагедии не было найдено ни одного оставшегося в живых. Вздыбленная земля была покрыта кровью и страшными ошметками человеческих тел, вид которых красноречиво свидетельствовал о ярости и разрушительной мощи когтей и зубов демона. В то же время не было видно ни единого следа, ведущего с места этого кровавого пиршества. Все, кто осматривал место трагедии, пришли к единодушному мнению, что злодеяние совершено скорее всего каким-то невероятно злобным и сильным животным. Вместе с тем, в тот момент ни у кого не повернулся язык высказать предположение о том, что загадочная смерть всех этих людей явилась результатом массового убийства, каковые часто встречались в среде опустившихся поселенцев. Такая версия возникла лишь после того, как были обнаружены двадцать пять обитателей подвергшейся жуткому нашествию деревни, которым удалось избежать печальной участи большинства. Однако чем было объяснить хотя бы то, что этим двадцати пяти удалось зверски расправиться со своими сородичами, вдвое превосходившими их числом? Факт оставался фактом в ту летнюю ночь с небес прогремел гром, который оставил после себя мертвую деревню, усеянную растерзанными и изуродованными самым чудовищным образом телами ее обитателей.

Взбудораженная округа немедленно связала это ужасное событие с заколдованным особняком Мартенсов, несмотря на то, что он отстоял от места трагедии более чем на три мили. Полицейские скептически пожимали плечами расследуя дело, они лишь косвенно увязывали существование особняка с происшедшим, а когда узнали, что он необитаем, и вовсе забыли о нем. Местные жители, однако, с величайшей тщательностью обсдедовали старый дом: они перевернули все вверх дном, прощупали длинными шестами пруды и ручьи, переломали все кусты и прочесали прилегавший к дому лес. Все было тщетно смерть, потрясшая округу своим явлением, сделала свое дело и удалилась восвояси.

На второй день поисков об этом деле уже вовсю трубили газеты, чьи репортеры наводнили склоны Темпест-Маунтин. Они детально описали случившееся и взяли несусветное множество интервью у местных старожилов, пытаясь пролить свет на эту жуткую историю. Я был далеко не в восторге от их репортажей, ибо сам справедливо считаюсь большим знатоком ужасов и полагаю их своей прерогативой. И вот, неделю спустя, под влиянием какого-то необъяснимого импульса я зарегистрировался в числе репортеров, буквально оккупировавших гостиницу в Леффертс-Корнерз, ближайшей к Темпест-Маунтин деревушке, и в тот же день, 5 августа 1921, года получил допуск в поисковый штаб. Недели через три репортеры в большинстве своем разъехались, тем самым предоставив мне свободу действий, и я приступил к собственному расследованию прежде всего на основании тщательно подобранных документов и описаний места происшествия, которые мне удалось собрать еще до отъезда газетчиков.

Итак, в ту летнюю ночь я вышел из машины, заглушил двигатель и, внимая отдаленному ворчанию грома, в сопровождении двух вооруженных спутников двинулся вперед, преодолевая последние подступы к вершине Темпест-Маунтин и освещая электрическим фонарем уже замаячившие между стволами гигантских дубов призрачно-серые стены. Окутавший одинокую громаду здания мрак ночи, который не могли прорвать лучи слабого света, пробуждал во мне зловещие предчувствия. И все же я продолжал путь без малейших колебаний. Моя решимость проверить свою гипотезу была тверда, как алмаз. Гипотеза же заключалась в том, что гром вызывает демона смерти из какого-то страшного потайного убежища; сам же демон вполне может оказаться как материальным телом, так и неким смертоносным духом в любом случае я шел на Темпест-Маунтин с целью увидеть его.

В предыдущие дни я успел тщательно осмотреть полуразрушенное здание это было частью моего скрупулезно разработанного плана. В соответствии с ним для нашего ночного бдения была выбрана бывшая спальня Яна Мартенса, убийство которого часто упоминалось в деревенских легендах. Смутное чувство подсказывало мне, что помещение, в котором жил много лет назад сделавшийся жертвой злодеяния один из Мартенсов, наилучшим образом соответствует моей цели. В комнате площадью около двадцати квадратных футов, расположенной на втором этаже в юго-восточном углу здания, как и повсюду в доме, валялись обломки мебели и прочая рухлядь. В окнах одно из них, выходившее на восток, отличалось огромными размерами, другое, обращенное на юг, было небольшим и довольно узким недоставало стекол и ставен. Против большого окна располагался внушительных размеров голландский камин, украшенный изразцами с запечатленным на них библейским сюжетом о блудном сыне. Против другого окна стояла просторная, встроенная в стену кровать.

Я прислушивался к раскатам грома, пробивавшимся сквозь плотную стену деревьев, и обдумывал дальнейшие шаги. Первым делом я решил подготовить возможные пути к отступлению и закрепил на боковых выступах большого окна три веревочные лестницы, которые благоразумно прихватил с собой. Их нижние концы касались травы под окном я проверил это заблаговременно. Затем мы приволокли из другой комнаты широкую кровать на ножках и поставили боковой стороной к окну. Забросав кровать еловыми ветками, мы расположились на ней, держа наготове оружие. Согласно моему плану, всю ночь попеременно двое должны были отдыхать, а третий нести дежурство. Откуда бы ни появился демон, возможность отхода была нам обеспечена. Если он войдет в комнату через дверь, мы ускользнем по веревочным лестницам, а если влезет в окно, в нашем распоряжении дверь и лестница внутри здания… Нам и в голову не приходило, что все может обернуться гораздо хуже, хотя, памятуя о недавнем жутком происшествии, мы обязаны были внутренне подготовиться к самому страшному. В какой-то момент моего дежурства, а именно между полуночью и часом ночи, несмотря на зловещую обстановку, открытые окна и приближавшуюся грозу, мною овладела странная дремота. Я расположился между двумя своими спутниками Джорджем Беннетом (он был ближе к окну) и Уильямом Тоби, лежавшим у камина. Беннет спал, очевидно охваченный, тою же болезненной дремотой, что и я, поэтому дежурство я передал Тоби, хотя и он уже клевал носом. И вдруг поймал себя на том, что пристально смотрю на камин, более того, я был просто не в силах оторвать от него глаз, что само по себе было довольно странно. Проносившиеся перед моим внутренним взором образы наверняка были навеяны приближавшейся грозой, ибо во время короткого сна меня посетили поистине апокалиптические видения. Один раз я наполовину проснулся скорее всего по той причине, что мой товарищ, лежавший у окна, беспокойно взмахнул рукой и уронил ее мне на грудь. В полусне я не видел, насколько бдительно стоит на часах Тоби, но помню, что испытал острое беспокойство по этому поводу. Силы зла угнетали меня своим присутствием. Потом я, кажется, снова уснул, вновь погрузившись в некий потусторонний хаос, но почти сразу же был вырван оттуда разрезавшим ночную тишину жутким воплем, подобного которому мне не доводилось слышать ни разу в жизни. Ни до того, ни после мое в достаточной мере богатое воображение не могло воссоздать этот страшный, леденящий душу вой.

Исходивший из самых глубин человеческого естества страх сливался в этом вопле с агонией бешеной и безнадежной борьбы против демонической тяги черных врат забвения, по ту сторону которых кончалась жизнь и начиналось неведомое. В кромешной тьме ощутив справа от себя пустое пространство, я понял, что Тоби исчез одному только Богу ведомо куда. На груди у меня все еще лежала тяжелая рука другого моего товарища.

Чудовищный удар молнии потряс гору. Она дрогнула и пошла ходуном. Яркий свет озарил древнюю рощу, и самый могучий из дубов, патриарх этих изогнувшихся под напором вихря деревьев, остался стоять рассеченный надвое. В дьявольской вспышке молнии я увидел, как другой мой спутник внезапно вскочил; в отблеске небесного пламени, проникшего в комнату через окно, его тень упала на трубу камина, с которого я по-прежнему не сводил глаз. Тем, что остался жив и не потерял рассудок, я обязан необъяснимому чуду. Именно необъяснимому, ибо тень на каминной трубе не была тенью Джорджа Беннета и вообще никакой другой человеческой тенью это был страшный, уродливый, богопротивный силуэт, исчадие самых потаенных глубин ада; бесформенная мерзость, не поддающаяся описанию и недоступная восприятию слабого человеческого рассудка. Мгновение спустя я остался один в этом отмеченном печатью проклятия доме, и тут-то меня затрясло крупной дрожью. Джордж Беннет и Уильям Тоби исчезли, не оставив после себя никаких следов. Об их дальнейшей судьбе мне ничего не известно.

2. Застигнутые бурей

После страшного приключения в особняке я несколько дней пролежал в комнате, которую снимал в Леффертс-Корнерз. Потрясение, полученное мною в этом проклятом доме, привело к нервному истощению. Я почти не помнил, как мне удалось добраться до автомобиля, завести его и беспрепятственно проскользнуть обратно в деревню. В памяти возникали только неясные контуры гигантских деревьев, раскинувших свои огромные ветви у меня на пути и напоминавших облаченные в доспехи и увешанные оружием фигуры сказочных великанов. Помню я и демонические раскаты грома, и адские тени, отбрасываемые низкими холмами, которыми сплошь и рядом была усеяна местность.

Охваченный лихорадочным ознобом, я тщетно пытался представить себе то отвратительное существо, что бросило на камин кошмарную тень, при виде которой я едва не сошел с ума. Я отчетливо сознавал, что наконец-то мне удалось увидеть пусть мельком один из величайших ужасов мира, одного из бесчисленных монстров потусторонних глубин одного из тех чудовищ, что вечно точат свои когти в темноте, тревожа нас производимыми при этом звуками. Мы слышим их, стоит нам приблизиться к последнему пределу, но зрению нашему, благодаря милосердной Природе, они недоступны. Я пытался бесстрастно проанализировать увиденное, но на это у меня не хватило духу: едва я пытался отнести это Нечто, лежавшее в ту ночь между мной и окном, к известным мне классам существ и явлений, как меня начинала бить неодолимая дрожь словно инстинкт самосохранения срабатывал во мне, требуя забыть пережитый ужас. Отбросившее тень существо не проронило ни звука; если бы оно издало рычание, заворчало или разразилось издевательским смехом, мне было бы легче пережить воспоминание об испытанном мною вселенском кошмаре. Но его присутствие было совершенно безмолвным. Его тяжелая рука или, вернее, передняя конечность лежала у меня на груди… Скорее всего, это было органическое тело, либо когда-то бывшее органическим… Ян Мартенс, в чью комнату я вторгся, покоился в могиле неподалеку от особняка… Я должен был отыскать Беннета и Тоби, если, конечно, они еще живы… Почему, взяв их, оно не тронуло меня? Какая удушающая дремота и какие ужасные сновидения…

Скоро я пришел к выводу, что, дабы не сойти с ума, мне просто необходимо рассказать кому-нибудь о случившемся. К тому времени я уже решил не прекращать поиски Затаившегося Страха, ибо для меня нет ничего хуже неопредеденности я предпочитал знать истину, какой бы страшной и отталкивающей она ни была. Исходя из этого, после долгих раздумий я выбрал линию поведения, какой мне следовало отныне придерживаться, человека, которому я мог доверить свою тайну, и, наконец, способ, каким можно было выследить демона, стеревшего с лица земли моих спутников и одним лишь видом своей кошмарной тени едва нелишившего меня рассудка. Среди моих знакомых в Леффертс-Корнерз практически не было местных жителей, зато я успел войти в контакт со многими репортерами, и они оказались довольно славными ребятами. Кое-кто из них еще оставался на месте в надежде раскрыть загадку ужасной трагедии. Один из таких упрямцев очень пригодился бы мне в качестве помощника, и чем дольше я раздумывал, тем больше склонялся к кандидатуре Артура Монроу. Это был темноволосый худощавый человек лет тридцати пяти от роду, чьи образованность, вкус, интеллект и темперамент выдавали незаурядную натуру, свободную от воздействия традиционных идей и понятий.

В начале сентября я посвятил Артура Монроу в свою тайну и сразу увидел, что эта история вызывает в нем неподдельный интерес и что, более того, он также проникся желанием во что бы то ни стало раскрыть загадку Затаившегося Страха. Когда я умолк, он проанализировал отдельные моменты моего повествования, проявив при этом величайшую проницательность и здравый ум. Но что было особенно ценным, так это его в высшей степени практичные рекомендации: например, он посоветовал отложить все наши действия вокруг дома Мартенсов до тех пор, пока мы не вооружимся более подробными историческими и географическими сведениями. По его инициативе мы прочесали всю округу в поисках информации, касавшейся семейства Мартенсов и его зловещих тайн, и вышли на человека, обладавшего ценными сведениями об этом таинственном клане для нас это было поистине чудесной находкой. Кроме того, не жалея времени, мы подолгу беседовали с теми из местных жителей, что, несмотря на пережитый ужас, остались в родных местах. Для успеха нашего предприятия был также совершенно необходим скрупулезный осмотр всех мест, так или иначе связанных с трагедиями, которые упоминались в рассказах поселян.

Было бы преувеличением сказать, что результаты этой работы пролили свет на тайну, которая не давала нам покоя; и все же, тщательно осмотрев места, где, по рассказам аборигенов, случались несчастья, мы обнаружили одну любопытную закономерность чаще всего кошмары происходили в непосредственной близости от заброшенного дома или в окружавших его мрачных лесных чащобах. Были впрочем, и исключения из этого правила. Например, последнее из кошмарных происшествий, то самое, о котором узнал весь мир, случилось в пустынной местности вдали от дома и прилегавших к нему лесных массивах. Что же касается происхождения и внешнего вида Затаившегося Страха, с этим дело обстояло хуже недалекие и забитые деревенские жители не могли сказать ничего определенного по этому поводу. В своих сбивчивых рассказах они выставляли его то змеей, то человекоподобным гигантом, а то и мечущим громы и молнии дьяволом, летучей мышью, стервятником или ходячим деревом. На первых порах мы решили ограничиться выводом, что это живой организм, весьма чувствительный к природным явлениям, связанным с освобождением электрических разрядов; хотя некоторые легенды и наделяли его крыльями, мы все же предпочли гипотезу о чисто наземном существе ведь чаще всего оно старательно избегало открытых пространств. С другой стороны, как можно было объяснить ту сверхъестественную быстроту, с которой оно передвигалось, совершая свои злодеяния?

Мало-помалу, нам удалось довольно близко сойтись с местными жителями. Они вызывали у нас неподдельный интерес. Дурная наследственность и глухая изоляция вынудили их опуститься на несколько ступеней эволюционной лестницы, и теперь их уделом было чисто растительное существование. Они боялись чужаков, но постепенно привыкли и даже привязались к нам, и когда мы прочесывали заросли вокруг особняка Мартенсов и прощупывали каждый его уголок в поисках затаившегося страха, они оказали нам большое содействие. Однако, едва мы заикнулись о том, что нам нужно найти Беннета и Тоби, как они впали в отчаяние, ибо, несмотря на совершенно искреннее желание помочь нам, они были твердо уверены в том, что, как и их пропавшие без вести сородичи, эти двое навсегда ушли из мира людей. Мы, в свою очередь, были убеждены, что большинство местных жителей оказались жертвами похищений или убийств, которые никак не могли быть совершены хищниками, давным-давно истребленными в этих местах. Нам оставалось только с замиранием сердца ожидать дальнейших событий.

Миновала середина октября, а дела наши не продвинулись почти ни на шаг. Должно быть, ясные ночи отпугивали демона, и он не осмеливался предпринимать никаких агрессивных действий. Несмотря на тщательность, с которой мы обследовали дом и местность, нам не удалось достичь какого-либо ощутимого результата, и в конце концов мы пришли к выводу, что Затаившийся Страх был нематериальным явлением. Мы боялись скорого наступления холодов, полагая, что они надолго прервут наше расследование: имевшиеся у нас в распоряжении факты однозначно указывали на то, что зимой демон ведет себя тихо. А потому наш последний осмотр подвергшейся нашествию демона деревушки, проведенный нами в один из октябрьских дней, отличался излишней спешкой, граничившей с отчаянием. В деревне не было ни души Страх заставил жителей уйти отсюда.

Несмотря на то, что злополучная деревушка была довольно старым поселением, у нее до сих пор не имелось названия. С незапамятных времен стояла она в безлесой, но уютной теснине между двумя возвышенностями, которые именовались Коун-Маунтин и Мейпл-Хилл; деревня прилегала несколько ближе к последней из них несколько землянок и хижин были устроены прямо на ее склоне. Если оперировать географическими понятиями, то деревня, о которой идет речь, находится в двух милях к северо-западу от Темпест-Маунтин и в трех милях от стоящего в дубраве особняка. Между особняком и окраиной деревни на две с четвертью мили простиралась совершенно открытая, довольно ровная местность если не считать редких холмиков, напоминающих свернувшихся на солнце змей. На ней не росло ничего, кроме сорной травы да встречавшихся местами зарослей бурьяна. На основании этой топографической диспозиции мы в конце концов заключили, что демон пришел с Коун-Маунтин, южный склон которой, заросший лесом и довольно сильно вытянутый в длину, почти достигал западного отрога Темпест-Маунтин. По смещениям почвы мы нашли оползень, спускавшийся с Мейпл-Хилл. Кроме того, нам сразу же бросилось в глаза стоявшее на ее склоне одинокое дерево прямое и высокое, оно было расщеплено надвое страшным ударом грома, вызвавшим демона из его логова. Не менее двадцати раз мы с Артуром Монроу скрупулезно, дюйм за дюймом осматривали растерзанную деревню, ощущая при этом неясный, нараставший с каждой минутой страх, лишавший нас способности здраво мыслить и анализировать увиденное. Каким-то странным образом мы были уверены в том, что кошмарная трагедия, опустошившая деревню, не даст нам абсолютно никакого ключа к разгадке, а нависшие прямо над нашими головами свинцовые тучи, казалось, только подчеркивали трагичную безрезультатность наших усилий. Мы обследовали место со всей возможной тщательностью осмотрели каждый дом, каждую землянку в поисках тел погибших, не оставили без внимания ни единого фута прилегавшего к деревне склона, пытаясь обнаружить пещеру или какое-нибудь другое укрытие, но все было напрасно. Как я уже говорил, все это время над нами витала какая-то неясная угроза, как если бы громадные грифоны с перепончатыми крыльями плотоядно взирали на нас из космической бездны.

До вечера было еще далеко, но на нас быстро надвигалась темнота; вскоре послышалось ворчание грозы, собиравшейся над Темпест-Маунтин. Даже сейчас, в дневное время, звук грома, прокатившийся над этой проклятой местностью, заставил нас содрогнуться; нечего и говорить, что возможность быть застигнутыми грозой во мраке ночи вызывала у нас панический ужас. И все же мы отчаянно надеялись на то, что гроза разразится именно после наступления темноты. Покинув склон горы, на осмотр которого ушла впустую уйма времени, мы направились к ближайшему обитаемому селению, где рассчитывали найти нескольких жителей, согласных помочь нам в поисках. Хотя подобные предложения и вызвало у большинства из них суеверный ужас, несколько молодых поселенцев все же не раз соглашались сопровождать нас при условии, что мы будем идти впереди и защищать их от любых неожиданностей. Однако нашим планам не суждено было осуществиться. На нас обрушился проливной дождь, и плотная водяная завеса преградила нам путь. Нужно было срочно искать укрытие. Небо было темным, почти как ночью, и это обстоятельство, в сочетании с безумным ливнем, неимоверно затрудняло каждый шаг. К счастью, за время наших предыдущих вылазок мы хорошо изучили местность, а потому, определяя направление движения в свете грозовых разрядов, мы быстро добрались до скопления убогих домишек и забрались в хижину, которая показалась нам не такой дырявой, как все остальные. В этой грубо сколоченной из разнокалиберных бревен и досок хибарке еще сохранилась дверь; было в ней и одно-единственное крошечное окошко. И дверь, и окно были обращены в сторону Мейпл-Хилл. Заложив дверь толстой жердью, чтобы ее не могли распахнуть дождь и ветер, мы закрыли окно тяжелыми ставнями, отыскать которые не составило труда, поскольку мы уже не раз бывали в этой хижине. Угнетенные кромешной тьмой и вынужденным бездействием, мы молча сидели на шатких ящиках и курили трубки, время от времени включая свои карманные фонарики. Вспышки молний пробивались сквозь щели в стенах хижины; несмотря на дневное время, снаружи стояла такая жуткая темнота, что каждая вспышка буквально ослепляла нас.

Окружающая обстановка, включая неистовство разыгравшейся стихии и состояние тягостного ожидания, до боли в сердце напомнила мне кошмарное ночное бдение в особняке на Темпест-Маунтин. И опять, в который уже раз, мне в голову полезли проклятые вопросы, непрестанно мучившие меня с момента исчезновения Тоби и Беннета, унесенных дьявольской тенью на каминной трубе. Почему демон, подкравшийся к трем наблюдателям либо со стороны окна, либо от входной двери, схватил обоих лежавших по краям и не тронул меня, находившегося посредине? Или он приберегал меня напоследок? Постигла бы меня участь моих спутников, если бы титанический удар молнии не спугнул его тогда? Почему жертвы не были схвачены в естественном порядке, при котором, с какой стороны ни возьмись, я оказался бы вторым? И вообще, как ему удалось захватить Тоби и Беннета с помощью длинных щупальцев или каким-нибудь еще более хитроумным образом? А может быть, он знал, что я был главным в этой компании, и уготовлял мне гораздо более страшный конец, нежели моим компаньонам?

За этими невеселыми раздумями и застал меня чудовищный удар молнии, сопровождаемый шумом осыпающейся земли. Одновременно поднялся свирепый ветер, демонические завывания которого усиливались с каждой минутой. Мы были уверены, что еще одно дерево на Мейпл-Хилл стало жертвой страшного грозового удара, и Монроу поднялся с ящика, желая убедиться в этом собственными глазами. Едва он снял ставень, как в узкое окошко с оглушающим свистом ворвались дождь и ветер, помешавшие мне расслышать, что говорил Артур. Он между тем наполовину высунулся из окна, обозревая устроенную Природой адскую свистопляску.

Через некоторое время ветер начал понемногу стихать, а неестественный мрак рассеиваться. Судя по всему, буря кончалась. До сих пор я надеялся, что буйство стихии захватит ночные часы, и мы хоть немного приблизимся к разгадке демонической тайны, однако луч солнечного света, украдкой пробившийся в хижину сквозь щель в стене, лишил меня этой надежды. Я сказал Артуру, что нам нужно впустить в хибарку побольше света, пусть даже вместе с дождем, и распахнул дверь настежь. Почва вокруг домика представляла из себя однообразную грязевую массу, сильно размытую водой; однако вокруг не было решительно ничего, что могло бы на такой длительный срок привлечь внимание моего спутника, который по-прежнему стоял спиной ко мне, высунувшись из окна, и не отвечал на мои вопросы. Приблизившись к нему, я тронул его за плечо, но он никак не отозвался на мое прикосновение. Тогда я шутливо встряхнул его, а затем развернул в свою сторону и тут-то железные когти смертельного ужаса, уходящего своими корнями в беспредельное прошлое, сокрытое в бездонной пучине вечной ночи, навеки вцепились мне в душу. Ибо Артур Монроу был мертв, а вместо его лица моим глазам предстало отвратительное кровавое месиво.

3. Что означало красное зарево

В ночь на 8 ноября 1921 года разразилась жестокая буря. Она застала меня у особняка Мартенсов, на сей раз в абсолютном одиночестве. Несмотря на разыгравшуюся непогоду, я с идиотским упорством раскапывал могилу Яна Мартенса при свете отбрасывавшего неясные тени фонаря. Буря стала собираться еще днем, когда я только приступил к раскопкам, а сейчас ночная мгла плотно окутала землю, и неистовые порывы ветра терзали густую листву гигантских дубов, охранявших покой старинного дома.

События, начало которым было положено 5 августа, основательно выбили меня из колеи. Мне было отчего сойти с ума тень демона в особняке, нечеловеческое напряжение нервов, трагический случай с Артуром Монроу, гибель которого представлялась мне на редкость жуткой и непонятной. Я догадывался о том, какие чувства вызовет она у местных жителей, и потому тайком схоронил его, надежно запрятав растерзанное тело от посторонних глаз я предпочел, чтобы его сочли бесследно исчезнувшим. Я хорошо справился со своей задачей все попытки отыскать его ни к чему не привели. Наверняка поселяне заподозрили что-то неладное в этом исчезновении, но я молчал, не желая лишний раз пугать их. Может быть, это прозвучит странно, но гибель моего спутника не вызвала у меня обычной в таких случаях жалости. Испытанное в особняке потрясение не прошло для меня бесследно в тот момент что-то перевернулось в моем сознании, и я не мог помышлять ни о чем другом, кроме как о поисках Затаившегося Страха; памятуя о судьбе Артура Монроу, я решил продолжать расследование в одиночку и хранить обо всем глубокое молчание.

Обстановка, в которой происходили раскопки, могла бы кого угодно довести до нервного потрясения. Мрачные первобытные деревья, неестественно огромные и уродливые, зловеще возвышались надо мною, словно каменные столпы в друидском храме; они стояли такой плотной стеной, что до меня долетали только слабые отзвуки раздававшихся над головой сильнейших раскатов грома, а проливной дождь и сопровождавший его ужасающей силы ветер почти полностью поглощались этой дьявольской растительностью, напоминая о себе лишь редкими каплями и слабыми дуновениями. На фоне заскорузлых стволов, освещаемых тусклыми, едва пообивавшимися сквозь листву вспышками молний, поднимались стены необитаемого особняка, увитые плющом и покрытые пятнами сырости; немного ближе ко мне простирался уже целую вечность разраставшийся без присмотра сад в голландском стиле, дорожки и беседки которого были густо покрыты какой-то белой плесенью, бурно разросшейся в этом нескончаемом полумраке. И уже совсем рядом находилось семейное кладбище Мартенсов; стоявшие там скособоченные деревья широко раскинули свои жуткие ветви, а их корни сдвинули с могил плиты, никогда не знавшие ухода и почитания и высасывали яд из лежащих под ними останков. Глядя на низкие холмики, чьи очертания угадывались под бурым покровом гниющих во мгле допотопного леса листьев, я с дрожью вспоминал точно такие же бугорки, разбросанные по всей истерзанной молниями округе.

К заброшенной могиле меня привела история. Да, только к истории оставалось мне обратиться, ибо все мои практические действия вызывали одни лишь сатанинские издевательства судьбы. Теперь я твердо был уверен в том, что Затаившийся Страх был нематериальным телом, призраком, обладавшим волчьими клыками и передвигавшимся верхом на полуночных молниях. Исходя из многочисленных преданий, услышанных мною еще в пору наших совместных с Артуром Монроу поисков демона, я решил, что это мог быть только призрак Яна Мартенса, умершего в 1762 году. Потому-то я и торчал в ту ночь у проклятого особняка и, более того, с идиотским упорством раскапывал могилу одного из его обитателей.

Особняк Мартенсов был построен в 1670 году Герритом Мартенсом, преуспевающим коммерсантом из Нового Амстердама, который не мог смириться с переходом голландских поселений под власть Британской короны. Неприязнь к английским чиновникам и вообще ко всему английскому заставила его уйти в этот Богом забытый край и возвести дом на одинокой горной вершине, что привлекла его своей удаленностью от людских поселений и необычностью пейзажа. Летом, однако, над горою часто бушевали жестокие грозовые бури, и это было, вероятно, единственным обстоятельством, омрачавшим радость Геррита Мартенса по поводу окончания строительства особняка. Еще только выбирая эту возвышенность для возведения дома, хеер Мартенс решил, что гора тут ни при чем просто лето выдалось грозовое. Но страшные грозы сотрясали Темпест-Маунтин каждое последующее лето, но Мартенсу не оставалось ничего, кроме как жалеть о выборе места, ибо дом уже стоял на горе, и исправлять что-либо было поздно. В последствии, сочтя эти грозы причиной мучивших его головных болей, он оборудовал подвал, куда спускался всякий раз, когда наверху бушевал кромешный ад.

О потомках Геррита Мартенса было известно меньше, чем о нем самом. Поскольку все Мартенсы воспитывались в духе ненависти ко всему английскому, они почти не общались с принявшими владычество Британской короны колонистами, а коль скоро таковых было подавляющее большинство, то Мартенсы не вступали в общение фактически ни с кем. Живя сущими отшельниками, они превратились, по свидетельству соседей, в умственно неполноценных людей с трудом могли изъясняться и с таким же трудом воспринимали чужую речь. Все они были отмечены странным наследственным признаком разноцветными глазами, один из которых был, как правило, карим, а другой голубым. Год от года ослабевали их и без того непрочные связи с окружающим миром. И наконец они окончательно отрезали себя от него стенами угрюмого фамильного особняка, вступая в брачные отношения друг с другом и многочисленной прислугой. В результате число обитателей этого убежища настолько возросло, что многие из них, окончательно деградировав в столь дикой изоляции, покинули поместье и смешались с населявшими прилегающие долины метисами вот откуда берут начало нынешние убогие поселяне. Другая же часть обитателей дома Мартенсов так и осталась жить в своем мрачном родовом гнезде, уже не представляя себе жизни вне своего клана и постепенно утрачивая последние речевые навыки. И лишь одно чувство не атрофировалось у них со временем они по-прежнему весьма болезненно реагировали на частые грозы.

Большая часть этой информации исходила от Яна Мартенса. Движимый жаждой приключений, он вступил в колониальную армию, едва Темпест-Маунтин достигло известие об Олбанской конвенции[14]. Он был первым из потомков Геррита, которому удалось повидать мир. Когда же шесть лет спустя, после завершившейся в 1760 году кампании, он вернулся в свое родовое поместье, ему пришлось столкнуться с открытой ненавистью, которую, несмотря на его разноцветные мартенсоновские глаза, испытывали к нему отец, дядья и братья еще бы, ведь он явился из ужасавшего их большого мира. А он, в свою очередь, с трудом выносил бесчисленные предрассудки и странности своего семейства. И хотя проносившиеся над горой грозы уже не вызывали у него болезненных ощущений, окружавшая обстановка все больше угнетала его, и в письмах к своему проживавшему в Олбани другу он все чаще и чаще писал о своем намерении покинуть отчий дом.

Весной 1763 года Джонатан Гиффорд, олбанский друг Яна Мартенса, начал беспокоиться по поводу долгого молчания последнего; беспокойство это усугублялось тем, что Джонатан знал о царившей в доме Мартенсов обстановке и о дурном отношении к Яну его родственников. Решив навестить Яна лично, он оседлал коня и отправился в горную глушь. Судя по его дневнику он достиг Темпест-Маунтин 20 сентября и нашел особняк в ужасающе ветхом состоянии. Угрюмые Мартенсы, потрясшие его своей воистину скотской нечистоплотностью, сказали ему, с трудом ворочая непослушными языками, что Ян мертв. Его убило молнией, упрямо повторяли они, еще той осенью, и сейчас он лежит в могиле у самого края прилегающего к дому сада. Они показали посетителю неухоженную могилу без каких-либо знаков и надписей над ней. Вызывающая манера, в которой Мартенсы принимали Гиффорда и рассказывали ему о смерти Яна, была явно подозрительной, а потому неделю спустя, вооружившись заступом и мотыгой, Гиффорд вернулся в поместье и раскопал место захоронения. Он нашел то, что и ожидал найти проломленный зверским ударом череп и, вернувшись в Олбани, публично обвинил Мартенсов в убийстве их родственника.

Несмотря на отсутствие прямых улик, история об убийстве быстро облетела всю округу, и с этого дня люди отвернулись от Мартенсов. Никто не имел с ними никаких дел, а их удаленный особняк начали обходить стороной, как место, над которым тяготело проклятие. Мартенсы как-то ухитрялись жить независимо от внешнего мира, потребляя выращенные у себя продукты. На то, что в этом угрюмом особняке все еще теплилась жизнь, указывали загоравшиеся время от времени в окнах огни. Последний раз эти огни видели в 1810 году, но уже задолго до того они зажигались крайне редко.

Мало-помалу вокруг особняка и горы, на которой он стоял, возник ореол жутковатой легендарности. Место это по-прежнему обходили стороной, о нем рассказывали шепотом самые невероятные истории. Только в 1816 году поселенцы решились навестить старый дом и узнать причину долгого отсутствуя огней в окнах. Явившись туда, любопытствующие не обнаружили в доме ни одной живой души; да и сам особняк наполовину превратился в развалины.

Ни в особняке, ни вокруг него любопытствующие не обнаружили ни одного скелета и в конце концов пришли к заключению, что обитатели дома скорее всего покинули его, и, если они и нашли смерть, то только не в этих стенах. Вероятно, это случилось несколько лет назад. Огромное количество наскоро сколоченных навесов (строения эти нельзя было назвать хижинами) указывало на то, как сильно разросся их клан в последние годы. Было очевидно, что они опустились на крайнюю ступень вырождения, о чем свидетельствовала разломанная мебель и разбросанное по всему дому столовое серебро, явно давно уже не знавшее ухода. И все же, несмотря на то, что дом был оставлен его жуткими хозяевами, Страх обитал в нем по-прежнему, если только не возрос многократно. По горам прокатилась волна новых зловещих преданий о доме на Темпест-Маунтин, ужасном, опустевшем навещаемым мстительным призраком. Вот этот-то дом и возвышался надо мною в ночь, когда я раскапывал могилу Яна Мартенса.

Я назвал свои продолжительные раскопки идиотским занятием; оно и действительно представляется таким, если учесть объект и метод раскопок. Мне довольно быстро удалось докопаться до гроба, под крышкой которого я обнаружил пригоршню праха и болше ничего. Охваченный яростным порывом, я принялся копать дальше, словно намереваясь достать из-под земли призрак Яна Мартенса собственной персоной. Один Бог знает, что в действительности я надеялся найти; помню только неотвязную мысль о том, что раскапываю могилу человека, чей дух бродит по ночам в окрестностях Темпест-Маунтин. Трудно сказать, до каких чудовищных глубин дошел бы я, орудуя своей лопатой, если бы она, пройдя сквозь тонкий слой глины, не провалилась в пустоту. Что и говорить, происшедшее меня потрясло наличие подземных пустот подтверждало мою сумасшедшую гипотезу. Вслед за лопатой в образовавшееся отверстие полетел и я сам; во время падения моя лампа погасла, но я тут же достал из кармана электрический фонарик и осветил им стены небольшого горизонтального туннеля, бесконечно протянувшегося в обоих направлениях. Туннель был достаточно широк, чтобы протиснуться сквозь него; и хотя ни один человек, будучи в здравом уме, в тот момент не решился бы на столь дикий поступок, я презрел опасность и бесстрашно пополз по узкому проходу в направлении дома, корчась и извиваясь, как червяк.

Какими совами описать эту картину затерянный в бесконечном подземном пространстве человек в диком исступления пробивается сквозь тесный туннель, впиваясь ногтями в землю и чувствуя нехватку воздуха при каждом движении. Боже, что это был за туннель! Его невероятные изгибы вели к черной бездне, несовместимой с понятиями времени и пространства. О своей безопасности я тогда и не помышлял; впрочем, об объекте моих поисков я тоже благополучно забыл, всецело сосредоточившись на продвижении по этому жуткому подземелью. Это был суший кошмар, но я упрямо продвигался вперед. Это продолжалось так долго, что вся моя прошлая жизнь показалась мне далеким бледным видением, и я ощутил себя всего лишь одним из неведомых подземных кротов, населявшим эти адовы глубины. Внезапно я вспомнил о своем электрическом фонарике; непонятно, почему мысль о нем пришла мне в голову лишь в конце проделанного мной пути. Я щелкнул переключателем и в тусклом луче электрического света увидал глиняные стены прохода, уходившего прямо вперед и плавно заворачивавшего где-то вдали.

Еще некоторое время я продолжал ползти. Мой фонарик уже начал сдавать, когда проход круто пошел вверх, и мне пришлось менять способ передвижения. Я задрал голову и неожиданно увидал два далеких демонических отражения моего угасавшего светильника. Две эти точки, гибельные и лучезарные, холодно мерцавшие в жуткой кромешной мгле, были способны свести с ума кого угодно такие невероятные ассоциации они вызывали. Я замер на месте, предчувствуя смертельную опасность, но мозг мой отказывался повелевать моими членами, и я не мог двинуться ни вперед, ни назад. Жуткие глаза приблизились ко мне; но само существо было по-прежнему скрыто подземной мглой. Мне удалось различить только один коготь но, Боже мой, какой это был коготь! Затем я услышал донесшийся сквозь земляную толщу характерный треск, природу которого определил в тот же миг это грохотала и неистовствовала страшная гроза над горой. Поскольку некоторую часть пути я продвигался вверх, мне было ясно, что поверхность земли была уже близка, и глухие раскаты грома могли достигать подземного прохода. Но я по-прежнему был окутан кромешной тьмой, в которой светились бездушной злобой вперившиеся в меня глаза.

Слава Богу, тогда я не знал, что это было, иначе наверняка сразу бы испустил дух. Спасло меня не что иное, как гром небесный, который вдруг грянул с невообразимой силой. После нескольких минут кошмарного ожидания с невидимых высот на гору обрушился один из тех ударов, что оставляли после себя лишь груды вздыбленной земли и воронки огромных размеров. Титанической силы молния поразила проклятое подземелье, пробив отделявший его от поверхности слой глины, попутно ослепив, оглушив и едва не парализовав меня. Некоторое время я беспомощно барахтался посреди земляных комьев и потоков грязи. На поверхности бушевал сильнейший дождь. Осмотревшись, я обнаружил, что нахожусь в знакомом мне месте на крутом, лишенном растительности юго-западном склоне горы. Яркие молнии то и дело освещали вздыбленную землю и остатки низкого пригорка, протянувшегося вдоль уходящего вверх, поросшего лесом склона. Теперь уже было бы невозможно найти место моего выхода из погибельных катакомб. Мой рассудок пребывал в столь же диком смятении, что и земля у меня под ногами; а потому в тот миг, когда вдали к югу от меня вспыхнуло яркое красное зарево, я еще не постиг окончательно, какого немыслимого кошмара удалось мне избежать в ту ночь.

Когда спустя пару дней поселяне поведали мне, отчего вспыхнуло это зарево, я испытал ужас, несравнимый по силе с тем, что сковал меня под землей, в виду горящих глаз и сверкающих когтей неведомого монстра. В деревушке, что лежала в двадцати милях от Темпест-Маунтин, произошел очередной разгул Страха. Вслед за ударом молнии, выбросившем меня на поверхность земли, с ветки дерева, раскинувшегося над одним из домов, спрыгнуло неведомое существо и, проломив крышу, устроило в нем жуткое пиршество. Чудовище сделало свое дело, но охваченные яростью поселенцы подожгли хижину до того, как ему удалось ускользнуть. Это случилось как раз в тот момент, когда когтистого монстра с горящими глазами похоронила под собой обрушившаяся от удара молнии земля.

4. Ужас в глазах

Разумеется, нужно быть безнадежным безумцем, чтобы, зная то, что открылось мне за последние дни, в одиночку продолжать поиски Затаившегося Страха. То, что по крайней мере два воплощения демона оказались уничтоженными, было довольно слабой гарантией моей умственной и физической безопасности в этом Ахероне многоликого демонизма. И все же, чем более чудовищные вещи всплывали на поверхность, тем большим становилось рвение, с каким я продолжал свои поиски.

Когда через два дня после моей вылазки в логово обладателя страшных когтей и глаз я узнал, что в тот же самый момент в двадцати милях от ненавистного подземелья парил злой дух, я испытал буквально конвульсивный ужас. Но этот ужас одновременно пробуждал во мне дикий интерес в нем была некая чарующая гротескность, что делало мои ощущения почти приятными. Порою в ночных кошмарах, когда неведомые силы проносят нас в своих вихревых объятиях над крышами мертвых городов, увлекая к хохочущему зеву ущелья Нисы, мы находим огромное наслаждение в том, чтобы дико кричать и бросаться какая бы бездонная пропасть ни открывалась перед нами в этот безумный вихрь ночных образов. То же самое происходило сейчас и со мной сознание того, что в округе обитали два монстра, окончательно свело меня с ума, заставляя очертя голову погружаться в самую глубь земли и рыть ее голыми руками в поисках смерти, взиравшей на меня буквально с каждого дюйма отравленной почвы.

На следующий день я снова пришел на могилу Яна Мартенса и раскопал ее во второй раз. Это не принесло никаких результатов оползни уничтожили все следы подземного прохода, выкопанный грунт смыло дождем обратно в яму, и я даже не мог определить, насколько глубоко удалось мне раскопать могилу на этот раз. Я проделал утомительный путь к отдаленной деревушке, где погибло в огне отродье Страха, однако не нашел там ничего, что могло бы послужить достойным вознаграждением за мои труды. Мне лишь удалось откопать в золе несколько костей, да и те явно не принадлежали монстру. От местных жителей я узнал, что жертвой погибшего в огне демона пал один-единственный обитатель хижины, но я убедил их в обратном, представив им на рассмотрение обнаруженный на пепелище обгорелый, но, тем не менее, хорошо сохранившийся человеческий череп и несколько костных осколков, которые, без сомнения, были некогда частью другого черепа. Никто не мог даже приблизительно описать монстра, хотя многие видели, как он прыгал с дерева; все называли его просто дьяволом. Тщательно осмотрев огромное дерево, в кроне которого скрывалось чудовище, я не нашел никаких следов его пребывания там. Я также пытался найти следы, которые, по логике вещей, должны были вести в соседний темный лес, но мои поиски продолжались недолго я не мог вынести вида неестественно огромных стволов деревьев и их жутких корней, торчавших над землей и зловеще змеившихся во всех направлениях.

Следующим шагом был проведенный с микроскопической тщательностью повторный осмотр опустевшей деревни, где смерть собрала свою самую обильную дань и где за минуту до смерти несчастный Артур Монроу увидел то, о чем не успел сказать. Хотя мои предыдущие безрезультатные поиски были в высшей степени скрупулезными, сейчас у меня появились новые идеи, которые требовали подтверждения. Побывав в могиле Яна Мартенса, я убедился, что обитавшее под землей существо было по меньшей мере одним из воплощений демона. Тот день, 14 ноября, я потратил на осмотр склонов Коун-Маунтин и Мейпл-Хилл, с которых хорошо просматривалась деревня. Особенно внимательно я изучал рыхлые оползни на Мейпл-Хилл.

Я потратил на поиски добрую половину дня, но это не принесло мне ровным счетом ничего нового. Когда над холмами стали сгущаться сумерки, я все еще стоял на Мейпл-Хилл и смотрел вниз устремляя взор то на деревушку, то на Темпест-Маунтин. После заката солнца, который в тот вечер был просто великолепен, взошла луна и залила своим серебристым светом равнину, возвышавщиеся вдали горные вершины и странные приземистые холмики, которыми была усеяна вся окружающая местность. Это был вполне мирный пасторальный пейзаж, однако он не вызывал у меня ничего, кроме ненависти, ибо мне хорошо было известно, что скрывается за его кажущейся безмятежностью. Я ненавидел сиявшую с издевательской щедростью луну и терзавшие мою душу горы, а к зловещим продолговатым холмикам испытывал самое настоящее отвращение. Казалось, все вокруг было поражено неким омерзительным недугом и отовсюду ощущалось смертоносное дыхание потаенных сил зла.

Рассеянно взирая на залитую лунным светом долину, я внезапно подметил весьма странную с точки зрения топографии особенность местности. Я имею ввиду расположение вышеупомянутых холмиков, а также их природу. Не обладая специальными знаниями в области геологии, я тем не менее сразу же заинтересовался происхождением этих загадочных бугорков, в изобилии разбросанных вокруг. Я успел заметить, что особенно много их было у самой вершины Темпест-Маунтин и несколько меньше у подножия горы. Я принимал их за результат сопротивления почвы наступавшим на нее миллионы лет тому назад ледникам. Сопротивление это, вполне естественно, оказалось гораздо слабее на вершине горы. Однако теперь, при свете луны, низко повисшей на ночном небосводе и делавшей тени предметов особенно длинными и таинственными, мне вдруг пришло в голову, что между странными холмиками и громадой Темпест-Маунтин существует некая еще не понятая до конца и в то же время строгая система пространственных отношений. Вершина горы была, вне всякого сомнения, центром, от которого неравномерно разбросанными лучами отходили ряды холмиков, как если бы зловещий дом Мартенсов был спрутом, раскинувшим щупальца Страха в ожидании появления очередной жертвы. Этот фантастический образ внушил мне необъяснимый трепет, и я решил проанализировать причины, по которым ранее счел эти холмики результатом деятельности ледника.

Еще раз обдумав все самым тщательным образом, я отбросил ледниковую гипотезу, после чего опять одолели гротескные, ужасные в своей смысловой направленности аналогии, основанные не только на моем вчерашнем посещении подземного логова, но и на доскональном знании рельефа и прочих особенностей местности. Еще не придя к какому-либо определенному заключению, я, как полоумный, безостановочно бормотал одни и те же обрывки фраз: Боже мой!.. Кротовины… проклятое место наверняка изрыто норами… сколько же их… в ту ночь в особняке… они схватили сначала Тоби и Беннета… по обе стороны от меня… Затем в каком-то исступлении я принялся раскапывать ближайший ко мне холмик; руки мои отчаянно дрожали, но вместе с тем меня не покидало состояние непонятого веселого возбуждения. Неожиданно из моей груди вырвался крик изумления я наткнулся на точно такой же туннель, что и тот, по которому я пробирался в кошмарную предыдущую ночь.

Что было потом? Я помню свой бешеный бег по залитым лунным светом лугам и по жуткому черному лесу, покрывавшему склон горы. Зажав в руке лопату, совершая огромные прыжки и крича во всю глотку что-то нечленораздельное, я бежал к особняку Мартенсов. Я помню, как очутился в подвале, который оказался буквально по крышу заполонен зарослями вереска; помню несколько безуспешных попыток откопать сердцевину губительного подземного мира, из которого исходили зловещие приземистые холмики. Еще помню свой идиотский смех, когда мде наконец удалось наткнуться на подземный проход в основании каминной трубы там рос могучий бурьян, отбрасывавший причудливые тени в мерцающем свете свечи, случайно оказавшейся у меня под рукой. В тот миг я не знал еще, что именно обитало в этих адских подземных сотах, и дожидался раскатов гома, которые пробудили бы их обитателей. Здесь погибли два моих друга; и, может быть, причиной их смерти были существа, населявшие эти адовы глубины. Ни на секунду не оставляло меня фанатичное желание, которым я был одержим вот уже столько дней желание узнать тайну Затаившегося Страха, который я некогда классифицировал как материальный и органический. Мои размышления по поводу того, осматривать ли проход в одиночку прямо сейчас (у меня был при себе карманный фонарик) или попытаться позвать на помощь поселян, были прерваны внезапным порывом ветра, ворвавшегося в подвал снаружи и задувшего мою свечу. Я оказался в полной темноте. Луна больше не светила сквозь щели и отверстия в крыше подвала, и, чувствуя, как меня охватывает безумная тревога, я услыхал в отдалении зловещее ворчание приближавшейся грозы. В моем мозгу пронеслась череда причудливо сплетенных между собою образов и ассоциаций, побудивших меня забиться в самый дальний угол подвала. И все же, несмотря на сковывавшее меня оцепенение, я не спускал глаз с кошмарного отверстия в основании камина. В слабом мерцании молний, пробивавшемся сквозь щели в стенах, моему взору представали то груды раскрошившихся кирпичей, то заросли отвратительного бурьяна. Каждое новое мгновение наполняло меня страхом и в то же время возбуждало жуткое любопытство. Кого вызывала буря из этого убежища? Да и было ли кого вызывать отсюда? В ярком свете, отбрасываемом молниями, я выбрал себе укрытие позади густой поросли бурьяна и затаился там. Надо признать, это был благоразумный шаг из своей засады я мог следить за отверстием в трубе, не опасаясь, что сам окажусь замеченным.

Если небеса окажутся милосердными, то когда-нибудь они сотрут из моей памяти увиденное мною и дадут мне прожить остаток дней моих в состоянии относительного душевного покоя. Я до сих пор не могу спать по ночам, а во время грозы вынужден прибегать к помощи опиума. Представшая моему взору картина открылась мне внезапно, без какого-либо предупреждения. Я увидел стремительный демонический поток, что струился подобно полчищам выбегающих из норы крыс; поток, вырвавшийся из каких-то невообразимых глубин и сопровождавшийся тяжелым дьявольским дыханием и сдавленным ворчанием словно какая-то неведомая бомба разорвалась под землей, изрыгнув из преисподней на поверхность неисчислимое множество смертельно ядовитых осколков. Это была омерзительная пляска дьявольской ночи, нескончаемое движение полуразложившихся органических тел, вид которых был настолько жутким и чудовищным, что перед ними бледнело отвращение, вызываемое искусственными созданиями черной магии. Бурлящий, вздымающийся и пенящийся, подобный переплетению змеиных тел, поток вырывался из отверстого зева у основания камина, подобного ядовитой заразе растекался по подвалу, сквозь щели и дыры, выскальзывал из него наружу и там разбивался на множество мелких потоков, которые, растекаясь во все стороны, исчезали во тьме проклятого леса, неся страх, безумие и смерть.

Бог знает, сколько их там было должно быть, тысячи. Вид этого страшного потока в слабых отблесках молний, время от времени озарявших местность, потряс меня до глубины души. Когда же наконец он стал иссякать и распался на отдельные особи, мне впервые удалось разглядеть их это были карликовые, уродливые, густо поросшие волосяным покровом обезьяно-подобные существа, некие чудовищные, демонические карикатуры на род людской. Все это время они оставались совершенно безмолвными я не услышал даже слабого писка, когда одна из проносившихся мимо тварей отработанным движением вцепилась в своего более слабого собрата и принялась пожирать его. На помощь каннибалу поспешили другие и с тошнотворным наслаждением доели то, что осталось от жертвы. Усилием воли я стряхнул с себя вызванное страхом и отвращением оцепенение мое болезненное любопытство все же побороло царивший в душе ужас и в тот момент, когда последнее из чудовищ покидало свое адское пристанище, я достал пистолет и с наслаждением всадил в него пулю.

Потом были визжащие, скользящие, стремительные тени багрового безумия, обгонявшие друг друга в бешеном полете по бесконечным коридорам сверкающего молниями кроваво-красного неба; бесформенные фантомы и калейдоскопические образы дьявольского пейзажа, навеки запечатлевшегося в моей памяти; чащи чудовищных переросших дубов со змеевидными корнями, высасывающими мертвенные соки из почвы, кишащей миллионами дьяволов-каннибалов; ряды жутких приземистых холмиков-полипов, омерзительными щупальцами заброшенных во внешний мир из центров подземной перверсии; смертоносные молнии, чей блеск озарял увитые плющом стены и затянутые бурно разросшейся плесенью демонические аркады… Мне остается только благодарить Всевышнего за ниспосланное на меня интуитивное озарение, которое научило меня спасти свою жизнь, укрывшись в обитаемых людьми местах, ибо вряд ли мой смятенный рассудок смог бы самостоятельно привести меня в деревню, мирно спавшую под ясным звездным небом.

Мне понадобилась целая неделя, чтобы прийти в себя, после чего я вызвал из Олбани команду взрывников. Они заложили в особняк на Темпест-Маунтин изрядную порцию динамита. Сила взрыва была огромна особняк и вся верхняя часть Темпест-Маунтин оказались стертыми с лица земли. Кроме того, ребята из Олбани замуровали подземные ходы во всех обнаруженныхна поверхности холмиках и уничтожили некоторые неестественно громадные деревья, своим существованием отравлявшие ландшафт. После того, как все эти мероприятия были закончены, ко мне вернулся сон, однако состояние душевного покоя навсегда покинуло меня с тех пор, как я узнал сокровенную тайну Затаившегося Страха. Страх цепко держит меня своими когтями, ибо кто может сказать наверняка, что дьявольское наваждение из Темпест-Маунтин уничтожено до конца и что где-нибудь в огромном мире нет чего-нибудь подобного? Кто осмелится, зная то, что знаю я, вспоминать о неведомых подземных пещерах без панического страха за свое будущее? Я не могу без содрогания видеть колодец или вход в метро… Почему врачи не в состоянии прописать мне лекарство, приносящее успокоение во время грозы?

То, что я увидел в зареве вспышки выстрела, было настолько очевидным, что в течение целой минуты я сохранял спокойствие. Затем до меня дошла суть увиденного, и на некоторое время я потерял рассудок. Представшее моему взору существо вызывало тошноту это была омерзительная белесая гориллоподобная тварь с острыми желтыми клыками и свалявшейся шерстью, конечный результат дегенерации человекоподобных млекопитающих, чудовищное порождение жуткой популяции каннибалов, бесчисленные поколения которых обитали в страшной подземной изоляции. Я увидел воплощение хаотического, ощерившегося Страха, который крадется по пятам жизни, одержимый желанием погубить ее. Застреленное мною существо издохло, но я успел перехватить его предсмертный взгляд. Глаза его были того же странного свойства, что отличало горящие зенки существа, встреченного мною под землей, и вызывали они такие же безумные ассоциации. Один из них был голубой, другой карий. Это были разноцветные мартенсовские глаза, глаза из древних легенд и преданий; глаза, открывшие мне в пароксизме наполнявшего подвал безмолвного ужаса, во что превратился этот исчезнувший род, обитавший некогда в страшном, отрезанном от мира доме на вершине Темпест-Маунтин?

Праздник

Efficiut Daemones, ut quae non sunt, sic tamen quasi sint, conspicienda

hominibus exhibeant.

Лактанций

Мой дом остался далеко позади; я был весь во власти чар восточного моря. Уже стемнело, когда я услышал шум прибоя и понял, что море вон за тем холмом с прихотливыми силуэтами ив на фоне светлеющего неба и первых ночных звезд. Я должен был исполнить завет отцов, и потому быстро шагал по свежевыпавшему снегу, тонким слоем покрывавшему дорогу, уныло ведущую ввысь, туда, где Альдебаран мерцал среди ветвей. Я спешил в старинный город на берегу моря, где никогда прежде не бывал, хотя частенько грезил о нем. Стояли святки. Люди называют этот праздник Рождеством, но в глубине души знают, что он древнее Вифлеема и Вавилона, Древнее Мемфиса и самого человечества. Стояли святки, когда я, наконец, добрался до древнего городка на берегу моря, где некогда жил мой народ, жил и отмечал этот праздник еще в те незапамятные времена, когда он был запрещен. Несмотря на запрет, из поколения в поколение передавался завет: отмечать праздник каждые сто лет, чтобы не угасала память о первозданных тайнах. Народ мой был очень древним, он был древним уже триста лет назад, когда эти земли только заселялись. Предки мои были чужими в здешних местах, ибо пришли сюда из южных опиумных стран, где цветут орхидеи. Это были темноволосые нелюдимые люди, говорившие на непонятном языке и лишь постепенно освоившие наречие местных голубоглазых рыбаков. Потом мой народ разбросало по свету, и объединяли его одни лишь ритуалы, тайный смысл которых навек утерян для ныне живущих. Я был единственным, кто в эту ночь вернулся в старинный рыбацкий поселок, ибо только бедные да одинокие умеют помнить.

Я достиг вершины холма, и увидел Кингепорт в наступивших сумерках он казался огромным: заснеженный Кингепорт с затейливыми флюгерами и шпилями, старомодными крышами и дымниками на печных трубах, причалами и мостками, деревьями и погостами; с бесчисленными лабиринтами улочек, узких, извилистых и крутых, сбегающих с чудовищной высоты холма в центре города, холма, увенчанного церковью и пощаженного временем; с невообразимой мешаниной домов колониального периода, разбросанных тут и там и громоздящихся под разными углами и на разных уровнях, словно кубики, раскиданные рукой младенца. Древность парила на серых крылах над посеребренными морозом кровлями. Один за другим в окнах вспыхивали огни, вместе с Орионом и бессмертными звездами освещая холодные сумерки. Волны прибоя мерно ударяли в полусгнившие пристани там затаилось море, вечное загадочное море, откуда некогда вышел мой народ. Холм, на вершине которого я стоял, находился чуть в стороне от дороги; лишенный растительности и открытый всем ветрам, теперь он стал кладбищем я понял это, когда, приглядевшись, увидел черные надгробия. Они зловеще вырисовывались в темноте, словно наполовину истлевшие ногти гигантского мертвеца. Дорога выглядела заброшенной, снег на ней был нетронут. Временами мне чудилось, будто издалека доносится какой-то звук, жуткий и размеренный, напоминающий скрип виселицы на ветру. В 1692 году в этих местах были повешены по обвинению в колдовстве четверо моих родичей, но точное место казни было мне неизвестно.

Спускаясь по дороге, прихотливо петлявшей по склону, я изо всех сил прислушивался, пытаясь уловить отзвуки веселья, столь обычного для таких небольших городков по вечерам, но не расслышал ни звука. Тогда я вспомнил о том, что сейчас Рождество, и решил, что освященные веками традиции здешних пуритан вполне могут отличаться от общепринятых и, вероятно, заключаются в тихой истовой молитве в кругу домочадцев. После этого я больше не прислушивался и не искал взглядом попутчиков, но спокойно продолжал свой путь мимо тускло освещенных фермерских домишек и погруженных во мрак каменных оград туда, где вывески на старинных лавках и тавернах для моряков поскрипывали на соленом морском ветерке, где вычурные кольца на дверях с колоннами поблескивали при свете из крошечных занавешенных окон, выходящих на безлюдные немощеные улочки.

Я заранее ознакомился с планом города и знал, как пройти к дому, где меня должны были признать за своего и оказать мне радушный прием… ибо деревенское предание живет долго. Уверенным шагом я проследовал по Бэк-стрит к зданию окружного суда, пересек по свежему снежку единственную в городе плиточную мостовую и очутился за Маркет-хаусом, где начиналась улица Грин-лэйн. Планы города, изученные мною, были составлены очень давно, однако с тех пор Кингепорт нимало не изменился, и я не испытывал никаких затруднений с дорогой. Правда, в Аркхэме мне сказали, что здесь ходят трамваи, но я не видел над собой проводов; что же касается рельсов, то их все равно не было бы видно из-за снега. Впрочем, я не пожалел, что решил идти пешком с вершины холма заснеженный городок выглядел таким привлекательным! Чем ближе я подходил к цели, тем непреодолимее становилось мое желание постучать в двери дома, где жили мои соплеменники, седьмого по счету дома на левой стороне Грин-лэйн, со старомодной остроконечной крышей и выступающим вторым этажом, как строили до 1650 года.

Когда я подошел к нему, внутри горел свет. Судя по ромбовидным окнам, дом поддерживался в состоянии, весьма близком к первоначальному. Верхняя его часть выдавалась вперед, нависая над узкой, заросшей травой улочкой и едва не касаясь выступающего верхнего этажа дома напротив, так что я оказался как бы в туннеле. Низенький каменный порог был полностью очищен от снега. Тротуара я не заметил; входные двери многих соседних домов располагались высоко над землей, к каждой из них вело по два ряда ступеней с железными перилами. Все это выглядело довольно необычно: я не был уроженцем Новой Англии и никогда не видел ничего подобного. В обшем, мне здесь понравилось, и, вероятно, я бы даже нашел окружающий вид приятным для глаза, если бы еще по улицам ходили люди, если бы на снегу виднелись следы, если бы хоть на некоторых окнах были подняты шторы.

Взявшись за железное дверное кольцо, я ощутил нечто похожее на страх. Ощущение это вызревало во мне давно; причинами его могли служить и курьезность моей миссии, и промозглые сумерки, и странная тишина, царившая в этом старинном городе с его незаурядными обычаями. И когда мой стук вызвал отклик, я струсил окончательно… ибо перед тем, как дверь, скрипя, отворилась, я не услышал ничего похожего на звуки приближающихся шагов. Впрочем, испуг мой длился недолго: у открывшего мне дверь старика в домашнем халате и шлепанцах было доброе лицо, и это меня несколько успокоило. В руках он держал перо и восковую табличку, на которой тут же нацарапал витиеватое, в старинном стиле приветствие, предварительно показав мне жестами, что он немой.

Знаком предложив мне следовать за собою, хозяин провел меня в освещенную свечами комнатушку с массивными открытыми балками на низком потолке, скудно обставленную потемневшей от времени чопорной мебелью семнадцатого века. Вся комната была олицетворением прошлого; ни одна деталь не была упущена. Здесь была и разверстая пасть очага, и прялка, у которой спиной ко мне сидела согбенная старушка в широком капоте и огромной шляпе с полями. Несмотря на праздничный день, она молча пряла свою пряжу. В воздухе ощущалась какая-то непонятная сырость, и я подивился тому, что в очаге не горел огонь. Слева от меня, напротив ряда занавешенных оконец, стояла скамья, повернутая ко мне высокой спинкой; мне показалось, что на ней кто-то сидит, но я не был в этом уверен. Обстановка подействовала на меня угнетающе, и я вновь ощутил давешний безотчетный страх. Более того, страх этот усилился, и причиной этому было именно то, что лишь недавно его заглушило: я имею в виду доброе лицо старика, ибо чем дольше я в него всматривался, тем более меня ужасала сама доброта его. Неподвижные, застывшие зрачки, кожа белая, как воск… Внезапно я понял, что это вовсе не лицо, а маска, дьявольски искусная маска. И еще меня поразило то, что старик был в перчатках. Трясущимися руками он снова нацарапал что-то на табличке. Я прочел: в очень вежливой форме мне предлагалось немного подождать, прежде чем меня отведут к месту праздника.

Указав на стул, стол и стопку книг, хозяин удалился. Усевшись, я принялся рассматривать книги; это были старинные, почтенные фолианты, в том числе совершенно дикие Чудеса науки старины Морристера, кошмарный Saducimus Triumphatis Джозефа Глэнвиля, изданный в 1681 году, шокирующая Daemonolatreia Ремигия, напечатанная в 1595 году в Лионе и, наконец, самый жуткий из вышеперечисленных, чудовищный и непотребный Некрономикон безумного араба Абдула Аль Хазреда в запрещенном переводе на латинский Олауса Вормия; я ни разу не видал этой книги, но слышал о ней самые ужасные вещи. Со мной не вступали в разговор, тишина нарушалась лишь скрипом уличных вывесок, колеблемых ветром, да мерным жужжанием прялки, у которой сидела старушка в шляпе с полями козырьком и все пряла и пряла свою бесконечную пряжу. И комната, и книги, и хозяева дома, словом, все вокруг действовало на меня угнетающе, вселяло безотчетную тревогу, но я должен был исполнить завет отцов и принять участие в этих странных торжествах, с какими бы неожиданностями мне ни пришлось столкнуться. Поэтому я взял себя в руки и принялся за чтение. Вскоре моим существом всецело, до дрожи, завладело одно место в этом проклятом Некрономиконе, где высказывалась одна мысль и приводилась одна легенда и та, и другая настолько жуткие, что противоречили здравому рассудку и не укладывались в голову. В конце концов, я бросил книгу, не дочитав страницы, поскольку мне почудилось, будто я слышу, как закрывается одно из окон напротив скамьи стало быть, оно прежде было тихо отворено? Затем послышался какой-то шум, совсем не похожий на звук хозяйкиной прялки. Впрочем, здесь я мог и ошибиться, потому что старуха работала очень энергично, а еще прежде раздался бой старинных часов. Что бы там ни было, но с этого момента у меня пропало ощущение, будто на скамье кто-то сидит, и я снова погрузился в чтение, трепеща над каждым словом, а потом в комнату вернулся хозяин. Он был одет в широкую старинную мантию и опустился на ту самую скамью, так что теперь мне его не было видно. Да, ожидание было не из приятных, и нечестивая книга в моих руках делала его неприятным вдвойне. Но вот пробило одиннадцать, старик встал, скользнул к громоздкому резному сундуку в углу комнаты и вынул из него два плаща с капюшонами. Один из них он надел на себя, другим облек свою хозяйку, которая, наконец-то оставила свое монотонное занятие. Затем они оба направились к выходу; старуха ковыляла, прихрамывая, а хозяин захватил с собой ту самую книгу, которую я читал, дал мне знак следовать за ним и натянул капюшон на свое неподвижное лицо-маску.

Мы шли по безлунным извилистым улочкам этого древнего, невообразимо древнего города; мы шли, а в занавешенных окошках один за другим гасли огоньки, и Сириус, смеясь, глядел на то, как множество фигур в рясах с капюшонами безмолвно выходили из всех домов, образуя то тут, то там жуткие процессии, которые шествовали по улицам города, минуя скрипучие вывески и допотопные фронтоны, соломенние крыши и ромбовидные окошки; пробирались цепочками, по крутым переулкам с навалившимися друг на друга скособоченными и полуразрушенными зданиями; скользили через проходные дворы и церковные дворики; и фонари их, качаясь, сливались в леденящие душу шаткие созвездия. Среди этих бесшумных толп двигался и я вслед за своим безмолвным вожатым; в мои бока упирались локти, казавшиеся неестественно мягкими; меня теснили тела, на удивление податливые, но я так и не разглядел ни одного лица, не услыхал ни единого звука. Все выше и выше и выше всходили кошмарные вереницы, и тут я увидел, что все они сливаются в один грандиозный широкий поток в том самом месте на вершине горы в центре города, где сходились, как в фокусе, все эти сумасшедшие улицы и где стояла величественная белокаменная церковь. Я уже видел ее с гребня холма, козда глядел на Кингспорт в сгущающихся сумерках, и помню, что затрепетал, когда мне показалось, будто Альдебаран на мгновенье застыл на призрачном шпиле ее.

Церковь стояла в центре пустыря; часть его занимало кладбище, другая часть представляла собой полумощеную площадь, снежный покров на ней был сметен ветром; вдоль нее простирался ряд невообразимо древних домов с остроконечными крышами и выступающими фронтонами. Блуждающие огоньки танцевали над могилами, освещая унылые надгробья, как ни странно, не отбрасывающие теней. Глядя с вершины холма поверх кладбища, где ничто не загораживало обзора, я мог различить отблески звезд на водной глади в бухте, сам же город был погружен в глубокий мрак. Лишь изредка я замечал, как то один, то другой фонарь приближался со стороны города по одной из кривых улочек, чтобы нагнать толпу, которая тем временем бесшумно входила в храм. Я стоял и ждал, пока она вся скроется в черном проеме двери, пока за ней проследуют и все отставшие. Старик тянул меня за рукав, но я твердо решил войти последним. Уже переступая порог храма, чей беспросветный мрак поглощал толпу, я обернулся, чтобы кинуть прощальный взгляд туда, где кладбищенские огоньки заливали тусклым светом мостовую. И, обернувшись, я содрогнулся. Как я уже говорил, почти весь снег был сметен ветром, но несколько белых пятен осталось на дорожке перед входом; так вот, устремленные назад в мимолетном взгляде, мои усталые глаза не различили на снегу ни единого отпечатка чьей-либо ступни, чужой или моей собственной.

Несмотря на несметное число внесенных фонарей, церковь была едва освещена, поскольку большая часть толпы уже успела исчезнуть. Остальные входили в боковой неф, заполняя проходы между сиденьями с высокими спинками; темный провал входа в склепы зловеще зиял прямо перед кафедрой. В нем-то и исчезали безмолвные фигуры. Вслед за ними и я спустился в черное душное подземелье. Хвост этой мрачной колонны жутковато извивался, а когда я увидел, как он вползает в почтенный склеп, зрелище это показалось мне просто невыносимым. Очутившись внутри, я заметил, что процессия устремляется в какое-то отверстие в полу склепа, и через несколько секунд уже спускался вместе со всеми по грубо обтесанным ступеням узкой извилистой лестницы. Источая сырость и специфический запах, бесконечной спиралью уходила она в самые недра горы меж двух однородных на всем своем протяжении стен, сложенных из сочащихся влагой каменных блоков, покрытых осыпающейся штукатуркой. Это был долгий, утомительно долгий и безмолвный спуск; между тем стены и ступени постепенно стали приобретать другой вид: похоже, они были высечены в сплошной скале. Но более всего меня угнетало то, что бесчисленные шаги не производили ни звука и не отдавались эхом. Казалось, прошла уже целая вечность, а мы все спускались и спускались, и тут мое внимание привлекли боковые коридоры или, скорее, ходы из неведомых уголков вековечного мрака вели они в эту шахту, служившую сценой для ночной мистерии. Ходов становилось все больше; они были бесчисленны, эти нечестивые катакомбы, таящие невыразимую угрозу. Тяжелый запах гниения, исходящий из них, становился все въедливее и невыносимее. Я не сомневался в том, что мы прошли всю гору сверху донизу и теперь находились ниже уровня самого города и не мог не содрогнуться при мысли о том, насколько древним должен быть этот город, если даже самые недра его источены червями зла.

Потом впереди забрезжил свет, тусклый и зловещий, и вскоре послышался тихий плеск подземных вод. И в который уже раз меня пробрала дрожь слишком уж не по душе мне было все, что принесла с собой эта ночь, и я горько сожалел о том, что послушался зова предков и явился на этот первобытный ритуал. По мере того, как лестница и коридор становились шире, я все яснее различал новый звук жалобную и жалкую пародию на флейту, и вдруг предо мной развернулась грандиозная панорама внутреннего мира: обширное побережье, сплошь покрытое поганой порослью, озаряемой столпом огня нездорового зеленоватого оттенка, извергающимся из недр его, и омываемой широкой маслянистой рекой, струящейся из каких-то ужасающе невообразимых бездн, чтобы слиться с чернейшими из пучин древнего, как мир, океана.

Мне стало дурно; я задыхался, глядя на этот богомерзкий Эреб с его громадными поганками, вредоносным пламенем и вязкими водами, в то время как люди в мантиях выстраивались полукругом лицом к пылающему столпу. Начинался святочный ритуал, который древнее человечества и которому суждено пережить человечество: первобытный ритуал солнцестояния, сулящего победу весны и зелени над зимой и снегом; ритуал огня и обновления, света и музыки. Этот-то ритуал и вершился теперь на моих глазах в адском подземелье. Я наблюдал за тем, как они поклоняются столпу болезнетворного огня и бросают в воду пригоршнями какую-то слизистую поросль, зеленовато поблескивающую в хлористом зареве. И еще я видел, как нечто бесформенное сидело, скорчившись, в стороне от света и пронзительно дудело в свою флейту, и сквозь эти звуки мне слышалось как бы некое приглушенное хлопанье крыльев, приближавшееся из зловонной тьмы, непроницаемой для взора. Но более всего меня пугал огненный столп: неутомимо извергаясь из глубин, самых последних и непостижимых, он не рождал теней, как рождало бы любое здоровое пламя, зато покрывал мертвые стены тошнотворной и ядовитой зеленой накипью. И все это яростное полыхание не несло в себе ни толики тепла, только холод, липкость смерти и разложения.

Тем временем мой провожатый протиснулся сквозь толпу прямо к тому месту, откуда изрыгалось пламя, обратился лицом к собравшимся и принялся производить размеренные обрядовые жесты. В определенные моменты все склонялись в раболепном поклоне, особенно когда он вознес над головой руку с ненавистным Некрономиконом, захваченным из дома. И я отвешивал поклоны вместе со всеми, ибо был призван на этот праздник писаниями своих отцов. Затем старик подал сигнал притаившемуся в полумраке флейтисту, и тот, сменив тональность, заиграл чуть громче; кошмар, который за этим последовал, превосходил всякое воображение. При его проявлении я чуть не рухнул на обезображенную лишайником почву, пронзенный страхом не от мира сего, не от мира того, и не от мира любого, но страхом безумных расстояний между галактиками.

Из невообразимой гущи мрака по ту сторону гангренозного подыхания негреющего огня, из сатанинских пространств, в которых влачит свои волны маслянистая река, неслышно, невидимо и неодолимо, приближалась, ритмично хлопая крыльями, стая, по-видимому, ручных, дрессированных гибридов, в уродстве своем недоступных ни охвату незамутненным взором, ни осмыслению неповрежденным рассудком. Не то вороны, не то вампиры… одним словом, это было нечто такое, о чем я не могу, да и не хочу вспоминать. Медленно и неуклюже приближались они, частично на своих перепончатых лапах, частично с помощью перепончатых крыльев, и когда они, наконец, достигли толпы священнодействующих, те принялись хватать и седлать их… и один за другим уносились прочь вдоль подземной реки в глубины преисподней, в галереи страха, туда, где отравленные ручьи пополняют чудовищные водопады, навеки скрытые от глаз людских.

Старая прядильщица умчалась вместе со всеми, старик остался, потому что я ответил отказом, когда он подал мне знак оседлать одну из тварей и следовать за остальными. Выпрямившись на нетвердых ногах, я обнаружил, что все исчезли и люди, и животные, и даже бесформенный флейтист, и только две крылатых бестии терпеливо паслись неподалеку, я продолжал упираться, и тогда старец вновь извлек свои перо и дощечку и начертал слова, из коих следовало, что он действительно является полномочным представителем моих отцов основателей святочного культа на этой древней земле, что имеется распоряжение, в соответствии с которым я должен был сюда вернуться и что самые главные таинства еще впереди. Почерк его был старомодно затейлив, а в подтверждение своих слов, ибо я по-прежнему пребывал в нерешительности, он вынул откуда-то из многочисленных складок своей просторной мантии перстень с печаткой и часы. На обоих предметах красовался наш фамильный герб. И все же это было скверное доказательство, поскольку из бумаг, имевшихся в семейном архиве, я знал, что эти самые часы были зарыты в землю вместе с телом моего прапрапрапрапрадедушки еще в 1698 году.

Тогда старик откинул капюшон, чтобы продемонстрировать наше фамильное сходство, но я лишь пожал плечами, потому что знал: никакое это не лицо, а дьявольски искусная восковая маска. Тем временем порхающие твари стали проявлять признаки беспокойства и рыть когтями землю, поросшую лишайником; старик, похоже, тоже начал терять терпение. Когда одно из существ, не вытерпев, стало потихоньку пятиться, старик рванулся, чтобы остановить его, и от этого резкого движения восковая маска слетела с того места, где у него должно было находиться лицо. То порождение горячечного бреда, что предстало предо мной в этот миг, загородило мне путь обратно к лестнице, по которой мы сюда спустились, а потому я бросился, не помня себя, в подземную реку, влачащую маслянистые воды свои в неведомые морские гроты; бросился вниз головой в эту зловонную квинтэссенцию подземных ужасов, не дожидаясь, пока мои истошные вопли навлекут на меня все загробные легионы, какие только могут таиться в этих ядовитых безднах.

В больнице, где я очнулся, мне сообщили, что меня обнаружили на рассвете в водах кингепортской гавани, полуокоченевшего, вцепившегося мертвой хваткой в кусок дерева, ниспосланный мне Провидением. По следам на снегу было установлено, что накануне вечером, переходя через гору, я свернул не на ту развилку и упал со скал Оранжевого мыса. Мне нечего было на это возразить, просто нечего и все: из широких окон больничной палаты открывался вид на море крыш, среди которых старинные составляли лишь какую-нибудь пятую часть; с улиц доносился шум трамваев и автомобилей. Мне клялись, что это Кингспорт, и я согласно кивал. Узнав, что больница расположена по соседству со старым кладбищем на Центральном холме, я впал в истерику, и тогда меня перевезли в больницу Святой Марии в Аркхэме, где я должен был получить более основательный уход. Там мне очень понравилось, тем более, что тамошние доктора отличались либеральными взглядами и даже посодействовали мне в получении копии злополучного Некромикона Аль Хазреда, снятой с оригинала, хранившегося под замком в библиотеке Мискатоникского университета. Поскольку болезнь моя был каким-то образом связана с психозом, мне посоветовали выкинуть из головы всякие навязчивые идеи.

Читая ту чудовищную главу, я трепетал и трепетал вдвойне, ибо клянусь! содержание ее было мне не в диковинку. Я уже читал ее прежде, что бы там ни показывали следы на снегу, а где я читал ее… об этом лучше не вспоминать. В часы, свободные от сна, нет никого, кто мог бы мне об этом напомнить; зато все сны мои с некоторых пор превратились в кошмары, и причиной тому слова, которые я не смею процитировать. Я могу привести лишь один абзац; вот как он выглядит в моем переводе с неуклюжей вульгарной латыни:

Нижние из пещер подземных, писал безумный араб, недоступны глазу смотрящего, ибо чудеса их непостижимы и устрашающи. Проклята земля, где мертвые мысли оживают в новых причудливых воплощениях; порочен разум, пребывающий вне головы, его носящей. Великую мудрость изрек Ибн Шакабао, сказав: блаженна та могила, где нет колдуна: блажен тот город, чьи колдуны лежат во прахе. Ибо древнее поверье гласит, что душа, проданная диаволу, не спешит покидать пределы склепа, но питает и научает самого червя грызущего, пока сквозь тлен и разложение не пробьется новая чудовищная жизнь, и жалкие поедатели падали не наберутся хитроумия, чтобы вредить, и силы, чтобы губить. Огромные ходы тайно проделываются там, где хватило бы обычных пор земных, и рожденные ползать научаются ходить.

Крысы в стенах

16 июля 1923 года, после окончания восстановительных работ, я переехал в Эксхэм Праэри. Реставрация была грандиозным делом, так как от давно пустовавшего здания остались только полуразрушенные стены и провалившиеся перекрытия. Однако этот замок был колыбелью моих предков, и я не считался с расходами. Никто не жил здесь со времени ужасной и почти необъяснимой трагедии, происшедшей с семьей Джеймса Первого, когда погибли сам хозяин, его пятеро детей и несколько слуг. Единственный оставшийся в живых член семьи, третий сын барона, мой непосредственный предок, вынужден был покинуть дом, спасаясь от страха и подозрений.

После того, как третий сын барона был объявлен убийцей, поместье было конфисковано короной. Он не пытался оправдаться или вернуть свою собственность. Объятый страхом, большим, чем могут пробудить угрызения совести и закон, он горел одним желанием — никогда больше не видеть древнего замка. Так Уолтер де ла Поэр, одиннадцатый барон Эксхэм, бежал в Виргинию. Там он стал родоначальником семейства, которое к началу следующего столетия было известно под фамилией Делапоэр.

Эксхэм Праэри оставалось необитаемым, затем было присоединено к землям семьи Норрис. Здание пользовалось вниманием ученых, исследовавших его сложную архитектуру: готические башни на сакском или романском основании, с еще более древним фундаментом, друидической или подлинной кимбрской кладки. Фундамент был очень своеобразным, и с одной стороны он вплотную примыкал к высокой известняковой скале, с края которой бывший монастырь смотрел в пустынную долину, в трех милях к западу от деревни Анкестер.

Насколько этот памятник ушедших столетий притягивал к себе архитекторов и археологов, настолько ненавидели его местные жители. Ненависть зародилась еще в те времена, когда здесь жили мои предки, и не остыла до сих пор, хотя здание уже окончательно обветшало и поросло мхом. Я и дня не успел побыть в Анкестере, как услышал, что происхожу из проклятого дома. А на этой неделе рабочие взорвали Эксхэм Праэри и сейчас сравнивают с землей развалины. Я всегда неплохо представлял себе генеалогическое древо нашей семьи, известен мне и тот факт, что мой американский предок уехал в колонии при весьма странных обстоятельствах. Однако с деталями я не был знаком, так как в семье сложилась традиция умолчания о прошлом, В отличие от наших соседей-плантаторов, мы не хвастались предками крестоносцами, героями средних веков или эпохи Возрождения. Все исторические бумаги семьи содержались в запечатанном конверте, который до Гражданской войны передавался отцом старшему сыну с наказом вскрыть после его смерти. Основания для гордости были добыты нашей семьей уже в самой Америке и виргинские Делапоэры всегда уважались в обществе, хотя слыли несколько замкнутыми и необщительными.

Во время войны наше благополучие пошатнулось, был сожжен Карфакс, наш дом на берегу реки Джеймс. Во время того безумного погрома погиб мой престарелый дед, а вместе с ним пропал и конверт, хранящий наше прошлое. Мне тогда было семь лет, но я хорошо помню тот день — выкрики солдат-федералистов, визг женщин, стенания и молитвы негров. Мой отец в это время был в армии, оборонявшей Ричмонд, и после многочисленных формальностей нас с матерью отправили через линию фронта к нему.

После войны мы все переехали на Север, откуда была родом моя мать. Я прожил там до старости и стал настоящим янки. Ни я, ни мой отец не знали о содержимом семейного конверта; я втянулся в массачусетский бизнес и потерял всякий интерес к тайнам, несомненно, присутствовавшим в истории нашей семьи. Если бы я только подозревал, с чем они связаны, с какой радостью бросил бы я Эксхэм Праэри, и лучше бы он остался летучим мышам с пауками и зарос мхом.

В 1904 году умер мой отец, не оставив никакого послания ни мне, ни моему единственному сыну, Альфреду, которого я воспитывал сам, без его матери. Именно этот мальчик изменил порядок передачи семейных традиций. Я мог поведать ему лишь несерьезные догадки о нашей истории, но во время войны, когда он стал офицером авиации и служил в Англии, он написал мне о некоторых интересных легендах, касающихся нашей семьи. Очевидно, у Делапоэров было яркое и несколько зловещее прошлое, о котором мой сын узнал из рассказов своего друга Эдварда Норриса, капитана авиационного полка Его Величества, чьи владения находились возле нашего фамильного замка, в деревне Анкестер. Поверья местных крестьян были столь колоритны и невероятны, что по ним можно было писать романы. Конечно, сам Норрис не воспринимал их всерьез, но они заинтересовали моего сына, и он описал их мне. Именно эти легенды пробудили во мне интерес к нашим заокеанским корням, и я решил приобрести и реставрировать живописный старинный замок, который капитан Норрис показал Альфреду и предложил выкупить у его дяди, тогдашнего владельца, за очень незначительную сумму.

В 1918 году я купил Эксхэм Праэри, но планы по его реставрации мне пришлось отложить, так как мой сын вернулся с войны инвалидом. Те два года, которые он прожил, я был настолько поглощен заботами о его здоровье, что даже передал партнерам ведение своих дел.

В 1921 году я остался один, без цели, без дела, на пороге старости и решил занять оставшиеся годы восстановлением приобретенного дома. В декабре я ездил в Анкестер и познакомился с капитаном Норрисом, приятным, полным молодым человеком, который был высокого мнения о моем сыне. Он помогал мне собирать предания и планы для восстановительных работ. Сам Эксхэм Праэри не произвел на меня особого впечатления — стоящее на краю пропасти скопище древних руин, покрытых лишайниками и грачиными гнездами, башни с голыми стенами, без полов и какой-либо отделки внутри.

Но постепенно передо мной вырисовывался образ величественного здания, где жили мои предки триста лет назад. Я начал нанимать рабочих для реставрации и тут столкнулся с давним страхом и ненавистью крестьян Анкестера. Эти настроения касались как самого замка, так и всей древней семьи, и были так сильны, что передавались даже рабочим, нанятым на стороне, и они разбегались.

Сын рассказывал мне, что когда он был в Анкестере, его избегали только за то, что он — де ла Поэр. Теперь я почувствовал нечто подобное на себе и долго убеждал крестьян, что почти ничем не связан с моими предками. Даже после этого продолжали они недолюбливать меня, и собирать их легенды я мог только через Норриса. Похоже, люди не могли мне простить, — что я собираюсь восстановить ненавистный замок, который они воспринимали как логово злых духов и оборотней.

Анализируя собранные Норрисом предания и отчеты ученых, я пришел к выводу, что Эксхэм Праэри стоял на месте очень древнего храма друидической или додруидической эпохи. Мало кто сомневался, что здесь совершались самые жуткие обряды, которые, вероятно, потом влились в культ Кибелы, занесенный римлянами. По сохранившимся на подземной кладке надписям можно было прочитать: «БОЖ… ВЕЛИК… МАТЕ… ТВОРЕ…», что свидетельствовало о культе Великой Матери, следовать которому безуспешно пытались запретить римским гражданам. Как свидетельствуют раскопки, Анкестер был лагерем третьего августианского легиона. Там храм Кибелы процветал и был всегда полон почитателей, исполнявших бесчисленные обряды под руководством фригийского жреца. Легенда гласит, что крах старой религии не остановил оргии в замке, а жрецы перешли в новую веру, не изменив своего образа жизни. Тайные церемонии не прекратились и после падения римского владычества, некоторые из саксов восстановили разрушенный храм и, основав там центр некоего культа, которого боялись во всех англосакских государствах, придали ему сохранившийся доныне облик. Около 1000 года н. э. Эксхэм Праэри упоминается в летописи как замок, окруженный огромным, неогороженным, так как народ боялся туда ходить, садом, принадлежащий таинственному и могущественному монашескому ордену. Замок не был разрушен викингами, но после норманнского завоевания он, должно быть, пришел в упадок. Как бы то ни было, в 1261 году Генрих Третий даровал замок моему предку Гилберту де ла Поэру, первому барону Эксхэмскому.

До той поры репутация нашего рода была чиста, но потом что-то случилось. В летописи 1307 года упомянут один де ла Поэр, «проклятый богом», а в народных преданиях замок, построенный на месте языческого капища, стал слыть зловещим и страшным местом. Эти предания вызывали суеверный страх, усиливающийся под гнетом множества недомолвок и мрачных намеков. Они представляют моих предков порождением демонов, среди которых маркиз де Сад и Жиль де Ретц показались бы невинными детишками, и приписывают им вину за случавшиеся на протяжении нескольких поколений исчезновения людей. Самыми отрицательными персонажами легенд были, несомненно, сами бароны и их прямые наследники. Если же какой владелец замка имел добропорядочный нрав, он неизменно умирал быстрой, необъяснимой смертью, и его сменял новый злодей. Казалось, у баронов Эксхэм был свой внутрифамильный темный культ, открытый даже не для всех членов семьи и руководимый старшим в роду. Строился он, по всей видимости, не столько на кровном родстве, сколько на общности наклонностей, ибо к нему принадлежали и люди, вошедшие в семью со стороны. Например, леди Маргарет Тревор, жене Годфри, второго сына пятого барона Эксхэма, приписывали тайные убийства детей по всей округе, и зловещие истории о женщине-демоне до сих пор рассказывают в приграничных с Уэльсом районах. Упоминается в балладах, хотя и по другому поводу, ужасная история леди Мэри де ла Поэр, вышедшей замуж за герцога Шрусфильда и вскоре после свадьбы убитой им и его матерью. Священник, которому они поведали тайную причину содеянного, благословил убийц и отпустил им грехи. Подобные мифы, полные грубых предрассудков, меня задевали. Особенно было неприятно стойкое недоверие к моему роду. Однако я не мог не ассоциировать эти темные предания о моих предках с известным мне скандалом, касающимся моего ближайшего родственника, двоюродного брата Рандольфа Делапоэра из Карфакса, который воевал в Мексике, сблизился с неграми и стал их шаманом.

Несколько меньше меня задевали туманные сплетни о воплях и стонах в пустой, холодной долине под известняковой скалой, о запахе тлена, поднимающемся оттуда после весенних дождей, о попавшем под ногу лошади сэра Джона Клейва белом предмете и о слуге, который сошел с ума, заглянув однажды в подземелье старого замка. Это были банальные страшные сказки, а я в то время был убежденным скептиком. Сложнее было отбросить рассказы о пропавших крестьянах, хотя в средние века такое не было редкостью. Смерть могла быть расплатой за чрезмерное любопытство, а наколотые на пики головы несчастных выставлялись тут же, на древних бастионах.

Некоторые легенды-были настолько необычны, что я пожалел, что в молодости не изучал сравнительную мифологию. Например, одно поверье объясняло обильные урожаи кормовых овощей в замковых садах тем, что они служили пищей летучим мышам-оборотням, которые каждую субботу слетались туда на шабаш. Но самым невероятным было предание о крысах. Однажды грязные полчища алчных паразитов лавиной вырвались из замка, пожирая на своем пути кур, кошек, собак, поросят, овец, Их ярость утихла после того, как они загрызли и двоих крестьян. Произошло же это якобы через три месяца после упоминавшейся выше трагедии, унесшей последних обитателей замка. Вот что было мне известно, когда я со старческим упрямством проводил реставрационные работы в доме моих предков. Ни в коем случае не стоит думать, что упомянутые ненаучные сказки определяли мое умонастроение. К тому же, меня постоянно поддерживал капитан Норрис и ученые, помогавшие мне.

Через два года реставрация была завершена — огромные расходы полностью оправдались. Я с гордостью осматривал просторные комнаты, обитые дубовыми панелями стены, сводчатые потолки, стрельчатые окна и широкие лестницы. Все черты средневековья были тщательно сохранены, современные детали естественно вписывались в старинные интерьеры. Дом моих предков был восстановлен, и теперь я мечтал утвердить в округе добрую репутацию древнего рода, последним представителем которого я был, Я намеревался поселиться здесь и доказать всем, что де ла Поэру (я возобновил подлинное написание нашей фамилии) совсем не присуще быть врагом рода человеческого. Моя жизнь обещала стать приятной еще и потому, что, несмотря на средневековый облик, все интерьеры. Эксхэм Праэри были совершенно новые, и мне не грозили ни паразиты, ни привидения.

Итак, 16 июня 1923 года я переехал, а со мной в замке поселились семеро слуг и девять кошек, которых я очень люблю. Самого старшего кота, Ниггермана, я привез с собой из Массачусетса, остальным обзавелся, пока во время реставрации жил у капитана Норриса.

Пять дней мы жили спокойно, я занимался в основном классификацией сведений о нашей семье. Ко мне попали довольно подробные отчеты о последней здешней трагедии и бегстве Уолтера де ла Поэра, пропавшего во время пожара в Карфаксе. Выходило, что обвинения моею предка в убийстве всех спящих обитателей замка, кроме четверых доверенных слуг, не были лишены оснований. За две недели до случившегося он сделал какое-то потрясшее и изменившее его открытие, о котором он, если не считать отдельных намеков, не рассказал никому, роме слуг, ставших его сообщниками и тоже бежавших.

Однако эту преднамеренную резню, жертвами которой стали отец, три брата и две сестры, простили крестьяне и постарались не заметить судебные власти: виновнику удалось ускользнуть в Виргинию безнаказанным. Говорили, будто он избавил землю от некоего древнею проклятия. Что за открытие подтолкнуло его на столь ужасный поступок, я не могу даже предположить. Зловещие предания о своей семье Уолтеру де ла Поэру, несомненно, были известны с детства, так что вряд ли они могли повлиять на него столь неожиданно. Или он увидел какой-то жуткий древний обряд? Нашел некий страшный символ в самом замке или в окрестностях? В Англии его помнили застенчивым, тихим юношей, а в Виргинии он производил впечатление человека пугливого и осторожного, но никак не жестокого. В дневнике одного знатного путешественника, Френсиса Харли из Беллвью, он описан как образец чести, достоинства и такта.

Первое предзнаменование сверхъестественных событий, случившихся позже, было отмечено 22 июля, но тогда оставлено почти без внимания. Случай был простой и ничтожный, странно, что на него вообще обратили внимание, ибо, хотя я и поселился в древнем замке, мне чужда была мнительность, а в слуги я нанял людей разумных и трезвомыслящих, Тем более, что все в замке, кроме каменных стен, было сделано заново.

Я запомнил, что мой старый флегматичный кот, чьи повадки были мне хорошо известны, казался неестественно возбужденным и беспокойным. Он нервно бегал из комнаты в комнату и постоянно что-то вынюхивал. Я понимаю, что звучит это предельно банально — как неизменная собака в романе о привидениях, которая рычанием предупреждает хозяина о близости появления призрака, — но забыть этого не могу.

На следующий день ко мне в кабинет, расположенный на втором этаже, с арочными сводами, темными дубовыми панелями и трехстворчатым готическим окном, выходившим в пустынную долину под известковой скалой, зашел слуга и пожаловался, что все кошки в доме ведут себя беспокойно. Я тут же припомнил, как Ниггерман крался вдоль западной стены и скреб когтями новые панели, покрывающие старую каменную кладку.

Я ответил слуге, что, должно быть, камни под панелями испускают запах, неуловимый для людей, но воздействующий на тонкое обоняние кошек. Я действительно так думал, и, когда слуга предположил наличие мышей или крыс, я ответил, что их здесь не было триста лет, и что даже полевые мыши не могли бы сюда забраться. В тот же день я заехал к капитану Норрису, и он уверил меня, что было бы невероятно, если бы полевые мыши ни с того, ни с сего вдруг устремились бы в каменный замок.

Вечером, поговорив, как обычно, со слугой, я ушел в спальню западной башни, которую выбрал для себя. Из кабинета в нее вела старая каменная лестница и короткая галерея, отделанная заново. Сама спальня была круглая, с высоким потолком, со стенами без деревянной обшивки, но задрапированным гобеленами, которые я сам выбрал в Лондоне.

Впустив в комнату Ниггермана, я закрыл тяжелую готическую дверь, разделся при свете электрической лампочки, имитирующей свечу, потом выключил свет и улегся на кровати с пологом, а в ногах у меня поместился Ниггерман. Полог я не задернул и лежал, глядя в узкое окошко. В небе потухала заря, и ажурные узоры окна красиво проступали сквозь шторы.

Должно быть, я заснул, потому что помню, что из приятного забытья меня вывело резкое движение вскочившего со своего места кота. Я увидел в тусклом свете его силуэт — голова вытянута вперед, передние лапы чуть подогнуты, задние выпрямлены и напряжены. Он, не отрываясь, смотрел куда-то в стену, западнее окна. Сначала я не увидел там ничего особенного, но все же мое внимание оказалось прикованным к той же точке.

Приглядевшись, я понял, что кот волновался не напрасно. Мне показалось, что драпировки на стенах двигаются, но утверждать это не могу. В чем я могу поклясться, так это в том, что за ними я слышал тихую возню, похожую на мышиную или крысиную. Через секунду кот прыгнул на один из гобеленов и сорвал его на пол, обнажив старую стену, на подновленной штукатурке которой не было никаких грызунов.

Ниггерман, раздирая когтями гобелен и пытаясь время от времени просунуть лапу между стеной и дубовым полом забегал вдоль стены. Он ничего не нашел и нехотя вернулся ко мне на кровать. Я за все это время не двинулся с места, но заснуть потом уже не мог.

Утром я опросил всех слуг, но никто не заметил ничего странного, лишь кухарка вспомнила, что кошка, спавшая у нее в комнате на подоконнике, вдруг взвыла, разбудив ее, а потом выскочила в открытую дверь и понеслась вниз по лестнице. Я подремал до обеда, а потом поехал к капитану Норрису, который был заинтригован моим рассказом. Эти происшествия — сколь незначительные, столь и необычные, — будили его воображение, и он тут же припомнил некоторые местные мистические поверья. Основываясь на них, Норрис дал мне крысиный яд и несколько мышеловок, и по приезде домой я послал слуг расставить их по замку.

Заснул я рано, но вскоре пробудился от страшного сна. С большой высоты я смотрел в полуосвещенный грот, где, по колено в грязи, белобородый демон-свинопас гонял каких-то полуистлевших, дряблых зверей, вид которых вызвал у меня неописуемое отвращение. Затем он остановился, кивнул кому-то головой. Тут же огромная стая крыс скатилась с края пропасти, чтобы пожрать и его, и зверей.

Меня разбудили движения Ниггермана, который, как обычно, спал у меня в ногах. Мне сразу стало ясно, почему он выгибает спину, шипит и, выпуская когти, царапает мне ноги, — отовсюду слышалось, как по замку шныряют огромные, голодные крысы. Заря потухла, и в темноте я не мог разглядеть — двигаются ли уже восстановленные драпировки, и поэтому поскорее включил свет.

Как только лампочка зажглась, я увидел, что все гобелены колышутся таким образом, что их оригинальные узоры напоминают пляску смерти. Это движение, а вместе с ним и звуки прекратились в один момент. Вскочив с кровати, я схватил ручку от металлической грелки с углями, пошуровал ей за гобеленам и приподнял один их них. Там ничего не было, только оштукатуренная стена, даже кот перестал нервничать. Я осмотрел поставленную в моей спальне мышелову. Все ходы захлопнулись, но мышеловка была пуста: даже клочка шерсти не осталось.

О том, чтобы снова лечь спать, не могло быть и речи, и поэтому я, взяв свечу, пошел с котом по галерее к лестнице, спускающейся в мой кабинет. Но едва мы дошли до каменных ступенек, как Ниггерман ринулся вперед и исчез. Когда я сам сошел в кабинет, то сразу же услышал звуки, которые невозможно с чем-либо спутать.

Дубовые панели кишели крысами, а Ниггерман метался с яростью охотника, теряющего добычу. Я зажег свет, но на этот раз шум не прекратился. Крысы продолжали свои игрища, топая с такой силой, что я мог определить общее направление их движения. Происходила грандиозная миграция этих животных откуда-то сверху в подвал, или еще глубже.

Я услышал шаги в коридоре, распахнулась дверь и появились двое слуг, Оказалось, что и все остальные кошки вдруг начали шипеть и выгибать спины, а потом унеслись вниз по лестнице и сейчас мяукали и скреблись у двери в подземелье. Я спросил, не слышали ли слуги крыс, но они ответили отрицательно, Я хотел, было, обратить их внимание на шорохи, но тут заметил, что они прекратились.

Сопровождаемый слугами, я спустился к двери в подземелье, но кошки уже разбежались. Я решил обследовать подземелье позже, а пока только осмотрел мышеловки. Все они сработали, но никто не попался. До утра я сидел, задумавшись, в кабинете, отмечая, что звуки слышали только кошки и я, и вспоминая все известные мне подробности легенд о замке.

До полудня я проспал в библиотеке в мягком кресле, которое поставил там в ущерб средневековым интерьерам, а потом позвонил капитану Норрису с тем, чтобы он приехал и помог обследовать подземелье.

Мы не нашли ничего примечательного, разве что нас взволновал тот факт, что подземный склеп был по-видимому построен руками римлян. Низкие арки и массивные столбы были подлинно римскими — не то, что грубые сакские постройки — гармоничными и стройными, напоминавшими об эпохе цезарей. На стенах было множество описанных археологами надписей, например: «ВЛАД… ВРЕМ… ПРОТИВ… ПОНТИФИК… АТИС…» При упоминании об Атисе я вздрогнул, вспомнив, что читал у Катулла о жутких обрядах в честь этого восточного божества, чей культ был смешан с почитанием Кибелы. При свете фонарей мы с Норрисом без особого успеха попытались разобрать полустершиеся рисунки на прямоугольных каменных блоках, служивших алтарями. Мы вспомнили, что один из рисунков, солнце с лучами, датировался учеными доримским периодом. Значит, алтари были взяты римскими жрецами из более древнего храма коренных жителей, стоявшего на этом месте. На одном из алтарей меня привлекли коричневые пятна. Состояние же поверхности самого большого из них указывало, что на нем разводили огонь — там, вероятно, сжигали жертвы.

В этом склепе, у дверей которого скреблись кошки, мы с Норрисом решили провести ночь. Слуги снесли вниз диваны, и им было приказано не обращать внимания на ночную беготню кошек. Ниггермана мы взяли с собой, полагаясь на его чутье. Мы закрыли тяжелую сработанную под средневековье дубовую дверь, зажгли фонари и стали ждать.

Подземелье было очень глубоким — его фундамент, вероятно, уходил даже вглубь известняковой скалы, нависавшей над пустой долиной. Я не сомневался, что неизвестно откуда взявшиеся крысы стремились именно туда, хотя и не мог понять, зачем. Пока мы лежали в ожидании, я изредка забывался неглубоким сном, от которого меня пробуждали нервные движения кота.

Мой сон был нездоровым и походил на тот, который мне привиделся предыдущей ночью. Снова темный грот, свинопас с жутким погрязшим в грязи стадом, — но сейчас все детали сна словно приблизились, были видны отчетливее. Я разглядел расплывчатые черты одного из животных и пробудился с таким криком, что Ниггерман прыгнул в сторону, а бодрствовавший капитан Норрис громко рассмеялся. Знай он причину моего крика, он бы воздержался от смеха, но я почти ничего не запомнил из своего кошмарного сна — страх иногда поражает память весьма кстати.

Когда все началось, Норрис и разбудил меня, предлагая прислушаться к кошкам. Из-за закрытой двери доносилось душераздирающее мяуканье и скрежет когтей, а Ниггерман, не обращая внимания на сородичей снаружи, носился вдоль голых стен.

Я, так как происходило нечто аномальное, необъяснимое, почувствовал острый страх. Крысы, если только у меня и кошек не развились галлюцинации, шурша, соскальзывали вниз внутри римских стен, которые я считал сделанными из монолитных известняковых блоков. Но даже если это было так, если там были живые существа, то почему Норрис их не слышит? Почему он обращает все свое внимание на Ниггермана и кошек снаружи и не догадывается, чем вызвано их поведение?

К тому времени как я, по возможности спокойно и логично, сумел рассказать Норрису, что я, казалось, слышал, шум утих. Он удалился вниз, вглубь, ниже всех возможных погребов, и как будто вся скала под нами заполнилась рыскающими крысами. Норрис не проявил скептицизма, наоборот — он выслушал меня внимательно. Он жестом показал мне, что и кошки за дверью стихли, как будто потеряли след крыс. Однако, Ниггерман вновь разбушевался и теперь бешено царапал основание алтаря в центре склепа. Происходило нечто невероятное. Я видел, что капитан Норрис — человек материалистически мыслящий, куда более молодой и здоровый, чем я, — тоже был не на шутку встревожен, хотя, быть может, и потому, что всю жизнь слушал местные легенды. Мы завороженно смотрели на кота, который, постепенно успокаиваясь, все еще бегал вокруг алтаря.

Норрис перенес фонарь поближе к алтарю, опустился на колени и стал соскребать старые лишайники, чтобы лучше осмотреть то место, где его тяжелая плита сходилась с полом. Он ничего не нашел и уже хотел подняться, когда я заметил одно простое обстоятельство, заставившее еня задрожать, хотя оно только подтвердило уже оформившееся подозрения.

Я сказал о нем Норрису, и некоторое время мы напряженно наблюдали простой и неоспоримый феномен — пламя фонаря, поставленного около алтаря, заметил отклонялось, как бывает при сквозняке, в сторону. Струя воздуха, несомненно, исходила из щели между полом и алтарем.

Остаток ночи мы провели в хорошо освещенном кабинете, нервно обсуждая дальнейшие действия. Одного только открытия, что под древнейшей римской кладкой существует еще одно глубочайшее подземелье, пока не обнаруженное никем из работавших здесь триста лет археологов, было бы достаточно, чтобы взволновать человека, А тут еще зловещие легенды, окружавшие замок! Возбужденное сознание подсказывало два выхода: от греха подальше покинуть замок навсегда или, набравшись смелости, решиться на приключения и произвести вскрытие пола в подземелье.

К утру мы решились на компромисс: поехать в Лондон, набрать группу профессиональных ученых-археологов и с их помощью раскрыть тайну. Кстати, прежде чем покинуть подземелье, мы безуспешно пытались сдвинуть с места алтарь, который, несомненно, был дверью в пугающую неизвестность, а теперь разобраться во всем мы хотели предоставить более подготовленным людям. Мы долгое время провели в Лондоне, договариваясь с пятью учеными, неоспоримо авторитетными людьми, на которых можно было положиться и в том случае, если в ходе дальнейших исследований всплывут какие-либо семейные тайны. Рассмотрев наши факты, догадки, легенды, они не только не стали высмеивать нас, но, напротив, проявили искренний интерес и сочувствие. Нет необходимости упоминать все имена; но могу назвать, например, сэра Уильяма Бринтона, прославившегося раскопками Троада. Когда, наконец, тронулся поезд, увозивший всю нашу группу в Анкестер, я вдруг почувствовал, что стою на пороге ужасных открытий. Возможно, так на меня подействовала совпавшая с началом экспедиции смерть нашего президента за океаном и общая атмосфера траура среди живших в Англии американцев.

Вечером седьмого августа мы прибыли в Эксхэм Праэри и узнали, что в наше отсутствие ничего необычного не произошло. Кошки были совершенно спокойны, и ни одна мышеловка не сработала. К исследованиям мы собирались приступить на следующий день, а пока я разместил гостей по комнатам. Сам я остался в своей спальне в башне, как всегда, с Ниггерманом. Заснул я быстро, но меня сразу захватили кошмары. Мне снилось римское празднество, на котором в центре внимания находилось закрытое блюдо, хранившее нечто страшное. Потом опять вернулся проклятый пастух с грязным стадом в полуосвещенном гроте. Однако встал я поздно, уже наступил день, и все было мирно. Крысы, настоящие или мнимые, меня не потревожили, Ниггерман еще крепко спал. Спустившись вниз, я увидел, что во всем доме царит спокойствие. Один из исследователей, Торнтон, довольно нелепо попытался объяснить установившийся покой тем, что определенные силы уже показали мне то, что я должен был увидеть.

К одиннадцати часам утра все было готово к работе и, вооружившись мощными электрическими фонарями и специальным инструментом, мы сошли в подземелье и закрыли за собой дверь. Ниггермана ученые, полагаясь на его чутье, решили взять с собой на случай встречи с крысами.

Мы бегло осмотрели римские надписи и украшения алтаря, так как трое из ученых их уже видели, а все пятеро читали их описание, Все внимание было обращено на центральный алтарь, и уже через час сэр Уильям Вринтон налег на использовавшийся в качестве рычага лом, и плита отклонилась назад. Если бы мы не были подготовлены, то открывшееся жуткое зрелище привело бы нас в ужас. Через квадратный люк в каменном полу мы увидели лестницу с истертыми ступенями, усыпанную человеческими костями. Позы сохранившихся скелетов выражали панику и ужас, многие были изъедены грызунами, а черепа указывали на явный идиотизм или обезьяноподобие их прежних обладателей. Вниз от страшных ступеней уходил тоннель, похоже, выбитый в скале и пропускающий поток воздуха. Это не было мгновенным колебанием воздуха, как, например, при захлопывании люка, но постоянным, свежим дуновением. Несколько помедлив, мы с содроганием принялись расчищать проход. Именно в тот момент сэр Уильям, осмотрев каменные стены, сказал, что тоннель, судя по направлению стесов, был пробит снизу..

Теперь я должен собраться и особо тщательно подбирать слова. Спустившись на несколько ступенек, мы увидели спереди свет, не мистический фосфоресцирующий, а нормальный дневной свет, который не мог проникать откуда-либо, кроме как через неизвестные отверстия в известняковой скале, на которой стоял замок. В том, что эти отверстия не были найдены ранее, нет ничего удивительного: долина совершенно необитаема, а скала, нависающая над ней под углом, столь высока, что осмотреть ее всю под силу только альпинисту.

Еще через несколько шагов у нас перехватило дыхание от нового кошмара и перехватило дыхание в прямом смысле слова, так как Торнтон упал в обморок на руки застывшего без движения соседа, Норрис, полное лицо которого вдруг побелело и обрюзгло, дико закричал, а я, кажется, захрипел и закрыл глаза. Тот, кто стоял за мной, безжизненным голосом простонал:

«О, боже!». Из семи мужчин только сэр Уильям Бринтон сохранил самообладание, хотя шел во главе группы и должен был увидеть этот ад первым. Это был полуосвещенный грот гигантских размеров, в котором я разглядел могильники, сложенные в круг валуны, римское строение с низким куполом, разрушенный сакский жертвенник, раннеанглийскую деревянную постройку. Но все это меркло на фоне моря костей. Большинство их было насыпано беспорядочными грудами, а некоторые были еще соединены в скелеты, позы которых указывают на демоническую ярость — они или отбивались от угрозы, или кровожадно хватали других.

Антрополог доктор Траск начал обследовать черепа и озадаченно признал неизвестный ему деградировавший тип. Большинство из них по степени эволюции стояли ниже пилтдонского человека, но по всем признакам были человеческими. Черты некоторых черепов говорили о более высокой стадии развития, а отдельные представляли собой высокоразвитый современный тип. Кости были погрызены крысами, а также носили отпечатки человеческих зубов, Вперемешку с ними валялись мелкие косточки крыс — могильщиков и последних жертв древней трагедии.

Удивительно, но после всех этих открытий мы были еще живы и даже сохранили рассудок. Ни Хофман, ни Хайнсманс даже в самом кошмарном готическом романе не сочинили бы сцены столь же дико невероятной, отталкивающей, как этот полуосвещенный грот. Натыкаясь на каждом шагу на новое открытие, мы старались не думать о том, что творилось в этой преисподней триста, или тысячу, или две тысячи, или десять тысяч лет назад. Несчастный Торнтон снова упал в обморок, когда Траск сказал, что, судя по скелетам, многие люди здесь передвигались на четвереньках уже на протяжение двадцати поколений.

Новые ужасы преследовали нас, когда мы попытались разобраться в постройках. Четвероногих людей (среди них нам встретилось несколько более современных скелетов прямоходящих) содержали в загонах, откуда они потом вырвались, гонимые голодом или страхом перед крысами. Узников были целые стада, откармливали их, очевидно, фуражными овощами, разложившиеся остатки которых тоже были здесь, утрамбованные в каменные закрома доримской постройки. Теперь стало ясно, почему мои предки содержали такие огромные сады — о, боже, дай мне забыть это. Для чего предназначались узники, тоже не приходилось спрашивать.

Сэр Уильям, стоя с фонарем в римской постройке, рассказывал о немыслимых ритуалах и об особой диете, которой придерживались жрецы доисторического культа, который потом влился в культ Кибелы. Норрис, проведший военные годы в траншеях, не смог удержаться на ногах в английском доме, оказавшемся бойней и кухней — как он и предполагал. Но видеть привычную английскую утварь в таком месте, читать там английские надписи, последняя из которых относится к 1610 году! Я не смог войти в этот дом, в котором творилось столько зла, — пресеченного кинжалом моего предка Уолтера де ла Поэра.

Я отважился войти в сакское строение с отвалившимися дубовыми дверями и увидел внутри десять выстроенных в ряд камер с ржавыми решетками. В трех из них были узники — скелеты высокой степени эволюции, на пальце у одного из них я обнаружил перстень с печатью, воспроизводящей мой собственный герб. Сэр Уильям нашел более древний каземат под римским зданием, но там камеры были пусты. Под ними был узкий тайник, хранящий аккуратную коллекцию костей, на некоторых из которых были выгравированы параллельные надписи на латинском, греческом и фригийском языках.

Тем временем доктор Траск вскрыл один из доисторических могильников и достал черепа, несколько более развитые, чем у гориллы, со следами идеографических надписей. Пока длился весь этот кошмар, спокоен был лишь мой кот. Увидев, как он невозмутимо уселся на куче костей, я подумал о том, какие тайны могут хранить его мерцающие желтые глаза.

Осознав до некоторой степени, что совершалось в этом гроте, — о котором предупреждал меня мой вещий сон — мы направились вглубь темной пещеры, туда, куда уже не доходил свет. Пройденные несколько шагов открыли нам ряды ям, в которых обычно кормились крысы, но которые с некоторых пор перестали пополняться. Армия крыс перекинулась на живых узников, а потом вырвалась из замка, опустошая окрестности, что и было отражено в достопамятных легендах! О, боже! Эти черные ямы распиленных, высосанных костей и вскрытых черепов! Кошмарные траншеи, забитые костями питекантропов, кельтов, римлян и англичан за столько веков греха! Некоторые были заполнены доверху и определить их глубину было невозможно, другие казались бездонными, даже свет фонаря не достигал дна. Какие еще ужасы они хранили?

Один раз я сам оступился вблизи такой бездны и пережил момент животного страха. Я, должно быть, долго там стоял, потому что рядом уже никого не было, кроме капитана Норриса. Потом из темноты вдали я услышал звук, который уж так хорошо знал. Мой черный кот ринулся туда, в неизведанную бездну, как крылатое египетское божество. Но и я не отставал: через секунду я уже слышал жуткое топтание этих демонических крыс, которые опять тянули меня туда, где в центре земли безликий сумасшедший бог Ниарлатотеп завывает в темноте под аккомпанемент двух бесформенных, тупых флейтистов.

Мой фонарь погас, но я продолжал бежать. Я слышал голоса, выкрики и эхо, но все заглушало это вероломное, порочное топтание. Оно все поднималось, поднималось, как окоченевший, раздутый труп поднимается над маслянистой поверхностью реки и плывет под мостами к черному, гнилому морю. Что-то наскочило на меня — мягкое и полное. Должно быть, крысы, плотная, алчная орава, пожирающая и мертвых, живых… Почему бы крысам и не сожрать де ла Поэра, раз де ла Поэры ели запретную пищу? Война сожрала моего мальчика, будь они все прокляты… А янки сожрали Карфакс, в огне пропал мой дед и секретный конверт… Нет, нет, я не тот дьявольский пастух в гроте! И у одного из бесформенных зверей лицо не Эдварда Норриса! Кто сказал, что я — де ла Поэр? Норрис жив, а моего мальчика нет… Почему Норрису принадлежат земли де ла Поэров?… Это шаманство, говорю вам… пятнистая змея… Проклятый Торнтон, я отучу тебя падать в обморок от того, что делает наша семья. Это — кровь, ты, ничтожество, я тебе покажу, как брезговать… Извольте… Великая Матерь, Великая Матерь… Атис!.. Диа ад, аодаун, багус дунах орт! Донас!.. у-ууу… р-р-р-р… ш-ш-ш-ш…

Они говорят, что я кричал все это, когда через три часа они нашли меня в темноте, нашли рядом с полусьеденным телом капитана Норриса, и моим котом, пытавшимся меня загрызть. Они взорвали Эксхэм Праэри, забрали моего Ниггермана и заперли меня в этой комнате с решетками; теперь все шепчутся о моей наследственности и поступках. Торнтон — в соседней комнате, но поговорить с ним они мне не дают. Они также стараются скрывать все сведения о замке. Когда я говорю о бедном Норрисе, они обвиняют меня в немыслимом преступлении, но они должны знать, что это сделал не я. Они должны знать, что это крысы, шаркающие, шмыгающие крысы, чей топот никогда не даст мне заснуть, дьявольские крысы, которые бегают за обшивкой этой комнаты и зовут меня к новым кошмарам, крысы, которых они не слышат, крысы, крысы в стенах.

Неименуемое

Как-то осенней порою, под вечер, мы сидели на запущенной гробнице семнадцатого века посреди старого кладбища в Аркхэме и рассуждали о неименуемом. Устремив взор на исполинскую иву, в ствол которой почти целиком вросла старинная могильная плита без надписи, я принялся фантазировать по поводу той, должно быть, нездешней и, вообще, страшно сказать какой пищи, которую извлекают эти гигантские корни из почтенной кладбищенской земли. Приятель мой ворчливо заметил, что все это сущий вздор, так как здесь уже более ста лет никого не хоронят, и, стало быть, в почве не может быть ничего такого особенного, чем бы могло питаться это дерево, кроме самых обычных веществ. И вообще, добавил он, вся эта моя непрерывная болтовня о неименуемом и разном там страшно сказать каком все это пустой детский лепет, вполне гармонирующий с моими ничтожными успехами на литературном поприще. По его мнению, у меня была нездоровая склонность заканчивать свои рассказы описанием всяческих кошмарных видений и звуков, которые лишают моих персонажей не только мужества и дара речи, но и памяти, в результате чего они даже не могут поведать о случившемся другим. Всем, что мы знаем, заявил он, мы обязаны своим пяти органам чувств, а также религиозным откровениям; следовательно, не может быть и речи о таких предметах или явлениях, которые бы не поддавались либо строгому описанию, основанному на достоверных фактах, либо истолкованию в духе канонических богословских доктрин в качестве последних же предпочтительны догматы конгрегационалистов[15] со всеми их модификациями, привнесенными временем и сэром Артуром Конан-Дойлем.[16]

С Джоэлом Мэнтоном (так звали моего приятеля) мы частенько вели долгие и видные споры. Он был директором Восточной средней школы, а родился и воспитывался в Бостоне, где и приобрел то характерное для жителя Новой Англии самодовольство, которое отличается глухотой ко всем изысканным обертонам жизни. Он придерживался мнения, что если что-нибудь аиимеет реальную эстетическую ценность, так это наш обычный, повседневный опыт, и что, следовательно, художник призван не возбуждать в нас сильные эмоции посредством увлекательного сюжета и изображения глубоких переживаний и страстей, но поддерживать в читателе размеренный интерес и воспитывать вкус к точным, детальным отчетам о будничных событиях. Особенно же претила ему моя излишняя сосредоточенность на мистическом и необъяснимом; ибо, несравнимо глубже веруя в сверхъестественное, нежели я, он терпеть не мог, когда потустороннее низводили до уровня обыденности, делая его предметом литературных упражнений. Его логичному, практичному и трезвому уму никак было не постичь, что именно в уходе от житейской рутины и в произвольном манипулировании образами и представлениями, как правило, подгоняемыми нашими ленью и привычкой под избитые схемы действительной жизни, можно черпать величайшее наслаждение. Все предметы и ощущения имели для него раз и навсегда заданные пропорции, свойства, основания и следствия; и хотя он смутно осознавал, что мысль человеческая временами может сталкиваться с явлениями и ощущениями отнюдь негеометрического характера, абсолютно не укладывающимися в рамки наших представлений и опыта, он все же считал себя арбитром, полномочным проводить условную черту и удалять из зала суда все, что не может быть познано и испытано среднестатистическим гражданином. Наконец он был почти уверен в том, что не может быть ничего по-настощему неименуемого. Само слово это ни о чем ему не говорило.

Пытаясь переубедить этого самодовольно коптящего небо ортодокса, я прекрасно сознавал всю тщетность лирических и метафизических аргументов, но было в обстановке нашего послеобеденного диспута нечто такое, что побуждало меня выйти за рамки обычной дискуссии. Полуразрушенные плиты патриархальные деревья, остроконечные крыши старинного городка прибежища ведьм и колдунов, обступившие кладбище со всех сторон все это вкупе подвигло меня встать на защиту своего творчества, и вскоре я уже разил врага его собственным оружием. Перейти в контратаку, впрочем, не составило особого труда, поскольку я знал, что Джоэл Мэнтон весьма чувствителен ко всякого рода бабушкиным сказкам и суевериям, которые не принял бы в наши дни всерьез ни один мало-мальски образованный человек. Я говорю о таких поверьях, как, например, то, что после смерти человек может объявляться в самых отдаленных местах или что на окнах навеки запечатлеваются предсмертные образы людей, глядевших в них всю жизнь. Серьезно относиться к тому, о чем шушукаются деревенские старушонки, заявил я прежде всего, ничуть не лучше, чем верить в посмертное существование неких бестелесных субстанций отдельно от их материальных двойников, а также в явления, не укладывающиеся в рамки обычных представлений. Ибо если верно, что мертвец способен передавать свой видимый или осязаемый образ в пространстве (на расстояние в пол-земного шара) и во времени (через века), то как же можно называть нелепыми предположения, что заброшенные дома населены диковинными существами, обладающими органами чувств, или что старые кладбища накапливают в себе разум поколений, чудовищный и бесплотный? И если все те свойства, что мы приписываем душе, не подчиняются никаким физическим законам, то так ли уж невозможно вообразить, что после физической смерти человека продолжает жить некая чисто духовная сущность, принимающая такую форму или скорее бесформенность, которая необходимо должна представляться: наблюдателю чем-то абсолютно и даже именно неименуемым? И вообще, когда размышляешь о подобных вещах, то лучше всего оставить в покое так называемый здравый смысл, который в данном случае означает не что иное, как элементарное отсутствие воображения и гибкости ума. Последнее я высказал Мэнтону тоном дружеской рекомендации.

День клонился к закату, но нам даже не приходило в голову закругляться с беседой. Мэнтона, похоже, ничуть не тронули мои доводы, и он продолжал оспаривать их с той убежденностью в своей правоте, каковая, вероятно, и принесла ему успех на педагогической ниве. Я же имел в запасе достаточно веские аргументы, чтобы не опасаться поражения. Стемнело, в отдельных окнах замерцали огоньки, но мы не собирались покидать свое удобное место на гробнице. Моего прозаического друга, по-видимому, немало не беспокоила ни глубокая трещина, зияющая в поросшей мхом кирпичной кладке прямо за нашей спиной, ни царивший вокруг кромешный мрак, вызванный тем, что между надгробием, на котором мы расположились, и ближайшей освещенной улицей возвышалось полуразрушенное нежилое здание, выстроенное еще в семнадцатом веке. Здесь, в этой непроглядной тьме, на полуразвалившейся гробнице вблизи заброшенного дома мы вели нескончаемую беседу о неименуемом, и когда Мэнтон наконец устал изрекать колкости, я поведал ему об одном ужасном случае, действительно имевшем место и легшем в основу того из моих рассказов, над которым он более всего смеялся.

Рассказ этот назывался Чердачное окно. Он был опубликован в январском выпуске Уисперс за 1922 год. Во многих городах страны, в особенности на Юге и на тихоокеанском побережье, журналы с этим рассказом даже убирали с прилавков, удовлетворяя жалобам слабонервных идиотов. Одна лишь Новая Англия выказала изрядную долю невозмутимости и только пожимала плечами в ответ на мою эксцентричность. Прежде всего, утверждали мои критики, пресловутое существо просто биологически невозможно, и то, что я о нем сообщаю, представляет собой всего лишь одну из версий расхожей деревенской байки, которую Коттон Мэзер[17] лишь по чрезмерной доверчивости вставил в свое сумбурное Христианское величие Америки, причем подлинность этой небылицы настолько сомнительна, что сей почтенный автор даже не рискнул назвать место, где произошел ужасный случай. И уж вовсе невыносимым было то, как я развил и усложнил голую канву древнего мистического сюжета, тем самым окончательно разоблачив себя как легкомысленного и претенциозного графомана. Мэзер и правда писал о появлении на свет некоего существа, но кто, кроме дешевого сенсуалиста, мог бы поверить, что оно сумело вырости и, во плоти и во крови, принялось по ночам заглядывать в окна домов, а днем прятаться на чердаке заброшенного дома, и так до тех пор, пока столетие спустя какой-то прохожий не увидал его в чердачном окне, а потом так и не смог объяснить, отчего у него поседели волосы? Все это походило на вздор, притом несносный, и приятель мой не замедлил согласиться с последним утверждением. Тогда я поведал ему о содержании дневника, обнаруженного среди прочих бумаг семейного архива менее, чем в миле от того места, где мы находились, и датированного 1706–1723 гг. В дневнике упоминалось о необычных шрамах на спине и груди одного из моих предков, и я заверил Мэнтона в подлинности этого свидетельства. Я также рассказал ему о страшных историях, имеющих хождение среди местного населения и передающихся по секрету из поколения в поколение, а также о том, что отнюдь не в переносном смысле сошел с ума один паренек, осмелившийся в 1793 году войти в покинутый дом, чтобы взглянуть на некие следы, которые, как предполагалось, должны были там наличествовать. Да, то было время диких суеверий какой впечатлительный человек не содрогнется, изучая массачусетские летописи пуританской эпохи? Сколь бы ничтожными ни были наши познания в том, что скрывалось за внешней стороной событий, но уже по тем отдельным чудовищным проявлениям, когда гной вырывался и бил ключом, можно судить о всей степени разложения. Ужас перед черной магией вот луч света, указующий на тот кошмар, что царил в смятенных умах человеческих, но даже и это пустяк. Из жизни изгонялись красота, изгонялась свобода мы можем об этом судить по бытовым и архитектурным останкам эпохи, а также по ядовитым проповедям невежественных богословов. Под смирительной рубашкой из ржавого железа таилась дурная злоба, извращенный порок и сатанинская одержимость. Вот в чем был подлинный апофеоз неименуемого!

Ни единого слова не смягчил Коттон Мэзер, когда разразился анафемой в той демонической 6-ой книге, которую не рекомендуется читать после наступления темноты. Сурово, словно библейский пророк, в немногословной и бесстрастной манере, в какой не умел выражаться никто после него, он поведал о твари, породившей на свет нечто среднее между собою и человеком, нечто, обладающее дурным глазом, и о безымянном пьяном бедолаге, повешенном, несмотря на все его протесты и вопли, за одно то, что у него был такой глаз. На этом откровенность Мэзера кончается, и он не делает ни малейшего намека на то, что произошло потом. Возможно, он просто не знал, а, может быть, и знал, да не осмелился сказать. Потому что все те, кто знал, предпочитали молчать, и до сих пор не известно, что заставляло их приглушать голос до шепота при упоминании о замке на двери, скрывавшей за собой чердачную лестницу в доме бездетного, убогого и угрюмого старца, установившего на могиле, которую все обходили стороной, плиту без надписи. При этом всякий может ознакомиться с достаточным количеством уклончивых слухов, от которых стынет самая пылкая кровь.

Все эти сведения я почерпнул из найденной мною семейной хроники; там же содержится множество скрытых намеков и не предназначенных для посторонних ушей историй о существах с дурным глазом, появлявшихся по ночам то в окнах, то на безлюдных лесных опушках. Возможно, что именно одна из таких тварей напала на моего предка ночью на проселочной дороге, оставив следы рогов на его груди и следы когтей, сходных с обезьяньими, на спине. На самой же дороге были обнаружены четко отпечатавшиеся в пыли перемежающиеся отпечатки копыт и чего-то, отдаленно напоминающего лапы человекообразной обезьяны. Один почтальон рассказывал, что, проезжая верхом по делам службы, он видел вышеупомянутого старика, преследовавшего и окликавшего какое-то гадкое существо, вприпрыжку уносившееся прочь. Дело происходило на Медоу-Хилл незадолго до рассвета при тусклом сиянии луны. Интересно, что многие поверили почтальону. Доподлинно известно также то, что в 1710 году, в ночь после похорон убогого и бездетного старца (тело которого положили в склеп позади его дома, рядом со странной плитой без надписи) на кладбище раздавались какие-то голоса. Дверь на чердак отпирать не стали, и дом был оставлен таким, каким был мрачным и заброшенным. Когда из него доносились звуки, все вздрагивали и перешептывались, ободряя себя надеждой на прочность замка на чердачной двери. Надежде этой пришел конец после кошмара, случившегося в доме приходского священника, жильцов которого обнаружили не просто бездыханными, но разодранными на части. С годами легенды все более приобретали характер рассказов о привидениях; причину этого я усматриваю в том, что если отвратительное существо действительно когда-то жило, то потом оно, вероятно, скончалось. Сохранилась лишь память о нем тем более ужасная оттого, что она держалась в секрете.

За время моего рассказа Мэнтон потерял свою обычную словоохотливость, и я понял, что слова мои произвели на него глубокое впечатление. Когда я замолчал, он не рассмеялся, как обычно, но вполне серьезным тоном осведомился у меня о том пареньке, что сошел с ума в 1793 году и явился прототипом главного героя моего рассказа. Я объяснил ему, зачем тому мальчику потребовалось посетить мрачный, заброшенный дом, который все обходили стороной. Случай этот не мог не заинтересовать моего приятеля, поскольку он верил в то, что на окнах запечатлеваются лица людей, сидевших подле них. Наслушавшись рассказов о существах, появлявшихся в окнах пресловутого чердака, паренек решил сам взглянуть на них и прибежал обратно, заходясь в истошном крике.

Пока я говорил, Мэнтон был погружен в глубокую задумчивость, но как только я закончил, он сразу вернулся в свое обычное скептическое расположение духа. Допустив, хотя бы в качестве предпосылки для дальнейшей дискуссии, что какой-то противоестественный монстр существовал на самом деле, Мэнтон, однако, считал своим долгом напомнить мне, что даже к самому патологическому извращению натуры вовсе не обязательно относиться, как к неименуемому или, скажем, не описуемому средствами современной науки. Признав, что я отдаю должное его здравомыслию и несгибаемости, я привел еще несколько свидетельств, добытых мною у очень пожилых людей. В этих позднейших историях с привидениями, пояснил я, речь шла о фантомах столь ужасных и отвратительных, что никак нельзя предположить, чтобы они имели органическое происхождение. Это были кошмарные призраки гигантских размеров и самых чудовищных очертаний, в одних случаях видимые, в других только осязаемые; в безлунные ночи они как бы плыли по воздуху, появляясь то в старом доме, то возле склепа позадин его, то на могиле, где рядом с безымянной плитой пустило корни молодое деревцо. Правда ли, что они душили и рвали людей на части, как то утверждала голословная молва, или нет, я не знаю, но во всяком случае, призраки эти оставляли по себе сильное и неизгладимое впечатление. Неспроста старейшие из местных жителей испытывали к ним суеверный страх еще каких-нибудь только два поколения назад, и лишь в последнее время о них почти перестали вспоминать, что, кстати, и могло послужить причиной их преждевременной кончины. Наконец, если взглянуть на проблему с эстетической стороны и вспомнить, какие гротескные, искаженные формы принимают духовные эманации, или призраки, человеческих существ, то нельзя не согласиться, что вряд ли удается добиться связного и членораздельного описания и выражения в случаях, когда мы имеем дело с такой бесформенной парообразной мерзостью, как дух злобной, уродливой бестии, само существование которой уже есть страшное кощунство по отношению к природе. Эта чудовищная химера, порожденная мертвым мозгом дьявольской помеси зверя и человека не представляет ли она нам во всей неприглядной наготе все подлинно, все откровенно неименуемое?

Должно быть, час уже был очень поздний. Летучая мышь на удивление бесшумно пролетела мимо; она задела меня крылом, да и Мэнтона, вероятно, тоже в темноте я не видал его, но мне показалось, что он взмахнул рукой.

— А дом? — заговорил он спустя некоторое время. — Дом с чердачным окном он сохранился? И там по-прежнему никто не живет?

— Да, я видел его собственными глазами.

— Ну и как? Там что-нибудь было? Я имею в виду, на чердаке или где-нибудь еще…

— Там, в углу на чердаке, лежали кости. Не исключено, что именно их и увидал тот паренек. Слабонервному, чтобы свихнуться, и того достаточно, ибо если все эти кости принадлежали одному и тому же существу, то это было такое кошмарное чудовище, какое может привидеться только в бреду. С моей стороны было бы кощунством не избавить мир от этих костей, поэтому я сходил за мешком и оттащил их к могиле за домом. Там была щель, в которую я их и свалил. Только не сочти меня за идиота! Видел бы тот череп! У него были рога сантиметров по десять в длину, а лицевые и челюстные кости примерно такие же, как у нас с тобой.

Вот когда я почувствовал, что Мэнтона, который почти прижался ко мне, пробрала настоящая дрожь! Но любопытство его оказалось сильнее страха.

— А окна?

— Окна? Они все были без стекол. У одного окна даже выпала рама, а в остальных не осталось ни кусочка стекла. Представь себе такие небольшие ромбовидные окна с решетками, что вышли из моды еще до 1700 года. Думаю, что стекла в них отсутствовали уже лет сто, не меньше. Кто знает, может быть, их выбил тот паренек? Предание молчит на этот счет.

Мэнтон снова затих. Он размышлял.

— Знаешь, Картер, заговорил он, наконец, мне бы хотелось взглянуть на этот дом. Ты мне его покажешь? Черт с ними, со стеклами, меня интересует сам дом. И та могила, куда ты кинул кости. И другая могила, без надписи. Ты прав, во всем этом есть что-то жуткое.

— Ты уже видел этот дом, Мэнтон. Он стоял у тебя перед глазами весь сегодняшний вечер.

Некоторый налет театральности, с которым я произнес последнюю фразу, подействовал на моего приятеля куда сильнее, чем я мог ожидать: судорожно отпрянув от меня, он издал оглушительный вопль, сопровождаемый таким призвуком, словно он освобождался от удушья, ибо вопль этот вместил в себя все накопившееся и сдерживаемое дотоле напряжение. Да, надо было слышать этот крик! Но самое ужасное заключалось в том, что на него последовал ответ! Не успело стихнуть эхо, как из кромешной тьмы донесся скрип, и я догадался, что открылось одно из решетчатых окон в этом проклятом старом доме неподалеку от нас. Более того, поскольку все рамы, кроме одной, давным-давно выпали, я понял, что скрип этот издает жуткая пустая рама пресловутого чердачного окна.

Потом все с той же заклятой стороны дохнуло затхлым воздухом могилы, и сразу вслед за тем, совсем уже близко от меня, раздался пронзительный крик; он исходил из той жуткой гробницы, где покоились зверь и человек. В следующее мгновение удар чудовищной силы, нанесенный мне невидимым объектом громадных размеров и неизвестных свойств, свалил меня с моего скорбного ложа, и я растянулся на плененной корнями почве зловещего погоста, в то время как из могилы вырвалась такая адская какофония шумов и сдавленных хрипов, что фантазия моя мгновенно населила окружающий беспросветный мрак мильтоновскими легионами безобразных демонов. Поднялся вихрь иссушающе-ледяного ветра, раздался грохот обваливающихся кирпичей и штукатурки, но прежде чем понять, что произошло, я милостью Божией лишился чувств.

Не обладая моим крепким телосложением, Мэнтон, как это часто бывает, оказался более живучим, и хотя он пострадал сильнее моего, мы очнулись почти одновременно. Наши койки стояли бок о бок, и через несколько секунд нам стало ясно, что мы находимся в больнице Св. Марии. Персонал сгорал от любопытства; нас обступили со всех сторон и, чтобы освежить нашу память, поведали нам о том, как мы попали сюда. Оказалось, что какой-то фермер обнаружил нас в полдень на пустыре за Медоу-Хилл, примерно в миле от старого кладбища, в том самом месте, где некогда, по слухам, находилась бойня. У Мэнтона было два серьезных ранения груди и несколько мелких резаных и колотых ран на спине. Я отделался более легкими повреждениями, зато все тело мое было покрыто ссадинами и синяками самого удивительного свойства; один из кровоподтеков, например, напоминал след копыта.

Мэнтон явно знал больше, чем я, однако он ничего не сказал озадаченным и заинтригованным врачам до тех пор, пока не выведал у них все, что касалось характера наших ран. Только после этого он сообщил, что мы стали жертвами разъяренного быка выдумка, на мой взгляд, довольно неудачная, ибо откуда было взяться в таком месте быку?

Как только врачи и сиделки удалились, я повернулся к приятелю и шепотом, исполненным благоговейного страха, спросил: — Но, Боже правый, Мэнтон, что это было на самом деле? Судя по характеру ран, это было оно. Ведь так?

И хотя я почти догадывался, каким будет ответ, он ошеломил меня настолько, что я даже не ощутил чувства торжества от одержанной победы. — Нет, это было нечто совсем другое, прошептал Мэнтон. Оно было повсюду… какое-то желе… слизь… И в то же время оно имело очертания, тысячи очертаний, столь кошмарных, что они бегут всякого описания. Там были глаза и в них порча! Это была какая-то бездна… пучина… воплощение вселенского ужаса! Картер, это было неименуемое!

Узник фараонов

Каждая тайна влечет за собой новую тайну. С тех пор как мое имя стало ассоциироваться с необъяснимыми ситуациями, я все время пытаюсь бороться против обстоятельств, связанных в умах людей с моей деятельностью и репутацией. Большинство этих событий не представляет никакого интереса, хотя некоторые из них были даже драматичными. Какие-то случаи доставляли мне лишь приятные ощущения опасности, другие же заставляли прибегать к довольно обстоятельным научным и историческим исследованиям. Я всегда свободно обсуждал эти события и продолжаю это делать, за исключением лишь одного случая, о котором до сегодняшнего дня не решался упоминать. Я вынужден все рассказать только лишь из-за расследования, предпринятого издателями некоего иллюстрированного журнала, разжигающими ажиотаж вокруг этого сугубо личного дела. Речь идет о частном визите в Египет 14 лет назад, о котором я по многим причинам избегал говорить. С одной стороны, я не стремился извлечь выгоду ни из опубликования различных достоверных событий и обстоятельств, вероятно неизвестных тысячам глазеющих на пирамиды туристов, ни из раскрытия секретов, ревниво охраняемых большими людьми в Каире. С другой стороны, мне не хотелось рассуждать о происшествии, в котором мое больное воображение могло сыграть огромную роль. То, что я видел или мне казалось, что видел, без сомнения не происходило. Мое возбужденное состояние, в котором я находился вследствие исключительных обстоятельств, увлекло меня в одну фатальную ночь в это приключение.

* * *

Был январь 1917 года. Мой контракт в Англии только что закончился, и я подписал новый о гастролях в австралийских театрах. У меня было достаточно времени для переезда, и я решил извлечь из этого максимум выгоды. Сопровождаемый моей супругой я, не теряя времени, перебрался на континент и взошел на борт теплохода "Мальва", шедшего в Порт-Саид: я решил проехаться по основным историческим местам Нижнего Египта перед тем, как отправиться в Австралию. Это путешествие, прекрасное само по себе, было к тому же украшено многочисленными номерами находящегося на борту теплохода фокусника. Желая оградить свой покой, я сначала путешествовал инкогнито. Но банальные трюки, с помощью которых фокусник старался покорить пассажиров, возбудили у меня желание превзойти его, и мне пришлось раскрыть свое имя. Я коснулся этого эпизода из-за тех последствий, которые он вызвал позднее и которые я должен был бы предвидеть, прежде чем раскрывать свое имя на переполненном туристами пароходе в долине реки Нил. В итоге, куда бы я ни пошел, меня повсюду узнавали, что, безусловно, лишило меня и мою супругу необходимого покоя. Я предпринял эту морскую прогулку в надежде насладиться достопримечательностями древней долины, а в итоге сам стал объектом любопытства со стороны других пассажиров.

Приехав в Египет в поисках живописных и мистических мест, мы были несколько разочарованы, когда корабль бросил якорь в Порт-Саиде. Песчаные дюны, бакены, качающиеся на низкой воде, и маленький сумрачный европейский город, в котором интерес представляла, пожалуй, лишь статуя Лессе-па, только усилили наше нетерпение добраться, наконец, до настоящих туристских мест. Мы решили побывать в Каире, затем у пирамид и отправиться в Австралию на пароходе из Александрии, что позволило бы нам посетить греко-романские места этого города. Четырехчасовой переезд по железной дороге показался нам довольно сносным. Мы увидели большую часть Суэцкого канала, вдоль которого поезд следовал до Ис-маилии, и успели почувствовать дыхание Древнего Египта, обнаружив реставрируемый канал эпохи Средней Империи.

Вечер уже опускался над Каиром, когда мы прибыли в этот город. Центральный вокзал хотя и ослепил нас сверкающим светом, но не очаровал, так как все вокруг носило европейский отпечаток. И только пестрая толпа радовала наш взор. Прозаичное метро доставило нас к площади, заставленной такси и трамваями. Повсюду струился свет, выхватывая из темноты огромные здания. Особенно ярко был освещен театр, в котором меня тщетно уговаривали выступить и который я затем посетил в качестве зрителя. Не так давно он стал называться "Американский Космограф". Мы взяли такси и, проехав по широким элегантным улицам, высадились у отеля "Шеффилд". Среди утонченного сервиса ресторанов и великолепия англоамериканских лифтов загадочный Восток со своим незабываемым прошлым показался слишком далеким. И все же следующий день в полной мере погрузил нас в атмосферу, достойную "Тысячи и одной ночи". На извилистых экзотических улицах Каира, казалось, воскрес Багдад Харун ар-Рашида. Мы прошлись по эзбекийским садам в поисках индийского квартала, согласившись с присутствием шумного гида, который несмотря на дальнейшие события, показал себя мастером своего дела. Лишь много позже я признался себе, что лучше бы было нанять дипломированного гида. Наш был бритым субъектом со странно низким и чистым голосом. Он походил на фараона, называл себя Абдулом Рейс Ель-Дрогменом и, казалось, имел влияние на людей определенного сорта. Потом в полиции нам заявили, что этот человек им незнаком и добавили, что "Рейс" — это нечто вроде прозвища, которое дают человеку, пользующемуся определенным влиянием, а "Дрогмэн" — ни что иное, как грубое искажение слова, применяемого для обозначения руководителя группы туристов — "dragoman".

Абдул познакомил нас с чудесами, о которых мы лишь слышали и которые мечтали увидеть. Старый Каир, каким он вам его показал, был просто живой историей. Это были лабиринты тихих улочек, наполненных ароматом пряностей, на которых мавританские балконы и окна с выступами противостоящих домов почти касались друг друга. По дороге нам встречались заторы, мы слышали странные крики, щелканье кнута, скрип повозок, звон монет и рев ослов. Перед нашими глазами стоял пестрый калейдоскоп из одежды разных цветов, покрывал, тюрбанов и фесок. Носильщики воды и дервиши, кошки и собаки, говорливые остряки и, бородатые старцы — все смешались здесь. Стенания слепых нищих, скрючившихся на паперти, перебивались звучными призывами муллы с крыши минарета, четко выделявшегося на фоне глубокого, неизменно голубого неба.

Мы посетили спокойные базары, которые не показались от этого нам менее привлекательными. Специи, благовония, фимиам, ковры, шелка, кожи были щедро выложены на прилавки. Чуть дальше наше внимание привлекла Коринтьенская колонна из Гелиополиса, куда Август направил один из своих трех египетских легионов. Античность смешивалась с экзотикой. Мы увидели все мечети и музеи. Наслаждения, подаренные нам Аравией, бледнели перед прелестью бесчисленных сокровищ таинственного Египта фараонов. Это должно было стать апогеем нашего путешествия, но в этот миг все наше внимание было привлечено великолепными могилами-мечетями халифов, которые образовали феерический некрополь на краю Аравийской пустыни. Абдул провел нас вдоль Шариа Мехмет-Али до Бабель-Азаб, старинной мечети султана Хассана. С боков ее закрывали башни, за которыми крутая, окруженная стенами лестница вела в мощную цитадель, построенную Саладином из камней заброшенных пирамид. Солнце уже садилось, когда началось наше восхождение. Мы поднялись на одну из башен мечети Мехмета-Али и замерли, созерцая с высокого парапета сверкающий мистический Каир с его золочеными соборами, устремленными в небо минаретами и пылающими садами.

Над городом возвышался огромный романский собор, ныне музей, а дальше, за желтыми волнами таинственного Нила угрожающе прятались пески Ливийской пустыни.

Краснеющее солнце опустилось за горизонт, неся свежесть египетских сумерек. И пока оно старалось удержать равновесие на краю небосклона, подобно древнему богу Гелиопсису, мы видели выделяющиеся в красном свете черные силуэты пирамид Гизы, уже постаревшие за тысячелетия, прошедшие с того времени, как Тутанхамон взошел на золотой трон в далекой Тэбе. Мы поняли, что знакомство с сарацинским Каиром закончилось, и сейчас нам не терпелось проникнуть в самые загадочные тайны Древнего Египта. Нас волновали черный Кем, Ра, Амон, Исис и Осирис.

На следующее утро мы отправились к пирамидам. Чтобы добраться до острова Шизере по маленькому английскому мостику, переброшенному в его восточной части, нам пришлось взять открытую коляску. Мы двигались по набережной между огромными вереницами леббак, проехали зоосад в предместье Гизы, а затем, свернув в направлении Шарма-Эль-Харам, пересекли район грязных каналов и нищих лачуг. Внезапно из утреннего тумана перед нами предстал, отражаясь во многочисленных лужах, объект нашей поездки. Сорок веков смотрели на нас с высоты этих пирамид, как сказал в этом самом месте своим солдатам Наполеон.

Дорога начала круто подыматься, и мы достигли посадочной платформы между троллейбусной остановкой и отелем "Мена Хауз". Абдул Рейс, купивший нам билеты для посещения пирамид, казалось, смог договориться с агрессивными, крикливыми бедуинами, живущими в деревне саманов неподалеку отсюда. Ему удалось не только держать их на почтительном расстоянии (в то время, как другим путешественникам они не давали проходу), но и добыть двух верблюдов для нас и осла для себя. Вести животных он доверил группе мальчишек и взрослых мужчин, скорее разорительных, нежели полезных. Расстояние, которое нам необходимо было преодолеть, было столь коротким, что верблюды едва ли были нужны, но мы радовались возможности испробовать этот новый для нас способ передвижения по пустыне.

Пирамиды, возвышающиеся на высоком скалистом плато, составляли часть королевского кладбища, раскинувшегося поблизости от мертвой столицы — Мемфиса, на этом берегу Нила, чуть южнее Гизы. Своего наивысшего расцвета Мемфис достиг между 3400 и 2000 годами до рождества Христова. Самая большая пирамида, стоящая ближе всех к современной дороге — это пирамида, возведенная фараоном Хеопсом около 2800 года до рождества Христова, ее высота превышает сто метров. На юго-востоке от нее находится пирамида, построенная фараоном Хефреиом поколением позже. Она меньше первой по размерам, но кажется все же выше ее благодаря возвышению, на котором стоит. Третья пирамида — фараона Микериноса еще более скромная, построена около 2700 года до рождества Христова. На западе от второй пирамиды возвышается Сфинкс — немой, сардонический и вечно мудрый. Он без сомнения является воплощением памяти, которую хотел оставить миру Хефрен.

Во многих других местах расположены пирамиды более мелкие или же их развалины. Все плато усеяно могилами аристократов, рангом ниже королевского. Это каменные сооружения, напоминающие лавку, подобные которым можно встретить и на других кладбищах Мемфиса. Их называют "мастаба". В Нью-Йорке, в Метрополитен-Музее хранится самый лучший образец мумии, добытый из могилы Пернеба. Но в Гизе, жертве времени и грабителей, все следы прошлого уже почти исчезли. Только впадины, выдолбленные в скале, заполненные песком или расчищенные археологами, свидетельствуют о том, что эти могилы действительно существовали.

При каждой могиле есть часовня, где жрецы и родственники возносили молитвы и оставляли еду умершим. Часовни небольших могил находятся внутри самих каменных "мастаба". Часовни же пирамид, в которых погребены фараоны, представляют собой отдельные храмы в их западной части, соединенные переходом с главным вестибюлем или пропилеем. Центральная часовня, ведущая во вторую пирамиду, наполовину скрытую песками, имеет подземное отверстие на юго-западе от Сфинкса. Древняя традиция дала ей название "Храм Сфинкса", что может служить доказательством, будто Сфинкс действительно изображает Хефрена, строителя второй пирамиды. Письменные свидетельства подтверждают существование Сфинкса. Однако никто никогда не видел черт его лица, потому что монарх заменил их на свои, чтобы люди могли без страха глядеть на колосса. Именно в этом центральном храме была найдена диоритовая статуя Хефрена в натуральную величину, находящаяся сейчас в Каирском музее. Эта статуя произвела на меня огромное впечатление. Когда я увидел ее в 1910 году, здание храма почти полностью погрузилось в пески. Раскопками занимались немцы, и война или любые другие события могли им помешать. Я многое бы отдал, чтобы узнать, что случилось с неким колодцем в пересекающейся галерее, где статуи фараона были найдены стоящими рядом с чучелами бедуинов. Среди бедуинов по этому поводу ходили различные слухи, но официальный Каир хранил твердое молчание.

Дорога, по которой мы ехали на верблюдах, резко изгибалась влево перед отделением полиции, почтой, аптекой и лавочками. Далее она тянулась на юго-запад, образуя петлю вокруг скалистого плато, и заканчивалась на краю пустыни у подножия громадной пирамиды. Мы прошли вперед вдоль западной стороны гигантского сооружения, нависающего над долиной более мелких пирамид, на западе от которых сверкал вечный Нил, а на востоке блестела не менее древняя пустыня. Три огромные пирамиды казались совсем близкими. Величайшая из них, лишенная внешней оболочки, позволяла видеть ее огромные каменные глыбы, тоща как другие еще оставались закрытыми то тут, то там покровом, придававшим им с древних времен завершенный облик. Мы спустились к Сфинксу и молча стояли, загипнотизированные взглядом его жутких глаз. На широком каменном портале еле виднелась эмблема Ре-Каракта, с которым путали Сфинкса последующие династии. И хотя песок уже скрыл табличку, находящуюся между гигантскими лапами, мы припомнили, что именно написал там Тутмос IV, будучи тогда еще принцем. От улыбки Сфинкса нам стало немного не по себе. Мы вспомнили о легенде, повествующей о подземных переходах, находящихся под этим гигантским созданием и ведущих в такие глубины земли, о которых человек не осмелится даже намекнуть. Эти бездны связаны с тайнами, более древними, нежели появившиеся на свет династии, — с длительным присутствием необычных богов с головами животных в древних пантеонах Нила.

Другие туристы уже подходили к нам, и мы отошли на пятьдесят метров к юго-западу, ко входу в храм Сфинкса и, как я уже говорил, к большому входу, ведущему к погребальной часовне второй пирамиды. Большая часть этих развалин погрузилась в пески. Спустившись с верблюда и пройдя по современному переходу, я достиг белоснежного коридора и подумал, что Абдул и немецкий рабочий показали нам не все из того, на что стоило бы посмотреть.

После этого мы сделали обычный обход пирамид, посетив вторую с развалинами погребальной часовни на западе, третью, и остальные мелкие пирамиды на юге, скалистые могилы IV и V династий и известную могилу Кэмпбела, находящуюся на глубине пятидесяти трех метров в зловещем саркофаге. От Большой Пирамиды до нас донеслись крики. Бедуины, окружив группу туристов, предлагали им участие в быстром спуске с памятника. Рекордная скорость подъема и спуска равнялась семи минутам, но местные жители, жадные до денег, уверяли, что это можно сделать и за пять минут, если дать им хороший "бакшиш". Однако любителей не нашлось. Абдул сам провел нас на вершину здания, откуда открывался великолепный вид: далекий сверкающий Каир, окруженный фиолетовыми холмами, и все пирамиды в окружностях Мемфиса от Абу Рош на севере до Дашира на юге. Вдали в песках отчетливо виднелись пирамиды Сахары — среднее между мастаба и настоящими пирамидами. Именно около одного из таких памятников была открыта знаменитая могила Пернеба, в четырехстах километрах к северу от скалистой долины Тэбы, где покоится Тутанхамон. Я затаил дыхание. Перспектива вечности и тайны, которые каждый из этих памятников, казалось, содержал в себе, наполнила меня таким уважением и чувством безграничности времени, которые я никогда раньше не испытывал.

Усталые от восхождений, раздраженные поведением несносных бедуинов, которые, казалось, бросают вызов всем правилам хорошего тона, мы решили не путешествовать по узким проходам пирамид. И все же несколько отважных туристов готовились проникнуть в удушливые узкие коридоры могучего мемориала Хеопса. Подозвав нашего местного телохранителя и еще раз заплатив ему, мы возвратились в Каир вместе с Абдулом Рейсом. Но уже после обеда сожаление о том, что мы не оказались более смелыми, охватило нас. О подземельях рассказывали столько удивительных вещей! О них не прочитаешь ни в одном путеводителе. Ведь не говорится же там, что входы в большое количество подземных переходов были торопливо скрыты и замурованы подпольными археологами, начавшими здесь свои исследования. Естественно, слухи не основывались ни на чем конкретном, но все же было любопытно, почему посетителям постоянно мешают проникнуть ночью в пирамиду, а днем запрещают доступ во внутренние залы склепа Великой Пирамиды.

А может быть, тут свою роль сыграл психологический эффект к странному чувству, вызванному нахождением внутри громадного каменного блока, добавляется ощущение необходимости проползти для этого по узкому проходу, где возможна любая западня, а малейшая неосторожность или случайность могут вызвать завал прохода. Все это казалось и страшным, и притягательным одновременно, и мы решили при первой же возможности возвратиться на плато пирамид. Такой случай представился мне гораздо раньше, чем я ожидал.

Вечером туристы нашей группы, еще изнуренные утомительной программой дня, решили отдохнуть. Вместе с Абдулом Рейсом я вышел прогуляться по живописному арабскому кварталу. Я уже видел его при свете дня, но хотел еще раз взглянуть на улочки и базар ночью, когда глубокая темнота и слабые лучи света придают всему особое великолепие. Людской поток стал меньше, но движение было еще оживленным, когда мы наткнулись на группу бедуинов, пирующих на рынке Нахасин, где торгуют кожей. Главным среди них казался надменный молодой человек в феске, с крупными чертами лица. Он заметил нас и с ярко выраженным недовольством узнал моего гида, человека знающего, но высокомерного и полного презрения к окружающим. Может быть, думал я, ему не нравится его улыбка, странно воспроизводящая гримасу Сфинкса, которую я часто замечал с некоторым раздражением на лице Абдула, или ему не по душе был его низкий голос? Сразу разгорелась жаркая словесная перепалка. И вскоре Али-Зиз, как его звали, схватил и начал трясти Абдула за одежду, что повлекло за собой отпор со стороны моего компаньона. Вскоре вся ссора свелась к мощной потасовке потерявших всякое хладнокровие противников. Драка, несомненно, могла принять и худший оборот, если бы я не вмешался и не растащил противников. Мое посредничество, которое, казалось, вначале было плохо принято с обеих сторон, в итоге помогло обрести всем передышку. Противники укротили свой гнев и с мрачным видом стали приводить себя в порядок. С достоинством, столь глубоким, сколь и внезапным, оба заключили любопытный договор чести, который, как я вскоре узнал, являлся каирским обычаем, восходящим к древности. Они должны будут уладить свой спор с помощью боксерского поединка на вершине Великой Пирамиды после того, как ее покинет последний любитель лунного света.

Каждый из противников соберет группу секундантов, и встреча, состоящая из нескольких раундов, будет проведена в самой цивилизованной манере ровно в полночь.

Эта программа меня сильно возбудила. Сама встреча обещала быть зрелищной, а мысль о поединке на вершине античного сооружения под бледным светом луны затрагивала мое воображение. По моей просьбе Абдул согласился включить меня в группу своих секундантов. Таким образом, остаток вечера я провел с ним в различных притонах наиболее "горячего" квартала города, преимущественно на северо-западе Эзбекии, где он собрал великолепную банду из местных головорезов. Чуть позже девяти часов наша группа взобралась на ослов, носящих королевские имена или имена знаменитых людей, как, например, Рамзес, Марк Твен, Д. П. Морган и Миннехед, и двинулась в лабиринт улиц, одновременно восточных и западных. По мосту с бронзовыми львами мы перебрались через бурлящий Нил и неспешным галопом поскакали по дороге в Гизу. Путь занял у нас немногим более двух часов. Приближаясь к месту назначения, мы встретили последних возвращающихся туристов, поприветствовали последний троллейбус и, наконец, остались наедине с ночью, прошлым и спектральной луной. Затем впереди мы увидели огромные пирамиды. Они, казалось, источали непонятную и древнюю угрозу, чего я не заметил днем. Даже в облике самой малой из них таилось нечто угрожающее. Не была ли эта пирамида той, в которой заживо похоронили царицу Нитокрис из VI династии, хрупкую царицу Нитокрис, пригласившую однажды всех своих врагов на большой пир в храме, находящемся ниже уровня Нила, и утопившую их, приказав открыть затворы шлюзов? Я вспомнил, что арабы бормотали странные слова по поводу Нитокрис и избегали третьей пирамиды в некоторые четверти луны. И, возможно, думая о ней, Томас Мур написал несколько строк, повторяемых лодочниками Мемфиса:

Поземная нимфа, сидящая среди драгоценных камней и спрятанных сокровищ Дама Пирамиды.

Али-Зиз и его группа нас опередили. Силуэты их ослов отчетливо виднелись на пустынном плато Кафрел Харам. Мы направились к грязному стойбищу арабов перед Сфинксом, избегая обычной дороги, ведущей к Мена Хауз, где сонные полицейские могли нас заметить и начать задавать ненужные вопросы. Там возле каменных могил соратников Хефрена бедуины оставили ослов и верблюдов, и мимо занесенных песком скал мы прошли к Великой Пирамиде. Арабы легко взобрались по склону сооружения, отшлифованному ветрами. Абдул Рейс предложил мне помощь, но я в ней не нуждался. Большинство путешественников знает, что самая вершина этой конструкции выветрилась за долгие годы, и теперь здесь была ровная площадка размером около двенадцати квадратных метров. Именно здесь под сардоническим взглядом луны и произошел бой, походивший на все те, на которых я раньше присутствовал в спортивных клубах: удары, финты, защита, крики зрителей. Поединок был коротким и, несмотря на мои неясные подозрения, я чувствовал себя гордым представителем нации, создавшей бокс. Абдула Рейса провозгласили победителем. Примирение состоялось немыслимо быстро, и среди песен, заверений дружбы и тостов мне трудно было предположить, что эти два человека только что дрались. Некоторое время спустя мне показалось, будто теперь именно я являюсь предметом их разговора. С трудом вспоминая арабские слова, я разобрал, что компаньоны обсуждают мои профессиональные качества и мои способности выскользать из всех уголков, где меня можно было бы запереть. Я удивился, узнав, как хорошо они меня знают, и почувствовал некоторую неприязнь и большую долю скептицизма по отношению к моим подвигам. Мало-помалу я сделал открытие, что древняя магия Египта не исчезла бесследно. Остатки этой тайной непонятной науки еще живут среди феллахов, и таланты иностранного чародея или фокусника могут нанести урон престижу местных колдунов. Я подумал о моем гиде с низким голосом, Абдуле Рейсе, очень похожем на старого египетского священнослужителя или фараона, или на улыбающегося Сфинкса, и от этого мне стало не по себе.

Неожиданно случилось нечто, подтвердившее правильность моих размышлений и заставившее проклясть глупость, с которой я принял предложенную ночную программу, не отдавая себе отчета в том, что это был лишь предлог заманить меня. По скрытому знаку Абдула вся банда бедуинов набросилась на меня. Вскоре я был связан с помощью толстых веревок крепче, чем когда-либо на сцене или в жизни. Поначалу я сопротивлялся, но быстро понял, что один человек не может одержать верх над двадцатью крепкими варварами. Мои руки были связаны за спиной, колени максимально согнуты, запястья и лодыжки крепко привязаны друг к другу. В рот мне засунули огромный кляп, а глаза завязали повязкой. Потом, когда арабы несли меня на плечах, спускаясь с пирамиды, я услышал саркастический голос моего гида, имевшего наглость насмехаться надо мной. Он заверил, что мои магические способности вскоре будут проверены, и, возможно, у меня исчезнет та уверенность, которую я приобрел за время проведения своих сеансов в Америке и Европе. Египет, напомнил он мне, очень древний. Он наполнен тайными силами, которые сегодняшние эксперты не могут себе даже представить.

На какое расстояние и в каком направлении меня отнесли? Я не могу этого сказать, ибо был не в состоянии делать точные расчеты. Знаю лишь, что не слишком далеко, поскольку мои тюремщики ни разу не ускорили шаг и несли меня недолго.

Я вздрагиваю каждый раз, когда думаю о Гизе и плато. Но в тот момент у меня были другие причины чувствовать себя угнетенным. Мои похитители поставили меня на песок, обвязали вокруг груди веревкой, протянули несколько метров по земле до некоего подобия колодца и достаточно грубо столкнули меня туда. Через некоторое время, показавшееся мне веками, я ударился о неровную каменную стену в узком проходе, который принял за одно из многочисленных погребений на плато. Мне казалось, я спускаюсь на огромную, почти немыслимую глубину. Ужас мой усиливался с каждой секундой. Спуск среди скал мог быть долгим, а веревка достаточно длинной, чтобы позволить мне болтаться здесь, в недрах земли.

Я знаю, что когда человек находится в ненормальных условиях, восприятие им времени может стать ошибочным, но все же уверен, что запомнил все происшедшее и не перешел границы жестокой реальности, в которой находился. Мой страх возрастал пропорционально скорости спуска. Арабы быстро разматывали веревку, и я жестоко оцарапался о грубые стены колодца. Одежда превратилась в лохмотья, тело обильно кровоточило. Вдруг мои ноздри ощутили проникающий запах сырости и гниения, не похожий ни на какие другие. Затем что-то ужасное произошло с моим сознанием. Моя душа была охвачена кошмаром, действительность стала апокалиптической и сатанинской — в один миг я болезненно погружался в узкий колодец, который рвал меня миллионом своих зубов, а в другой — парил на крыльях летучей мыши в пучине ада. Я то головокружительно взлетал на безграничную вершину холодного эфира, то, теряя дыхание, погружался в тошнотворные глубины. Я воздавал хвалу Господу, ввергнувшему в небытие фурий моего сознания, которые разрывали мой мозг, подобно жутким гарпиям. Эта короткая отсрочка дала мне физическую и моральную силу перенести те жуткие испытания, которые меня ожидали.

* * *

Мало-помалу я пришел в себя после нескончаемого спуска. Этот процесс был бесконечно болезненным и окрашен фантастическими сновидениями, в которые я время от времени впадал, оставаясь по-прежнему связанным. Природа этих кошмаров была очевидна, но воспоминания о них почти сразу же стирались из памяти: Я вынужден был мобилизовать остатки своего сознания, чтобы объясни", ужасные моменты, реальные и вымышленные. Мне казалось, что меня схватила огромная желтая лапа, волосатая, с пятью когтями, вынырнувшая из-под земли, чтобы удержать меня и раздавить. Когда я прекращал думать о лапе, мне казалось, будто это был сам Египет. Я то видел события предыдущих недель, то чувствовал себя тонко и коварно вовлеченным в адские колдовские сети древнего Нила разумом, который уже был в Египте до появления здесь человека и останется после того, как он исчезнет.

Я почувствовал дикий ужас египетской античности и раскрыл жуткий союз, который она установила вечность назад с могилами и храмами мертвецов. Я видел призрачные процессии жрецов с бычьими, соколиными, кошачьими, ибисовыми головами, идущие нескончаемой вереницей в подземных лабиринтах и гигантских пропилеях, в сравнении с которыми человек не более, чем насекомое, и дарящие бесконечные жертвоприношения неописуемым богам. Каменные колоссы шагали в бесконечной ночи и вели за собой орды ухмыляющихся сфинксов до берегов темных рек со стоячей водой. И за всем этим я ощущал невыразимое недоброжелательство примитивной некромантии, черной и аморфной, жадно ищущей меня ощупью в темноте, чтобы подавить во мне разум, который осмелился ей противостоять. В моем спящем мозгу сформировалась картина ненависти и зловещего преследования. Я ощутил черную душу Египта, указывающего на меня и зовущего меня неслышным шепотом в древние катакомбы фараонов. Затем неясные образы стали принимать человеческие облики, и я увидел моего гида Абдула Рейса в королевской тунике с отвратительной ухмылкой Сфинкса и понял, что его черты были чертами лица Хефрена Великого. Я смотрел на худую и холодную руку Хефрена, руку, которую я уже видел у диоритовой статуи в Каирском музее. Я удивился и чуть не закричал, узнав руку Абдула Рейса. Эта рука! Это объятие и холод саркофага! Смертельный лед древнего Египта, Египта кладбищ и ночей… Эта желтая лапа… Странный шепот по поводу Хефрена.

В этот момент я начал пробуждаться или по крайней мере выходить из коматозного состояния, в котором находился. Я вспомнил бой на вершине пирамиды, предательство бедуинов, их нападение, мой ужасный спуск на конце веревки в скалистые бездонные глубины, мое бессмысленное, головокружительное погружение в ледяное пространство с затхлым запахом гниения. Я почувствовал себя лежащим на сыром каменном полу, веревки глубоко впились в мое тело. Было холодно, и мне показалось, что надо мной дует легкий ветер. Ушибы и порезы об острые края стенок колодца заставляли меня жестоко страдать, а ветерок еще больше усиливал боль. Малейшее движение доставляло мне невыносимые муки. Повернувшись, я почувствовал, что веревка, на которой меня спустили, оставалась натянутой. У меня не было ни малейшего представления о глубине, на которой я находился. Я знал, что темнота, окружавшая меня, была кромешной или почти таковой, ведь ни единый луч света не проникал под подвязку, закрывающую мне глаза. Казалось, будто я стою среди огромного пространства, вероятно в подземной часовне Хефрена Старого, в храме Сфинкса. А может это был внутренний коридор, который гиды не показали мне во время утреннего посещения, и откуда я мог бы легко выбраться, если бы удалось найти дорогу к заколоченному входу. Это было бы трудной задачей, но все же не труднее тех, что я уже решал.

На первом этапе следовало освободиться от связывавших меня пут, повязки и кляпа. Я знал, что это была посильная работа, ведь знатоки более искусные, нежели арабы, пытавшиеся связать мои руки и ноги самыми различными способами, ни разу не смогли поставить меня в тупик — знания и опыт всегда выручали. Затем мне в голову пришла мысль, что арабы могут дожидаться у входа, чтобы наброситься на меня, если заметят мою удачную попытку выпутаться из веревки. Естественно, все это могло быть при условии, что местом моего заключения является храм Сфинкса Хефрена. Отверстие в потолке не должно в этом случае находиться далеко от входа. Правда, во время моего дневного визита я не видел никакого отверстия, но знал, что среди песков его можно было просто не заметить.

Размышляя над все этим, лежа обессиленный и связанный на каменном полу, я почти забыл весь ужас моего спуска и шок, ставший причиной комы, в которой недавно находился. У меня была лишь одна мысль — перехитрить арабов. Итак, я решил избавиться от пут как можно быстрее, стараясь не дергать за веревку, что сразу же выдало бы мои усилия. Но принять такое решение было проще, нежели его выполнить. Несколько предварительных попыток показали мне, что сделать это без определенных резких движений невозможно. Мои действия привлекли внимание бедуинов, и я почувствовал, как моток веревки упал на меня. Очевидно, они заметили мою попытку освободиться и уронили конец веревки, спеша, возможно, к вероятному входу в храм, чтобы там подло подстеречь меня. Но вскоре эта мысль исчезла, и чувство первобытного сверхъестественного страха охватило меня, нарастая по мере того, как я вырабатывал свой план.

Я уже сказал, что веревка обрушилась на меня. Теперь же она продолжала скапливаться непонятным образом. Пеньковая лавина наполовину погребла меня под собой. Вскоре я был полностью завален и начал задыхаться, а веревка все продолжала падать. Мое сознание вновь помутилось, я тщетно попробовал сопротивляться. Ни мои мучения, выходившие за пределы человеческих возможностей, ни жизнь и дыхание, медленно покидающее меня, не тревожили меня так, как желание понять, что же означала эта сверхъестественная длина веревки. Я находился, конечно же, на огромной глубине. Безоружный, измученный я лежал в безымянном подземелье в центре планеты. Вторично я погрузился в милосердное забвение. Когда я говорю "забвение", это вовсе не означает отсутствие снов. Напротив, страшные видения преследовали меня. Господи! Если бы я только не читал столько вещей по египтологии до своего приезда в эту страну, источник тайны и страха!

Второй приступ забытья снова наполнил мой спящий мозг ужасающими секретами древней страны. Случайно ли, но мои мысли вертелись вокруг древних понятий мертвых, их пребываний в душе и теле по ту сторону таинственных могил, казавшихся скорее домами, нежели местами для погребения. Во сне я вспомнил особенно сложное сооружение египетских гробниц и те исключительно странные доктрины, которые оказывали главное влияние на их конструкцию. Лишь смерть и души умерших царили в этих храмах.

Египтяне верили в воскресение тела и с особой тщательностью бальзамировали его, сохраняя жизненно необходимые человеческие органы в герметично закрытых глиняных горшках. Они равно верили в два других элемента: душу, которая после суда Осириса селилась в стране Элусов, и темную и зловещую Ка или основу жизни, блуждающую во внутреннем и внешнем мире и требующую время от времени доступа к хранящимся телам, чтобы потреблять еду, принесенную жрецами и родственниками в погребальную часовню, и иногда — как об этом говорили шепотом — чтобы уносить тела или их деревянные копии, похороненные здесь же, для исполнения опасных и особенно отталкивающих обрядов. В течение тысячелетий эти тела хранились здесь великолепно скрытые, с остекленевшими глазами, смотрящими в потолок, в ожидании дня, когда Осирису угодно будет соединить вместе Ка и душу и проводить несгибаемые легионы мертвецов из поземного царства сна. Это было бы славное воскрешение, но души не были избраны, а все могилы были поруганы. Все это могло вызвать страшные аномалии. Даже сегодня арабы тихонько говорили о неосвященных собраниях и непристойных культах в потерянных безднах, которые могут посещать лишь бездушные мумии, да невидимая крылатая Ка.

Наиболее леденящие душу легенды являются и самыми извращенными. В них речь идет о мумиях, в которых искусственно соединили туловище и человеческие члены с головами животных на манер древних божеств. Во все эпохи египетской истории священные животные бальзамировались таким образом, чтобы быки, коты, ибисы, мудрые крокодилы могли однажды возвратиться в полной славе. Но лишь в период упадка, когда у них не было прав и преимуществ Ка, египтяне соединяли в одном существе человека и животного. О том, что произошло с этими составными мумиями не говорят, во всяком случае, публично, но верно и то, что ни одному египтологу не удалось еще их найти. Слухи, пущенные арабами, невероятны и не могут серьезно приниматься во внимание. Они говорят даже, будто старый Хефрен — Сфинкс второй пирамиды и открытого храма — живет в глубинах земли, взяв себе в жены Нитокрис, царицу-вампира, и царствует над мумиями.

Итак, мои сны были о Хефрене, его супруге и армии странных мертвых гибридов. Поэтому я рад, что точное содержание виденного мною не сохранилось полностью. Мое самое страшное видение было связано с вопросом, который я задавал себе предыдущим днем, глядя на загадочную скульптуру в пустыне. Я спрашивал себя, в какой неведомой глубине возвышающийся в стороне храм, должен быть тайно связан с ней. Этот вопрос и простой и неуместный, обретал в моем сне значительность, придавшую ему характер неистового и бешеного наваждения. Какую ненормальную и отталкивающую аномалию представлял Сфинкс вначале?

Мое второе пробуждение, если его можно было так назвать, ознаменовалось глубоким страхом. К тому же моя жизнь была наполнена приключениями больше, нежели существование всех смертных. Вы помните, что я потерял сознание под лавиной веревки, длина которой указывала на ужасающую глубину моего погружения. Сейчас, придя в себя, я не чувствовал больше веса давящей и опутавшей меня веревки, но сознавал, что остаюсь слепым и с кляпом во рту. Кто-то полностью убрал мотки пеньки, под которыми я задыхался. Понимание этого пришло ко мне постепенно, и я подумал, что мог бы снова потерять сознание, если бы к этому моменту не достиг того эмоционального изнурения, когда страх стал мне безразличен. Я был один… Но с кем?

Прежде чем я снова начал мучить себя вопросами и заново пытаться освободиться, мне стало очевидным и другое. Боль, которую я испытывал, буквально раздирала мне руки и ноги, и у меня создалось впечатление, будто я покрыт большим количеством засохшей крови, чем потерял. Моя грудь, казалось, была покрыта сотней ран, как если бы огромный жестокий ибис долбил меня своим клювом. Несомненно, что сила, убравшая веревку, была враждебной. Начав наносить мне раны, она должна была почему-то остановиться. И все же мои ощущения были полностью противоположны тем, которые следовало бы ожидать: вместо того, чтобы окончательно потерять надежду, я почувствовал себя готовым к действию. Сейчас я был уверен, что силы зла принимают физический облик, и бесстрашный человек может сражаться с ними на равных.

Ободренный этой мыслью, я начал стаскивать веревки, используя для этого сноровку, которую так часто демонстрировал в свете юпитеров под аплодисменты толпы. Тонкие нюансы этого процесса начали возвращаться ко мне. Я подумал, что весь этот ужас был просто галлюцинацией и что никогда не существовало страшного отверстия, этой бездонной пропасти и нескончаемой пеньки. И все же был ли я действительно в храме Хефрена перед Сфинксом, и не проникли ли сюда тайком арабы, чтобы мучать меня, лежащего без защиты? Если бы только мне удалось подняться, освободиться от терзавших меня пут и кляпа! С открытыми глазами, улавливающими малейший свет, я бы с радостью сразился с вероломными врагами. Не могу точно сказать, сколько времени мне понадобилось, чтобы сбросить с себя веревку, возможно, больше, чем по моим представлениям, ведь я был ранен и обессилен. Окончательно освободившись и вдохнув, наконец, полной грудью ледяной, сырой и затхлый воздух, я почувствовал, что слишком изнурен, чтобы действовать немедленно. Я остался лежать, пытаясь вытянуть мое скрюченное, окаменевшее тело, и напрягал зрение, стремясь немного сориентироваться. Мало-помалу силы и гибкость вернулись ко мне, но глаза по-прежнему ничего не могли различить. Стоя на коленях, я тщетно ощупывал землю и озирался вокруг себя, но встречал лишь темноту, столь же глубокую, как если бы повязка все еще оставалась у меня на глазах. Я пошевелил ногами, покрытыми засохшей кровью под лохмотьями брюк, и почувствовал, что могу идти, но был в нерешительности относительно направления поисков — я не мог двигаться наугад и подвергать себя риску удалиться от отверстия, которое искал. Вот почему я попробовал определить, откуда шел холодный и зловонный воздух, и предположив, что место, откуда он исходил, было возможным входом в эту пропасть, стал продвигаться в этом направлении. В этот вечер у меня был с собой коробок спичек и даже электрическая лампа, но конечно же, сейчас карманы моей порванной одежды были пусты.

Я осторожно шел в темноте до тех пор, пока не различил ощутимое, отвратительное испарение, идущее из некоторой дыры, подобно дыму из кувшина джина в восточной сказке. Восток… Египет… Действительно, эта черная колыбель цивилизации всегда была источником страшных и невероятных чудес.

Чем больше я размышлял о природе подземного ветра, тем сильнее росло мое беспокойство, ведь я искал его источник, а теперь с очевидностью заметил, что это зловонное испарение не имеет ничего общего с чистым воздухом Ливийской пустыни. Ну что же значит я шел в неверном направлении.

После секундного колебания я решил не возвращаться назад. Если я удалюсь от потока воздуха, то не смогу больше ориентироваться здесь, ведь каменный пол не имел четкого рельефа. Если же я буду двигаться по направлению этого странного потока, то без сомнения доберусь до какого-нибудь отверстия, откуда может быть, обогнув стены, смогу дойти до противоположного конца гигантской пещеры, в которой невозможно ориентироваться. Я отлично понимал, что могу потерпеть неудачу. Мне казалось, что я нахожусь в неизвестной туристам части храма Хефрена, о которой археологи также ничего не знают. Лишь подлым арабам, захватившим меня, было известно о ее существовании. Но в таком случае существовал ли выход к другим частям храма и далее, к свободе? Какие доказательства были у меня, что это действительно был храм? На несколько секунд самые сумасшедшие мысли ворвались в мою голову, и я подумал о живом смешении ощущений, моем спуске, веревке, моих ранах и снах. Было ли это концом моего существования, последним мгновением жизни? Я не мог ответить на эти вопросы, но продолжал задавать их себе до тех пор, пока судьба в третий раз не погрузила меня в забвение.

На этот раз снов не было, так как шок был внезапным, и у меня не оставалось времени для размышлений. Неожиданно споткнувшись о ступеньку в месте, где поток отвратительного воздуха стал особенно сильным, я упал и ударился головой. Эта ступенька была началом огромной каменной лестницы в бездне страха.

Тем, что я выжил, я обязан чудесному сопротивлению человеческого организма. Часто, когда я опять вспоминаю об этой ночи, случившиеся три обморока кажутся мне немного комичными, напоминающими мелодраматические ситуации кинофильмов той эпохи. Возможно эти три события моих подземных перипетий были ничем иным, как непрерывной цепочкой мыслей начавшейся во время моего спуска в пропасть и прекратившейся лишь после того, как я вздохнул успокаивающий свежий ветер свободы, лежа на песке Гизы, у подножия огромного Сфинкса. Я предпочел поверить в это последнее объяснение и был рад сообщить полиции, что барьер, закрывающий храм Хефрена, найден мною поврежденным и что существует большое отверстие на поверхности плато. Я также удовольствовался заявлением врачей о том, что причиной моих ран были похищение, моя борьба за освобождение и испытания, которые я перенес. Очень успокоительный диагноз. И все-таки я знаю, что со мной произошло нечто трудно объяснимое. Это необычное падение оставило во мне слишком живой след, чтобы можно было отрицать его, и странно, что никому затем не удалось найти человека, похожего по описанию на Абдула Рейса Эль-Дрогмэна, гида с загробным голосом и улыбкой фараона Хефрена.

Однако я отвлекся от своего повествования, тщетно надеясь избежать изложения финального эпизода, события, бывшего без сомнения, галлюцинацией. Но я собирался рассказать о нем и выполню свое обещание.

Придя в себя после падения с лестницы, я ощутил вокруг такую же темноту, как и раньше. Тошнотворный запах стал удушающим, но мне почти удалось к нему привыкнуть и стойко переносить его. Ничего не видя, я пополз туда, откуда исходило зловоние. Мои окровавленные руки шлепали по огромным плитам гигантской мостовой. Головой я наткнулся на что-то твердое и, ощупав, сообразил, что это подножие колонны невероятной высоты. Ее поверхность была покрыта гигантскими иероглифами, которые мои пальцы легко распознали. Продолжая ползти, я обнаружил и другие огромные колонны.

* * *

Внезапно мое внимание привлекло нечто, что уловил мой слух, хотя я еще и не полностью пришел в себя: из глубины земли шли четкие и ритмичные звуки, не похожие ни на что, слышанное мною ранее. Интуитивно я чувствовал, что они очень древние. Их производила группа инструментов, которые мои знания египтологии позволили мне распознать: флейта, самбук, систра, барабан. Ритм этой музыки вызвал у меня чувство страха, более сильного, нежели ужас всего мира, ужас, порождавший во мне жалость к нашей планете. Звук усиливался и, казалось, приближался. Я молил всех богов Вселенной помочь мне больше никогда его не услышать. Я уже различал шарканье многочисленных ног движущихся существ. Ужасным было то, что эта поступь не походила ни на что другое. Чтобы идти столь четко, шаг в шаг, эти монстры, появляющиеся из глубин земли, должны были тренироваться тысячи лет. Хромающие, позвякивающие, подвывающие, они заставили меня дрожать от страха. Я молил бога избавить мою память от арабских легенд: бездушные мумии… встречи с блуждающей Ка… труппы-гибриды под предводительством царя Хефрена и его супруги-вампира Нитокрис…

Шаги приближались — да убережет меня небо от звука этих ног, лап, сабо и каблуков — и звучали очень отчетливо на огромных плитах. Вспышка сверкнула в смрадной темноте, и я спрятался за массивной колонной, чтобы хоть на мгновенье не видеть приближающегося ко мне шествия, этих ног, несущих на себе жутких монстров. Вспышки множились, а ритм шагов становился оглушающим. В дрожащем оранжевом свете проходила церемония, внушавшая столько уважения, что я — и это удивительно — забыл свой страх и отвращение. Основания колонн, столь гигантских, что Эйфелева башня казалась крошечной по сравнению с ними, были покрыты иероглифами, высеченными демонической рукой в пещерах, где дневной свет оставался лишь далеким и немыслимым воспоминанием. Я не смотрел на идущих монстров. Я принял это отчаянное решение, слыша хруст их суставов и шумное вдыхание азотистого воздуха, и рад был, что они еще не разговаривали. Но боже мой! Какие немыслимые тени отбрасывали их фонари на поверхность гигантских колонн!

У гиппопотамов не должно быть человеческих рук, и они не могут нести фонари… У людей не должно быть крокодильих голов! Я пробовал отвернуть голову, но тени, шум, вонь царили везде. Потом я вспомнил, как в детстве, будучи мальчиком, чтобы не испугаться кошмара, повторял про себя! "Это сон". Но сейчас подобный способ был бесполезным. Мне оставалось лишь закрыть глаза и молиться. Я спрашивал себя, выберусь ли когда-нибудь отсюда, и время от времени открывал глаза, пытаясь разглядеть что-нибудь еще, кроме огромных колонн и жутких теней. Свет фонарей, которых становилось все больше, усиливался, и если бы только это место не было столь открытым, я не замедлил бы двинуться по своему ориентиру. Но мне пришлось снова закрыть глаза, так как я отдавал себе отчет в количестве собравшихся здесь существ и еще потому, что заметил безногое создание, торжественно продвигающееся вперед. Урчание трупов, шепот мертвецов заполняли атмосферу, отравленную парами нефти и битума.

Перед моими полуоткрытыми глазами смутно предстала сцена, которое ни одно человеческое существо не могло бы себе вообразить, чтобы не умереть затем от страха. Существа церемониально шли в направлении потока воздуха, и свет их фонарей освещал склоненные головы тех, у кого они были. Толпа пала ниц перед зияющей огромной дырой. С боков, под прямым углом к ней тянулись гигантские лестницы. Без сомнения, я упал с одной из них. Размеры дыры или входа были пропорциональны колоннам и обычный дом легко мог пройти сквозь него. Существа бросали к этой широкой двери какие-то предметы, очевидно, жертвоприношения и дары. Хефрен был их царем, Хефрен, украшенный золотом, с сардонической улыбкой. Или то был Абдул Рейс, монотонно гнусавивший заклинания? С боку от него на коленях стояла красавица Нитокрис; на несколько мгновений мне удалось увидеть ее профиль, и я заметил, что правая часть ее лица была объедена крысами или вампирами. По размаху культа я предположил, что божество, скрывающееся там, в глубине, должно быть очень могущественным. Был ли это Осирис, Изис, Хорус, Амубис, или какой-либо неизвестный бог? Существует легенда, согласно которой алтари и гигантские монументы воздвигались в Небытии еще до того, как стали почитать уже признанных богов. Глядя на совершающих замогильный культ существа, я не переставал думать о бегстве. Место, где я прятался, скрывал густой мрак. В то время, пока эта кошмарная толпа билась в экстазе, мне необходимо было проскользнуть к одной из лестниц. Доверившись судьбе и своей сноровке, я попробовал это сделать. Я абсолютно не знал, куда попаду, но находил все же смешным свое желание вырваться из того, что считал сном. Был ли я в затерянном царстве храма Хефрена, месте, которое веками называли храмом Сфинкса? Но я решил не строить предположений, а выбраться на свободу, если мои ум и тело позволят мне сделать это. Ползком я начал пробираться к левой лестнице, считая ее более достижимой. Невозможно описать ощущения, испытанные мной на этом пути, их можно лишь вообразить, если помнить, что мне необходимо было постоянно следить за светом фонарей. Меня не должны были застать врасплох. Нижняя часть лестницы, как я уже говорил, была погружена во мрак, а сама она головокружительно поднималась над гигантским входом. Я уже достаточно удалился от сверкающей орды монстров, чей спектакль, несмотря на разделявшее нас расстояние, заставлял кровь стыть в моих жилах. Наконец, я достиг ступеней и начал подниматься по огромной, сложенной из больших порфировых блоков лестнице, стараясь держаться как можно ближе к стене. Монстры были слишком заняты своей литургией, чтобы обратить на меня внимание. Страх быть увиденным и боль, которая с новой силой терзала меня, были моими единственными ощущениями во время этого тяжелого незабываемого подъема. Во мне жило желание, добравшись до вершины лестницы, продолжать карабкаться по любым ступенькам, которые, возможно, попадутся мне на пути. Я даже не хотел останавливаться, чтобы взглянуть последний раз на этих, стоящих на коленях в тридцати метрах от меня мерзостных существ. Но внезапно булькающая речь стала оглушающей, и я, почти достигший вершины лестницы, вынужден был оглянуться, чтобы внимательно вглядеться в происходящее внизу.

Монстры приветствовали нечто, появившееся из огромной зловонной дыры, чтобы забрать адские дары, брошенные лично для него. Оно представляло собой тяжелое, желтоватое, волосатое чудовище, трясущееся, словно неврастеник. Размером с гиппопотама, это существо имело довольно странную форму. У него не было шеи, и пять голов торчали над огромным цилиндрическим телом. Первая и последняя из них были маленькими, вторая — средней, а третья и четвертая казались самыми большими. Из голов торчали необычные щупальца, которые жадно захватывали огромное количество лежащей на земле пищи. Время от времени огромный монстр делал скачок и скрывался в своей пещере. Его способ передвижения был столь необычен и необъясним, что я смотрел на него почти с восхищением, желая еще и еще раз увидеть его перемещение по простирающемуся подо мной пространству. Когда он опять вышел из норы, я развернулся и со всей скоростью, на которую только был способен, помчался по лестнице, почти на замечая ступеней.

Должно быть все это было лишь сном, в противном случае рассвет не застал бы меня лежащим на песке Гизы, у подножия огромной, освещаемой первыми лучами солнца фигуры ухмыляющегося Сфинкса. Огромный Сфинкс! Господи! Вопрос, вставший передо мной предыдущим утром… Какую странную и жуткую аномалию должен был представлять Сфинкс на самом деле? Будь проклято все, что я видел, было ли это сном или явью, все что вселило в меня ужас, подобного которому я никогда не испытывал: неизвестное божество мертвецов, наслаждавшееся гнусными подношениями бездушных существ, которых трудно себе даже представить нормальному человеку. Пятитоловый монстр… Пятиголовый монстр, огромный как гиппопотам…

Но я выжил и знаю, что это только лишь сон.

Заброшенный дом

1

Даже самые леденящие душу ужасы редко обходятся без иронии. Порою она входит в них как составная часть, порою, по воле случая, бывает связана с их близостью к тем или иным лицам и местам. Великолепным образцом иронии последнего рода может служить событие, случившееся в старинном городе Провиденсе в конце 40-х гг, когда туда частенько наезжал Эдгар Аллан По в пору своего безуспешного сватовства к даровитой поэтессе Хелен Уитмен. Обычно По останавливался в Мэншн-хаус на Бенефит-стрит, в той самой гостинице, что некогда носила название Золотой шар и в разное время привлекала таких знаменитостей, как Вашингтон, Джефферсон и Лафайет. Излюбленный маршрут прогулок поэта пролегал по названной улице на север к дому миссис Уитмен и расположенному на соседнем холме погосту церкви Св. Иоанна с его многочисленными могилами восемнадцатого столетия, ютившимися под сенью дерев и имевшими для По особое очарование.

Ирония же состоит в следующем. Во время своей прогулки повторявшейся изо дня в день, величайший в мире мастер ужаса и гротеска всякий раз проходил мимо одного дома на восточной стороне улицы обветшалого старомодного строения, громоздившегося на круто уходящем вверх пригорке; с огромным запущенным двором, доставшимся ему от тех времен, когда окружающая местность практически представляла собой пустырь. Не похоже, чтобы По когда-либо писал или говорил об этом доме; нет свидетельств и в пользу того, что он вообще обращал на него внимание. Тем не менее, именно этот дом в глазах двоих людей, обладающих некоторой информацией, по ужасам своим не только равен, но даже превосходит самые изощренные и жуткие из вымыслов гения, столь часто проходившего мимо него в неведении; превосходит и поныне стоит и взирает на мир тусклым взглядом своих оконниц, как пугающий символ всего, что неописуемо чудовищно и ужасно.

Дом этот был и, в определенном смысле, остался объектом такого рода, которые всегда привлекают внимание зевак. Если изначально он представлял собой нечто вроде фермерского домика, то впоследствии приобрел ряд признаков типичной новоанглийской колониальной постройки середины восемнадцатого столетия и превратился в помпезный двухэтажный особняк с остроконечной крышей и глухой мансардой, с георгианским парадным входом и внутренней панельной обшивкой в тогдашнем вкусе. Дом стоял на склоне холма, поднимавшегося к востоку, и был обращен фасадом на юг; нижние окна с правой его стороны находились почти вровень с землей, зато левая сторона дома, граничившая с улицей, была открыта до самого фундамента. На архитектуре дома, строившегося более полутора столетий тому назад, отразились нивелировка и выпрямление дороги, пролегавшей в непосредственной близости от него. Речь идет все о той же Бенефит-стрит, которая прежде называлась Бэк-стрит и представляла собой дорожку, петлявшую между захоронениями первых поселенцев. Выпрямление ее стало возможным лишь тогда, когда тела были перенесены на Северное кладбище, и, таким образом, отпало всякое моральное препятствие к тому, чтобы проложить путь прямо по старым фамильным делянкам. Первоначально западная стена дома располагалась на крутом склоне холма на расстоянии примерно в двадцать футов от дороги, однако в результате расширения улицы, осуществленного незадолго до революции, промежуточное расстояние существенно сократилось, а подвальный этаж обнажился настолько, что пришлось соорудить кирпичную стену с двумя окнами и дверью, оградившую его от нового маршрута для публичного передвижения. Когда сто лет тому назад был проложен тротуар, промежуток между домом и улицей исчез окончательно, и По во время своих прогулок мог видеть лишь стену серого скупого кирпича, начинавшуюся на одном уровне с тротуаром и увенчивавшуюся на высоте десяти футов старомодным, крытым гонтом корпусом самого дома.

Обширный земельный участок простирался от дома вверх по склону холма почти до Уитон-стрит. Площадка между фасадом дома и Бенефит-стрит, как и следовало ожидать, сильно возвышалась над уровнем тротуара, образовав своего рода террасу, огражденную высоким каменным валом, сырым и замшелым; узкий и крутой ряд ступеней, проходя через вал, уводил меж каньонообразных поверхностей вверх в царство запущенных лужаек, неухоженных садов и осыпающихся кирпичных кладок, где разбитые цементные урны, ржавые котлы, затейливые треножники, некогда служившие им опорой, и тому подобная утварь валялись повсюду, образуя восхитительный фон для видавшей виды парадной двери с зияющим наверху оконным проемом, прогнившими ионическими пилястрами и треугольным фронтоном, изъеденным червями.

Все, что я слышал о страшном доме в детстве, сводилось к тому, что, якобы, в нем умерло необыкновенно большое число людей. Именно это, как уверяли меня, заставило первых владельцев покинуть дом лет через двадцать после того, как он был построен. Просто там была нездоровая атмосфера быть может, из-за сырости и поганых наростов в подвале, из-за всепроникающего тошнотворного запаха, из-за сквозняков в коридорах или, наконец, из-за недоброкачественной воды в колодцах и на водокачке. Все перечисленные причины выглядели достаточно веско, а дальше такого рода предположений никто из моих знакомых не шел. И только записные книжки моего дядюшки, неутомимого собирателя древностей, доктора Илайхью Уиппла, поведали мне о существовании более мрачных и смутных догадок, лежащих в основе фольклора, бытовавшего среди слуг прежних времен и простого люда; догадок, никогда не выходивших за пределы узкого круга посвященных людей и по большей части забытых в те времена, когда Провиденс вырос в крупный современный город с непрерывно меняющимся населением.

Можно сказать определенно, что в большинстве своем горожане не склонны были считать этот дом домом с привидениями или чем-нибудь в этом роде. Доказательством тому служит отсутствие рассказов о лязге цепей, ледяных сквозняках, блуждающих огнях и лицах, мелькающих в окнах. Сторонники крайних взглядов иной раз называли дом несчастливым, но даже они не шли дальше такого определения. Что действительно не вызывало сомнений, так это чудовищное количество людей умирающих в нем, точнее сказать, умерших, поскольку после некоторых событий, случившихся более шестидесяти лет назад, дом опустел, ибо его стало практически невозможно сдать внаем. Характерно, что смерть в этом доме никогда не бывала скоропостижной и происходила от самых различных причин. Общим было лишь то, что у больного постепенно как бы иссякала жизненная сила, и каждый умирал от той болезни, к которой был склонен от природы, но только гораздо скорее. А у тех, кто оставался в живых, в различной степени проявлялись малокровие или чахотка, а иногда и снижение умственных способностей, что, разумеется, говорило не в пользу целебных качеств помещения. Следует также добавить, что соседние дома, похоже, вовсе не обладали подобными пагубными свойствами.

Вот все, что было мне известно до тех пор, пока мои настойчивые расспросы не вынудили дядюшку показать мне записи, которые, в конечном счете, и подвигли нас на наше жуткое расследование. В пору моего детства страшный дом пустовал; в расположенном на высоком уступе дворике, где никогда не зимовали птицы, росли одни бесплодные, причудливо изогнутые и старые до безобразия деревья, высокая, густая, неестественно блеклая трава и уродливые, как ночной кошмар, сорняки. Детьми мы часто посещали это место, и я до сих пор помню тот мальчишеский азартный страх, который я испытывал не только перед нездоровой причудливостью этих зловещих растений, но и перед самой атмосферой и тяжелым запахом полуразрушенного здания, в которое мы иногда заходили через незапертую парадную дверь, чтобы пощекотать нервы. Маленькие оконца были по большей части лишены стекол, и невыразимый дух запустения витал над еле державшейся панельной обшивкой, ветхими внутренними ставнями, отстающими обоями, отваливающейся штукатуркой, шаткими лестницами и теми частями поломанной мебели, которые еще оставались там. Пыль и паутина вносили свою лепту в ощущение ужаса, и настоящим храбрецом считался тот мальчик, который отваживался добровольно подняться по стремянке на чердак, обширное балочное пространство которого освещалось лишь крошечными мерцающими оконцами на концах фронтона и было заполнено сваленными в кучу обломками сундуков, стульев и прялок, за многие годы опутанными и окутанными паутиной настолько, что они приобрели самые чудовищные и дьявольские очертания.

И все же самым страшным местом в доме был не чердак, а сырой и промозглый подвал, внушавший нам, как это ни странно, наибольшее отвращение, несмотря на то, что он находился целиком над землей и примыкал к людной улице, от которой его отделяла лишь тонкая дверь да кирпичная стена с окошком. Мы не знали, стоит ли заходить в него, поддаваясь тяге к чудесному, или же лучше избегать этого, дабы не навредить душе и рассудку. Ибо, с одной стороны, дурной запах, пропитавший весь дом, ощущался здесь в наибольшей степени; с другой стороны, нас пугала та белесоватая грибовидная поросль, что всходила в иные дождливые летние дни на твердом земляном полу. Эти грибы, карикатурно схожие с растениями во дворе, имели прямо-таки жуткие формы, представляя собой отвратительные пародии на поганки и индейские трубки; подобных грибов мне не случалось видеть ни в каких других условиях. Они очень быстро сгнивали и на определенной стадии начинали слегка фосфоресцировать, так что запоздалые прохожие нередко рассказывали о бесовских огоньках, мерцающих за пустыми глазницами окон, распространяющих смрад.

Мы никогда даже в пору самых буйных своих сумасбродств в канун дня всех святых никогда не посещали подвал по ночам, зато во время дневных посещений нередко наблюдали упомянутое свечение, особенно если день выдавался пасмурный и сырой. Была еще одна вещь, более, так сказать, неуловимая, которую, как нам казалось, мы тоже часто наблюдали, весьма необычная вещь, хотя скорее существовавшая в воображении, нежели в действительности. Я имею в виду контур, смутный белесоватый контур на грязном полу что-то вроде тонкого подвижного налета плесени или селитры, который, как нам порой казалось, мы различали среди скудной грибовидной поросли перед огромным очагом в кухне. Иногда нас поражало жуткое сходство этого пятна с очертаниями скрюченной человеческой фигуры, хотя в большинстве случаев такого сходства не наблюдалось, а зачастую и вовсе не было никакого белесого налета. Однажды дождливым днем видение представилось мне намного отчетливее, чем прежде, и еще мне показалось, что я различил нечто вроде испарения легкое, желтоватое и мерцающее, оно поднималось над пятном плесени и улетучивалось в зияющую дыру дымохода. В тот же день я рассказал об увиденном дяде, и хотя он только улыбнулся этому причудливому образу фантазии, в улыбке его, казалось, сквозило какое-то воспоминание. Позднее я узнал что представление, сходное с моим, входило в некоторые смутные старинные поверья, распространенные среди простого люда поверья, связанные с причудливыми зверовидными формами, которые принимает дым, выходя из крупных дымоходов, и с гротескными контурами, которые порой имеют извилистые корни деревьев, пробившиеся в подвал сквозь щели между камнями фундамента.

2

Пока я не достиг совершеннолетия, дядя не спешил знакомить меня со сведениями и материалами, касавшимися страшного дома, которые ему удалось собрать. Доктор Уиппл был консервативным здравомыслящим врачом старой школы и, несмотря на весь свой интерес к вышеописанному месту, остерегался поощрять юный, неокрепший ум в его естественной склонности к сверхъестественному. Сам он считал, что как дом, так и его местонахождение всего-навсего обладают ярко выраженными антисанитарными свойствами и не имеют никакого отношения к сверхъестественному; в то же время он понимал, что если тот ореол таинственности, что окружает дом, возбуждает интерес даже в таком материалистически настроенном человеке, как он, то в живом воображении мальчика ореол этот непременно обрастет самыми жуткими образными ассоциациями.

Дядюшка жил бобылем. Этот седовласый, чисто выбритый, несколько старомодный джентльмен имел репутацию местного историка и неоднократно скрещивал полемическую шпагу с такими прославленными любителями дискуссий и охранителями традиций, как Сидни С. Райдер и Томас У. Бикнел. Он жил с одним слугой мужского пола в георгианском особняке с дверным кольцом и лестницей с железными перилами, стоявшем, ежеминутно рискуя рухнуть вниз, на краю обрыва по ходу Норт-Корт-стрит рядом со старинным кирпичным зданием, где некогда располагались суд и колониальная администрация. Именно в этом здании 4 мая 1776 года дедушка моего дяди кстати, двоюродный брат того знаменитого капитана Уиппла, который в 1772 году потопил на своем капере военную шхуну Гаспи флота Ее Величества голосовал за независимость колонии Род-Айленд. Дни напролет просиживал дядя в своей библиотеке сырой, с низкими потолками, с некогда белой, а теперь потемневшей от времени панельной обшивкой, с затейливыми резными украшениями над камином и крошечными оконцами, почти не пропускавшими света из-за вьющихся снаружи виноградных лоз, просиживал в окружении старинных фамильных реликвий и бумаг, содержавших немало подозрительных ссылок на страшный дом по Бенефит-стрит. Да и не так уж далеко от дядюшкиного дома располагался этот очаг заразы ведь Бенефит-стрит проходит по склону крутого холма, на котором некогда располагались дома первых поселенцев, прямо над зданием суда.

Когда, наконец, мои докучливые просьбы и зрелость лет моих вынудили дядю поведать мне все, что он знал и скрывал о страшном доме передо мной предстала довольно знаменательная хроника. Сквозь все обилие фактов, дат и скучнейших генеалогических выкладок красной нитью проходило ощущение некоего гнетущего и неотвязного ужаса и сверхъестественной демонической злобы, что произвело на меня впечатление куда более сильное, нежели на моего почтенного дядюшку. События, казалось бы, ничуть между собой не связанные, согласовывались удивительным и жутким образом, а несущественные, на первый взгляд, подробности заключали в себе самые чудовищные возможности. Меня одолел новый жгучий интерес, в сравнении с которым прежнее детское любопытство представлялось безосновательным и ничтожным. Это первое откровение подвигло меня на многотрудные изыскания и, в конечном счете, на леденящий душу эксперимент, оказавшийся губительным для меня и моего родственника. Ибо дядюшка все-таки настоял на том, чтобы принять участие в начатых мною изысканиях, и после одной ночи, проведенной нами в том доме, никогда больше не вернулся на свет Божий. Один Господь ведает, как мне одиноко без этой доброй души, чья долгая жизнь была отмечена честностью, добродетелями, безупречными манерами, великодушием и ненасытной жаждой знаний. В память о нем я воздвиг мраморную урну на кладбище Св. Иоанна на том самом, которое так любил По: оно расположено на вершине холма под сенью высоких ив; его могилы и надгробия безмятежно теснятся на небольшом пространстве между старинной церковью и домами и стенами Бенефит-стрит.

В мешанине дат, которой открывалась история дома, казалось бы, нет и тени чего-либо зловещего ни в отношении его постройки, ни в отношении воздвигшего его семейства, состоятельного и почтенного. Тем неменее, уже с самого начала во всем этом было как бы некое предчувствие беды, довольно скоро воплотившееся в реальности. Летопись, добросовестно составленная дядей из разрозненных свидетельств, начиная с постройки дома в 1763 году, отличалась в изложении событий удивительным изобилием подробностей. Первыми жильцами дома были, судя по всему, некто Уильям Гаррис, его супруга Роуби Декстер и дети: Элькана (г.р.1755), Абигайль (г.р.1757), Уильям-младший (г.р.1759) и Рут (г.р.1761). Гаррис был преуспевающим купцом; он вел морскую торговлю с Вест-Индией через фирму Обедайи Брауна и племянников. Когда в 1761 году Браун-старший приказал долго жить и во главе компании встал его племянник Никлас, Гаррис стал хозяином брига Пруденс («Благоразумие»), построенного в Провиденсе, грузоподъемностью 120 тонн, что дало ему возможность возвести собственный домашний очаг, предмет его чаяний со дня женитьбы.

Место, выбранное им для постройки, недавно выпрямленный отрезок новой фешенебельной Бэк-стрит, пролегавшей по склону холма прямо над многолюдным Чипсайдом, не оставляло желать лучшего, а возведенное здание, в свою очередь, делало честь этому месту. Это было лучшее из того, что мог себе позволить человек с умеренными средствами, и Гаррис поспешил въехать в новый дом накануне рождения пятого ребенка. Мальчик появился на свет в декабре, но был мертворожденным. И в течение следующих полутора столетий ни один ребенок не родился в этом доме живым.

В апреле следующего года семью постигло новое горе: дети внезапно заболели, и двое из них Абигайль и Рут умерли, не дожив до конца месяца. По мнению доктора Джоуба Айвза, их унесла в могилу какая-то разновидность детской лихорадки; другие врачи единодушно утверждали, что болезнь скорее напоминала туберкулез или скоротечную чахотку. Как бы то ни было, но она, похоже, оказалась заразной ибо именно от нее в июне того же года скончалась служанка по имени Ханна Бауэн. Другой слуга Илайа Лайдесон постоянно жаловался на дурное самочувствие и уже собирался вернуться на ферму к своему отцу в Рехобот, как вдруг воспылал страстью к Мехитабель Пиэрс, принятой на место Ханны. Илайа умер на следующий год год воистину печальный, поскольку он был ознаменован кончиной самого Уильяма Гарриса, здоровье которого не выдержало климата Мартиники, где ему за последние десять лет приходилось часто и подолгу бывать по служебным делам.

Молодая вдова так и не оправилась от потрясения, вызванного смертью мужа, а кончина ее первенца Эльканы, последовавшая спустя два года, окончательно повредила ее рассудок. В 1768 году она впала в легкое умопомешательство и с тех пор держалась взаперти в верхней половине дома. Забота о доме и семье пала на плечи ее старшей сестры, девицы Мерси Декстер, которая специально для этой цели туда переселилась. Худая и некрасивая Мерси обладала огромной физической силой, однако с тех пор, как она переехала в страшный дом, здоровье ее стало на глазах ухудшаться. Она была исключительно предана своей несчастной сестре и питала особую привязанность к своему племянчику Уильяму, единственному из детей, кто остался жив. Правда, этот некогда румяный крепыш превратился в хилого и болезненного мальчика. В том же году умерла служанка Мехитабель, и сразу после этого второй слуга, Береженый Смит, уволился, не дав своему поступку сколько-нибудь вразумительных объяснений, если не считать каких-то совершенно диких небылиц и сетований на то, что ему якобы не нравилось, как пахнет в доме. Какое-то время Мерси не удавалось найти новых слуг, поскольку семь смертей и одно умопомешательство за пять лет привели в движение механизм распространения сплетен, которые в скором времени приобрели самый абсурдный характер. В конце концов, однако, ей удалось найти двоих из другой местности: это были Энн Уайт, угрюмая, замкнутая особа из той части Норт-Кингстауна, которая позднее выделилась в самостоятельный город под названием Эксетер, и расторопный бостонец по имени ЗенасЛоу.

Первым, кто придал пустопорожней, хотя и зловеще окрашенной болтовне более или менее четкие очертания, стала Энн Уайт. Мерси следовало бы хорошенько подумать, прежде чем нанимать в прислуги уроженку Нуснек-Хилла эта дремучая дыра была в те времена и остается поныне гнездом самых диких суеверий. Недалее, как в 1892 году, жители Эксетера выкопали мертвое тело и в торжественной обстановке сожгли его сердце, дабы предотвратить пагубные для общественного здоровья и мира влияния, которые якобы не замедлили бы воспоследовать, если бы покойник был оставлен в покое. Можно себе представить настроения тамошней общины в 1768 году! Язык у Энн Уайт был настолько злым и длинным, что через несколько месяцев пришлось ее уволить, а на ее место взять верную и добрую амазонку из Ньюпорта Марию Роббинс. Между тем несчастная Роуби Гаррис окончательно потеряла рассудок и принялась на весь дом оглашать свои сны и видения, носившие самый чудовищный характер. Временами это становилось просто невыносимым; она могла издавать ужасающие вопли часами. В конце концов, сына ее пришлось временно поселить в доме его двоюродного брата Пелега Гарриса, жившего в Пресвитерианском переулке по соседству с новым зданием колледжа. Благодаря этому мальчик заметно поправился, и если бы Мерси отличалась не только благими намерениями, но и умом, она бы отправила его к брату насовсем. О том, что именно выкрикивала миссис Гаррис во время своих буйных припадков, семейное предание умалчивает; в лучшем случае оно сообщает настолько экстравагантные сведения, что своей нелепостью они сами себя опровергают. Да и то разве не смехотворно звучит утверждение, что женщина, имевшая самые элементарные познания во французском, могла часами выкрикивать непристойные и идиоматические выражения на этом языке, или что эта же женщина, находясь в полном одиночестве в надежно охраняемой комнате, исступленно жаловалась на то, что, будто бы, какое-то существо с пристальным взглядом бросалось на нее и пыталось укусить? В 1772 году умер слуга Зенас; узнав об этом миссис Гаррис разразилась отвратительным довольным хохотом, совершенно ей не свойственным. Она скончалась на следующий год и была похоронена на Северном кладбище рядом со своим мужем.

В 1775 году, когда разразилась война с Великобританией, Уильям Гаррис-младший, несмотря на свои шестнадцать лет и слабое телосложение, умудрился вступить в Армию Наблюдения под командованием генерала Грина и с этого дня наслаждался постоянным улучшением здоровья и престижа. В 1780 году, будучи капитаном вооруженных сил Род-Айленда на территории штата Нью-Джерси (ими командовал полковник Энджелл), он повстречал, полюбил и взял себе в жены Фиби Хетфилд из Элизабеттауна; на будущий год, с почетом уйдя в отставку, он вернулся в Провиденс вместе со своей молодой женой. Нельзя сказать, что возвращение юного воина было абсолютно ничем не омрачено. Дом, правда, по-прежнему был в хорошем состоянии, а улица, на которой он стоял, переименована из Бэк-стрит в Бенефит-стрит, зато некогда крепкое телосложение Мерси Декстер претерпело весьма печальную и отчасти странную метаморфозу: эта добрая женщина превратилась в сутулую и жалкую старуху с глухим голосом и поразительно бледным лицом. На удивление сходное превращение произошло и с единственной оставшейся в живых служанкой Марией. Осенью 1782 году Фиби Гаррис родила мертвую девочку, а 15 мая следующего года Мерси Декстер завершила свою самоотверженную, скромную и добродетельную жизнь.

Уильям Гаррис, теперь уже полностью удостоверившись в существенно нездоровой атмосфере своего жилища, принял меры к переезду, предполагая в дальнейшем заколотить дом насовсем. Сняв на время комнаты для себя и жены в недавно открывшейся гостинице Золотой шар, он принялся хлопотать о постройке нового, более приличного дома на Вестминстер-стрит, в строящемся районе города за Большим мостом. Именно там в 1785 году появился на свет его сын Дьюти, и там семья благополучно проживала до тех пор, пока посягательства со стороны коммерции не вынудили ее вернуться на другой берег реки на Энджел-стрит, пролегавшую по ту сторону холма; в новый жилой район Ист-Сайд, туда, где в 1876 году ныне покойный Арчер Гаррис построил себе пышный, но безвкусный особняк с мансардной крышей. Уильям и Фиби скончались в 1797 году во время эпидемии желтой лихорадки, и Дьюти был взят на воспитание своим кузеном Рэтбоуном Гаррисом, сыном Пелега.

Рэтбоун был человеком практичным и сдавал дом на Бенефит-стрит внаем, несмотря на нежелание Уильяма, чтобы там кто-нибудь жил. Он полагал, что его святой долг перед подопечным заключается в том, чтобы собственность последнего приносила как можно больше доходу; при этом его немало не тревожили ни смерти и заболевания, в результате которых жильцы сменяли друг друга с быстротой молнии, ни все растущая враждебность к дому со стороны горожан. Вероятно, он ощутил лишь легкую досаду, когда в 1804 году муниципалитет распорядился, чтобы территория дома была окурена серой и смолой. Причиной для такого решения со стороны городских властей послужили возбудившие немало досужих толков четыре смерти, вызванные, предположительно, уже сходившей в то время на нет эпидемией лихорадки. Ходил слух, в частности, будто от дома пахнет лихорадкой.

Что касается самого Дьюти, судьба дома мало его беспокоила, поскольку, достигнув совершеннолетия, он стал моряком и в войну 1812 года с отличием служил на капере Бдительный под началом капитана Кэхуна. Воротясь целым и невредимым, в 1814 году он женился и вскоре стал отцом. Последнее событие произошло в ту достопамятную ночь на 23 сентября 1815 году, когда случился страшный шторм и воды залива затопили полгорода; при этом целый шлюп доплыл аж до Вестминстер-стрит, и мачты его едва не колотились в окна Гаррисов как бы в символическое подтверждение тому, что новорожденный мальчик по имени Желанный сын моряка. Желанный не пережил своего отца: он пал смертью храбрых в сражении под Фредриксбургом в 1862 году. Ни он, ни сын его Арчер почти ничего не знали о страшном доме, помимо того, что это какое-то совершенно ненужное бремя, которое почти невозможно сдать внаем быть может, по причине его дряхлости и затхлости, свойственной всякой старческой неопрятности. В самом деле, дом ни разу не удалось сдать внаем после целого ряда смертей, последняя из которых случилась в 1861 году и которые за всеми треволнениями, вызванными начавшейся войной, были преданы забвению. Кэррингтон Гаррис, последний из рода по мужской линии, относился к дому как к заброшенному и до некоторой степени живописному объекту преданий, но лишь до той поры, пока я не поведал ему о своем эксперименте. И если прежде он намеревался сравнять особняк с землей и построить на его месте многоквартирный дом, то после беседы со мной решил оставить его на месте, провести в него водопровод и впустить жильцов. Так он и сделал и не имел никаких затруднений. Кошмар навсегда оставил дом.

3

Нетрудно представить, какое сильное впечатление произвели на меня семейные хроники Гаррисов. На всем протяжении этой довольно длинной повести мне мерещилось неотвязное и неотступное тяготение неведомого зла, превосходящего любое другое из существующих в известной мне природе; было также очевидно, что зло это связано с домом, а не с семьей. Впечатление мое подтверждалось множеством разрозненных фактов, с грехом пополам сведенных моим дядей в подобие системы: я имею ввиду предания, бытовавшие среди слуг, газетные вырезки, копии свидетельств о смерти, выданных врачами-коллегами дядюшки, и тому подобные вещи. Вряд ли мне удастся привести здесь этот материал в полном объеме, ибо дядюшка был неутомимым собирателем древностей и испытывал живейший интерес к страшному дому; могу упомянуть лишь несколько наиболее важных моментов, заслуживающих внимания хотя бы потому, что они регулярно воспроизводятся во многих сообщениях из самых различных источников. К примеру, прислуга в своих сплетнях практически единодушно приписывала неоспоримое верховенство в дурном влиянии затхлому и затянутому плесенью погребу дома. Некоторые слуги в первую очередь, Энн Уайт, никогда не пользовались кухней в погребе, и, по меньшей мере, три легенды повествовали о причудливых, напоминающих людей или бесов, очертаниях, которые принимали корни деревьев и налеты плесени в погребе. Эти последние сообщения особенно глубоко задели меня в связи с тем, что я видел собственными глазами, когда был ребенком; однако у меня создалось впечатление, что самое главное в каждом из этих случаев было в значительной мере затемнено добавлениями, взятыми из местного ассортимента рассказов о привидениях для публичного пользования.

Энн Уайт, со своими эксетерскими суевериями, распространяла наиболее экстравагантную и, в то же время, наиболее последовательную версию, уверяя, что прямо под домом находится могила одного из тех вампиров, то есть мертвецов с сохранившимся телом, питающихся кровью или дыханием живых людей, и чьи богомерзкие легионы высылают по ночам в мир свои образы или призраки, дабы те охотились за несчастными жертвами. Для уничтожения вампира необходимо, как советуют всеведущие старушки, его откопать и сжечь у него сердце или по крайней мере, всадить ему в сердце кол. Именно та настойчивость, с которой Энн требовала проведения раскопок в погребе, и стала решающей причиной для ее увольнения.

Тем не менее, ее небылицы имели широкую и благодарную аудиторию и принимались на веру тем охотнее, что дом действительно стоял на том месте, где раньше находилось кладбище. Для меня же все значение этих историй заключалось не столько в упомянутом обстоятельстве, сколько в том, как замечательно они увязывались с некоторыми другими фактами в частности, с жалобами вовремя уволившегося слуги Береженого Смита, который жил в страшном доме намного раньше Энн и совершенно не был знаком с ней, на то, что по ночам нечто отсасывает у него дыхание; со свидетельствами о смерти четырех жертв лихорадки, выданными доктором Чедом Хопкинсом в 1804 году и сообщающими о том, что у покойников наблюдалась необъяснимая нехватка крови; и, наконец, со смутными обрывками бреда несчастной Роуби Гаррис, сетовавшей на острые зубы полуневидимого чего-то с тусклым взглядом.

Как бы ни был я свободен от непростительных предрассудков, сообщения эти вызвали во мне странное ощущение, которое было усугублено парой газетных вырезок, касавшихся смертей в страшном доме и разделенных изрядным промежутком времени: одна из Провиденс Газет энд Кантри-Джорнел от 12 апреля 1815 года, другая из Дейли Трэнскрипт энд Кроникл от 17 октября 1845 году. В обеих заметках излагалось одно и то же ужасное обстоятельство, повторяемость которого, на мой взгляд, знаменательна. В обоих случаях умирающий (в 1815 году знатная пожилая дама по фамилии Стэнфорд, в 1845 году школьный учитель среднего возраста Илиазар Дюрфи) претерпевал самое чудовищное видоизменение, а именно: вперив перед собой тусклый взгляд, пытался укусить за горло лечащего врача. Однако еще более загадочным был последний случай, положивший конец сдаче дома внаем: я имею в виду серию смертей от малокровия, каждой из которых предшествовало прогрессирующее умопомешательство, причем пациент коварно покушался на жизнь своих родных, пытаясь прокусить им шею или запястье.

Упомянутый ряд смертей относится к 1860–61 гг., когда мой дядя только приступал к врачебной практике; перед уходом на фронт он много слышал об этих случаях от своих старших коллег. Что действительно не поддается никакому объяснению, так это тот факт, что жертвы люди простые и необразованные, ибо никаким другим невозможно было сдать этот обладающий дурными запахом и славой дом бормотали проклятия по-французски, между тем как ни один из них в принципе никогда не имел возможности хоть сколько-нибудь изучить этот язык. Нечто подобное происходило за сто лет до этих смертей с несчастной Роуби Гаррис, и совпадение это настолько взволновало моего дядюшку, что он начал коллекционировать факты из истории страшного дома, особенно после того, как узнал кое-что из первых рук от докторов Чейза и Уитмарша, вскоре по своем возвращении с войны. Я лично имел возможность убедиться в том, как глубоко размышлял дядюшка над этим предметом и как рад он был моему интересу к нему интересу непредвзятому и сочувственному, позволявшему ему обсуждать со мной такие материи, над которыми другие просто посмеялись бы. Фантазия его не заходила так далеко, как моя, он чувствовал, что жилище это неординарно по своей способности вызывать творческий импульс и заслуживает внимания хотя бы в качестве источника вдохновения в области гротескного и макабрического.

Я, со своей стороны, склонен был отнестись ко всему этому с исключительной серьезностью и сразу же приступил не только к проверке показаний очевидцев, но и к собиранию новых фактов насколько это было в моих силах. Я неоднократно беседовал со старым Арчером Гаррисом, тогдашним владельцем дома, вплоть до его смерти в 1916 году и получил от него и от еще живой его сестры, девицы Элис, подтверждение всех семейных дат, собранных моим дядюшкой. Однако, когда я поинтересовался у них, какое отношение мог иметь дом к Франции или французскому языку, они признались, что столь же искренне недоумевают по этому поводу, как и я. Арчер не знал вообще ничего; что же касается мисс Гаррис, то она поведала мне о некоем упоминании, которое слышал ее дед, Дьюти Гаррис, и которое могло пролить некоторый свет на эту загадку. Старый морской волк, на два года переживший своего погибшего в бою сына по имени Желанный, припоминал, что его няня, старая Мария Роббинс, смутно догадывалась о чем-то, что могло придать особый смысл французскому бреду Роуби Гаррис, который ей доводилось слышать в последние дни жизни несчастной. Мария жила в страшном доме с 1769 вплоть до переезда семьи в 1783 году и была свидетельницей смерти Мерси Декстер. Как-то раз она обмолвилась в присутствии маленького Дьюти об одном несколько странном обстоятельстве, сопровождавшем последние минуты Мерси, но он впоследствии и очень скоро совершенно забыл, что это было за обстоятельство, за исключением того, что оно было отчасти странным. Но даже и это внучке его удалось вспомнить с большим трудом. Она и ее брат не так интересовались домом, как сын Арчера Кэррингтон, который является его нынешним владельцем и с которым я беседовал после своего эксперимента.

Выжав из семейства Гаррисов всю информацию, какую оно только могло мне предоставить, я набросился на старинные городские летописи и документы с еще большим рвением, нежели то, какое в этом отношении подчас выказывал дядюшка. Я стремился к тому, чтобы иметь исчерпывающую историю того участка, где стоял дом, начиная с его застройки в 1636 году, а еще лучше и с более древних времен, если бы только удалось откопать какую-нибудь легенду индейцев Наррагансетта. Прежде всего я установил, что этот участок в свое время представлял собой часть длинной полосы земли, изначально пожалованной некоему Джону Трокмортону; одной из многих подобных полос, бравших начало от Таун-стрит возле реки и простиравшихся через холм, почти совпадая с нынешней Хоуп-стрит. Участок Трокмортона в дальнейшем, конечно, неоднократно подвергался разделам, и я весьма прилежно проследил судьбу той его части, по которой позднее пролегла Бэк-, она же Бенефит-стрит. Действительно, ходил такой слух, что раньше там располагалось семейное кладбище Трокмортонов; однако, изучив документы более тщательно, я обнаружил, что все могилы давным-давно были перенесены на Северное кладбище, то, что находится на Потакет-Уэст-Роуд.

Потом вдруг я наткнулся на одно свидетельство (благодаря редкостной случайности, ибо оно отсутствовало в основном массиве документов и легко могло быть упущено из виду), которое возбудило во мне живейший интерес, поскольку замечательно согласовывалось с некоторыми наиболее туманными аспектами проблемы. Это был договор, составленный в 1697 году и предоставлявший в аренду клочок земли некоему Этьену Руле с женой. Наконец-то появился французский след а, помимо него, еще один, и намного более значительный, нежели все прежние, налет ужасного, который имя это вызвало из самых отдаленных уголков моего разнородного чтения в области жуткого и сверхъестественного, и я лихорадочно бросился изучать план участка, сделанный еще до прокладывания и частичного выпрямления Бэк-стрит между 1747 и 1758 гг. Я сразу нашел то, чего наполовину ждал, а именно: на том самом месте, где теперь стоял страшный дом, Руле с женой в свое время разбили кладбище (прямо за тогдашним одноэтажным домиком с мансардой), и не существовало никакой записи, в которой упоминалось бы о переносе могил. Заканчивался документ совершенной неразберихой, и я вынужден был обыскать библиотеки Шепли и Исторического Общества штата Род-Айленд, прежде чем мне удалось найти местную дверь, которая отпиралась именем Этьена Руле. В конце концов, мне-таки удалось кое-что откопать, и хотя это кое-что было весьма смутным, оно имело настолько чудовищный смысл, что я немедленно приступил к обследованию подвала страшного дома с новой и тревожной скрупулезностью. Руле прибыли в эти края году этак в 1696 из Ист-Гринуича, спустившись вдоль западного побережья залива Наррагансетт. Они были гугенотами из Кода и столкнулись с немалым противодействием со стороны членов городской управы, прежде чем им позволили поселиться в Провиденсе. Неприязнь окружающих преследовала их еще в Ист-Гринуиче, куда они приехали в 1686 году после отмены Нантского эдикта; носились слухи, будто неприязнь эта выходила за рамки обычных национальных и расовых предрассудков и не имела отношения даже к спорам из-за дележа земли, вовлекавшим иных французских переселенцев в такие стычки с англичанами, которые не мог замять сам губернатор Эндрос. Однако их ярый протестантизм слишком ярый, как утверждали некоторые, и та наглядная нужда, которую они испытывали после того, как их, в буквальном смысле, вытолкали взашей из поселка, помогли им снискать убежище в Провиденсе. Этьен Руле, склонный не столько к земледелию, сколько к чтению непонятных книжек и черчению непонятных схем, получил место канцеляриста на складе пристани Пардона Тиллингаста в южном конце Таун-стрит. Именно в этом месте спустя много лет возможно что лет через сорок, то есть, уже после смерти Руле-старшего произошел какой-то бунт или что-то в этом роде, со времени которого о семействе Руле, похоже, ничего больше не было слышно.

Впрочем, еще столетие с лишком эту семью частенько вспоминали, как яркий эпизод в спокойной, размеренной жизни новоанглийского приморского городка. Сын Этьена Поль, неприятный малый, чье сумасбродное поведение, вероятно, и спровоцировало тот бунт, что сгубил семью, вызывал особый интерес, и хотя Провиденс никогда не разделял ужаса перед черной магией со своими пуританскими соседями, широкое распространение в нем получили россказни о том, что Руле-младший и произносил-то свои молитвы не в урочное время, и направлял-то их не по тому адресу. Именно этот слух, вероятно, лег в основу той легенды, о которой знала старуха Роббинс. Какое отношение это имело к французским бредням Роуби Гаррис и других обитателей страшного дома, можно было либо вообразить, либо определить путем дальнейших изысканий. Я задавался вопросом, многие ли из тех, кто знал эту легенду, принимали во внимание ее дополнительную связь с ужасным, которая была мне известна благодаря моей начитанности. Я имею в виду ту полную зловещего значения запись в анналах чудовищного ужаса, которая повествует о некоем Жаке Руле из Кода, приговоренном в 1598 году к костру за бесноватость, а затем помилованном французским парламентом и заключенном в сумасшедший дом. Он обвинялся в том, что был застигнут в лесу, весь в крови и в клочьях мяса, вскоре после того, как два волка задрали мальчугана, причем очевидцы видели, как один из волков убегал вприпрыжку целым и невредимым. Такая вот милая домашняя сказочка, приобретающая, впрочем, зловещий смысл, если принять во внимание имя персонажа и место действия. Я, тем не менее, пришел к выводу, что кумушки из Провиденса в большинстве своем ничего не слыхали о ней. Поскольку если бы слыхали, то совпадение имен наверняка повлекло бы за собой какие-нибудь решительные действия, продиктованные страхом. А в самом деле: что, если какие-то не имевшие широкого хождения слухи о Жаке Руле и привели к финальному бунту, стершему французское семейство с лица городской земли?

Я стал посещать проклятое место все чаще и чаще, изучая нездоровую растительность в саду, осматривая стены здания и внимательно обследуя каждый дюйм земляного пола в погребе. Испросив разрешения у Кэррингтона Гарриса, я подобрал ключ к неиспользуемой двери, ведущей из погреба прямо на Бенефит-стрит; я сделал это потому, что предпочитал иметь более близкий доступ во внешний мир, нежели тот, что могли предоставить неосвещенная лестница, прихожая на первом этаже и парадный вход. Там, где пагубность таилась в наиболее концентрированном виде, я проводил долгие послеполуденные часы, обшаривая каждую пядь, заглядывая в каждый уголок, и солнечные лучи просачивались внутрь сквозь щели в затканной паутиной наземной двери, благодаря которой лишь несколько шагов отделяло меня от безопасного уличного тротуара. Но увы! старания мои не были вознаграждены новыми находками: кругом была все та же угнетающая затхлость, едва уловимые болезнетворные запахи и все те же очертания на полу. Представляю, с каким любопытством разглядывали меня многочисленные прохожие через пустые оконные проемы! Наконец, по наущению дядюшки, я решил обследовать место в темное время суток и однажды в непогожую ночь сноп света из моего электрического фонарика метался по заплесневелому полу с жуткими фигурами на нем и причудливо искривленными слабо фосфоресцирующими грибами. В ту ночь обстановка подействовала на меня настолько удручающе, что я был почти готов к тому, что увидел, если только это мне не показалось, а именно: очертания скрючившейся фигуры, отчетливо выделявшиеся среди белесоватых наростов. Это была та самая фигура, о существовании которой я слышал еще мальчишкой. Ясность и отчетливость ее были поразительны и бесподобны и, глядя на нее, я снова разглядел то слабое желтоватое мерцающее испарение, которое ужаснуло меня в дождливый день много лет тому назад.

Над человекоподобным пятном плесени возле очага поднималась она, эта слабая, болезнетворная, чуть светящаяся дымка; клубясь и извиваясь в темноте, она, казалось, непрерывно принимала различные неясные, но пугающие формы, постепенно истончаясь и улетучиваясь в черноту огромного дымохода, оставляя за собой характерный омерзительный смрад. Все это было отвратительно и лично для меня усугублялось всем, что мне было известно об этом месте. Дав себе слово не покидать своего поста, что бы ни случилось, я внимательно наблюдал за исчезновением испарения и, наблюдая, не мог отделаться от ощущения, что и оно, в свою очередь, плотоядно следит за мной своими не столько видимыми, сколько воображаемыми зрачками. Когда я рассказал обо всем дяде, он пришел в сильное возбуждение и после часа напряженных раздумий принял определенное и радикальное решение. Взвесив в уме всю важность предмета и всю весомость нашего отношения к нему, он настоял на том, чтобы мы оба подвергли испытанию а, если возможно, то и уничтожению ужас этого дома путем совместного неусыпного дежурства по ночам в затхлом клейменом плесенью подвале.

4

В среду 25 июня 1919 года, с разрешения Кэррингтона Гарриса, которому мы, впрочем, не стали говорить о своих истинных намерениях, я и дядя притащили в страшный дом два складных стула, одну раскладушку и кое-какие научные приборы, исключительно громоздкие и хитроумные. Разместив все это в подвале при свете дня, мы занавесили окна бумагой и оставили дом до вечера, когда должно было начаться первое наше дежурство. Перед уходом мы надежно заперли дверь, ведущую из подвала в первый этаж, чтобы наши высокочувствительные приборы, добытые под большим секретом и по высокой цене, могли оставаться там в безопасности столько дней, сколько могло нам потребоваться для дежурств. План на вечер был такой: до определенного часа мы оба сидим не смыкая глаз, а затем начинаем дежурить в очередь по два часа каждый, сначала я потом дядя; при этом один из нас отдыхает на раскладушке.

Природная предприимчивость, с которой дядюшка раздобыл инструменты в лабораториях университета Брауна и арсенала на Крэнстон-стрит, а также инстинктивно выбранное им направление наших поисков, великолепно показывают, какой запас жизненных сил и энергии сохранялся в этом 80-летнем джентльмене. Образ жизни Илайхью Уиппла соответствовал тем принципам гигиены, которые он пропагандировал как врач, и если бы не ужасное происшествие, то и по сей день он пребывал бы в полном здравии. Только двум лицам ведомы истинные причины случившегося Кэррингтону Гаррису и вашему покорному слуге. Я не мог не рассказать обо всем Гаррису, так как он был владельцем дома и имел право знать о нем все. Кроме того, мы предуведомили его о своем эксперименте, и после того, что случилось с дядей, я решил, что один только Гаррис в силах понять меня и поможет мне дать необходимые публичные разъяснения. Услышав мою историю, Гаррис побелел, как мел; но он согласился помочь, и я решил, что теперь можно без всякой опаски пустить в дом жильцов.

Заявить, что во время бдения в ту непогожую ночь мы чувствовали себя вполне бодро, было бы с моей стороны глупо и нечестно. Я уже говорил, что мы ни в коем случае не были подвержены вздорным суевериям, однако научные штудии и долгие размышления научили нас тому, что известная нам трехмерная вселенная представляет собой лишь ничтожную долю от всего материального и энергетического мира. В данном, конкретном случае несметное количество свидетельств из многочисленных достоверных источников указывали на явное существование неких сил, обладающих огромной мощью и, с точки зрения человека, исключительно недобрых. Сказать, что мы серьезно верили в вампиров или, скажем, в оборотней, означало бы сделать слишком обобщенное и потому неточное заявление. Скорее следует указать на то, что мы отнюдь не были склонны отрицать возможность существования неких неведомых и незафиксированных модификаций жизненной силы и разряженного вещества; модификаций, редко встречающихся в трехмерном пространстве из-за своего более тесного родства с другими измерениями, но, тем не менее, находящихся в достаточной близости к нашему миру, чтобы время от времени проявлять себя перед нами, каковые проявления мы, из-за отсутствия подходящего пункта наблюдения, вряд ли когда-нибудь сможем объяснить.

Короче говоря, мы с дядей полагали, что бесчисленное множество неоспоримых фактов указывает на известное пагубное влияние, гнездящееся в страшном доме, влияние, восходящее к тому или иному из злополучных французских переселенцев двухвековой давности и по-прежнему проявляющее себя через посредство каких-то непонятных и никому не ведомых законов движения атомов и электронов. О том, что члены семьи Руле находились в некоем противоестественном контакте с внешними кругами бытия кругами враждебными, внушающими нормальным людям лишь страх и отвращение, достаточно красноречиво говорили письменные свидетельства. Не вышло ли, в таком случае, так, что волнения черни в те давно канувшие в прошлое тридцатые годы семнадцатого столетия привели в движение некие кинетические структуры в патологически устроенном мозгу одного или нескольких из французов хотя бы того же порочного Поля Руле, в результате чего структуры эти, так сказать, пережили своих умерщвленных носителей и продолжали функционировать в каком-то многомерном пространстве вдоль исходных силовых линий, определенных неистовой злобой взбунтовавшихся горожан?

В свете новейших научных гипотез, разработанных на основе теории относительности и внутриатомного взаимодействия, такого рода вещи уже не могут считаться невозможными ни в физическом, ни в биохимическом отношениях. Вполне можно вообразить некий чужеродный сгусток вещества или энергии пускай бесформенный, пускай какой угодно, существование которого поддерживается неощутимым или даже нематериальным паразитированием на жизненной силе или телесной ткани и жидкости других, более, что ли, живых организмов, в которые он проникает и с материей которых он временами сливается. Сгусток этот может иметь явно враждебные намерения, а может и просто руководствоваться слепыми мотивами самосохранения. В любом случае такой монстр в наших глазах неизбежно приобретает вид аномалии и незваного гостя, и истребление его должно составлять священный долг каждого, кто не враг природе, здоровью и здравому смыслу.

Что смущало нас более всего, так это наше полное неведение относительно того, в каком виде предстанет нам противник. Ни один из людей, находившихся в здравом уме, никогда не видел его, и лишь очень немногие более или менее ясно его ощущали. Это могла быть энергия в чистом виде как бы некий эфирный образ, пребывающий вне царства вещества, а могло быть и что-то материальное, но лишь отчасти; какая-нибудь там неизвестная науке пластичная масса, способная произвольно видоизменяться, образуя расплывчатые подобия твердого, жидкого, газообразного или нераздельно-неслиянного состояний.

Человекоподобный налет плесени на полу, форма желтоватого испарения и извивы древесных корней в некоторых древних поверьях все это говорило о каком-то хоть и отдаленном, но родстве с человеческой фигурой; однако, насчет того, насколько показательным и постоянным могло оказаться это сходство, ничего хоть сколько-нибудь определенного сказать было нельзя.

На случай предполагаемой встречи с противником мы запаслись двумя видами оружия: крупной специально модифицированной трубкой Крукса, работающей от двух мощных аккумуляторных батарей и оснащенной особыми экранами и отражателями это на случай, если бы враг вдруг оказался неосязаемым, и его можно было бы отразить лишь посредством эфирных излучений, обладающих огромной разрушительной силой; и парой армейских огнеметов, вроде тех, что использовались в Мировой войне на случай, если бы враг оказался частично материальным и мог бы быть подвергнут механическому уничтожению, ибо, подобно суеверным эксетерским крестьянам, мы готовы были испепелить сердце своего врага, если бы таковое у него оказалось. Все эти орудия агрессии мы разместили в подвале таким образом, чтобы до них легко было дотянуться с раскладушки и со стульев и чтобы они, в то же время, были нацелены на то место перед очагом, где находилась плесень, принимавшая различные причудливые формы. Кстати, как днем, когда мы располагали мебель и механизмы, так и вечером, когда мы приступили непосредственно к дежурству, пресловутое пятно было едва заметно, и на секунду я даже усомнился, видел ли я его когда-нибудь вообще в более ярко выраженной форме; впрочем, уже в следующую секунду я вспомнил о бытовавших преданиях.

Мы заступили на дежурство в подвале в десять вечера, в час, когда переводят стрелки, и пока не замечали никаких перемен в интересующем нас отношении. При тусклом мерцании атакуемых ливнем уличных фонарей и еле заметном свечении омерзительной грибной поросли внутри можно было различить источающие сырость каменные стены без малейшего следа известки; влажный, смердящий, подернутый плесенью твердый каменный пол с его непотребными грибами; куски гнилого дерева, иногда бывшие скамейками, стульями, столами и прочей, теперь уже трудно сказать какой мебелью; тяжелые, массивные доски и балки пола первого этажа над нашими головами; увечную дощатую дверь, ведущую в каморы и закрома, расположенные под другими частями дома; крошащуюся каменную лестницу со сломанными деревянными перилами; и неровную зияющую дыру очага с какими-то ржавыми железками внутри, видимо, некогда служившими в качестве крюков, подставок, вертелов, сифонов и заслонки для жаровни; и среди всего этого мы также различали свои немудреные стулья и мирную раскладушку, а рядом громоздкие и мудреные разрушительные механизмы. Как и в прежние свои визиты, мы не стали запирать дверь на улицу на тот случай, если бы нам вдруг оказалось не под силу справиться с враждебным явлением: тогда мы имели бы прямой и удобный путь к избавлению. Мы полагали, что наши постоянные ночные бдения рано или поздно спровоцируют таящееся здесь зло на то, чтобы проявить себя, и, заранее запасшись всем необходимым, мы сможем совладать с ним при помощи одного или другого средства сразу же после того, как достаточно хорошо разглядим и поймем, что это такое. О том, сколько времени может уйти на то, чтобы пробудить и истребить эту сущность или существо, мы не имели ни малейшего понятия. Мы, конечно, хорошо понимали, что предприятие наше далеко не безопасно, ибо ничего нельзя было сказать заранее о том, насколько сильным может оказаться враг. И все же мы считали, что игра стоит свеч, и самостоятельно решились на риск без колебаний, понимая, что обратиться за посторонней помощью означало бы поставить себя в нелепое положение и, быть может, погубить все дело. В таком вот настроении мы сидели и беседовали до позднего часа, пока мой дядюшка не стал клевать носом, так что мне пришлось напомнить ему, что настало время для его двухчасового сна.

Чувство, похожее на страх, сопровождало мое одинокое бдение в первые послеполуночные часы я сказал одинокое, ибо тот, кто бодрствует в присутствии спящего воистину одинок; может быть, более одинок, чем ему кажется. Дядюшка тяжело дышал; шум дождя снаружи аккомпанировал его глубоким вдохам и выдохам, а дирижировал ими другой звук раздражающее капанье воды где-то далеко внутри, ибо в доме этом было отвратительно сыро даже в сухую погоду, а при таком ливне, как сегодня, его должно было просто затопить. При свете грибов и тусклых лучей, украдкой пробивавшихся с улицы сквозь занавешенные окна, я рассматривал старую кирпичную кладку стен. Когда от нездоровой атмосферы вокруг мне стало тошно, я приоткрыл дверь и некоторое время глядел вдоль улицы то в один, то в другой конец, лаская взгляд знакомыми пейзажами и вбирая грудью нормальный здоровый воздух. По-прежнему не произошло ничего такого, что могло бы вознаградить мое неусыпное бдение, и я непрерывно зевал, поддаваясь теперь уже усталости, а не страху.

Внезапно внимание мое было привлечено тем, как дядюшка заворочался во сне. Прежде, где-то под конец первого часа своего сна, он уже несколько раз беспокойно пошевелился на раскладушке; теперь же он не просто ворочался, но и довольно странно дышал неравномерно и со вздохами, как-то уж очень напоминавшими удушливые стоны. Посветив на него фонариком и обнаружив, что он повернулся ко мне спиной, я перешел на другую сторону раскладушки и снова включил фонарик, чтобы посмотреть, не стало ли ему плохо. И хотя то, что я увидел, было, в общем-то, пустяком, я пришел в немалое замешательство, причиной которому, вероятно, было то, что замеченное мною странное обстоятельство связалось в моем представлении со зловещим характером нашего местонахождения и миссии, поскольку само по себе оно не было ни пугающим, ни, тем более, сверхъестественным. А заключалось это обстоятельство всего-навсего в том, что лицо дядюшки наверное, под влиянием каких-то абсурдных сновидений, вызванных ситуацией, в которой мы находились, имело выражение нешуточного волнения, каковое, насколько я мог судить, было отнюдь ему не свойственно. Обычное выражение его лица отличалось самой добротой и тем спокойствием, которое присуще лицам всех благовоспитанных джентльменов; теперь же на нем отражалась борьба самых разнообразных чувств. Я думаю, что, в сущности, именно это разнообразие и встревожило меня больше всего. Дядя, который то хватал воздух ртом, то метался из стороны в сторону, широко открыв глаза, представлялся мне не одним, но многими людьми одновременно; казалось, он был странным образом чужим самому себе.

Потом он принялся бормотать, и меня неприятно поразил вид его рта и зубов. Поначалу я не мог разобрать слов, но потом — с ужасающей внезапностью — мне послышалось в них нечто такое, что сковало меня ледяным страхом, отпустившим меня лишь тогда, когда я вспомнил о широте эрудиции дядюшки и о тех бесконечных часах, которые он просиживал над переводами статей по антропологи и древностям из Revue des Deux Mondes. Да! почтенный Илайхью Уиппл бормотал по-французски, и те немногие фразы, что мне удалось различить, похоже, относились к жутчайшим из мифов, когда-либо переведенных им из известного парижского журнала.

Неожиданно пот выступил на лбу спящего, и он резко подскочил, наполовину проснувшись. Нечленораздельная французская речь сменилась восклицаниями на английском, и грубый голос взбудораженно выкрикивал: Задыхаюсь, задыхаюсь! Потом, когда настало окончательное пробуждение и волнения на дядином лице улеглись, он схватил меня за руку и поведал мне содержание своего сна, об истинном смысле которого я мог только догадываться с суеверным страхом!

По словам дяди, все началось с цепочки довольно заурядных снов, а завершилось видением настолько странного характера, что его невозможно было отнести ни к чему из когда-либо им прочитанного. Видение это было одновременно и от мира, и не от мира сего: какая-то геометрическая неразбериха, где элементы знакомых вещей выступали в самых необычных и сбивающих с толку сочетаниях; причудливый хаос кадров, наложенных один на другой; некий монтаж, в котором пространственные и временные устои разрушались и снова восстанавливались самым нелогичным образом. Из этого калейдоскопического водоворота фантасмагорических образов иногда выплывали своего рода фотоснимки, если можно воспользоваться этим термином, фотоснимки исключительно резкие, но, в то же время, необъяснимо разнородные. Был момент, когда дядюшке представилось, будто он лежит в глубокой яме с неровными краями, окруженной множеством хмурых людей в треуголках со свисающими из-под них беспорядочными прядями волос, и люди эти взирают на него весьма неодобрительно. Потом он снова очутился во внутренних покоях какого-то дома по всем признакам, очень старого однако детали интерьера и жильцы непрерывно видоизменялись, и он никак не мог уловить точного очертания лиц, мебели и даже самого помещения, ибо двери и окна, похоже, пребывали в состоянии столь же непрерывного изменения, как и предметы, более подвижные по натуре. Но уж совсем нелепо, нелепо до ужаса (недаром дядя рассказывал об этом едва ли не с робостью, как будто он допускал мысль, что ему не поверят) прозвучало его заявление, что, якобы, многие из лиц несли на себе черты явного фамильного сходства с Гаррисами. Самое интересное, что дядюшкин сон сопровождался ощущением удушья, как будто некое всеобъемлющее присутствие распространило себя на все его тело и пыталось овладеть его жизненными процессами. Я содрогнулся при мысли о той борьбе, какую этот организм, изрядно изношенный за восемь десятков с лишним лет непрерывного функционирования, должен был вести с неведомыми силами, представляющими серьезную опасность и для более молодого и крепкого тела. Однако уже в следующую минуту я подумал о том, что это всего лишь сон и ничего больше, и что все эти неприятные видения были обусловлены не чем иным, как влияними на моего дядю тех исследований и предположений, которыми в последнее время были заняты наши с ним умы в ущерб всему остальному.

Беседа с дядюшкой развлекла меня и развеяла ощущения странности происходящего; не в силах сопротивляться зевоте, я воспользовался своим правом отойти ко сну. Дядя выглядел очень бодрым и охотно приступил к дежурству, несмотря на то, что кошмар разбудил его задолго до того, как истекли его законные два часа. Я мгновенно забылся, и вскоре меня атаковали видения самого обескураживающего свойства. Прежде всего меня охватило чувство беспредельного, вселенского одиночества; враждебные силы вздымались со всех сторон и бились в стены моей темницы. Я лежал связанный по рукам и ногам, во рту у меня был кляп. Глумливые вопли миллионов глоток, жаждущих моей крови, доносились до меня из отдаления, перекликаясь эхом. Лицо дяди предстало предо мной, пробуждая еще менее приятные ассоциации, нежели в часы бодрствования, и я помню, как несколько раз силился закричать, но не смог. Одним словом, приятного отдыха у меня не вышло, и в первую секунду я даже не пожалел о том пронзительном, эхом отдавшемся крике, который проложил себе путь сквозь барьеры сновидений и одним махом вернул меня в трезвое и ясное состояние бодрствования, в котором каждый из реально существовавших предметов перед моими глазами выступил с более, чем естественными, отчетливостью и натуральностью.

5

Укладываясь спать, я повернулся к дяде спиной, и теперь, в это мгновение внезапного пробуждения, увидел только уличную дверь, окно ближе к северу и стены, пол и потолок в северной части комнаты; все это запечатлелось в моем сознании с неестественной яркостью, словно сработала фотовспышка, по той причине, что я увидел все это при свете несравнимо более ярком, нежели свечение грибов или мерцание уличных фонарей. Свет этот не только не был сильным, но даже более или менее сносным; при нем невозможно было бы, скажем, читать обычную книгу, и все же его хватило на то, что я и раскладушка отбрасывали тени. Кроме того, он обладал неким желтоватым проникающим качеством, каковое заставляло подумать о вещах куда более могущественных, нежели простая яркость света. Я осознал это с какой-то нездоровой ясностью, несмотря на то, что еще два моих чувства подвергались самой яростной атаке. Ибо в ушах моих продолжали звенеть отзвуки ужасающего вопля, а нюх мой страдал от зловония, заполнявшего собой все вокруг. Мой ум, не менее настороженный и бдительный, нежели чувства, сразу осознал, что происходит нечто исключительно необычайное; почти автоматически я вскочил и повернулся, чтобы схватить орудия истребления, которые мы оставили нацеленными на гнездо плесени перед очагом. Поворачиваясь, я заранее боялся того, что мне, возможно, пришлось бы там увидеть ибо разбудивший меня крик явно исходил из уст моего дядюшки, а, кроме того, я до сих пор не знал, от какой опасности мне придется его и себя защищать.

Однако то, что я увидел, превзошло худшие из моих опасений. Существуют ужасы ужасов, и это было одно из тех средоточий вселенского кошмара, которые природа приберегает лишь для немногих проклятых и несчастных. Из одолеваемой грибами земли извергалось парообразное трупное свечение, желтое и болезненное; оно кипело и пузырилось, струилось и плескалось, образуя гигантскую фигуру с расплывчатыми очертаниями получеловека-полумонстра; сквозь него я различал дымоход и очаг. Оно все состояло из глаз хищных и дразнящих, а морщинистая, как у насекомого, голова истончалась в струйку, которая зловонно вилась и клубилась и, наконец, исчезала в недрах дымохода. И хотя я видел все это своими глазами, лишь намного позже, напряженно припоминая, я сумел более или менее четко восстановить дьявольские контуры фигуры. Тогда же она была для меня не более, чем бурлящим, слабо фосфоресцирующим облаком, отвратительным до безобразия облаком, которое обволакивало и размягчало до состояния омерзительной пластичности некий объект, к коему было устремлено все мое внимание. Ибо объект этот был не чем иным, как моим дядей, почтенным Илайхью Уилпом; с чертами лица чернеющими и постепенно сходящими на нет, он скалился, невнятно и злобно бормоча, и протягивал ко мне свои когтистые сочащиеся лапы, желая разорвать меня на части в той дикой злобе, которую принес с собой сюда этот ужас.

Только дисциплина спасла меяя от безумия. Готовясь загодя к критическому моменту, я психологически муштровал себя, и меня выручила одна слепая выучка. Понимая, что бурлящее предо мною зло это явно не та субстанция, на которую можно воздействовать огнем или химическими веществами, я оставил без внимания огнемет, маячивший по правую руку от меня, и включив аппарат с трубкой Крукса, навел на развернувшуюся передо мной сцену не знающего времени святотатства сильнейшее из эфирных излучений, когда-либо исторгнутых искусством человеческим из недр и токов естества. Образовалась синеватая дымка, раздались оглушительные шипение и треск, и желтоватое свечение как будто стало тускнеть, но уже в следующее мгновение я убедился в том, что потускнение это кажущееся и что волны из моего аппарата не произвели абсолютно никакого эффекта.

Потом, в самый разгар этого демонического зрелища, глазам моим предстала новая порция ужаса, исторгшая вопли из моей глотки и заставившая меня броситься, тыкаясь и спотыкаясь, по направлению к незапертой двери на тихую и безопасную улицу; броситься, не думая о том, какие, быть может, кошмарные вещи я выпускаю в мир и уж тем более о том, какие суждения и вердикты соотечественников я навлекаю на свою бедную голову. Случилось же следующее: в той тусклой смеси желтого и голубого внешний вид моего дяди претерпел как бы некое тошнотворное разжижение, сущность которого исключает возможность какого бы то ни было описания; достаточно сказать, что по ходу этого процесса на испаряющемся лице дядюшки происходила такая сумасшедшая смена идентичностей, какая могла бы прийти в голову лишь безумцу. Он бил одновременно и чертом и толпой, и склепом и карнавальным шествием. В неровном и неоднородном свете желеобразное лицо его приобретало десятки, сотни, тысячи образов; дьявольски скалясь, оно оплывало, как тающий воск, и принимало на себя многочисленные карикатурные личины личины причудливые и в то же время знакомые.

Я видел фамильные черты Гаррисов мужские и женские, взрослые и детские, и черты многих других людей старческие и юношеские, грубые и утонченные, знакомые и незнакомые. На мгновение мелькнула скверная подделка под миниатюру с изображением несчастной Роуби Гаррис, которую мне доводилось лицезреть в школе при Музее Графики, а в другой раз мне показалось, что я различил худощавый облик Мерси Декстер, такой, каким я его помнил по портрету в доме Кэррингтона Гарриса. Все это выглядело чудовищно сверх всякой меры, и вплоть до самого конца когда уже совсем вблизи от поганого пола с образующейся на нем лужицей зеленоватой слизи замелькала курьезная мешанина из лиц прислуги и младенцев до самого конца мне казалось, что видоизменяющиеся черты боролись между собой и пытались сложиться в облик, напоминающий добродушную физиономию моего дяди. Я тешу себя мыслью, что он тогда еще существовал и пытался попрощаться со мной. Мне помниться также, что и я, собираясь покинуть дом, прошептал, запинаясь, запекшимися губами слова прощания; едкая струйка пара проследовала за мной в открытую дверь на орошаемую ливнем прохожую часть.

Остальное помню смутно и, вспоминая, трепещу. Не только на умытой дождем улице, но и в целом свете не было ни единой души, которой бы я осмелился поведать о случившемся. Без всякой цели я брел на юг и, миновав Университетскую горку и библиотеку, спустился по Хопкинс-стрит, перешел через мост и очутился в деловой части города с ее высотными зданиями, среди которых я почувствовал себя в безопасности; казалось, они защищают меня, подобно тому как и вообще все продукты современной цивилизации защищают мир от вредности старины с ее чудесами и тайнами. Сырая блеклая заря занялась на востоке, обнажив допотопный холм с его старинными крышами куда меня звал мой долг, оставшийся невыполненным. И я направился туда до нитки вымокший, без шляпы, оторопев от утреннего света и вошел в ту страшную дверь на Бенефит-стрит, которую я оставил распахнутой настежь; так она и висела там, задавая загадку рано встающим жильцам, с которыми я не посмел заговорить. Слизи не было она вся ушла в поры земляного пола. Не осталось и следа от той гигантской скрюченной фигуры из селитры перед очагом. Беглым взглядом я окинул раскладушку, стулья, механизмы, свой забытый головной убор и светлую соломенную шляпу дядюшки. Оторопь владела всем моим существом, и я с трудом пытался вспомнить, что было во сне и что на самом деле. Мало-помалу ко мне возвращалось сознание, и вскоре я уже твердо знал, что наяву я был свидетелем вещей куда более ужасных, нежели во сне. Усевшись, я попытался осознать происшедшее в пределах здравого смысла и найти способ уничтожить этот ужас, если, конечно, он был реальным. Это явно не было ни материей, ни эфиром и ни чем-либо другим из того, что доступно мысли смертного. Чем же еще могло оно быть, если не какой-то диковинной эманацией, какими-то вампирическими парами вроде тех, о которых эксетерские селяне рассказывают, будто они порою таятся в кладбищенских недрах? Кажется, я нашел ключ к разгадке и снова принялся разглядывать тот участок пола перед очагом, где плесень и селитра принимали такие необычные формы. Через десять минут в голове моей созрело решение, и, прихватив с собой шляпу, я ринулся домой. Там я принял ванну, плотно закусил и заказал по телефону кирку, мотыгу, лопату, армейский респиратор и шесть бутылей серной кислоты; все это должно было быть доставлено завтра утром к двери в подвал страшного дома по Бенефит-стрит. Потом я попытался заснуть, но безуспешно, и провел оставшиеся часы за чтением и сочинением глупых стишков, что помогало мне развеять мрачные мысли.

На следующее утро в одиннадцать часов я приступил к рытью. Погода стояла солнечная, чему я был несказанно рад. Я был по-прежнему один, ибо как бы я ни страшился того, что искал, рассказать о случившемся кому-нибудь постороннему казалось мне еще страшнее. Позднее, правда, я поведал обо всем Гаррису, но я это сделал только по необходимости, и, кроме того, он сам был немало наслышан о странностях страшного дома от пожилых людей и потому был скорее склонен верить, чем отрицать. Ворочая комья черной вонючей земли, рассекая лопатой на части белесую грибковую поросль, из которой тут же начинал сочиться желтоватый вязкий гной, я трепетал от нетерпения и страха: кто знает, что я найду там, в глубине? Недра земные хранят тайны, которых человечеству лучше не знать, и меня, похоже, ждала одна из них.

Мои руки заметно тряслись, но я упорно продолжал копать и вскоре стоял в уже довольно широкой яме, вырытой собственными руками. По мере углубления отверстия, ширина которого составляла примерно шесть футов, тяжелый запах нарастал, и я более не сомневался в том, что мне не избежать контакта с исчадием ада, выделения которого были бичом этого дома в течение полутора столетий с лишком. Мне не терпелось узнать, как оно выглядит каковы его форма и состав, и до какой толщины отъелось оно на дармовой жизненной силе за многие века. Чувствуя, что дело близится к развязке, я выбрался из ямы, разбросал и разровнял накопившуюся кучу земли и разместил по краям ямы с двух сторон от себя огромные бутыли с кислотой так, чтобы в случае необходимости можно было опорожнить их быстро одну за другой в образовавшуюся скважину. Потом я снова взялся за работу и на этот раз сваливал землю не куда попало, а только по обе другие стороны ямы; работа пошла медленнее, а вонь усилилась настолько, что мне пришлось надеть респиратор. Сознавая свою близость к неведомому, таившемуся у меня под ногами, я едва сохранял присутствие духа.

Внезапно лопата моя вошла во что-то не столь твердое, как земля. Я вздрогнул и сделал было первое движение к тому, чтобы выкарабкаться из ямы, края которой уже доходили мне до самого горла. Однако я взял себя в руки и, стиснув зубы, соскреб немного земли при свете своего карманного фонаря. Показалась какая-то поверхность, тусклая и гладкая, что-то вроде полупротухшего свернувшегося студня с претензией на прозрачность. Я поскреб еще немного и увидел, что он имеет форму. В одном месте был просвет там часть обнаруженной мной субстанции загибалась. Обнажилась довольно обширная область почти цилидрической формы; все это напоминало громадную гибкую бело-голубую дымовую трубу, свернутую вдвое, при этом в самом широком месте диаметр ее достигал двух футов. Еще несколько скребков и я пулей вылетел из ямы, чтобы быть как можно дальше от этой мерзости; не останавливаясь, в каком-то исступлении, одну за другой я накренял громадные бутыли и низвергал их едкое содержимое в эту зияющую бездну, на ту невообразимую аномалию, чей колоссальный локоть мне только что довелось лицезреть.

Ослепительный вихрь зеленовато-желтого пара, каскадом извергавшийся из глубины, никогда не изгладится из моей памяти. И по сию пору обитатели холма поминают о желтом дне, когда отвратительные тлетворные пары воздымались над рекой Провиденс в том месте, куда сбрасывают фабричные отходы, и только мне одному ведомо, как они обманываются относительно истинного источника этих паров. Рассказывают также о чудовищном реве, сопровождавшем этот выброс и доносившемся, вероятно, из какой-то поврежденной водопроводной трубы или подземного газопровода, но и здесь я мог бы поправить молву, если бы только осмелился. У меня нет слов, чтобы описать весь этот ужас, и я до сих пор не могу понять, почему я остался жив. Я лишился чувств сразу после того, как опустошил четвертую емкость, которой я был вынужден воспользоваться, когда пары стали проникать через мой респиратор. Очнувшись, я увидел, что яма более не испускает пара.

Две оставшиеся бутыли я опорожнил без всякого видимого результата, и тогда мне стало ясно, что яму можно засыпать. Я работал до глубокой ночи, но зато ужас покинул дом навсегда. Сырость в подвале была уже не такой затхлой, а диковинные грибы высохли и превратились в безобидный грязновато-серый порошок, раскинувшийся по полу, как пепел. Один из глубочайших ужасов земных сгинул навеки, и если есть на свете ад, то в тот день он, наконец-то, принял в свое лоно грешную душу богомерзкого существа. Когда последняя порция земли шлепнулась с моей лопаты вниз, я пролил первую из неподдельных слез, в дань памяти своего любимого дядюшки.

Когда наступила весна, в саду на бугре, где стоял страшный дом, не взошли ни блеклая трава, ни причудливые сорняки, и через некотооое время Кэррингтон Гаррис благополучно сдал дом нанимателям. Это место по-прежнему овеяно для меня тайной, но самая таинственность его меня пленяет, и нынешнее чувство облегчения наверняка смешается со странной горечью когда этот дом снесут, а вместо него воздвигнут какой-нибудь модный магазин или вульгарное жилое здание. Старые голые деревья в саду стали приносить маленькие сладкие яблоки, и в прошлом году птицы впервые свили себе гнездо среди их причудливых ветвей.

Он

Я увидел его бессонной ночью, кода в отчаянии скитался по городу, тшась спасти свою душу и свои грезы. Мои приезд в Нью-Йорк был ошибкой: я искал здесь необычайных приключений, удивительных тайн, восторгов и душевного подъема от заполненных людьми старинных улочек, что выбегали из недр заброшенных дворов, площадей и портовых причалов и, после бесконечных блужданий вновь терялись в столь же заброшенных дворах, площадях и портовых постройках, или среди гигантских зданий современной архитектуры, угрюмыми завилонскими башнями стремящихся ввысь. Вместо этого я пережил лишь ужас и подавленность. Они угрожали завладеть иной, сломать мою волю, уничтожить меня.

Разочарование пришло не сразу. Впервые я увидел город с моста, на закате величественный город и его отражение в воде: все эти фантастические шпили крыш и постройки, схожие с древними пирамидами, выступающие из лилового тумана, как экзотические соцветия, дабы открыть свою красу облакам, пылающим на закатном небосклоне, и новорожденным звездам первенцам ночи. Затем над зыблющимися волнами моря одно за другим стали вспыхивать окна, на освещенной воде мигая, плавно скользили фонари, пение рожков и сирен сливалось в удивительной, причудливой гармонии, и город, окутанный звездным покрывалом, сам стал исполненной фантастической музыки грезой. Грезой о чудесах Каркассона, Самарканда, Эльдорадо и прочих величественных, сказочных городах. А потом я блуждал по столь милым воображению моему старинным улицам узким, кривым проулкам и переходам, офажденных красными кирпичными домами в архитектурных стилях ХУШ-начала XIX веков, где окна мансард, мерцая огнями, косились на минующие их изукрашенные кареты и позолоченные экипажи. Четко осознав, что вижу воочию свою давнюю мечту, я и вправду решил, что передо мной подлинные сокровища, что со временем родят во мне поэта.

Однако моим честолюбивым устремлениям, к счастью, не суждено было осуществиться. Безжалостный дневной свет поставил все на свои места, обнаружив окружающие запустение и убожество. Куда ни кинь взгляд всюду был только камень он взмывал над головой огромными башнями, он стлался под ноги булыжником тротуаров и улиц. Я будто очутился в каменном мешке. Вероятно, лишь лунный свет способен был придать этому толику магии и очарования. Бурлящие толпы на улицах, напоминавших каналы, были мне чужды все эти крепко сбитые незнакомцы, с прищуренными глазами на жестоких смуглых лицах, трезвые прагматики, не отягощенные грузом мечтаний, равнодушные ко всему окружающему что было до них голубоглазому пришельцу, чье сердце принадлежало далекой деревушке среди зеленых лужаек?

Итак, вместо писания стихов, что было моей мечтой, я предался унынию. Мною овладела неизъяснимая тоска. И страшная истина, которую никто и никогда не решался приоткрыть, тайна тайн встала передо мной: этот город камня и режущих звуков не способен сохранить в себе черт старого Нью-Йорка, так же, как Лондон старого Лондона, Париж старого Парижа, что он фактически мертв, все проблески жизни покинули его, а его распростертый труп дурно набальзамирован и заселен странными существами, в действительности не имеющими с нами ничего общего. Это неожиданное открытие лишило меня сна, хотя я отчасти вновь обрел былую уравновешенность, когда перестал днем выходить из дому, а лишь по ночам, когда мрак вызывал к жизни то немногое, что уцелело от прошлого, нечто бесплотное, подобное призраку. Отыскав в этом некое своеобразное облегчение, я даже написал несколько стихотворений, и оттягивал пока возвращение домой, чтобы родители мои не почувствовали, какой постыдный крах постиг все мои планы и надежды.

И вот, прогуливаясь одной такой бессонной ночью, я встретил человека. Случилось это в замкнутом дворике Гринич-Виллидж, где я поселился по неопытности, прослышав, что именно этот квартал избрали себе пристанищем поэты и художники. Старомодные лужайки и особнячки, миниатюрные площади и дворики действительно привели меня в восторг, и даже когда я узнал, что на деле поэты и художники это горластые лицемеры, чья экстравагантность и оригинальность всего лишь мишура, а жизнь свою изо дня в день они посвящают противоборству с целомудренной красотой, составляющей сущность поэзии и живописи, я остался здесь из пристрастия к этим древним, осененным веками местам. Я представлял себе, как все выглядело здесь в те времена, когда Гринич был тихой деревушкой, которую еще не успел поглотить город-монстр. Предрассветными часами, когда гуляки расходились по домам, я скитался порой одиноко по таинственным извивам этих улочек, предавшись размышлениям о том, какие загадки оставило им в наследство каждое минувшее поколение. Это укрепляло мой дух, питало поэтическое воображение, которое таилось в самой глубине моего существа.

Он подошел ко мне в тумане августовского утра, около двух часов, когда я пробирался через изолированные дворики, куда можно было попасть, лишь минуя темные коридоры примыкающих домов, хотя когда-то эти дворы являли собой сплошную цепь живописных проулков. Случилось так, что я услышал об этом, и понял, что нынче их уж ни сыскать ни на одной карте. Но сама их заброшенность служила для меня основанием для еще большей любви к ним, а потому я принялся выискивать их с удвоенной энергией. Теперь же, когда я их нашел, мой порыв еще усилился, ибо нечто в их планировке свидетельствовало о том, сколь мало осталось подобных двориков с темными, безмолвными углами, затиснутых промеж высоких глухих стен и пустующими домами, либо притаившимся за неосвещенными арочными переходами, где вечно отираются хитрые и угрюмые представители богемы, чьи темные делишки не для посторонних глаз.

Он сам заговорил со мной, заметив мое настроение и взгляды, что я бросал на парадные двери, украшенные причудливыми дверными молотками или кольцами. Отблеск, падающий из-за ажурных каменных фрамуг, слегка освещал мое лицо. Его же лицо оставалось в тени, скрытое полями широкополой шляпы, прекрасно сочетавшейся с его старомодным плащом. Не знаю, почему, но еще до того, как он ко мне обратился, меня охватила смутная тревога. Он был худ, мертвенно-бледен, и звук его голоса был необычайно тихим, словно бы замогильным, однако не слишком глубоким. Он заявил, что не впервые видит меня здесь, в пришел к выводу, что мы с ним схожи в приверженности к минувшему и тому, что от него осталось. Не желаю ли я послушать человека, давно изучающего историю здешних мест и знающего ее значительно глубже, чем кто-либо иной? Пришелец из дальних краев мог бы узнать о многом… Покуда он так вещал, я, в упавшем из единственного освещенного чердачного окна луче, мельком увидел его лицо. Оно было привлекательным, можно даже сказать, красивым лицом пожилого человека. Но что-то в нем пугало почти в той же мере, как и притягивало вероятно, излишняя бледность или невыразительность, а возможно, оно слишком выделялось из окружающей обстановки, чтобы я мог легко успокоиться. И все же я последовал за ним, ибо в те безотрадные дни единственным, что могло укрепить мой дух, была тяга к прелести старины и ее тайнам. И встречу с человеком сродных мне чаяний, чьи познания в истории минувших веков значительно превышали мои, я счел удивительной милостью Рока.

Нечто, таившееся в ночи, удерживало моего укутанного в плащ спутника от разговоров, и мы долго шли, не проронив ни слова. Порой он бросал скупые замечания касательно имен, дат и событий, в указании дороги, ограничиваясь, в основном, жестами. Мы продирались сквозь узкие щели, крались на цыпочках по коридорам, перемахивали через кирпичные стены, на четвереньках ползли по низким сводчатым проходам, чья протяженность и, в особенности, кошмарно-бесконечные повороты совершенно сбили меня с толку, и я был не в состоянии определить, где мы находимся. Все увиденное нами, было отмечено печатью старины и приводило меня в восторг, по крайней мере при рассеянном освещении мне так казалось. Никогда не забыть мне ветхих ионических колонн, пилястр с каннелюрами, железной изгороди со столбами, чья навертка походила на могильные изваяния, окна с рельефными перемычками, и декоративных наддверных окошек в форме веера. Причудливость и необычность их, казалось, все возрастала, чем глубже мы погружались в неисчерпаемый лабиринт неизведанной старины.

На нашем пути нам не встретилось ни души, все меньше и меньше становилось освещенных окон. Первые из попавшихся нам уличных фонарей, были масляными, старомодными, в виде ромба. Затем я увидел фонари со свечами, в заключение же нам пришлось пересечь пугающе мрачный двор, где мой спутник вынужден был вести меня сквозь кромешную тьму к узкой деревянной калитке в высокой стене, за которой пряталась тесная улочка. Видно было, что освещалась она фонарями, стоящими лишь у каждого седьмого дома невероятно-колониальными жестяными фонарями с дырочками по бокам. Улица круто вела в гору, круче, чем возможно в этой части Нью-Йорка, верхний же конец ее под прямым углом упирался в затянутую плющом стену границу частного владения. Над стеной высились верхушки деревьев, зыблющиеся на фоне едва посветлевшего неба. В стене вырисовывалась небольшая темная дубовая дверь под низкой полукруглой аркой. Мой провожатый открыл ее тяжелым ключом. Наконец мы поднялись по каменным ступеням к двери дома, куда он и пригласил меня зайти.

Мы оказались внутри. Стоило лишь мне ступить за порог, как я почувствовал, что нахожусь на грани обморока, по причине хлынувшего на нас волной чудовищного зловония, порожденного, казалось, веками омерзительного разложения. Но хозяин, видимо, этого не замечал, а я смолчал из вежливости, когда он провел меня по крутой винтовой лестнице через прихожую в комнату, дверь которой, насколько мне удалось расслышать, он сразу запер за собой на ключ. Затем он раздвинул занавеси на грех оконцах, еле видных на фоне предрассветного неба, после пересек комнату по направлению к камину, воскресал огонь кремнем и огнивом и запалил пару свеч в массивном канделябре с двенадцатью розетками. Он сделал движение, словно бы приглашая к спокойной, размеренной беседе.

В этом неверном свете я увидел, что мы находимся в обшитой панелями просторной, со вкусом меблированной библиотеке первой четверти восемнадцатого столетия с изумительными дюседепортами, великолепным карнизом в дорическом стиле и замечательной резьбой над камином, завершающейся орнаментом, сходным с барельефами на стенах гробниц. Над тесно забитыми книжными полками вдоль стен, на некотором расстоянии друг от друга висели фамильные портреты в красивых рамках. Портреты несколько утратили свою прежнюю яркость, подернулись загадочной пеленой и удивительным образом напоминали того, кто сейчас приглашал меня присесть к изящному чиппендейловскому столику. Прежде, чем расположиться за противоположным столиком, хозяин мой помедлил, словно бы в смущении. Затем, неспешно сняв перчатки, широкополую шляпу и плащ, он, будто на театре предстал передо мной в костюме времен одного из английских Георгов от волос, заплетенных в косичку, и плисированного кружевного воротника, вплоть до кюлотов, шелковых получулок и украшенных пряжками туфель, на которые я раньше не обращал внимания. Потом, неторопливо опустившись на стул со спинкой в виде лиры, он принялся пристально меня разглядывать.

С непокрытой головой он приобрел вид дряхлого старца, что прежде едва ли бросалось в глаза, и теперь я гадал, не эта ли печать исключительного долголетия питала источник моей тревоги. Когда же он, наконец, заговорил, голос его, слабый, замогильный, зачастую дрожал, и порой я с большим трудом понимал его, потрясение, с глубоким волнением внимая его словам, и тайная тревога с каждой минутой вырастала во мне.

— Перед вами, сэр, начал мой хозяин, человек с весьма странными привычками, за чью необычайную одежду перед вами, при вашем уме и склонностях, нет нужды просить прощения. Размышляя о лучших временах, я привык принимать их такими, как они были, со всеми их внешними признаками, вкупе с манерой одеваться я вести себя, со снисхождением, кое никого не может оскорбить, ежели выражено будет без напускного рвения. На мою удачу, дом моих предков сохранился, хоть и поглотили его два города сперва Гринич, выстроенный здесь после тысяча восьмисотого года, а затем и Нью-Йорк, слившийся с ним около года тысяча восемьсот семидесятого. Для сохранения нашего родового гнезда существовало множество причин, и я истово исполнял свой долг. Сквайр, унаследовавший этот дом в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году, изучал разные науки и сделал некие открытия. Все они связаны эманациями, свойственными именно данному участку земли, и держались в тайне. С некоторыми из любопытных результатов этих ученых трудов и открытий я и собираюсь под строжайшим секретом вас познакомить. Полагаю, что довольно разбираюсь в людях, чтобы усомниться в вашей заинтересованности и вашей порядочности.

Он смолк, а я в ответ сумел только кивнуть. Я уже говорил о своей тревоге, однако не было ничего убийственнее для моей души, чем Нью-Йорк при дневном свете, и, был ли этот человек безобидным чудаком или обладал некоей зловещей силой, у меня выбора не было. Мне не оставалось ничего, как следовать за ним, дабы утолить свое ожидание чего-то удивительного и неведомого. Итак, я готов был выслушать его.

— Моему предку, тихо продолжал он, казалось, будто воля человеческая обладает замечательными свойствами. Свойства, превышающие, о чем мало кто догадывается, не только действия одного человека или многих людей, но над любыми проявлениями силы и субстанциями в Природе, и многими элементами и измерениями, что считаются универсальнее самой Природы. Смею ли я сказать, что он презрел святыни, столь же великие, как пространство и время, и отыскал странное применение для ритуалов полудиких краснокожих индейцев, чье стойбище некогда располагалось на этом холме? Эти индейцы выдали себя, встав здесь лагерем и чертовски надоедали своими просьбами посетить участок земли, окружающий дом, в ночь полнолуния. На протяжении лет они каждый месяц перебирались украдкой через стену и творили какие-то ритуалы. Потом, в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году за этим их поймал новый сквайр, и был потрясен, увидев, что именно они делают. После чего он заключил с ними договор, разрешив свободный доступ на свою землю в обмен на раскрытие тайны. Он узнал, что обычай этот уходит корнями отчасти к краснокожим предкам тех индейцев, отчасти же к одному старому голландцу, жившему во времена Генеральных Штатов. Будь он проклят, но кажется мне, будто сквайр угостил их подозрительным ромом, преднамеренно ли, нет ли однако неделю спустя, как он проник в тайну, он остался единственным посвященным в нее живым человеком. Вы, сэр, первый из посторонних, кому я об этом рассказываю. Я на вас полагаюсь, и в вашей воле донести на меня властям. Однако мнится мне, что вы питаете глубокую и страстную приверженность к старине.

Его оживление и откровенность заставили меня содрогнуться.

Рассказ продолжался:

— Вам следует знать и то, сэр, что вызванное этим сквайром у дикарей-полукровок было лишь ничтожной толикой того, что он узнал впоследствии. Он не напрасно посещал Оксфорд и не без пользы беседовал с убеленными годами парижскими астрологами и алхимиками. Короче, он получил ощутимое доказательство того, что весь мир суть не что иное, как порождение нашего воображения, это, да позволено будет сказать, дым нашего интеллекта. Не простецам и посредственностям, но лишь мудрецам дано затягиваться и выпускать клубы этого дыма, подобно курильщикам превосходного виржинского табака. Мы способны сотворить все, что пожелаем, а все ненужное уничтожить. Не стану утверждать, что сказанное точно отражает суть, но вполне правильно для разыгрываемого время от времени представления. Думаю, вам пришлась бы по сердцу картина прошлых лет, лучшее из того, что может породить человеческое воображение. Посему, пожалуйста, старайтесь владеть собой и не бойтесь того, что я намереваюсь вам показать. Подойдите к этому окну и сохраняйте спокойствие и хладнокровие.

Он взял меня за руку, дабы подвести к одному из двух окон, расположенных в длинной стене этой комнаты, окутанной зловонием. Едва его рука, лишенная перчатки, коснулась моей, меня пронзил холод. Я сразу захотел отстраниться. Но тут же вновь подумал о кошмарной пустоте реальности и отважно приготовился следовать за ним всюду, куда бы он меня ни повел. Оказавшись у окна, он раздвинул шелковые желтые портьеры и устремил взор во тьму, окружившую дом. В первое мгновение я не увидел ничего, за исключением танцующих далеко-далеко мириадов крошечных искр. Затем, словно бы отвечая незаметному движению его руки, на небе ослепительно вспыхнула зарница, и глазам моим предстало море роскошной листвы свежей листвы а не грязных крыш, какое обязано было бы породить воображение здравомыслящего человека. По правую руку от меня коварно серебрились воды Гудзона, впереди же, в отдаленьи, я видел губительные блики обширной солончаковой топи, усеянной пугливыми светляками. Вспышка угасла, и зловещая ухмылка заиграла на восковых чертах старого колдуна-некроманта.

— Это было еще до меня… до прихода нового сквайра. Прошу вас, давайте сделаем еще попытку.

Меня охватила слабость, я ощущал дурноту, худшую, чем от нелепой, ненавистной современности проклятого города.

— Боже милосердный! прошептал я. И вы в силах проделать то же с любым временем!

Когда он, кивнув, обнажил почерневшие корешки некогда желтых клыков, я вцепился в портьеру, чтобы не свалиться, однако он привел меня в чувство, вновь прикоснувшись к моим пальцам своей жуткой ледяной рукой, и снова сделал неуловимое движение.

Снова яркая вспышка на сей раз уже над сценой, не вполне знакомой. Это был Гринич, Гринич, такой, каким он был некогда с известными и поныне рядами домов и особняками, но также с чудесными зелеными полянами, лугами и заросшими травой лужайками. Болото по-прежнему поблескивало вдалеке, но еще дальше мне были видны пирамидальные крыши будущего Нью-Йорка, Троицу, собор святого Павла и возвышающуюся над округой кирпичную церковь, и надо всем завесу дыма, струящегося из труб. Я с трудом дышал. Дух мой стеснился, но не столько от самого зрелища, сколько от открывшихся мне возможностей; от того, что могло быть вызвано моим воображением.

— Можете ли вы… посмеете ли вы… пойти еще дальше? с благоговейным трепетом произнес я, и на некую долю секунды мне почудилось, будто он разделяет мое желание. Но по его лицу вновь скользнула зловещая усмешка.

— Еще дальше? То, что я видел, погубит вас и обратит в каменную статую. Назад, назад вперед, вперед. Слушайте, а вы не пожалеете об этом? Мрачно пробурчав себе под нос последние слова, он повторил свое незаметное движение. И тут же небо озарила вспышка более ослепительная, чем обе первые. В течение трех секунд передомной промелькнуло дьявольское зрелище. Глазам моим предстала картина, которая долго будет терзать меня в кошмарных снах. Я видел преисподнюю, где в воздухе кишели непонятные летающие объекты. Под ними же раскинулся сумрачный адский город с вереницами огромных каменных башен и пирамид, в богохульной ярости стремящихся в подлунную высоту, и в бесчисленных окнах пылали сатанинские огни. И, скользя взглядом по омерзительным висячим галереям, я увидел жителей этого города, желтокожих, косоглазых, облаченных в гнусные шафранно-красные одежды. И они плясали, как сумасшедшие, под лихорадочно бьющиеся синкопы литавр, гром невероятных щипковых, яростные стоны засурдиненных труб, чьи беспрерывные, бесконечные рыдания вздымались и падали, словно полные скверны и уродства волны асфальтового моря.

Я смотрел на эту картину, мысленно представляя себе ту нечестивую какофонию звуков, что ей сопутствовала. И это превысило все ужасы, порожденные городом-трупом в моем мозгу. Забыв о приказании хранить тишину, я отчаянно завопил. Я кричал и кричал, не в силах сдержать напряжения нервов, так что стены вокруг меня задрожали.

Потом, когда погасла вспышка зарницы, я заметил, что хозяина моего тоже бьет дрожь. Взгляд, выражавший неподдельный ужас, отчасти пересиливал кривой оскал гнева, вызванного моей несдержанностью. Он пошатнулся, вцепился в портьеру, как я совсем недавно, и начал дико вращать глазами и головой, словно зверь, загнанный в ловушку. Бог свидетель, у него были на то причины. Но, едва стихло эхо моего крика, послышался новый звук. Он рождал такой ужас, что лишь отупение чувств помогло мне сохранить здравые память и рассудок. За порогом запертой двери слышалось скрипение лестницы, тяжелые, но мягкие шаги, словно бы по ней поднималась толпа босых или обутых в мокасины ног.

Затем медная щеколда, тускло блестящая в неверном свете свечи, осторожно, но явственно подалась. Старик крепко сжал мою руку и плюнул в меня, и в голосе его билось хрипение, пока он, шатаясь, цеплялся за желтые портьеры:

— Полнолуние… будь ты проклят, ты… ты, визгливый пес… ты вызвал их, и они пришли за мной! О, эти ноги в мокасинах, мертвецы… Бог покарает вас, вас, краснокожие дьяволы… Это не я отравил ваш ром! Вы сами упились до смерти, будьте прокляты, не смейте обвинять сквайра… прочь! Оставьте щеколду! Я здесь не ради вас…

В то же мгновение три медленных, негромких, но очень уверенных удара сотрясли дверь, и белая пена выступила на губах беснующегося колдуна. Его страх, сменившийся мрачным отчаянием, родил новый припадок гнева, направленного на меня, и он, шатаясь, шагнул к столу, о край которого я опирался. Портьера, все еще зажатая в его правой руке, в то время как левой он пытался схватить меня, натянулась и, наконец, обрушилась на пол вместе с кронштейном. В комнату ворвался поток лучей полной луны, которой предшествовали те яркие вспышки зарниц. В ее зеленоватом сиянии померкло пламя свечей, и новые заметные следы разрушения обозначились в комнате с ее запахом мускуса, изъеденными червем панелями, осевшим полом, полуразваленным камином, расшатанной мебелью и потрепанными портьерами. Заметны были эти признаки и в старике то ли вследствие яркого лунного света, то ли страха и безумия. Я увидал, как он весь сразу съежился и почернел, когда он, спотыкаясь, надвигался на меня, стремясь растерзать меня своими хищными когтями. Не изменились лишь его глаза, излучавшие странный свет, становившийся все ярче по мере того, как все сильней съеживалось и чернело его лицо.

Удары в дверь повторились с еще большей настойчивостью. На сей раз к ним добавился какой-то металлический призвук. От темной твари, двигавшейся ко мне, осталась только голова с глазами, которая, корчась, старалась доползти до меня по осевшим половицам. Порой она испускала слюну и злобное ношение. На ветхие дверные панели обрушились быстрые рубящие удары, и я увидел блеск томагавка, разносившего в щепы дверь. Я не шевелился, ибо не в состоянии был этого делать, но, потрясенный, смотрел, как дверь рассыпалась, дабы пропустить чудовищный, бесформенный поток черной как смоль субстанции, в которой как звезды горели злобные глаза. Он изливался густой и толстой струей, словно нефть, черной и жирной, сломал полусгнившую перегородку, перевернул случившийся на пути стул и, наконец, под столом устремился туда, где потемневшая голова еще таращилась на меня. Вокруг нее поток сомкнулся, поглотив ее бесследно, и в следующее мгновение начал убывать, унося свою потаенную ношу, не коснувшись меня, утекая обратно в чернеющий проем двери и далее вниз по скрипевшей, как и раньше, невидимой лестнице.

Тут пол не выдержал, и я, задыхаясь, рухнул вниз, в комнату, черную как ночь, давясь паутиной и полумертвый от страха. Зеленая луна, светившая сквозь разбитые окна, помогла мне заметить приоткрытую дверь холла. Когда я, с трудом выбравшись из-под обломков обрушившегоря потолка, поднимался с усыпанного штукатуркой пола, меня миновал омерзительный черный поток с горящими в нем неисчислимыми злобными глазами. Он искал подвальную дверь и, найдя ее, в ней исчез. Я же искал выход отсюда. Тут над моей головой раздался треск, вслед за ним что-то обрушилось. Вероятно, это была крыша дома. Высвободившись из обломков и паутины, я рванулся через холл к двери на улицу. Не сумев открыть ее, я схватил стул и, высадив окно, выскочил, как безумный, на запущенную лужайку, где лунный свет скользил по траве и одичалому кустарнику. Изгородь была высока, все ворота в ней заперты. Я сдвинул к стене груду ящиков, валявшихся в углу, и так вскарабкался наверх.

В полном изнеможении я взглянул вокруг и увидел лишь диковинные изгороди и старинные двускатные крыши. Круто поднимавшаяся улица едва просматривалась, и то малое, за что успевал зацепиться взгляд, несмотря на изливавшийся с неба яркий лунный свет, быстро поглощал подступающий от реки туман. Неожиданно навершие столба, за который я цеплялся, дрогнуло, словно бы в ответ на мою смертельную усталость и головокружение, и в ту же минуту, я стремительно полетел вниз, в неизвестность, уготованную мне роком. Человек, который нашел меня, сказал, что я, должно быть, несмотря на переломанные кости, долго полз, ибо кровавый след тянулся за мной так далеко, насколько ухватил его взгляд. Дождь, начавшийся вскорости, смыл все следы моих страданий, и в точности установить было ничего невозможно. Свидетели показали, что я появился неизвестно откуда у входа в маленький двор на Перри-стрит.

Никогда больше не пытался вернуться я в те угрюмые лабиринты, и ни одному здравомыслящему человеку не посоветую. Кем или чем была та древняя тварь, не имею ни малейшего понятия; но повторяю город мертв и полон неизъяснимых ужасов. Исчез ли он, не знаю, но я вернулся домой, к свежим зеленым лужайкам Новой Англии, по вечерам овеваемым напоенным морской солью ветром.

Кошмар в Ред-Хуке

В каждом из нас тяга к добру уживается со склонностью к злу, и, по моему глубокому убеждению, мы живем в неизвестном нам мире мире, исполненном провалов, теней и сумеречных созданий. Неизвестно, вернется ли когда-нибудь человечество на тропу эволюции, но в том, что изначальное ужасное знание до сих пор не изжито, сомневаться не приходится.

Артур Мейчен

1

Пару недель тому назад внимание зевак, собравшихся на углу одной из улиц Паскоуга, небольшой деревушки в Род-Айленде, было привлечено необычным поведением высокого, крепко сложенного, цветущего вида человека, спустившегося с холма по дороге из Ченачета и направлявшегося по главной улице в центральный квартал, образуемый несколькими ничем не примечательными кирпичными строениями главным образом лавками и складами, которые одни только и придавали поселению оттенок урбанистичности. Именно в этом месте, без всякой видимой причины, с незнакомцем и случился странный припадок: пристально вглядевшись в самое высокое из зданий, он на секунду-другую застыл, как вкопанный, а затем, издав серию пронзительных истерических воплей, бросился бежать, словно за ним гнались все демоны ада, но на ближайшем перекрестке споткнулся и грохнулся оземь. Когда заботливые руки помогли ему подняться на ноги и отряхнуть от пыли костюм, выяснилось, что он находился в здравом уме и, если не считать легких ушибов, полностью оправился от нервного срыва. Смущенно пробормотав несколько фраз, из которых явствовало, что в недавнем прошлом он перенес глубокую душевную травму, незнакомец повернулся и, не оглядываясь, зашагал обратно по чепачетской дороге. Когда он скрылся из глаз, все свидетели этого маленького происшествия сошлись во мнении, что подобного рода припадков меньше всего приходится ожидать от таких крупных, сильных и энергичных мужчин, каким, без сомнения, был давешний пострадавший, и всеобщее удивление ничуть не уменьшилось от того, что один из стоявших поблизости зевак сказал, что признал в нем постояльца известного в округе молочника, жившего на окраине Чепачета.

Как вскоре выяснилось, человек этот был нью-йоркским детективом Томасом Ф. Мелоуном, находящемся ныне в длительном отпуске по состоянию здоровья, подорванного в результате непомерного объема работы, взваленного им на плечи во время расследования одного жутковатого дела, которому несчастная случайность придала весьма трагическое завершение. Во время облавы, в которой он принимал участие, рухнуло несколько старых кирпичных домов, под обломками которых погибли как преследумые, так и товарищи Мелоуна по службе. Обстоятельства катастрофы столь потрясли детектива, что с тех пор он испытывал необъяснимый ужас при одном виде строений, хотя бы отдаленно напоминаюших обрушившиеся, и в конце концов специалисты по умственным расстройствам посоветовали ему уехать из города на неопределенный срок. Полицейский хирург, у которого были родственники в Чепачете, предложил это небольшое поселение, состоящее из двух десятков домов в колониальном стиле, как идеальное место для исцеления душевных ран. Недолго думая, больной оправился в путь, пообещав держаться подальше от главных улиц более крупных деревень до тех пор, пока на то не будет особого разрешения вунсокетского психиатра, под наблюдение которого он поступал. Прогулка в Паскоуг за свежими журналами была явной ошибкой, и несчастный пациент заплатил за свое ослушание испугом, синяками и стыдом.

Это было все, что удалось выведать сплетникам из Чепачета и Паскоуг; ровно столько же знали и занимавшиеся Мелоуном специалисты с самыми высокими научными степенями. Однако, последним детектив пытался рассказать гораздо больше, и лишь откровенное недоверие, с каким воспринимались его слова, заставило его замолчать. С тех пор он носил пережитое в душе и ни единым словом не выразил несогласия с единодушным мнением окружающих, винивших в нарушении его психического равновесия внезапный обвал нескольких дряхлых кирпичных домов в бруклинском Ред-Хуке и последовавшую в результате смерть доблестных блюстителей закона. Он потратил слишком много сил, говорили ему, чтобы разорить это гнездо порока и преступности; по совести говоря, там было много такого, от чего может содрогнуться даже самый мужественый человек, а неожиданная трагедия явилась всего лишь последним ударом. Это простое объяснение было доступно каждому, а потому как Мелоун был отнюдь не прост, он решил в своих же интересах им и ограничится. Ибо намекать лишенным воображения людям на ужас, выходящий за рамки всех человеческих представлений, ужас, поглощающий и переваривающий древние дома, кварталы и города со времен прежних эпох, означало, что вместо оздоровительного отдыха в деревне он бы прямиком отправился в войлочную камеру психиатрической лечебницы, но для этого он был слишком разумным человеком, если, конечно, не считать некоторой склонности к мистицизму. Его отличало чисто кельтское видение страшных и потаенных сторон бытия и одновременно присущая логикам способность замечать внешне неубедительные вещи сочетание, которое послужило причиной тому, что в свои сорок два года он оказался далеко от родного дома и занялся делом, не подобающим выпускнику Дублинского Унивеситета, появившемуся на свет на геогрианской вилле поблизости от Феникс-Парка.

А потому сейчас, перебирая мысленным взором вещи, которые ему довелось видеть, слышать или только смутно прозревать, Мелоун был даже рад тому, что он остался единственным хранителем тайны, способной превратить бесстрашного бойца во вздрагивающего от каждого шороха психопата, а кирпичные ущелья трущоб, высящиеся посреди океана смуглых, неотличимых друг от друга лиц в жуткое напоминание о вечно стерегущем нас кошмаре. Это был не первый случай, когда Мелоуну приходилось скрывать свои чувства, ибо знавшие детектива люди считали его добровольное погружение в многоязычную бездну нью-йоркского дна чем-то вроде внезапного и необъяснимого каприза. Но как мог поведать он добропорядочным горожанам о древних колдовских обрядах и уродливых культах, следы которых предстали его чуткому взору в этом бурлящем котле вековой нечисти, куда самые низкие подонки минувших развращенных эпох влили свою долю отравы и непреходящего ужаса? Он видел отстветы зеленоватого адского пламени, возжигаемого при помощи потаенного знания в самом сердце этого крикливого, пестрого людского хаоса, личиной которого была алчность, а душой богохульное зло, и он только едва заметно улыбался в ответ на сыпавшиеся со всех сторон насмешки по поводу его нововведений в полицейскую практику. Доказывая Мелоуну бесплодность погони за фантастическими призраками и непостижимыми загадками, друзья-острословы цинично уверяли его, что в наши времена в Нью-Йорке не осталось ничего, кроме пошлости и ханжества, а один из них даже готов был биться об заклад на крупную сумму, что, насмотря на свои прежние острые публикации в Дублинском обозрении, детективу не удастся написать по-настоящему интересной статьи о жизни городских трущоб. Сейчас, вспоминая те времена, Мелоун не мог не удивляться заложенной в основе нашего мироздания иронии, которая обратила в явь слова насмешливого пророка, хотя и вразрез с изначально заложенным в них смыслом. Ужас, навсегда отпечатавшийся в его сознании, не мог быть описан, потому что наподобие книги, упоминавшейся однажды Эдгаром По, es laesst sich nicht lesen он не позволял себя прочесть[18].

2

Ощущение скрытой тайны бытия постоянно преследовало Мелоуна. В юности он находил в самых обыкновенных вещах недоступную другим красоту и высокий смысл, что служило ему источником поэтического вдохновения, однако нужда, страдания и вынужденные скитания заставили его обратить взор в другую сторону, и он содрогнулся при виде многообразия ликов зла, таящихся в окружающем мире. С этого момента жизнь его превратилась в фантасмагорический театр теней, в котором одни персонажи быстро сменялись другими, и на сцене являлись то резко очерченные, исполненные угрозы образы в духе лучших работ Бердслея[19], то самые невинные фигуры и предметы, за которыми лишь смутно угадывались контуры ужасающих созданий, наподобие тех, что воплощены на гравюрах более тонкого и изощренного Гюстава Доре[20]. Ему часто приходило в голову, что насмешливое отношение людей, обладающих высоким интеллектом, ко всякого рода сокровенным знаниям, является счастьем для остального человечества, ибо стоит им хоть раз вплотную заняться изучением секретов, на протяжение многих веков сберегаемых в рамках колдовских культов, как результаты их деятельности не замедлят сказаться в энтропии, которая не только разрушит нашу планету, но и поставит под вопрос существование всей вселенной. Без сомнения, подобного рода размышления накладывали несколько мрачноватый оттенок на мелоунский склад ума, однака, мрачность эта с лихвой компенсировалась врожденными логическими способностями и тонким чувством юмора. Его вполне устраивало, что эти неясные, запретные видения оставались всего лишь объектом абстрактных умозаключений, и только когда выполнение служебного долга привело его к столкновению со слишком неожиданным и ужасающим откровением, этот баланс нарушился, и наступило безумие.

Ред-Хукское дело впервые привлекло внимание детектива, когда он работал в полицейском участке на бруклинской Батлер-Стрит, куда его временно прикомандировали для оказания помощи тамошним сотрудникам. Ред-Хук представляет из себя грязный людской муравейник, образовавшийся на месте старых портовых кварталов напротив Гавернер-Айленд, сгрудившихся вдоль нескольких неухоженных магистралей, что берут начало от доков и бегут вверх по холму, чтобы в конце концов соединиться с некогда оживленнейшими, а теперь почти не использующимися Клинтон- и Корт-Стрит, ведущими в направлении Боро-Холл. В районе преобладают кирпичные строения, возведенные между первой четвертью и серединой прошлого столетия, а потому некоторые наиболее темные улочки и переулки до сих пор сохранили тот своеобразный мрачный колорит, который литературная традиция определяет не иначе как диккенсовский. Состав населения Ред-Хука остается неразрешимой головоломкой для многих поколений статистиков: сирийские, испанские, итальянские и негритянские корни слились здесь воедино и, щедро посыпанные американским и скандинавским навозом, явили свету свои буйные ростки. Весьма странные крики вырываются порою из недр этого шумного столпотворения и вплетаются в чудовищную органную литанию пароходных гудков, исполняемую под аккомпанемент равномерного биения покрытых мазутной пленкой волн о мрачные причалы. Однако в давние времена Ред-Хук был совсем иным: на нижних улицах жили честные трудяги-моряки, а повыше, в изящных резиденциях на склоне холма, селились состоятельные коммерсанты.

Следы былого благополучия можно различить и в основательной архитектуре старых домов, и в редкой красоте немногочисленных сохранившихся церквей, и в некоторых других разбросанных там и сям по всему району свидетельствах прежней заботы и любви прогнивших балясинах лестничных проемов, покосившихся, а порою и сорванных с петель массивных дверях, изъеденных червями декоративных пилястрах или безжалостно вытоптанных лужайках с поваленным ржавым ограждением. А иногда посреди плотно примыкающих друг к другу строений можно встретить легкий остекленый купол, в котором в стародавние времена собиралась семья капитана, чтобы часами наблюдать за океаном и ждать, когда на горизонте появится знакомый крылатый силуэт.

Отсюда, из этой морально и физически разлагающейся клоаки, к небу несутся самые изощреные проклятия на более, чем сотне различных языков и диалектов. Бранясь на все лады и горланя грязные куплеты, по улицам шастают толпы подозрительного вида бродяг, а стоит случайно забредшему сюда прохожему скользнуть взглядом по окнам домов, как в них тут же гаснет свет и видневшиеся за стеклами смуглые, отмеченные печатью порока лица торопливо скрываются за плотными занавесками. Полиция давно уже отчаялась навести здесь хотя бы видимость порядка и заботится лишь о том, чтобы скверна не выходила за границы района и не заражала внешний мир. При появлении патруля на улицах воцаряется мрачное, напряженное молчание, и таким же молчанием отвечают на все вопросы следователей задержанные в Ред-Хуке правонарушители. По своей пестроте состав преступлений здесь не уступает этносу в посвященном этому району разделе полицейского архива можно найти все виды беззакония, начиная от контрабанды спиртным и белой костью и кончая самыми отвратительными случаями убийства и членовредительства. И если статистический уровень преступности в Ред-Хуке не выше, чем в остальных примыкающих районах, то в этом заслуга отнюдь не полиции, но ловкости, с какой здесь умеют скрывать грязные дела. Достаточно заметить, что отнюдь не все люди, ежедневно прибывающие в Ред-Хук, возвращаются обратно обычно только самые неразговорчивые.

В настоящем положении дел Мелоун обнаружил едва уловимые признаки некой тщательно сберегаемой, некой ужасной тайны, несравнимой ни с одним из самых тяжких общественных пороков, о которых столь отчаянно вопиют добропорядочные граждане и которые столь охотно бросаются исцелять священники и филантропы. Ему, совмещавшему в себе пылкое воображение со строгим научным подходом, как никому другому было ясно, что современный человек, поставленный в условия беззакония, неумолимо скатывается до того, что в своей повседневной и религиозной практике начинает следовать не указаниям разума, а темным инстинктам, сохранившимся у него с доисторических времен, когда он еще мало чем отличался от обезьяны.

Именно поэтому горланящие и сыплющие ругательствами процессии молодых людей с невидящими глазами и отмеченными оспой лицами, попадавшиеся детективу в предрассветные часы на замусоренных улицах Ред-Хука, заставляли его всякий раз вздрагивать от отвращения чисто антропологического свойства. Группки этих молодых людей можно было увидеть повсюду: то они приставали к прохожим на перекрестках, то, развалившись на дверных ступенях, наигрывали на примитивных музыкальных инструментах какие-то непостижимые мелодии, то пьянствовали или пичкали друг друга грязыми историями у столиков кафетерия в Боро-Холл, а то заговорщицки шептались о чем-то, столпившись вокруг заляпанного грязью такси, припаркованного у высокого крыльца одного из полуразвалившихся домов с заколоченными окнами. При всей своей омерзительности они интересовали Мелоуна гораздо больше, чем он мог признаться своим товарищам по службе, ибо за ними скрывалась некая чудовищная сила, берущая начало в неведомых глубинах времени, некое враждебное, непостижимое и бесконечно древнее социальное существо, в своих проявлениях не имеющее ничего общего с бесконечными списками деяний, повадок и притонов преступного мира, с таким тщанием составляемыми в полицейских архивах. Внутри его зрело убеждение, что эти молодые подонки являются носителями какой-то жуткой доисторической традиции, хранителями беспорядочных, разрозненных обломков культов и обрядов, возраст которых превосходит возраст человечества. Слишком уж сплоченными и осмыслеными были их действия, и слишком уж строгий порядок чувствовался за их внешней безалаберностью и неряшливостью. Мелоуну не доводилось попусту тратить время на чтение таких книжонок, как принадлежащие перу мисс Мюррей Колдовские культы Западной Европы, а потому ему и в голову не приходило усомниться в том, что среди крестьян и некоторых других слоев населения издревле существует обычай устраивать нечестивые тайные сборища и оргии, восходящий к темным религиозным системам доарийского периода и запечатленный в народных преданиях как черная месса или ведьмовской шабаш. Он ничуть не сомневался и в том, что зловещие порождения урало-алтайского шаманства и азиатских культов плодородия дожили до наших дней, и лишь иногда содрогался, пытаясь представить себе, насколько древнее и ужаснее должны они быть своих самых древних и самых ужасных описаний.

3

Заняться серьезным изучением Ред-Хука Мелоуна заставило дело Роберта Сейдама. Сейдам, ученый потомок древнего голландского рода, после смерти родителей унаследовал ровно такое количество денег, которое позволяло ему не гнуть спину ради хлеба насущного, и с тех пор жил отшельником в просторном, но изрядно пострадавшем от времени особняке, что его дед своими руками построил во Флэтбуше во времена, когда эта деревушка представляла из себя не более, чем живописную группу коттеджей в колониальном стиле, притулившихся к островерхой, увитой плющом протестанской церквушке с небольшим голландским кладбищем позади. В этом уединенном жилище, возвышающемся в окружении почтенного возраста деревьев, Сейдам провел за книгами и размышлениями без малого шестьдесят лет, отлучившись лишь однажды, лет сорок тому назад, к берегам Старого Света, где и пребывал, занимаясь неизвестно чем, полных восемь лет. Он не держал слуг и мало кому позволял нарушать свое добровольное затворничество. Старых друзей он давно научился избегать, а немногочисленных знакомых, с кем еще поддерживал отношения, принимал в библиотеке единственной из трех комнат первого этажа, которая содержалась в относительном порядке и была заставлена по стенам высоченными от пола до потолка стеллажами с наваленными на них кипами пухлых, замшелых от древности и отталкивающих с виду томов. Расширение городских пределов и последовавшее вслед за этим поглощение Флэтбуша Бруклином прошло для Сейдама абсолютно незамеченным, да и город постепенно перестал замечать его. Если пожилые люди при редких встречах на улице еще узнавали его, то для молодого поколения он был не более чем забавным толстым старикашкой, чей несуразный облик, включавший в себя нечесаную седую шевелюру, всклокоченную бороду, потертую до блеска черную пиджачную пару и старомодную трость с позолоченным набалдашником, неизмено служил поводом для улыбок. До тех пор, пока этого не потребовала служебная необходимость, Мелоуну не доводилось лично встречаться с Сейдамом, однако ему не раз рекомендовали голландца как крупнейшего авторитета в области средневекового оккультизма, и однажды он даже собрался было взглянуть на принадлежащую его перу монографию, посвященную влиянию Каббалы[21] на легенду о докторе Фаусте труд, который один из друзей детектива взахлеб цитировал наизусть, но то обстоятельство, что книга была стремительно раскуплена, и нигде невозможно было найти ни одного экземпляра, помешала осуществлению сего намерения.

Сейдам стал представлять из себя дело после того, как какие-то его отдаленные и чуть ли не единственые родственники потребовали вынесения судебного определения о его невменямости. Требование это, каким бы неожиданным оно ни показалось людям несведущим, явилось результатом длительных наблюдений и ожесточенных споров внутри семьи. Основанием для него послужили участившиеся в последнее время странные высказывания и поступки почтенного патриарха: к первым можно было отнести постоянные упоминания каких-то чудесных перемен, которые вот-вот должны явиться миру, к последним недостойное пристрастие к самым грязным и подозрительным притонам Бруклина. С годами он все меньше обращал внимание на свой внешний вид, и теперь его можно было принять за заправского нищего, что, кстати, не раз случалось с его друзьями, которые, к своему стыду и ужасу, замечали знакомые черты в опустившемся бродяге, доверительно шепчущимся со стайками смуглых, бандитского вида обитателей трущоб на станции подземки или на скамейке возле Боро-Холл. Все разговоры с ним сводились к тому, что, загадочно улыбаясь и через каждое слово вставляя мифологемы типа Зефирот, Асмодей и Самаэль, он принимался распространяться о каких-то могущественных силах, которые ему уже почти удалось подчинить своей власти. Судебное дознание установило, что почти весь свой годовой доход и основной капитал Сейдам тратил на приобретение старинных фолиантов, которые ему доставляли из Лондона и Парижа, да на содержание убогой квартиры, снятой им в цокольном этаже одного из домов в Ред-Хуке. В этой квартире он проводил чуть ли не каждую ночь, принимая странные делегации, состоящие из экзотического вида иностранных и отечественных подонков всех мастей, и проводя за ее наглухо зашторенными окнами нечто вроде церковных служб и священнодействий. Сопровождавшие его по пятам агенты докладывали о странных воплях и песнопениях, что доносились до них сквозь громовой топот ног, служивший аккомпанементом этим ночным сборищам, и невольно поеживались, вспоминая их нечестивую, неслыханную даже для такого давно уже привыкшего к самым жутким оргиям района, как Ред-Хук, экстатичность и разнузданность. Однако, когда началось слушание дела, Сейдаму удалось сохранить свободу. В зале суда манеры его снова стали изящными, а речи ясными и убедительными. Ему не составило труда объяснить странности своего поведения и экстравагантность языка всецелой погруженностью в особого рода научное исследование. Он сказал, что все последнее время посвящал детальному изучению некоторых явлений европейской культуры, что неизбежно требовало тесного соприкосновения с представителями различных национальностей, а также непосредственного знакомства с народными песнями и танцами. Что же касается абсолютно нелепого предположения о том, что на его деньги содержится некая секретная преступная организация, так оно лишь еще раз подчеркивает то непонимание, с каким, как ни прискорбно, зачастую приходится сталкиваться настоящему ученому в своей работе. Закончив эту блистательно составленную и хладнокровно произнесенную речь, он дождался вынесения вердикта, предоставлявшего ему полную свободу действий, и удалился восвояси, исполненный гордости и достоинства, чего нельзя было сказать о пристыженных частных детективах, нанятых на деньги Сейдамов, Корлеаров и Ван Брунтов.

Именно на этой стадии к делу подключились федеральные агенты и полицейские детективы, в числе последних и Мелоун. Блюстители порядка присматривались к действиям Сейдама со все нараставшим интересом и довольно часто приходили на помощь частным детективам. В результате этой совместной работы было выявлено, что новые знакомые Сейдама принадлежали к числу самых отъявленных и закоренелых преступников, которых только можно было сыскать по темным закоулкам Ред-Хука, и что по крайней мере треть из них неоднократно привлекалась к ответственности за воровство, хулиганство и незаконый ввоз эмигрантов. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что круг лиц, в котором вращался ныне престарелый затворник, почти целиком включал в себя одну из самых опасных преступных банд, издавна промышлявшей на побережье контрабандой живого товара в основном, всякого безымянного и безродного азиатского отребья, которое благоразумно заворачивали назад на Эллис-Айленде. В перенаселенных трущобах квартала, известного в те времена как Паркер-Плейс, где Сейдам содержал свои полуподвальные аппартаменты, постепенно выросла весьма необычная колония никому неведомого узкоглазого народца, родство с которым, несмотря на сходство языка, в самых энергичных выражениях отрицали все выходцы из Малой Азии, жившие по обе стороны Атлантик-Авеню. За отсутствием паспортов или каких-либо иных удостоверений личности они, конечно, подлежали немедленной депортации, однако шестерни механизма, именуемого исполнительной властью, порою раскручиваются очень медленно, да и вообще, редко кто отваживался тревожить Ред-Хук; если его к тому не принуждало общественное мнение.

Все эти жалкие создания собирались в полуразвалившейся, по средам используемом в качестве танцевального зала каменной церкви, которая возносила к небу свои готические контрфорсы в беднейшей части портового квартала. Номинально она считалась католической, но в действительности во всем Бруклине не нашлось ни одного святого отца, который бы не отрицал ее принадлежность к конгрегации, чему охотно верили полицейские агенты, дежурившие около нее по ночам и слышавшие доносящиеся из ее недр странные звуки. Им становилось не по себе от воплей и барабанного боя, сопровождаших таинственные службы; что же касается Мелоуна, так он гораздо больше страшился зловещих отголосков каких-то диких мелодий (исходящих, казалось, из установленного в потайном подземном помещении расстроенного органа), которые достигали его слуха в моменты, когда церковь была пуста и неосвещенна. Дававший по этому поводу объяснения в суде Сейдам заявил, что, по его мнению, этот действительно не совсем обычный ритуал представлял из себя смесь обрядов несторианской церкви и тибетского шаманства. Как он полагал, большинство участников этих сборищ относились к монголоидной расе и происходили из малоизученных областей Курдистана (при этих словах у Мелоуна захолонуло в груди, ибо он вспомнил, что Курдистан является местом обитания йезидов[22], последних уцелевших приверженцов персидского культа почитания дьявола). Однако, чем бы ни кончилось слушание дела Сейдама, оно пролило свет на постоянно растущую волну нелегальных иммигрантов, при активном содействии контрабандистов и по недосмотру таможенников и портовой полиции захлестывающую Ред-Хук от Паркер-Плейс до верхних кварталов, где, подчиняясь законам взаимовыручки, вновь прибывших азиатов приветствовали их уже успевшие обжиться в новых условиях братья. Их приземистые фигуры и характерные узкоглазые физиономии, странным образом контрастирующие с надетыми на них крикливыми американскими нарядами, все чаще можно было увидеть в полицейских участках среди взятых с поличным на Боро-Холл воришек и бродячих гангстеров, и в конце концов было решено произвести их перепись, установить, откуда они берутся и чем занимаются, а потом передать в ведение иммиграционных властей. По соглашению между федеральными и городскими властями, дело это было поручено Мелоуну, и вот тогда-то, едва начав свое скитание по выгребным ямам Ред-Хука, он и оказал: я в положении человека, балансирующего на лезвии ножа над пропастью, имя которой было ужас и в глубине которой можно было различить жалкую, потрепанную фигурку Роберта Сейдама.

4

Методы работы полиции отличаются широтой и разнообразием. За время своего бродяжничества Мелоуну удалось узнать немало разрозненных фактов, касающихся организации, чьи нелицеприятные контуры начали вырисовываться в голове детектива благодаря когда разговорам с тщательно отслеженными случайными знакомыми, когда вовремя предложенной фляжке с дешевым пойлом, отныне неизменно присутствующей в его заднем брючном кармане, а когда и суровым допросам вконец перепуганных заключенных. Иммигранты действительно оказались курдами, однако, говорили они на неведомом современной лингвистической науке диалекте. Те немногие из них, что добывали себе пропитание честным трудом, в основном работали на подхвате в доках или спекулировали всякой мелочью, хотя некоторых из них можно было увидеть и за плитой греческого ресторанчика, и за стойкой газетного киоска. Однако, подавляющая их часть не имела видимых средств к существованию и специализировалась по различным уголовным профессиям, самыми безобидными из которых были контрабанда и бутлегерство. Все они прибывали на пароходах трамповых сухогрузах, судя по описанию и темными, безлунными ночами переправлялись в шлюпках к какой-то пристани, соединенной потайным каналом с небольшим подземным озером, расположенным под одним изломов на Паркер-Плейс. Что это были за пристань, канал и дом, Мелоуну узнать не удалось, поскольку все его собеседники сохранили лишь самые смутные воспоминания о своем прибытии, которые, к тому же, излагали на столь ужасном наречии, что расшифровать его было не под силу самым способным переводчикам. Неясной оставалась и цель, с которой все новые и новые партии курдов завозились в Ред-Хук. На все расспросы относительно их прежнего места жительства, равно как и агенства, предложившего им переехать за океан, они отвечали молчанием, однако было замечено, что как только речь заходила о причине, побудившей их поселиться здесь, на их лицах появлялось выражение неприкрытого ужаса. В равной степени неразговорчивы оказались и гангстеры других национальностей, и все сведения, которые в конце концов удалось собрать, ограничивались лишь смутными упоминаниями о каком-то боге или великом жреце, который пообещал курдам неслыханное доселе могущество, власть и неземные наслаждения, которые они обретут в далекой стране.

Вновь прибывшие иммигранты и бывалые гангстеры продолжали с завидной регулярностью посещать строго охраняемые ночные бдения Сейдама, а вскоре полиция установила, что бывший затворник снял еще несколько квартир, куда можно было войти, только зная определенный пароль. В целом эти конспиративные жилища занимали три отдельных дома, которые и стали постоянным пристанищем для сейдамовских странных друзей. Сам он теперь почти не появлялся во Флэтбуше, изредка забегая туда лишь затем, чтобы взять или положить обратно какую-нибудь книгу. Внешний облик старого голландца продолжал медленно, но неуклонно меняться теперь в чертах его лица, равно как и в поведении сквозила некая неизвестно откуда взявшаяся диковатость. Дважды Мелоун пытался заговорить с ним, но оба раза разговор кончался тем, что ему было велено убираться восвояси. Сейдам заявил, что он знать ничего не знает ни о каких заговорах и организациях и понятия не имеет о том, откуда в Ред-Хуке берутся курды и чего они хотят. Его забота изучать, по возможности в спокойной обстановке, фольклор всех иммигрантов района, а забота полицейских охранять правопорядок, по возможности не суя нос в чужие дела. Мелоун не забыл упомянуть о своем восхищении, которое вызвала в нем монография Сейдама, посвященная Каббале и древним европейским мифам, но смягчить старика ему не удалось. Почувствовав подвох, последний весьма недвусмысленно посоветовал детективу катиться куда подальше, что тот и сделал, решив отныне прибегать к иным источникам информации.

Что еще удалось бы раскопать Мелоуну, продолжай он постоянно работать над этим делом, мы теперь никогда не узнаем. Случилось так, что идиотская распря между городскими и федеральными властями на долгие месяцы затормозила расследование, и Мелоуну пришлось заняться другими делами. Но он ни на секунду не забывал о Ред-Хуке и потому был удивлен чуть ли не больше других, когда с Робертом Сейдамом начали происходить удивительные перемены. Как раз в то время, когда весь Нью-Йорк был взбудоражен прокатившейся по городу волной похищений и таинственных исчезновений детей, старый неряха-ученый претерпевал метаморфозы весьма загадочного и в равной стевени абсурдного характера. Однажды он появился в Боро-Холл с чисто выбритым лицом, аккуратно подстриженными волосами и в безупречно подобранном костюме. С тех пор каждый новый день добавлял к его облику все новые черты светскости, и вскоре он уже мало чем отличался от самых утонченных щеголей, поражая знакомых несвойствеными ему ранее блеском глаз, живостью речи и стройностью некогда грузной фигуры. Теперь, снова обретя эластичность походки, бойкость манер и (как ни странно!) природный цвет волос, он выглядел гораздо моложе своих лет. С течением времени он начал одеваться все менее консервативно и в конце концов окончательно сразил своих друзей серией многолюдных приемов, устроенных в его заново переоборудованном флэтбушском доме, куда он пригласил не только всех, кого мог припомнить, но и своих полностью прощенных родственников, которые еще совсем недавно яростно добивались его изоляции. Некоторые из гостей приезжали ради любопытства, другие из чувства долга, но и те и другие не могли скрыть приятного удивления, вызванного умом и обворожительными манерами бывшего отшельника. Он заявил, что в основном закончил работу всей своей жизни, и теперь, после получения кстати пришедшегося наследства, завещанного ему одним полузабытым другом из Европы, он собирается потратить остаток своих дней на удовольствия, которые обещает ему вторая юность, ставшая возможной благодаря покою, диете и тщательному уходу за собой. Все реже и реже можно было увидеть его в Ред-Хуке, и все чаще и чаще появлялся он в обществе, для которого был предназначен от рождения. Полицейские отметили, что гангстеры; ранее собиравшиеся в цокольном помещении на Паркер-Плейс, теперь зачастили в старую каменную церковь, используемую по средам в качестве танцевального зала, но и прежние, все еще принадлежащие Сейдаму квартиры, не были забыты, и там по-прежнему селилась вся районная нечисть.

Затем произошли два на первый взгляд ничем не связанных между собой, но в равной степени важных для Мелоуна события. Первым из них явилось короткое объявление в Орле, извещающее о помолвке Роберта Сейдама и юной мисс Корнелии Герристен, дальней родственницы новоиспеченного жениха, проживавшей в Бейсайде и прекрасно зарекомендовавшей себя в самых высших слоях общества. Вторым обыск, проведенный городской полицией в старой церкви после того, как какой-то насмерть перепуганный горожанин доложил, что в одном из полуподвальных окон здания ему на секунду померещилось лицо ребенка. Мелоун, принимавший участие в облаве, воспользовался случаем и с особым тщанием исследовал каждую деталь интерьера. Полиция не нашла ровным счетом ничего более того, все место выглядело так, будто его не посещали уже тысячу лет, но обостренное кельтское восприятие Мелоуна не могло пройти мимо некоторых очень подозрительных, очень неуместных в церкви вещей. Чего стоили хотя бы фрески, грубо намалеванные на панслированных стенах! Фрески, на которых лицам святых были приданы такие сардонические выражения и такие вольные позы, что, пожалуй, их не одобрил бы и самый заядлый атеист. Да и греческая надпись, что шла поверх кафедры, пробудила в нем отнюдь не самые приятные ассоциации, ибо бывший студент Тринити-Колледж не мог не узнать в ней древнее колдовское заклинание, на которое он однажды наткнулся, перебирая пыльные рукописи, в университетской библиотеке и которое буквально гласило следующее:

О друг и возлюбленный ночи, ты, кому по душе собачий лай и льющаяся кровь, ты, что крадешься в тени надгробий, ты, что приносишь смертным ужас и взамен берешь кровь, Горго, Мормо, тысячеликая луна, благоволи принять наши скромные подношения!

При виде этой надписи, странным образом пробудившей у него в памяти отголоски диких органных мелодий, что во время его ночных бдений у стен церкви доносились, казалось, откуда-то из-под земли, Мелоуна охватила невольная дрожь. Ему пришлось содрогнуться еще раз, когда, обследуя алтарь, он обнаружил металлическую вазу, по краям которой шла темная, похожая на ржавчину полоска, а удушливая волна смрада, внезапно налетевшая невесть откуда и ударившая ему в нос, заставила его на минуту-другую застыть на месте от ужаса и отвращения. Память о варварских органных наигрышах не давала ему покоя, и, прежде чем уйти, он тщательно обшарил все подвальные помещения, но так ничего и нашел. Каким бы подозрительным ни казалось ему это место, он ничего не смог бы доказать, а все его интуитивные догадки относительно богохульственных фресок и надписей могли быть легко опровергнуты предположением, что они являются всего лишь плодом невежества и неискусностью церковного художника.

Ко времени сейдамовской свадьбы похищения детей, вылившиеся в настоящую эпидемию, стали привычной темой газетных пересудов. Подавляющее большинство жертв этих странных преступлений происходили из семей самого низкого пошиба, однако все увеличивающееся число исчезновении вызвало у общественности настоящую бурю эмоций. Заголовки газетных статей призывали полицию положить конец беспрецедентной вспышке насилия, и властям не оставалось ничего иного, как вновь послать детективов из полицейского участка на Батлер-Стрит искать в Ред-Хуке возможные улики, новые обстоятельства и потенциальных преступников. Мелоун обрадовался возможности снова пойти по старому следу и с готовностью принял участие в облаве, проведенной в одном из домов Сейдама на Паркер-Плейс. Несмотря на поступившие сообщения о доносившихся из дома криках и найденной на заднем дворе окровавленой ленточки из тех, что маленьким девочкам вплетают в волосы, полиция не обнаружила внутри никаких следов похиенных детей. Однако чудовищные рисунки и надписи, выцарапанные на облупившихся стенах почти во всех комнатах, а также примитивная химическая лаборатория, оборудованная на чердаке, утвердили Мелоуна во мнении, что за всем этим скрывается какая-то поистинне ужасная тайна. Рисунки были на редкость отталкивающими никогда ранее детективу не доводилось видеть такого количества чудищ всех мастей и размеров. Многочисленные надписи были выполнены каким-то красным веществом и являли собою смешение арабского, гречекого, латинского и древнееврейского алфавитов. Мелоун не мог толком прочитать ни одной из них, однако и того, что ему далось расшифровать, хватило, чтобы остановить кровь в его жилах. Ибо одна из наиболее часто повторявшихся инскрипций, нацарапанная на на эллинистическом варианте древнегреческого языка, изрядно сдобренного ивритом, носила очевидное сходтво с самыми жуткими заклинаниями, которыми когда-либо вызывали дьявола под крышами безбожной Александрии:

HEL. HELOYM. SOTHER. EMMANVEL. SABAOTH. AGLA. TERTRAGRAMMATON. AGYROS. OTHEOS. ISCHIROS. ATHANATOS. IEHOVA. VA. ADONAI. SADAY. HOMOVSION. MESSIAS. ESCHEREHEYE[23] Встречавшиеся на каждом шагу магические круги и пентаграммы весьма недвусмысленно указывали на предмет религиозного поклонения обитателей этого весьма обшарпанного жилища, прозябавших в нищете и убогости. Последнее обстоятельство было тем более странно, если учесть, что в погребе полицейские обнаружили совершенно невобразимую вещь небрежно прикрытую куском старой мешковины груду полновесных золотых слитков, на сияющей поверхности которых присутствовали все те же загадочные иероглифы, что и на стенах верхних помещений. Во время облавы полицейским не пришлось столкнуться со сколько-нибудь организованным сопротивлением узкоглазые азиаты, высыпавшие из каждой двери в неисчислимом количестве, позволяли делать с собою, что угодно. Не найдя ничего существенного, представители власти убрались восвояси, но возглавлявший отряд капитан позднее послал Сейдану записку, в которой рекомендовал последнему быть более разборчивым в отношении своих жильцов и протеже ввиду сложившегося вокруг них неблагоприятного общественного мнения.

5

А потом наступил июнь, и Сойдам отпраздновал свадьбу, которая надолго запомнилась местным обывателям. Ни одно событие на их памяти не могло сравниться по своему великолепию с этим празднеством, которое Сейдамы и Герристены устроили им на удивление. Начиная с полудня, весь Флэтбуш был запружен роскошными автомобилями, чьи разноцветные флажки весело развевались на ветру, а имена многочисленых приглашенных, сопровождавших новобрачных на пристань Кунард-Пиэр, если и не составляли украшение нью-йоркских светских хроник, то, по крайней мере, регулярно фигурировали в них. В пять часов прозвучали последние прощания; огромный трансатлантический лайнер медленно отвалил от длинного причала и, неуклюже развернувшись носом на восток и отдав буксирные концы, величественно направился в безбрежные водные просторы, за которыми лежали все чудеса и соблазны Старого Света. К наступлению сумерек лайнер вышел за пределы внешней гавани Нью-Йорка, и припозднившиеся на прогулочной палубе пассажиры получили возможность вволю полюбоваться отражением звезд на незамутненных водах океана.

Сейчас уже никто не может сказать, что именно гудок следовавшего встречным курсом парового сухогруза или жуткий вопль, донесшийся с нижней палубы первым нарушило мирное течение жизни на судне. Возможно, оба прозвучали одновременно, но сейчас это уже не имеет никакого значения. Кричали в каюте Сейдама, и вполне вероятно, что если бы матросу, взломавшему дверь и поспешившему на помощь молодоженам, удалось сохранить рассудок, он мог бы порассказать немало страных и ужасных вещей о том, что он там увидел. Однако, этого ему не удалось издав душераздирающий крик, по громкости превосходивший первые вопли жертв, он выскочил из каюты и принялся, завывая, носиться по всему кораблю. Потребовалось немало труда, чтобы изловить его и заковать в железо. Корабельный врач, минуту спустя вошедший в покои новобрачных, избежал сей жалкой участи, но все последующие годы хранил гробовое молчание относительно того, что предстало его взору в то роковое мгновение. Исключением послужило одно-единственное письмо, которое он отправил Мелоуну в Чепачет. В нем он подтвердил, что кошмарное происшествие было запротоколировано как убийство, однако, естественно, ни в одном полицейском протоколе не были засвидетельствованы такие очевидные пустяки, как, например, глубокие царапины на шее миссис Сейдам, которые не могли быть оставлены рукой ее супруга, да и вообще любой другой человеческой рукой, или кроваво-красная надпись, некоторое время зловеще мерцавшая на стене каюты и позднее восстановленная доктором по памяти как халдейское ЛИЛИТ. Стоило ли обращать внимание на подобные вещи, которые, к тому же, через несколько минут пропали без следа? Что же касается тела Сейдама, то врачу потребовалось сделать над собой изрядное усилие, прежде чем он смог приступить к осмотру омерзительных останков. В своем послании к Мелоуну доктор сделал особый упор на то, что ему не довелось лицезреть саму ТВАРЬ. За секунду до того, как он включил свет, за открытым иллюминатором каюты промелькнула какая-то фосфорецирующая тень и в воздухе прозвучал слабый отголосок дьявольского смешка, но ничего более определенного ему явлено не было. Доказательством тому, утверждал доктор, может послужить тот факт, что он все еще находится в здравом уме.

Несколько минут спустя внимание экипажа целиком переключилось на подошедший вплотную к ним сухогруз. С парохода была спущена шлюпка, и вскоре толпа смуглых, вызывающего вида оборванцев, облаченных в потрепанную форму береговой полиции, уже карабкалась на борт лайнера, который ввиду всех этих весьма необычных обстоятельств временно застопорил машины. Вновь прибывшие тут же потребовали выдать им Сейдана или его тело как видно, они знали не только о том, что он находится на борту, но и каким-то непостижимым образом уже пронюхали о его смерти. В тот момент на капитанском мостике воцарилось настоящее столпотворение, ибо два таких события, как доклад перепуганного доктора об увиденном им в каюте и последовавшее непосредственно за ним дикое требование невесть откуда взявшихся полицейских, могло поставить в тупик и мудрейшего из мудрецов, а не то что простого служаку-моряка. Капитан все еще колебался, не зная, как ему поступить, когда предводитель назойливых визитеров, темнокожий араб с пухлыми губами, свидетельствовавшими о том, что в его жилах течет негритянская кровь, протянул ему порядком помятый и замызганный листок бумаги. Он был подписан Робертом Сейдамом и содержал следующее странноватое сообщение:

В случае, если мне суждено стать жертвой внезапного, равно как и необъяснимого, несчастного случая, и буде он приведет к моей смерти, прошу вас незамедлительно и беспрекословно передать мое тело в руки подателя сего послания и его помошников. От вашей сговорчивости целиком и полностью зависит как моя собственная, так и, вполне возможно, ваша дальнейшая судьба. Все объяснения будут представлены позднее исполните лишь то, о чем я вас прошу сейчас!

Роберт Сейдем Капитан и доктор обменялись удивленными взглядами, после чего последний прошептал что-то на ухо первому. В конце концов оба беспомощно пожали плечами и повели непрошенных гостей к аппартаментам Сейдема. Когда они отпирали дверь каюты, доктор посоветовал капитану не смотреть внутрь. Все последующее время, пока пришельцы находились внутри, он провел, как на иголках, немного успокоившись только после того, как вся эта разношерстная толпа повалила наружу, унося на плечах свою плотно завернутую в простыню ношу. Он возблагодарил Бога за то, что сверток оказался достаточно тугим для того, чтобы не выдавать очертаний сокрытото внутри предмета, и что у носильщиков хватило ловкости не уронить его по дороге к ожидавшей их у правого борта шлюпке. Лайнер возобновил свой путь, а доктор и корабельный гробовщик вновь отправились в злосчастную каюту, чтобы оказать послеяние услуги остававшейся в ней мертвой женщине. Там врачу пришлось пережить очередное ужасное откровение, еще более усугубившее его скрытность и даже принудившее к откровенному искажению истины. Ибо когда гробовщик спросил, зачем доктору понадобилось выпускать всю до последней капли кровь из тела миссис Сейдам, у него не хватило смелости признаться, что он не имел к этому злодеянию ни малейшего отношения. Равно как не стал он обрашать внимание своего спутника и на пустые ячейки в сетке для бутылок, и на резкий запах спиртного, доносившийся из водослива, куда, несомненно, и было вылито их изначальное содержимое. Только тут он вспомнил, что карманы темнокожих моряков если, конечно, они были моряками и вообще людьми сильно оттопыривались, когда они возвращались к своей шлюпке. Как бы то ни было, но два часа спустя на берег была послана радиограмма, и мир узнал все, что ему полагалось знать об этой трагедии.

6

Тем же самым июньским вечером ничего не подозревавший о случившемся на судне Мелоун носился по узким улочкам Ред-Хука в состоянии крайнего возбуждения. Район бурлил, как потревоженный муравейник, а таинственные азиаты все как на подбор старые знакомцы детектива, словно оповещенные каким-то неведомым сигналом, в огромном количестве собирались и, казалось, ожидали чего-то возле старой церкви и сейдамовских квартир на Паркер-Плейс. Только что стало известно о трех новых похищениях на этот раз жертвами стали белокурые, голубоглазые отпрыски норвежцев, уже два века, как мирно населявших Гауэнес, до тех пор относительно благополучный район нью-йоркских пригородов, и до полиции дошли слухи, что взбешенные потомки викингов формируют ополчение, призванное навести порядок в Ред-Хуке и наказать виновных средствами самосуда. Мелоун, который уже несколько недель убеждал начальство произвести всеобъемлющую чистку в этом районе, наконец преуспел в своих попытках под давлением обстоятельств, более понятных трезвому рассудку, чем домыслы дублинского мечтателя, руководство городской полицией все-таки решилось нанести сокрушительный удар по гнезду порока. Накаленая обстановка, сложившаяся в районе в тот вечер, только ускорило дело, и около полуночи сводные силы трех близлежащих полицейских участков ворвались на площадь Паркер-Плейс и прилегающие к ней улицы, арестовывая всех, кто только ни подворачивался под руку. Когда были взломаны двери конспиративных жилищ, из полутемных, освещаемых только чадящими канделябрами комнат наружу хлынули неописуемые орды азиатов, среди которых попадалось немало таких, что имели на себе митры, пестрые узорчатые халаты и другие ритуальные параферналии, о значении которых можно было только догадываться. Большинство улик было утрачено в суматохе, ибо арестованные умудрялись выбрасывать какие-то предметы в узкие колодцы, о существовании которых полиция ранее и не подозревала и которые вели, казалось, к самому центру земли. Густой аромат поспешно воскуренного благовония скрыл все подозрительные запахи, но кровь кровь была повсюду, и Мелоун содрогался от отвращения всякий раз, как взгляд его натыкался на очередной алтарь с еще дымящейся на нем жаровней.

Мелоун разрывался на части от желания попасть всюду разом, и наконец, после того, как ему сообщили о том, что старинная церковь на Паркер-Плейс полностью очищена от злоумышленников и что там не осталось ни одного необследованного уголка, остановил свой выбор на полуподвальной квартире Сейдама. Он полагал, что именно там спрятана отмычка, которая позволит ему проникнуть в самое сердце таинственного культа, центральной фигурой которого теперь уже без всякого сомнения являлся пожилой ученый-мистик. Поэтому понятно то рвение, с каким он рылся в пыльных, пахнущих сыростью и могилой комнатах, перелистывая диковинные древние книги и изучая невиданные приборы, золотые слитки и небрежно разбросанные там и сям пузырьки, запечатанные стеклянными пробками. Один раз он едва не споткнулся о тощего, черного с белыми пятнами кота, который скользнул у него между ногами, попутно опрокинув стоящую на полу склянку с какой-то темно-красной жидкостью. Он здорово испугался, но отнюдь не от неожиданности. И по сей день детектив толком не может сказать, что ему померещилось тогда; однако всякий раз этот кот является ему в снах, и он снова и снова видит, как тот поспешно уносится прочь, претерпевая на ходу чудовищные превращения. Потом он наткнулся на эту ужасную подвальную дверь и долго искал, чем бы ее выбить. Под руки ему попалось старинное тяжелое кресло, сиденьем которого можно было сокрушить порядочной толщины кирпичную стену, не то что трухлявые от времени доски двери, и он принялся за работу. Нескольких ударов оказалось достаточно, чтобы дверь затрещала, заскрипела и, наконец, рухнула целиком, но под давлением с другой стороны! Оттуда, из зияющей черноты проема, с ревом вырвалась струя ледяного воздуха, в которой, казалось, смешались все самые отвратительные миазмы ада. Оттуда же, из неведомых на земле и на небесах областей, пришла неодолимая затягивающая сила, которая сомкнула свои щупальца вокруг парализованного ужасом детектива и потащила его вниз сквозь дверной проем и дальше, через необъятные сумеречные пространства, исполненные шепотов и криков и раскатов громового хохота.

Конечно, то был всего лишь сон. Так сказали врачи, и ему нечем было им возразить. Пожалуй, для него самого было бы лучше принять все случившееся как сон тогда старые кирпичные трущобы и смуглые лица иноземцев не повергали бы его в такой ужас. Но сны не врезаются в память настолько, что никакая сила на свете не может потом вытравить из памяти мрачные подземные склепы, гигантские аркады и бесформенные тени адских создаий, что чередою проходят мимо, сжимая в когтях полуобглоданные, но все еще живые, тела жертв, вопиющих о пощаде или заходящихся безумным смехом. Там, внизу, дым благовоний смешивался с запахом тлена, и в облаках этих тошнотворных ароматов, проплывавших в ледяных воздушных струях, копошились глазастые, похожие на амебы создания. Темные, маслянистые волны бились об ониксовую набережную, и один раз в их мерный шум вплелись пронзительные, дребезжащие звуки серебряных колокольчиков, приветствовавших появление обнаженной фосфоресцирующей твари (ее нельзя было назвать женщиной), которая, идиотски хихикая, выплыла из клубившегося над водой тумана, выбралась на берег и взгромоздилась на стоящий неподалеку резной позолоченный пьедестал, где и уселась на корточки, ухмыляясь и оглядываясь по сторонам.

Во все стороны от озера расходились черные, как ночь, тоннели, и могло показаться, что в этом месте находится источник смертельной заразы, которой в назначенный час предстоит расползтись по всему свету и затопить города и целые нации зловоною волною поветрия, пред которым побледнеют все ужасы чумы. Здесь веками назревал чудовищный гнойник Вселенной, и сейчас, когда его разбередили нечестивыми ритуалами, он готовился начать пляску смерти, цель которой состояла в том, чтобы обратить всех живущих на земле во вздутые пористые свертки гниющей плоти и крошащихся костей, слишком ужасные даже для могилы. Сатана правил здесь свой Вавилонский бал, и светящиеся, покрытые пятнами разложения руки Лилит были омыты кровью невинных младенцев. Инкубы и суккубы[24] возносили хвалу Великой Матери Гекате[25], им вторило придурочнос блеянье безголовых имбецилов. Козлы плясали под разнузданный пересвист флейт, а эгипаны[26], оседлав прыгавшие, подобно огромным лягушкам, валуны, гонялись за уродливыми фавнами. Естественно, не обошлось и без Молоха[27] и Астарты[28] ибо посреди этой квинтэссенции дьяволизма границы человеческого сознания рушились и его взору представали все ипостаси царства зла и все его запретные измерения, когда-либо являвшиеся или прозревавшиеся на земле. Ни созданный человеком мир, ни сама Природа не смогли бы противостоять натиску этих порождений тьмы, освобожденных от своих сумрачных узилищ, равно как ни крест, ни молитва не смогли бы обуздать вальпургиеву пляску ужаса, развязанную тщеславным схолистом, подобравшим ключ к наполненному дьявольским знанием сундуку, который ему принесла невежественная азиатская орда.

Внезапно эту исполненую фантазмов тьму прорезал яркий луч света, и посреди адского гвалта, поднятого богопотивными тварями, Мелоун расслышал плеск весел. Он становился все громче, и вскоре на мутной поверхности озера появилась лодка, на носу у которой был установлен зажженный фонарь. Она пришвартовалась у массивного, вделанного в осклизный булыжник набережной кольца и извергла из своих недр толпу смуглых, странной наружности людей, тащивших на плечах тяжелый, завернутый в простыни куль. Они бросили его к ногам обнаженной фосфоресцирующей твари, что восседала на резном золотом пьедестале, и та довольно захихикала и похлопала по нему рукой. Затем вновь прибывшие развернули куль и извлекли из него полуразложившийся труп дородного старика со щетинистой бородой и всклокоченными седыми волосами, который тут же и прислонили стоймя к пьедесталу. Фосфоресцирующая тварь издала еще один идиотский смешок, после чего люди с лодки достали из карманов какие-то бутыли и, окропив ноги мертвеца наполнявшей их красной жидкостью, передали их твари. Она принялась жадно пить.

В то же самое мгновение в одном из бесконечных сводчатых тоннелей раздались треск и тяжелое сопение раздуваемых органных мехов, и через секунду из его темного зева вырвались низкие надтреснутые звуки нечестивой мелодии, дьявольским образом пародирующей святые гимны. Все вокруг пришло в движение: козлы, сатиры, эгипаны, инкубы, суккубы, лемуры, амебы, кособокие лягушки, ревуны с собачьими мордами и просто безмолвные тени все это кошмарное сборище образовало своего рода процессию и под предводительством отвратительной фосфресцирующей твари, что до того, хихикая, сидела на золотом троне, а теперь важно выступала, сжимая в руках окоченевший труп дородного старика, направилось туда, откуда доносились холодящие душу звуки. Участники процессии скакали и кривлялись в приступе дионисийского безумия, им вторили танцующие в хвосте колонны странные люди с лодки. Ослепленный, растерянный, потерявший уверенность в своем земном или каком-либо ином существовании Мелоун автоматически сделал было несколько неуверенных шагов вслед удалявшемуся шествию, но тут же пошатнулся и, хватая руками воздух, повалился на мокрый холодный булыжник набережной, где и лежал, задыхаясь и дрожа всем телом, в то время как нарастающие звуки демонического органа постепенно поглощали издаваемые процессией визг и вой, и барабанный бой.

До его притупленного ужасом слуха доносились обрывки непристойных песнопений и отдаленные отзвувки невнятных квакающих голосов. Пару раз он слышал, как вся компания принималась выть и стенать в богохульственном экстазе. Однако вскоре все эти звуки сменились мощным, изрыгаемым тысячами глоток речитативом, в котором Мелоун узнал ужасную греческую надпись-заклинание, что ему довелось прочесть однажды над кафедрой старой, служащей ныне танцевальным залом церкви.

О друг и возлюбленный ночи, ты, кому по душе собачий лай (в этом месте адское сборище испустило отвратительный вой) и льющаяся кровь (здесь последовали душераздирающие вопли вперемешку со звуками, которым нет названия на земле), ты, что крадешся в тени надгробий, (затем, после глубокого свистящего выдоха) ты, что приносишь смертным ужас и взамен берешь кровь, (далее, вслед за короткими, сдавленными воплями, исшедшими из неисчислимого множества глоток) Горго, (и эхом повторенное) Мормо, (и затем в исступлении эксатаза) тысячеликая луна, (и на выдохе, в сопровождении флейт) благоволи принять наши скромные подношения!

Завершив песнопение, вся компания разразилась бурным весельем. К их крикам примешивались страннные свистящие звуки, похожие на змеиное шипение, и на секунду за общим гвалтом не стало слышно даже органа, который на протяжении всей церемонии не переставал оглашать воздух своим басовитым дребезжанием. Затем из бесчисленных глоток вырвался вопль восхищенного изумления, и стены тоннеля затряслись от оглушительных криков, лая и блеяния в зависимости от того, каким органом та или иная тварь выражала свой восторг, общий смысл которых сводился к бесконечному повтору пяти жутких слов: Лилит, о Великая Лилит! Воззри на своего Жениха! Новые вопли, шум борьбы и из тоннеля донеслись быстрые влажные шлепки, как если бы кто-то бежал босиком по мокрому камню. Звуки эти явственно приближались, и Мелоун приподнялся на локте, чтобы лицом к лицу встретить это новое испытание своему рассудку.

Окутывавший подземелье полумрак немного рассеялся, и в исходившем от стен призрачном свечении взору Мелоуна предтал неясный силуэт бегущего по тоннелю существа, которое по всем законам Божьего мира не могли ни бегать, ни дышать, ни даже собственно существовать. То был полуразложившийся труп старика, оживленный дьявольскими чарами только что завершившегося ритуала. За ним гналась обнаженная фосфоресцирующая тварь, сошедшая с резного пьедестала, а у нее за спиной неслись, пыхтя от усердия, смуглые люди с лодки и вся остальная омерзительная компания. Напрягая каждый полуистлевший мускул, мертвец начал понемногу отрываться от своих преследователей он явно держал курс на позолоченный резкой пьедестал, очевидно, являвшийся призом в этой жуткой гонке. Еще мгновение и он достиг своей цели, при виде чего отвратительная толпа у него за спиной взвыла и наддала скорости. Но было уже поздно. Ибо, собрав последние силы, труп того, кто был некогда Робертом Сейдамом, одним прыжком одолел последние несколько метров, отделявшие его от пьедестала и со всего размаха налетел на предмет своего вожделения. Сила удара была столь чудовищна, что не выдержали и с треском лопнули мускулы богомерзкого создания и его растерзанное тело бесформенной массой стекло к подножию пьедестала, который, в свою очередь, покачнулся, наклонился и, немного побалансировав на краю набережной, соскользнул со своего ониксового основания в мутные воды озера, скрывавшие под собой немыслимые бездны Тартара. В следующий момент милосердная тьма сокрыла от взора Мелоуна окружавший его кошмар, и он без чувств повалился на землю посреди ужасающего грохота, с которым, как ему показалось, обрушилось на него подземное царство тьмы.

7

Рассказ ничего не подозревавшего о смерти Сейдама детектива о том, что ему довелось пережить в адском подземельи, странным образом подтверждается несколькими весьма красноречивыми уликами и совпадениями, выявленными в ходе расследования однако это еще не является основанием для того, чтобы принимать его всерьез. Во время облавы без всякой видимой причины обрушились три старых, изъеденных временем и плесенью дома на Паркер-Плейс, погребя под собой половину полицейских и большую часть задержанных, причем за редким исключением и те и другие были убиты на месте. Спастись удалось лишь тем, кто в тот момент находился подвалах цокольных этажах. В числе счастливчиков оказался и Мелоун, которого обнаружили в состоянии глубокого обморока на берегу черного озера, раскинувшегося глубоко под домом Роберта Сейдама, чье обезображенное тело, представлявшее из себя равномерную массу гниющей плоти и перемолотых костей и идентифицированное лишь по пломбам и коронкам на верхней челюсти, лежало в двух шагах от бесчувственного детектива. Дело представлялось властям совершенно ясным: подземелье было соединено с побережьем узким каналом, по которому остановившие лайнер смуглые псевдотаможенники и доставили Сейдама домой. Их, кстати, так никогда и не нашли во всяком случае, среди трупов, извлеченных из-под обломков, не нашлось никого, кто хотя бы отдаленно подходил под описание, предоставленное корабельным врачом, до сих пор не разделяющим уверенность полиции в столь простой природе этого таинственного дела.

Очевидно, Сейдам возглавлял обширную организацию контрабандистов, так как ведущий к его дому канал был лишь частью разветвленной сети подземных каналов и тоннелей, опутывавшей всю округу. Один из таких тоннелей соединял его дом с огромным пустым пространством под старой церковью, куда из последней можно было попасть лишь через узкий потайной проход, имевшийся в северной стене здания. В этом подземельи были обнаружены весьма необычные и страшные вещи, в том числе расстроенный орган, установленный посреди просторной молельни с длинными рядами скамеек и отталкивающего вида алтарем. Стены молельни были испещрены темными отверстиями, ведущими к невероятно узким и тесным камерам, в семнадцати из которых были обнаружены скованные по рукам и ногам узники, пребывавшие в состоянии тихого и абсолютно неизлечимого умопомешательства. Страшно сказать, но среди них оказались четыре женщины с новорожденными младенцами на руках, и младенцы эти мало напоминали сынов человеческих. Все они умерли вскоре после того, как их вынесли на свет, и полицейские врачи сошлись во мнении, что это был для них самый лучший исход. Однако, ни у кого из осматривавших этих странных выродков специалистов не вспыл в памяти мрачный вопрос старика Дельрио: An sint unquam daemones incubi et succubae, et an ex tali congressu proles enascia quea? Ни у одного, кроме Мелоуна.

Прежде чем подземные каналы были засыпаны, их осушили и тщательно обследовали дно. В результате было обнаружено огромное количество костных обломков различной величины. После того всем стало ясно, что именно отсюда исходила зловещая эпидемия киднэпинга, что в последнее время будоражила весь город. Однако из оставшихся в живых задержанных только двоих удалось притянуть к ответу, да и то они отделались всего лишь тюремным заключением, ибо прямых доказательств их участия в кошмарных убийствах так и не было найдено. Что же касается позолоченного резного пьедестала, который, по словам Мелоуна, представлял из себя предмет первостепенной важности для членов мерзкой секты убийц, то все поиски его оказались безрезультатными. Возможно, конечно, что он угодил в бездонную впадину, что находилась непосредственно под домом Сейдама и была слишком глубока для осушения. В конце концов жерло ее окружили стеной и сверху залили бетоном, чтобы она не мешала закладке фундаментов новых домов, но Мелоун так и не смог заставить себя забыть о ее страшном содержимом. Удовлетворенные успешным свершением операции по разгрому опасной банды религиозных маньяков и контрабандистов, полицейские чиновники передали тех курдов, что оказались непричастными к ее преступным деяниям, федеральным властям. Последние тут же депортировали из страны нежелательных азиатов, попутно установив, что они и в самом деле являются йезидами-дьяволопоклонниками. Паровой сухогруз и его смуглый экипаж так и остались зловещей загадкой для всех, хотя не боящиеся ни Бога, ни черта полицейские и утверждают во весь голос, что в любой момент готовы оказать самый достойный прием этой своре контрабандистов и бутлегеров, стоит им появиться вместе во своим кораблем в здешних водах. На все эти хвастливые утверждения Мелун лишь печально покачивал головой, удивляясь про себя безнадежной ограниченности блюстителей закона, которая не позволяет им обратить внимание как на тысячи лежащих перед самым их носом необеяснимым улик, так и на темную природу этого дела в целом; в равной степени сетует он и на газеты, помещающие на своих страницах лишь отдельные сенсационнные подробности ред-хукского кошмара и в тоже время принимающие за незаслуживающую публичного освещения секту маньяков-садистов то, что является манифестацией вселенского ужаса на Земле. Однако ему не остается ничего другого, как мирно сидеть в Чепаекте, залечивая расшатанную нервную систему и моля Бога о том, чтобы все пережитое им за последние месяцы перешло из сферы реальной жизни в область причудливого, невероятного вымысла.

Роберт Сейдам покоится рядом со своей невестой на Гринвудском кладбище. Его омерзительные останки зарыли в землю без обычной в таких случаях церемонии, а многочисленные родственники молодоженов смогли облегченно вздохнуть лишь посло того, как ужасное происшествие поросло наконец быльем. Соучастие пожилого ученого в кошмарных редхукских убийствах так и не было доказано юридически, поскольку смерть помогла ему избежать дознания, которому, в противном случае, он бы неминуемо подвергся. Даже обстоятельства его смерти не получили широкой огласки, а потому у клана Сейдамов есть все основания надеяться, что последующие поколения запомнят его лишь как тихого затворника, питавшего безобидную страсть к изучению магии и фольклора.

Что же до Зед-Хука, то он ничуть не изменился. Сейдам пришел и ушел так же мимолетен был сопровождавший его ужас. Но зловещее дыхание тьмы и разложения по-прежнему овевает эти скопища старых кирпичных домов, а стайки молодых подонков продолжают сновать по своим неведомым делам под окнами, в которых время от времени мелькают странные огни и перекошенные лица. Переживший века ужас неистребим, как тысячеголовая гидра, а сопровождающие его культы берут свои истоки в святотатственных безднах, что будут поглубже демокритова колодца. Дух Зверя вездесущ и всемогущ, а потому горланящие и сыплющие ругательствами процессии молодых людей с невидящими глазами и отмеченными оспой лицами будут продолжать появляться в Ред-Хуке, который является для них некой перевалочной базой, где они ненадолго останавливаются на пути из одной неведомой бездны в другую на пути, куда их толкают бездушные биологические законы, которые они сами вряд ли понимают. Как и прежде, сегодня в Ред-Хук прибывает больше людей, чем возвращается обратно, и среди местных жителей уже поползли слухи о новых подземных каналах, прорытых контрабандистами и ведущих к тайным центрам торговли спиртным и другими, гораздо более предосудительными вещами.

В старой церкви, что ранее использовалась как танцевальный зал только по средам, теперь каждую ночь устраиваются весьма странные увеселения, а редкие прохожие не раз видели в подвальных окнах искаженные ужасом и страданием лица. А совсем недавно один полицейский ни с того ни с сего заявил, что засыпанное подземное озеро, то самое, с зацементированным жерлом глубоководной впадины, было разрыто опять, но кем и с какой целью, он не мог даже предположить.

Кто мы такие, чтобы противостоять Злу, появившемуся на Земле во времена, когда не существовало еще ни человеческой истории, ни самого человечества? Чтобы умилостивить это Зло, наши обезьяноподобные азиатские предки совершали ритуалы, которые и сейчас, подобно раковой опухоли, пожирают все новые и новые кварталы древних кирпичных домов.

Мелоуновскис страхи отнюдь не лишены оснований всего лишь два дня тому назад патрулировавший по Ред-Хуку полицейский услыхал, как в одной темной подворотне смуглая узкоглазая старуха учила крохотную девочку какому-то малопонятному заклинанию. Заинтересовавший происходящим, он остановился и напряг слух. И вот что он услышал:

О друг и возлюбленный ночи,

ты, кому по душе собачий лай и льющаяся кровь,

ты, что крадешься в тени надгробий,

ты, что приносишь смертным ужас и взамен берешь кровь,

Горго, Мормо, тысячеликая луна,

благоволи принять наши скромные подношения!

В склепе

На мой взгляд, нет ничего более нелепого, чем принятое за истину и прочно укоренившееся в обществе отождествление простой деревенской жизни и душевного здоровья. Если я скажу вам, что место действия моего рассказа деревня и повествует он о беде, приключившейся в склепе со здешним гробовщиком, неуклюжим, нерадивым и толстокожим, то всякий нормальный читатель вправе ждать от меня буколической хотя и комедийной истории. Но Бог свидетель, что в происшествии, о котором я теперь, после смерти Джорджа Берча, могу рассказать, есть свои темные стороны, перед которыми бледнеют самые мрачные наши трагедии.

После этого происшествия Берч сделался калекой и в 1881 году сменил профессию, но никогда не обсуждал того, что с ним случилось, если удавалось уйти от разговора. Молчал и его старый врач, доктор Дейвис (он умер несколько лет назад). Считалось, что Берч искалечился, неудачно упав, когда выбирался из склепа на кладбище Пек-Вэлли, где просидел взаперти девять часов. С большим трудом ему удалось освободиться, пробив себе выход. Все это чистейшая правда, но в этой истории имелись и другие, тягостные обстоятельства, о которых он рассказывал мне шепотом, когда впадал в пьяное исступление. Берч откровенничал со мною, поскольку я был его врачом, а также, думаю, поскольку он после смерти Дейвиса нуждался в наперснике. Он был холостяком и не имел никакой родни.

До 1881 года Берч подвизался в Пек-Вэлли деревенским могильщиком и гробовщиком и был притом еще более черствым и примитивным субъектом, чем большинство его собратьев. Проделки, которые приписывает ему молва, сейчас трудно себе вообразить, по крайней мере горожанину, но даже жители Пек-Вэлли содрогнулись бы, узнай они о весьма растяжимой нравственности своего кладбищенских дел мастера в таких делах, как право собственности на дорогое убранство, скрытое под крышкой гроба; он не особо утруждался тем, чтобы достойно уложить безжизненные тела клиентов во вместилища, которые далеко не всегда подбирались с великим тщанием. Говоря напрямик, Берч был неряшлив, бесчувствен и никуда не годен профессионально; думаю однако, что он не был дурным человеком. Просто он был рабочим инструментом, существом бездумным, невнимательнным и пьющим что явствует и из случившегося с ним несчастья, которого можно было с легкостью избежать. Он не обладал и теми крохами воображения, которые держат простых обывателей в границах пристойности.

Мне трудно решить, с чего начать историю Берча, ибо рассказчик я неопытный. Вероятно, с холодного декабря 1880 года, когда земля промерзла и кладбищенские землекопы обнаружили, что до весны рыть могилы нельзя. По счастью, деревушка была невелика, и умирали в ней редко, так что можно было дать всем усопшим подопечным Берча временное пристанище в приспособленном для это склепе. А гробовщик сделался еще апатичнее, чем обычно, и в эту то погоду как будто превзошел нерадивостью самого себя. Никогда прежде не сооружал он столь хлипких, уродливых гробов, не пренебрегал так отчаянно уходом за изношенным замком на двери склепа, которую он распахивал и захлопывал как попало.

Наконец пришла весенняя оттепель и были старательно приготовены могилы для девяти безмолвных плодов угрюмой жатвы, ожидавших своего часа в склепе. И Берч, хоть и терпеть не мог эти перетаскивания и закапывания, хмурым апрельским утром принялся за работу, но еще до полудня бросил ее, уложив на место вечного упокоения лишь одно тело по причине того, что сильный ливень разозлил его норовистую лошадь. Перевез он Дарайуса Пека, старика за девяносто, могила которого недалеко от склепа. Берч решил, что на следующий день начнет со старого коротышки Мэттью Феннера его могила находилась неподалеку, однако же протянул еще три дня и не вернулся к работе до пятнадцатого числа, до Страстной пятницы. Будучи лишен предрассудков, он не обратил внимания на дату, однако же впоследствии избегал предпринимать что-нибудь важное в этот судьбоносный шестой день недели. Воистину случившееся тем вечером перевернуло жизнь Джорджа Берча.

Итак, во второй половине дня пятницы, пятнадцатого апреля, Берч на лошади с телегой поехал за телом Мэттью Феннера. Позже он говорил, что не был трезв, как стеклышко, хотя тогда он еще не пьянствовал так безудержно, как потом, когда пытался кое-что забыть. Он просто был навеселе и правил достаточно небрежно для того, чем разозлил свою строптивую лошадь; по дороге к склепу она ржала, била копытами, задирала голову совсем как в прошлый раз, когда ее вроде бы допек дождь. День стоял ясный, однако поднялся сильный ветер, так что Берч рад был попасть в укрытие; он отпер железную дверь и вошел в склеп, вырытый в склоне холма. Кому-то, возможно, было бы неприятно это сырое, вонючее помещение с восемью кое-как уложенными гробами, но Берч в те времена не отличался чувствительностью и беспокоился лишь о том, как бы не перепутать гробы. Он не забыл скандала, разразившегося, когда родственники Ханны Биксби, переехав в город, пожелали перевезти туда ее тело и обнаружили под могильным камнем Ханны гроб судьи Кэпвела.

В склепе стоял полумрак, но зрение у Берча было хорошее, и он не взял гроб Асафа Сойера, хотя тот и был похож на гроб Мэттью Феннера. По правде говоря, Берч сооружал этот гроб для Мэттью, но ящик вышел чересчур уж хилый и неуклюжий, и пришлось его забраковать, потому что гробовщик неожиданно расчувствовался: ведь когда он обанкротился пять лет тому назад, старичок оказался воплощением доброты и щедрости. Берч сделал для старины Мэттью другой гроб, постарался, как мог, но, будучи человеком практичным, сохранил неудачное изделие и сбыл его, когда Асаф Сойер умер от злокачественной лихорадки. Сойера недолюбливали, ходило много толков о его нечеловеческой мстительности и цепкой памяти на истинные или мнимые обиды. Так что Берч без колебаний отпустил для него гроб, сбитый кое-как, и вот этот ящик он сейчас отодвинул в сторону, отыскивая последнее вместилище Феннера.

В тот самый миг, когда Берч нашел гроб старины Мэта, порыв ветра захлопнул дверь, и гробовщик оказался в темноте, еще более глубокой, чем прежде. Сквозь узкое окошко над дверью сочился слабенький свет, а через вентиляционную шахту в потолке почти совсем ничего не пробивалось, так что Берч мог только чертыхаться, проталкиваясь между длинными ящиками к двери. В мрачной полутьме он тряс ржавую ручку, толкался в железную обшивку и не мог понять, почему массивная дверь стала вдруг такой неподатливой. Сообразив, наконец, в чем дело, он стал кричать во весь голос, как будто лошадь, стоявшая снаружи, могла помочь ему чем-то, кроме неприязненного ржания. Да, замок, на который Берч давно уже не обращал внимания, сломался, и беспечный гробовщик, жертва собственной непредусмотрительности, оказался запертым в склепе.

Это случилось примерно в половине четвертого. Берч, будучи флегматиком и человеком практичным, не стал кричать долго и двинулся в глубину склепа, чтобы найти инструменты, лежавшие как он помнил, в углу. Весьма сомнительно, что до него дошел весь ужас и вся фатальность ситуации, однако он находился взаперти от людских путей и совершенно один, и это вывело его из себя. Работа, намеченная на день, была прискорбным образом прервана, и, если не случайный посетитель, ему предстояло просидеть взаперти всю ночь или еще дольше. Берч добрался до кучи инструментов, нашел молоток и стамеску и, шагая через гробы, вернулся к двери. Зловоние в склепе мало-помалу становилось невыносимым, но Берч не обращал внимания на такие мелочи, а усердно, чуть ли не на ощупь, трудился над прочным ржавым металлом запора. Он дорого бы дал за фонарь или даже свечной огарок, но и без этого неуклюже и старательно делал свое дело.

Поняв, что замок не поддастся его усилиям по крайней такими жалкими инструментами и в такой темноте, Берч стал озираться, ища другой возможности выбраться из плена. Склеп был вырыт в склоне холма, так что узкая вентиляционная шахта проходила через несколько футов земли, и выбраться через нее было совершенно невозможно. Однако же в кирпичной передней стене, довольно высоко над дверью, помещалось щеле-видное окошко, которое можно было расширить, если не пожалеть труда. Берч надолго задержал взгляд на этом окне, соображая как туда добраться. В склепе не оказалось ничего похожего на приставную лестницу, а ниши для гробов в боковых и в задней стенах (Берч редко давал себе труд их использовать) были слишком далеки от двери. Только сами гробы могли послужить ступенями, поняв это, он стал прикидывать, как их получше уложить. Хватит и трех гробов, чтобы достать до окошка, решил он, однако лучше поставить четыре. Ящики плоские: их можно станин на другой подобно кубикам, и Берч принялся высчитывать, как из восьми штук сложить надежный помост высотою в четыре штуки. Прикидывая это, он подумал, что детали будущей лестницы могли быть сколочены и попрочнее. Вряд ли у него хватило воображения пожелать, чтобы они были пустыми.

Наконец Берч решил уложить в основание три гроба параллельно стене; поместить на них еще два этажа из двух штук каждый, а сверху один ящик как рабочую площадку. Соорудить это можно было без особых трудностей, и получалась желаемая высота. Предпочтительней, однако, ему показалось употребить только два ящика как фундамент всей конструкции, оставив один в запасе, чтобы водрузить его наверх, если в решающий миг потребуется дополнительная опора. И вот пленник стал трудиться в полумраке, громоздя безответные останки весьма непочтительно, и миниатюрная Вавилонская башня росла этаж за этажом. Несколько ящиков дали трещину, и он решил поставить на самый верх прочно сколоченный гроб коротышки Мэттью Феннера, справедливо полагая, что для ног нужна возможно более надежная опора. Пытаясь в темноте отыскать этот ящик, Берч полагался по большей части на осязание, и гроб Мэттью случайно, словно по чьей-то воле попался ему в руки, когда он уже собирался пристроить его в третий ярус.

Башня наконец-то была закончена; Берч посидел на нижней ступени этого мрачного сооружения, ноющие руки отдохнули, и он осторожно поднялся наверх со своими инструментами и встал перед узким оконцем. Оно было обрамлено кирпичной кладкой; казалось, что гробовщик сумеет вскорости превратить его в лаз достаточных размеров. Загремели удары молотка, и лошадь, стоявшая снаружи, в ответ заржала со странной интонацией то ли ободряюще, то ли насмешливо. И то и другое было уместно, поскольку неожиданная неподатливость рыхлой на вид кладки уж точно была сардоническим комментарием к тщете земных надежд и одновременно первопричиной труда, исполнение коего заслуживало всяческого поощрения.

Наступила темнота, а Берч все еще бил молотком. Он теперь работал на ощупь, ибо луну закрыли набежавшие облака, и хотя продвигался все еще медленно, повеселел, заметив, что кладка поддается и сверху, и снизу. Он был уверен, что к полуночи сумеет оказаться на свободе, однако что вполне в его духе не думал о мистическом смысле этого часа. Не мучая себя гнетущими размышлениями о времени суток, месте действия и о том, что помещалось у него под ногами, он философически крушил кирпичную кладку, чертыхался, когда осколок попадал ему в лицо, а как-то даже рассмеялся, когда обломок угодил в лошадь она нервно забила копытами у своей привязи, у кипариса. Отверстие стало уже таким большим, что он несколько раз пытался в него пролезть, и каждый раз гробы под его ногами раскачивались и потрескивали. Попутно Берч убедился, что поднимать наверх еще один гроб не придется, ибо отверстие помещалось как раз на удобном уровне.

Должно быть, уже наступила полночь, когда Берч решил, что можно выбираться наружу. Он измучился и взмок, хотя и отдыхал много раз; теперь, чтобы набраться сил перед тем, как лезть в окно и прыгать на землю, он спустился и посидел на нижнем ящике. Голодная лошадь ржала непрерывно и жутко; Берчу смутно хотелось, чтобы она умолкла. Как ни странно, гробовщик не радовался предстоящему освобождению и боялся лезть в окно, ведь он был грузен, неуклюж и немолод. Взбираясь наверх по растрескавшимся гробам, он остро ощущал свой вес особенно когда, ступив на верхний, услышал грозный треск ломающегося дерева. Оказалось, он зря старался, выбирая для верхнего яруса самый прочный гроб, ибо стоило поставить на крышку обе ноги, как трухлявое дерево лопнуло, и Берч провалился на два фута на опору, которую даже он не посмел себе ставить. Обезумев от этого треска, а может быть, от вони, которая выплеснулась через окно на открытый воздух, лошадь издала неистовый визг, который трудно было бы назвать ржанием, и в страхе ускакала в ночь под бешеный стук тележных колес.

Оказавшись в таком жутком положении, Берч уже не мог забраться в лаз, однако он собрал все силы для решительной попытки: вцепился в край отверстия и попробовал подтянуться, но почувствовал странное сопротивление его тащили вниз за лодыжки. В следующую секунду он впервые за эту ночь ощутил ужас, поскольку, выдираясь изо всех сил, не мог освободиться от чьей-то хватки, сжимавшей ноги. Отчаянная боль пронзила икры; спасительные прозаические объяснения насчет щепок, вылезших гвоздей или других частей сломанного ящика то и дело сменялись новыми приступами страха. Кажется, он завопил. Во всяком случае, — он бешено брыкался и вырывался, почти теряя сознание.

Только инстинкт помог Берчу влезть в окошко, а потом, когда он мешком свалился на землю, заставил его ползти прочь. Идти он не мог, и стоявшая уже высоко луна наблюдала ужасное зрелище он полз к кладбищенской сторожке, волоча за собой кровоточащие ноги, руки в бессмысленной спешке загребали черную землю, и всем существом он ощущал свою сводящую с ума медлительность так бывает, когда в кошмарном сне вас преследуют привидения. Но Берча не преследовали; во всяком случае, он был один, когда Армингтон, кладбищенский смотрител, услышал, как он скребется в дверь.

Армингтон помог Берчу добраться до свободной кровати и послал своего сынишку Эдвина за доктором Дейвисом. Раненый был в сознании, но не мог говорить связно, только бормотал что-вроде: «Ох, ноги мои!..», или: Пусти! или: Закрыть в гробу. Наконец приехал доктор со своим саквояжем, задал несколько своих вопросов и снял с пациента верхнее платье, башмаки и носки. Раны а обе лодыжки были страшно разодраны в области ахиллова сухожилия, казалось, сильнейшим образом озадачили старого врача и даже напугали. Расспросы его стали не по-врачебному взволнованными, а руки дрожали, когда он бинтовал их, словно спеша укрыть от людского взгляда.

Зловещий и настойчивый допрос, который затеял обычно сдержанный старый врач, был странен доктор выжимал из полуобморочного гробовщика малейшие детали ужасного происшествия. Он настойчиво расспрашивал: знал ли Берч точно абсолютно точно, чей гроб лежал на вершине пирамиды; как он выбирал этот гроб; как он опознал в темноте обиталище Феннера и как отличил его от такого же по виду гроба злобного Асафа Сойера? Мог ли прочный гроб Феннера так легко разломаться? Дейвис с давних пор практиковал в деревне и конечно же видел на похоронах и тот гроб, и другой ведь он пользовал и Феннера, и Сойера во время их последней болезни. На похоронах Сойера он даже поинтересовался, как вышло, что мстительному фермеру достался точно такой же гроб, как доброму коротышке Феннеру.

Доктор провел у постели два часа и удалился, попросив Берча говорить всем, что он поранился гвоздями и щепками. Иначе, добавил он, люди тебе не поверят. Лучше, однако, вообще говорить об этом как можно меньше и не показываться другому врачу. Берч держался этого совета всю оставшуюся жизнь, пока не рассказал всю историю мне, и когда я увидел шрамы к тому времени уже старые и побелевшие, то признал, что он поступал мудро. Всю оставшуюся жизнь Берч хромал, поскольку были порваны главные сухожилия, но, думается, больше всего претерпела его душа. Мышлению гробовщика, прежде столь флегматичному и логичному, был нанесен непоправимый урон, и прискорбно было видеть его реакцию на такие обыкновенные слова, как пятница, склеп, гроб, и обороты, косвенно со всем этим связанные. Он сменил профессию, но что-то всегда давило на него. Возможно, это был просто страх, а возможно, и страх, смешанный с запоздалым раскаянием в прежней бесчувственности.

Пьянство, разумеется, лишь усиливало то, что он тщился развеять. В ту ночь доктор Дейвис, покинув Берча, взял фонарь и направился к старому склепу. Луна ярко освещала разбросанные обломки кирпичей и поврежденную стену, запор на огромной двери с готовностью отворился при первом же прикосновении. Студентом доктор намаялся в прозекторских, так что он бестрепетно шагнул в облако вони и огляделся, подавляя телесную и душевную дурноту. Вдруг он вскрикнул, а чуть позже судорожно вздохнул, и вздох этот был ужаснее крика. Затем он метнулся назад в сторожку и, вопреки всем законам своей профессии, приняля трясти пациента и дрожащим голосом шептать фразу за фразой они жгли уши бедняги, как купорос:

— Берч, это был гроб Асафа, так я и думал! Я же помню его зубы, на верхней челюсти недостает одного переднего… Бога ради, никому не показывай свои раны! Тело совсем сгнило, но такого мстительного лица… того, что прежде было лицом, мне не доводилоось видеть! Он же был дьявольски мстителен, ты помнишь, как он разорил старика Реймонда тридцать лет спустя после их спора о меже, как пнул щенка, который тявкнул на него прошлым летом… Он был воплощением дьявола, говорю тебе, Берч, я уверен, его око за око, зуб за зуб сильнее времени и смерти! Господи, не хотел бы я испытать на себе его ярость!

Но послушай, зачем ты это сделал? Верно, он был дрянь человек, я не виню тебя, что ты дал ему бросовый гроб, но ты зашел ж далеко, черт возьми! Неплохо иногда бывает сэкономить на чем-то, но ты же знал, что старина Феннер совсем крохотный.

До конца своих дней не забуду этого зрелища… ты, должно быть крепко бил ногами, гроб Асафа свалился на пол. Голова отлетела, все остальное разбросано. Я многое видел в жизни, но этоуж чересчур… Око за око, зуб за зуб! Богом клянусь, Берч, ты получил по заслугам! Череп Асафа тошнотворное зрелище, но еще гаже — лодыжки, которые ты отрубил, чтобы втиснуть его в гробик, сделанный для Мэта Феннера!

Зов Ктулху

«Можно предположить, что еще сохранились представители тех могущественных сил или существ… свидетели того страшно далекого периода, когда сознание являло себя в формах и проявлениях, исчезнувших задолго до прихода волны человеческой цивилизации… в формах, память о которых сохранили лишь поэзия и легенда, назвавшие их богами, чудовищами и мифическими созданиями всех видов и родов…»

Элджернон Блэквуд

I. Ужас в глине

Проявлением наибольшего милосердия в нашем мире является, на мой взгляд, неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир в себя включает. Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам вовсе не следует плавать на далекие расстояния. Науки, каждая из которых тянет в своем направлении, до сих пор причиняли нам мало вреда; однако настанет день и объединение разрозненных доселе обрывков знания откроет перед нами такие ужасающие виды реальной действительности, что мы либо потеряем рассудок от увиденного, либо постараемся скрыться от этого губительного просветления в покое и безопасности нового средневековья.

Теософы высказали догадку о внушающем благоговейный страх величии космического цикла, в котором весь наш мир и человеческая раса являются лишь временными обитателями. От их намеков на странные проявления давно минувшего кровь застыла бы в жилах, не будь они выражены в терминах, прикрытых успокоительным оптимизмом. Однако не они дали мне возможность единственный раз заглянуть в эти запретные эпохи: меня дрожь пробирает по коже, когда я об этом думаю, и охватывает безумие, когда я вижу это во сне. Этот проблеск, как и все грозные проблески истины, был вызван случайным соединением воедино разрозненных фрагментов — в данном случае одной старой газетной заметки и записок умершего профессора. Я надеялся, что никому больше не удастся совершить подобное соединение; во всяком случае, если мне суждена жизнь, то я никогда сознательно не присоединю ни одного звена к этой ужасающей цепи. Думаю, что и профессор тоже намеревался хранить в тайне то, что узнал, и наверняка уничтожил бы свои записи, если бы внезапная смерть не помешала ему.

Первое мое прикосновение к тому, о чем пойдет речь, случилось зимой 1926–27 года, когда внезапно умер мой двоюродный дед, Джордж Геммел Эйнджелл, заслуженный профессор в отставке, специалист по семитским языкам Брауновского университета в Провиденсе, Род-Айленд. Профессор Эйнджелл получил широкую известность как специалист по древним письменам, и к нему часто обращались руководители крупнейших музеев; поэтому его кончина в возрасте девяноста двух лет не прошла незамеченной. Интерес к этому событию значительно усиливали и загадочные обстоятельства, его сопровождавшие. Смерть настигла профессора во время его возвращения с места причала парохода из Ньюпорта; свидетели утверждали, что он упал, столкнувшись с каким-то негром, по виду — моряком, неожиданно появившимся из одного из подозрительных темных дворов, выходивших на крутой склон холма, по которому пролегал кратчайший путь от побережья до дома покойного на Вильямс-стрит. Врачи не могли обнаружить каких-либо следов насилия на теле, и, после долгих путаных дебатов, пришли к заключению, что смерть наступила вследствие чрезмерной нагрузки на сердце столь пожилого человека, вызванной подъемом по очень крутому склону. Тогда я не видел причин сомневаться в таком выводе, однако впоследствии кое-какие сомнения у меня появились — и даже более: в конце концов я счел его маловероятным.

Будучи наследником и душеприказчиком своего двоюродного деда, который умер бездетным вдовцом, я должен был тщательно изучить его архивы; с этой целью я перевез все папки и коробки к себе в Бостон. Основная часть отобранных мною материалов была впоследствии опубликована Американским Археологическим Обществом, но оставался еще один ящик, содержимое которого я нашел наиболее загадочным и который не хотел показывать никому. Он был заперт, причем я не мог обнаружить ключ до тех пор, пока не догадался осмотреть личную связку ключей профессора, которую тот носил с собой в кармане. Тут мне, наконец, удалось открыть ящик, однако, сделав это, я столкнулся с новым препятствием, куда более сложным. Ибо откуда мне было знать, что означали обнаруженный мной глиняный барельеф, а также разрозненные записи и газетные вырезки, находившиеся в ящике? Неужели мой дед в старости оказался подвержен самым грубым суевериям? Я решил найти чудаковатого скульптора, несомненно ответственного за столь очевидное расстройство прежде трезвого рассудка старого ученого.

Барельеф представлял собой неправильный четырехугольник толщиной менее дюйма и площадью примерно пять на шесть дюймов; он был явно современного происхождения. Тем не менее изображенное на нем ничуть ни отвечало современности ни по духу, ни по замыслу, поскольку, при всей причудливости и разнообразии кубизма и футуризма, они редко воспроизводят ту загадочную регулярность, которая таится в доисторических письменах. А в этом произведении такого рода письмена безусловно присутствовали, но я, несмотря на знакомство с бумагами и коллекцией древних рукописей деда, не мог их идентифицировать с каким-либо конкретным источником или хотя бы получить малейший намек на их отдаленную принадлежность.

Над этими иероглифами располагалась фигура, которая явно была плодом фантазии художника, хотя импрессионистская манера исполнения мешала точно определить ее природу. Это было некое чудовище, или символ, представляющий чудовище, или просто нечто рожденное больным воображением. Если я скажу, что в моем воображении, тоже отличающимся экстравагантностью, возникли одновременно образы осьминога, дракона и карикатуры на человека, то, думается, я смогу передать дух изображенного существа. Мясистая голова, снабженная щупальцами, венчала нелепое чешуйчатое тело с недоразвитыми крыльями; причем именно общий контур этой фигуры делал ее столь пугающе ужасной. Фигура располагалась на фоне, который должен был, по замыслу автора, изображать некие циклопические архитектурные сооружения.

Записи, которые содержались в одном ящике с этим барельефом вместе с газетными вырезками, были выполнены рукой профессора Эйнджелла, причем, видимо, в последние годы жизни. То, что являлось, предположительно, основным документом, было озаглавлено «КУЛЬТ КТУЛХУ», причем буквы были очень тщательно выписаны, вероятно, ради избежания неправильного прочтения столь необычного слова. Сама рукопись была разбита на два раздела, первый из которых имел заглавие — «1925 — Сны и творчество по мотивам снов Х. А. Уилкокса, Томас-стрит, 7, Провиденс, Лонг-Айленд», а второй — «Рассказ инспектора Джона Р. Легресса, Вьенвилльстрит, 121, Новый Орлеан, А. А. О. — собр, 1908 — заметки о том же + свид. Проф. Уэбба». Остальные бумаги представляли из себя краткие записи, в том числе содержание сновидений различных лиц, сновидений весьма необычных, выдержки из теософских книг и журналов (в особенности — из книги У. Скотта-Эллиота «Атлантис и потерянная Лемурия»), все остальное же — заметки о наиболее долго действовавших тайных культовых обществах и сектах со ссылками на такие мифологические и антропологические источники как «Золотая ветвь» Фрезера и книга мисс Мюррей «Культ ведьм в Западной Европе». Газетные вырезки в основном касались случаев особенно причудливых психических расстройств, а также вспышек группового помешательства или мании весной 1925 года.

Первый раздел основной рукописи содержал весьма любопытную историю. Она началась 1 марта 1925 года, когда худой темноволосый молодой человек, нервически-возбужденный, явился к профессору Эйджеллу, принеся с собой глиняный барельеф, еще совсем свежий и потому влажный. На его визитной карточке значилось имя Генри Энтони Уилкокс и мой дед узнал в нем младшего сына из довольно известной семьи, который в последнее время изучал скульптуру в Художественной Школе Род-Айленда и проживал в одиночестве в Флер-де-Лиз-Билдинг, неподалеку от места своей учебы. Уилкокс был не по годам развитой юноша, известный своим талантом и своими чудачествами. С раннего детства он испытывал живой интерес к странным историям и непонятным сновидениям, о которых имел привычку рассказывать. Он называл себя «психически гиперсензитивным», а добропорядочные степенные жители старого коммерческого района считали его просто «чудаком» и не воспринимали всерьез. Почти никогда не общаясь с людьми своего круга, он постепенно стал исчезать из поля зрения общества и теперь был известен лишь небольшой группе эстетов из других городов. Даже Клуб Искусств Провиденса, стремившийся сохранить свой консерватизм, находил его почти безнадежным.

В день своего визита, как сообщала рукопись профессора, скульптор без всякого вступления, сразу попросил хозяина помочь ему разобраться в иероглифах на барельефе. Говорил он в мечтательной и высокопарной манере, которая позволяла предположить в нем склонность к позерству и не вызывала симпатии; неудивительно, что мой дед ответил ему довольно резко, ибо подозрительная свежесть изделия свидетельствовала о том, что все это не имеет никакого отношения к археологии. Возражения юного Уилкокса, которые произвели на моего деда столь сильное впечатление, что он счел нужным их запомнить и впоследствии воспроизвести письменно, носили поэтический и фантастический характер, что было весьма типично для его разговоров и, как я мог убедиться в дальнейшем, вообще было ею характерной чертой. Он сказал: «Разумеется, он совсем новый, потому что я сделал его прошлой ночью во сне, где мне явились странные города; а сны старше, чем созерцательный Сфинкс или окруженный садами Вавилон».

И вот тогда он начал свое бессвязное повествование, которое пробудило дремлющую память и завоевало горячий интерес моего деда. Предыдущей ночью случились небольшие подземные толчки, наиболее ощутимые в Новой Англии за последние годы; это очень сильно повлияло на воображение Уилкокса. Когда он лег спать, то увидел совершенно невероятный сон об огромных Циклопических городах из титанических блоков и о взметнувшихся до неба монолитах, источавших зеленую илистую жидкость и начиненных потаенным ужасом. Стены и колонны там были покрыты иероглифами, а снизу, с какой-то неопределенной точки звучал голос, который голосом не был; хаотическое ощущение, которое лишь силой воображения могло быть преобразовано в звук и, тем не менее, Уилкокс попытался передать его почти непроизносимым сочетанием букв — «Ктулху фхтагн».

Эта вербальная путаница оказалась ключом к воспоминанию, которое взволновало и расстроило профессора Эйнджелла. Он опросил скульптора с научной дотошностью, и неистовой сосредоточенностью взялся изучать барельеф, над которым, не осознавая этого, во время сна работал юноша и который увидел перед собой, очнувшись, продрогший и одетый в одну лишь ночную рубашку. Как сказал впоследствии Уилкокс, мой дед сетовал на свою старость, так как считал, что именно она не позволила ему достаточно быстро распознать иероглифы и изображения на барельефе. Многие из его вопросов казались посетителю совершенно посторонними, в особенности те, которые содержали попытку как-то связать его с различными странными культами, сектами или сообществами; Уилкокс с недоумением воспринимал неоднократные заверения профессора, что тот сохранит в тайне его признание в принадлежности к какому-либо из широко распространенных мистических или языческих религиозных объединений. Когда же профессор Эйнджелл убедился в полном невежестве скульптора в любых культовых вопросах, равно как и в области криптографии, он стал добиваться от своего гостя согласия сообщать ему о содержании последующих сновидений. Это принесло свои плоды, и после упоминания о первом визите рукопись содержала сообщения о ежедневных приходах молодого человека, во время которых он рассказывал о ярких эпизодах своих ночных видений, где всегда содержались некие ужасающие циклопические пейзажи с нагромождениями темных, сочащихся камней, и всегда там присутствовал подземный голос или разум, который монотонно выкрикивал нечто загадочное, воспринимавшееся органами чувств как совершеннейшая тарабарщина. Два наиболее часто встречавшихся набора звуков описывались буквосочетаниями «Ктулху» и «Р’льех». 23-го марта, продолжала рукопись, Уилкокс не пришел; обращение на его квартиру показало, что он стал жертвой неизвестной лихорадки и был перевезен в свой семейный дом на Уотермэн-стрит. Той ночью он кричал, разбудив других художников, проживавших в доме, и с тех пор в его состоянии чередовались периоды бреда с полным беспамятством. Мой дед сразу же телефонировал его семье и с тех пор внимательно следил за состоянием больного, часто обращаясь за информацией в офис доктора Тоби на Тейер-стрит, который, как он узнал, был лечащим врачом. Пораженный лихорадкой мозг больного населяли странные видения, и врача, сообщавшего о них, время от времени охватывала дрожь. Видения эти содержали не только то, о чем прежде рассказывал юный Уилкокс, но все чаще упоминались гигантские создания, «в целые мили высотой», которые расхаживали или неуклюже передвигались вокруг. Ни разу он не описал эти объекты полностью связно, но те отрывочные слова, которые передавал доктор Тоби, убедили профессора, что существа эти, по-видимому, идентичны безымянным чудовищам, которых изобразил молодой человек в своей «скульптуре из снов». Упоминание этого объекта, добавлял доктор, всегда предшествовало наступлению летаргии. Температура больного, как ни странно, не очень отличалась от нормальной; однако все симптомы указывали скорее на настоящую лихорадку, чем на умственное расстройство.

2-го апреля около трех часов пополудни болезнь Уилкокса неожиданно прекратилась. Он сел в своей кровати, изумленный пребыванием в доме родителей и не имевший никакого представления о том, что же происходило в действительности и во сне начиная с ночи 22 марта. Врач нашел его состояние удовлетворительным, и через три дня он вернулся в свою квартиру; однако, более не смог оказать никакой помощи профессору Эйнджеллу. Все следы причудливых сновидений полностью исчезли из памяти Уилкокса, и мой дед прекратил записи его ночных образов спустя неделю, в течение которой молодой человек пунктуально сообщал ему совершенно заурядные сны.

Тут первый раздел рукописи заканчивался, однако сведения, содержащиеся в отрывочных записях, давали дополнительную пищу для размышлений — и столь много, что лишь присущий мне скептицизм, составлявший в то время основу моей философии, мог способствовать сохранению недоверчивого отношения к художнику. Упомянутые записи представляли собой содержание сновидений различных людей и относились именно к тому периоду, когда юный Уилкокс совершал свои необычные визиты. Похоже, что мой дед развернул весьма обширные исследования, опрашивая почти всех своих знакомых, к кому мог свободно обратиться, об их сновидениях, фиксируя даты их появлений. Отношение к его просьбам, видимо, было различным, но в целом он получил так много откликов, что ни один человек не справился бы с ними без секретаря. Исходная корреспонденция не сохранилась, однако заметки профессора были подробными и включали все значимые детали ночных видений. При этом «средние люди», обычные представители деловых и общественных кругов — по традиции считающиеся в Новой Англии «солью земли» — давали почти полностью негативные результаты, хотя время от времени среди них встречались тяжелые, плохо сформированные ночные видения — имевшие место всегда между 23 марта и 2 апреля, то есть в период горячки юного Уилкокса. Люди науки оказались чуть более подверженными аффекту, хотя всего лишь четыре описания содержали мимолетные проблески странных ландшафтов, да в одном случае упоминалось наличие чего-то аномального, вызвавшего страх.

Прямое отношение к теме исследования имели только сновидения поэтов и художников, и я предполагаю, что если бы была использована возможность сопоставить их содержание, не удалось бы избежать самой настоящей паники. Скажу больше, поскольку самих писем от опрошенных здесь не было, я подозревал, что имели место наводящие вопросы или даже, что данные были подтасованы под желаемый результат. Вот почему я продолжал думать, что Уилкокс, каким-то образом осведомленный о материалах, собранных моим дедом раньше, оказал внушающее воздействие на престарелого ученого. Короче говоря, отклики эстетов давали волнующую картину. Начиная с 28 февраля и по 2 апреля очень многие из них видели во сне весьма причудливые вещи, причем интенсивность сновидений была заметно выше в период лихорадки скульптора. Больше четверти сообщений содержали описание сцен и полузвуков, похожих на те, что приводил Уилкокс; некоторые из опрошенных признавались, что испытали сильнейший страх перед гигантским непонятным объектом, появлявшимся под конец сна. Один из случаев, описанный особенно подробно, оказался весьма печальным. Широко известный архитектор, имевший пристрастие к теософии и оккультным наукам, в день начала болезни Уилкокса впал в буйное помешательство и скончался через несколько месяцев, причем он почти непрерывно кричал, умоляя спасти его от какого-то адского существа. Если бы мой дед в своих записях вместо номеров указывал подлинные имена своих корреспондентов, то я смог бы предпринять какие-то собственные попытки расследования, но за исключением отдельных случаев такой возможности у меня не было. Последняя группа дала наиболее подробные описания своих впечатлений. Меня очень интересовало отношение всех опрошенных к исследованиям, предпринятым профессором. На мой взгляд, хорошо, что они так и не узнали об их результатах.

Вырезки из газет, как я выяснил, имели отношение к различным случаям паники, психозов, маниакальных явлений и чудачеств, происшедшим за описываемый период времени. Профессору Эйнджеллу, по-видимому, потребовалось целое пресс-бюро для выполнения этой работы, поскольку количество вырезок было огромным, а источники сообщений разбросаны по всему земному шару. Здесь было сообщение о ночном самоубийстве в Лондоне, когда одинокий человек с диким криком выбросился во сне из окна. Было и бессвязное послание к издателю одной газеты в Южной Африке, в котором какой-то фанатик делал зловещие предсказания на основании видений, явившихся ему во сне. Заметка из Калифорнии описывала теософскую колонию, члены которой, нарядившись в белые одежды, все вместе приготовились к некоему «славному завершению», которое, однако, так и не наступило; сообщение из Индии осторожно намекало на серьезные волнения среди местного населения, возникшие в конце марта; участились оргии колдунов на Гаити; корреспонденты из Африки также сообщали об угрожающих признаках народных волнений. Американские военные на Филлипинах отметили факты тревожного поведения некоторых племен, а нью-йоркские полицейские были окружены возбужденной толпой впавших в истерику левантийцев в ночь с 22 на 23 марта. Запад Ирландии тоже был полон диких слухов и пересудов, а живописец Ардуа Бонно, известный приверженностью к фантастическим сюжетам, выставил исполненное богохульства полотно под названием «Пейзаж из сна» на весеннем салоне в Париже в 1926 году. Записи же о беспорядках в психиатрических больницах были столь многочисленны, что лишь чудо могло помешать медицинскому сообществу обратить внимание на это странное совпадение и сделать выводы о вмешательстве мистических сил. Этим зловещим подбором вырезок все было сказано, и я себе с трудом могу представить, что какой-то бесчувственный рационализм побудил меня отложить все это в сторону. Однако тогда я был убежден, что юный Уилкокс осведомлен о более ранних материалах, упомянутых профессором.

II. Рассказ инспектора Легресса

Материалы, которые придали сну скульптора и его барельефу такую значимость в глазах моего деда, составляли тему второго раздела обширной рукописи. Случилось так, что ранее профессор Эйнджелл уже видел дьявольские очертания безымянного чудовища, ломал голову над неизвестными иероглифами и слышал зловещие звуки, которые можно было воспроизвести только как «Ктулху», причем все это выступало в такой внушающей ужас связи, что жадный интерес профессора к Уилкоксу и поиск все новых подробностей были вполне объяснимыми.

Речь идет о событиях, происшедших в 1908 году, то есть семнадцатью годами ранее, когда Американское Археологическое Общество проводило свою ежегодную конференцию в Сент-Луисе. Профессор Эйнджелл в силу своего авторитета и признанных научных достижений, играл существенную роль во всех обсуждениях; и был одним из первых, к кому обращались с вопросами и проблемами, требующими экспертной оценки.

Главным и наиболее интересным среди всех неспециалистов на этой конференции был вполне заурядной внешности мужчина средних лет, прибывший из Нового Орлеана для того, чтобы получить информацию, недоступную тамошним местным источникам. Его звали Джон Рэймон Легресс, и по профессии он был полицейским инспектором. С собой он привез и сам предмет интереса — гротескную, омерзительного вида и, по всей видимости, весьма древнюю каменную фигурку, происхождение которой было ему неизвестно.

Не стоит думать, что инспектор Легресс хоть в какой-то степени интересовался археологией. Напротив, его желание получить консультацию объяснялось чисто профессиональными соображениями. Эта статуэтка, идол, фетиш, или что-то еще; была конфискована в болотистых лесах южнее Нового Орлеана во время облавы на сборище, как предполагалось — колдовское; причем обряды, связанные с ним, были столь отвратительны и изощрены, что полиция не могла отнестись к ним иначе, как к некоему темному культу, доселе совершенно неизвестному и куда более дьявольскому, чем самые мрачные африканские колдовские секты. По поводу его истоков, кроме отрывочных и малоправдоподобных сведений, полученных от задержанных участников церемонии, ничего не было выяснено; поэтому полиция была заинтересована в любых сведениях, любых суждениях специалистов, которые помогли бы объяснить устрашающий символ и, благодаря ему, добраться до первоисточников культа.

Инспектор Легресс был явно не готов к тому впечатлению, которое произвело его сообщение. Одного вида привезенной им вещицы оказалось достаточно, чтобы привести всех собравшихся ученых мужей в состояние сильнейшего возбуждения, они тут же столпились вокруг гостя, уставившись на маленькую фигурку, крайняя необычность которой, наряду с ее явной принадлежностью к глубокой древности, свидетельствовала о возможности заглянуть в доселе неизвестные и потому захватывающие горизонты античности.

Рука неизвестного скульптора вдохнула жизнь в этот жуткого вида объект; и вместе с тем в тусклую зеленоватую поверхность неизвестного камня были, казалось, вписаны века и даже целые тысячелетия.

Фигурка, медленно переходившая из рук в руки и подвергавшаяся тщательному осмотру, имела семь-восемь дюймов в высоту. Она изображала монстра, очертания которого смутно напоминали антропоидные, однако у него была голова осьминога, лицо представляло собой массу щупалец, тело было чешуйчатым, гигантские когти на передних и задних лапах, а сзади — длинные, узкие крылья. Это создание, которое казалось исполненным губительного противоестественного зла, имело тучное и дородное сложение и сидело на корточках на прямоугольной подставке или пьедестале, покрытом неизвестными иероглифами. Кончики крыльев касались заднего края подставки, седалище занимало ее центр, в то время как длинные кривые когти скрюченных задних лап вцепились в передний край подставки и протянулись под ее дно на четверть длины. Голова монстра была наклонена вперед, так, что кончики лицевых щупалец касались верхушек огромных передних когтей, которые обхватывали приподнятые колени. Существо это казалось аномально живым и, так как происхождение его было совершенно неизвестным, тем более страшным. Запредельный возраст этого предмета был очевиден; и в то же время ни одной ниточкой не была связана эта вещица ни с каким известным видом искусства времен начала цивилизации — так же, впрочем, как и любого другого периода.

Даже материал, из которого была изготовлена фигурка, остался загадкой, поскольку зеленовато-черный камень с золотыми и радужными крапинками и прожилками не напоминал ничего из известного в геологии или минералогии. Письмена вдоль основания тоже поставили всех в тупик: никто из присутствовавших не мог соотнести их с известными лингвистическими формами несмотря на то, что здесь собралось не менее половины мировых экспертов в этой области. Иероглифы эти, как по форме, так и по содержанию, принадлежали к чему-то страшно далекому и отличному от нашего человеческого мира; они выглядели напоминанием о древних и неосвященных циклах жизни, в которых нам и нашим представлениям не было места.

И все-таки, пока присутствующие ученые безнадежно качали головами и признавали свое бессилие перед лицом задачи, поставленной инспектором, нашелся в этом собрании человек, увидевший штрихи причудливой близости, смутного сходства этой фигурки монстра и письменных форм, его сопровождающих и того события, свидетелем которого он был, и о котором рассказал с некоторой неуверенностью. Им оказался ныне покойный профессор Уильям Чэннинг Уэбб, профессор антропологии Принстонского университета, не без оснований признанный выдающимся исследователем.

Сорок восемь лет назад профессор Уэбб участвовал в экспедиции по Исландии и Гренландии в поисках древних рунических рукописей, раскрыть секрет которых ему так и не удалось; будучи на западном побережье Гренландии, он столкнулся с необычным племенем вырождающихся эскимосов, чья религия, представлявшая собой своеобразную форму поклонения дьяволу, напугала его своей чрезвычайной кровожадностью и своими отвратительными ритуалами. Это было верование, о котором все прочие эскимосы знали очень мало и упоминали всегда с содроганием; они говорили, что эта религия пришла из ужасных древних эпох, с времен, что были еще до сотворения мира. Помимо отвратительных ритуалов и человеческих жертвоприношений были там и довольно странные традиционные обряды, посвященные верховному дьяволу или «торнасуку», а для наименования последнего профессор Уэбб нашел фонетическое соответствие в названии «ангекок» или «жрецколдун», записав латинскими буквами как можно ближе к звучанию оригинала, Но в данному случае наиболее важен был фетиш, который хранили служители культа и вокруг которого верующие танцевали, когда утренняя заря загоралась над ледяными скалами. Фетиш, как заявил профессор, представлял собой очень грубо выполненный каменный барельеф, содержащий какое-то жуткое изображение и загадочные письмена. Насколько он припоминал, во всех своих основных моментах то изображение походило на дьявольскую вещицу, лежавшую сейчас перед ними.

Это сообщение, принятое присутствующими с изумлением и тревогой, вдвойне взволновало инспектора Легресса; он тут же принялся засыпать профессора вопросами. Поскольку он отметил и тщательно записал заклинания людей, арестованных его подчиненными на болоте, то просил профессора Уэбба как можно точнее припомнить звучание слогов, которые выкрикивали поклонявшиеся дьяволу эскимосы. За этим последовало скрупулезное сравнение деталей, завершившееся моментом подлинного и всеобщего изумления и благоговейной тишины, когда и детектив, и ученый признали полную идентичность фраз, использованных двумя сатанинскими культами, которых разделяли такие гигантские пространства. Итак, и эскимосские колдуны и болотные жрецы из Луизианы пели, обращаясь к внешне сходным идолам, следующее — предположение о делении на слова было сделано на основании пауз в пении — «Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн».

Легресс имел преимущество перед профессором Уэббом в том, что некоторые из захваченных полицией людей сообщили смысл этих звукосочетаний. По их словам, текст означал:

«В своем доме в Р’льехе мертвый Ктулху спит, ожидая своего часа».

Тут уже инспектор Легресс, повинуясь общему настоятельному требованию, подробно рассказал историю, происшедшую с болотными служителями культа; историю, которой мой дед придавал большое значение. Его рассказ был воплощением мечты специалиста по мифологии или теософа, показывающим потрясающую распространенность космических фантазий среди таких примитивных каст и парий, от которых менее всего можно было этого ожидать.

Первого ноября 1907 года в полицию Нового Орлеана поступили отчаянные заявления из южных районов, местностей болот и лагун, Тамошние поселенцы, в основном грубые, но дружелюбные потомки племени Лафитта, были охвачены ужасом в результате непонятного явления, происшедшего ночью. Это было несомненно колдовство, но колдовство столь кошмарное, что им такое не могло даже придти в голову; некоторые из женщин и детей исчезли с того момента, как зловещие звуки тамтама начали доноситься из глубин черного леса, в который не решался заходить ни один из местных жителей. Оттуда слышались безумные крики и вопли истязаемых, леденящее душу пение, видны были дьявольские пляски огоньков; всего этого, как заключил напуганный посланник, люди уже не могли выносить.

Итак, двадцать полицейских, разместившихся на двух повозках и автомобиле, отправились на место происшествия, захватив с собой дрожащего от испуга скваттера в качестве проводника. Когда проезжая дорога закончилась, все вылезли из повозок и машины и несколько миль в полном молчании шлепали по грязи через мрачный кипарисовый лес, под покровы которого никогда не проникал дневной свет. Страшные корни и свисающие с деревьев петли испанского лишайника окружали их, а появлявшиеся время от времени груды мокрых камней или обломки сгнившей стены усиливали ощущение болезненности этого ландшафта и чувство депрессии. Наконец, показалась жалкая кучка хижин, поселок скваттеров и доведенные до истерики обитатели выскочили навстречу. Издалека слышались приглушенные звуки тамтамов; и порыв ветра иногда приносил с собой леденящий душу крик. Красноватый огонь, казалось, просачивался сквозь бледный подлесок, запуганные скваттеры наотрез отказались сделать хоть один шаг по направлению к сборищу нечестивых и поэтому инспектор Легресс со своими девятнадцатью полицейскими дальше пошел без проводников.

Местность; в которую вступали сейчас полицейские, всегда имела дурную репутацию, и белые люди, как правило, избегали здесь появляться. Ходили легенды о таинственном озере, в котором обитает гигантский бесформенный белый полип со светящимися глазами, а скваттеры шепотом рассказали, что в этом лесу дьяволы с крыльями летучих мышей вылетают из земляных нор и в полночь водят жуткие хороводы. Они уверяли, что все это происходило еще до того, как здесь появились индейцы, до того, как появились люди, даже до того, как в этом лесу появились звери и птицы. Это был настоящий кошмар и увидеть его означало умереть. Люди старались держаться от этих мест подальше, но нынешний колдовской шабаш происходил в непосредственной близости от их поселка, и скваттеров, по всей видимости, само по себе место сборища пугало куда сильнее, чем доносящиеся оттуда вопли.

Лишь только поэт или безумец мог бы отдать должное тем звукам, которые доносились до людей Легресса, продиравшихся сквозь болотистую чащу по направлению к красному свечению и глухим ударам тамтама. Есть, как известно, звуки, присущие животным, и звуки, присущие человеку; и жутко становится, когда источники их вдруг меняются местами. Разнузданные участники оргии были в состоянии звериной ярости, они взвинчивали себя до демонических высот завываниями и пронзительными криками, прорывавшимися сквозь толщу ночного леса и вибрировавшими в ней, подобно смрадным испарениям из бездны ада. Время от времени беспорядочное улюлюканье прекращалось, и тогда слаженный хор грубых голосов начинал распевать страшную обрядовую фразу:

«Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн».

Наконец полицейские достигли места, где деревья росли пореже, и перед ними открылось жуткое зрелище. Четверо из них зашатались, один упал в обморок, двое в страхе закричали, однако крик их, к счастью, заглушала безумная какофония оргии, Легресс плеснул болотной водой в лицо потерявшему сознание товарищу и вскоре все они стояли рядом, дрожа и почти загипнотизированные ужасом.

Над поверхностью болота располагался травянистый островок, площадью примерно в акр, лишенный деревьев и довольно сухой. На нем в данный момент прыгала и извивалась толпа настолько уродливых представителей человеческой породы, которых могли представить и изобразить разве что художники самой причудливой и извращенной фантазии. Лишенное одежды, это отродье топталось, выло и корчилось вокруг чудовищного костра кольцеобразной формы; в центре костра, появляясь поминутно в разрывах огненной завесы, возвышался большой гранитный монолит примерно в восемь футов, на вершине которого, несоразмерно миниатюрная, покоилась резная фигурка. С десяти виселиц, расположенных через равные промежутки по кругу, свисали причудливо вывернутые тела несчастных исчезнувших скваттеров. Именно внутри этого круга, подпрыгивая и вопя, двигаясь в нескончаемой вакханалии между кольцом тел и кольцом огня, бесновалась толпа дикарей.

Возможно это было лишь игрой воспаленного воображения, но одному из полицейских, экспансивному испанцу, послышалось, что откуда-то издалека доносятся звуки, как бы вторящие ритуальному пению, и отзвук этот шел из глубины леса, хранилища древних страхов и легенд. Человека этого, Жозефа Д. Галвеса, я впоследствии допрашивал, и он действительно оказался чрезвычайно впечатлительным. Он уверял даже, что видел слабое биение больших крыльев, а также отблеск сверкающих глаз и очертания громадной белой массы за самыми дальними деревьями — но тут, я думаю, он стал жертвой местных суеверий.

На самом деле, полицейские оставались в состоянии ступора всего несколько мгновений. Чувство долга возобладало: хотя в толпе было не менее сотни беснующихся ублюдков, полицейские полагались на свое оружие и решительно двинулись вперед. В течение последовавших пяти минут шум и хаос стали совершенно неописуемыми, Дубинки полицейских наносили страшные удары, грохотали револьверные выстрелы, и, в результате, Легресс насчитал сорок семь угрюмых пленников, которым он приказал одеться и выстроиться между двумя рядами полицейских. Пятеро участников колдовского шабаша были убиты, а двое тяжело раненных были перенесены на импровизированных носилках своими плененными товарищами. Фигурку с монолита, разумеется, сняли и Легресс забрал ее с собой.

После того как изнурительное путешествие завершилось, пленники были тщательно допрошены и обследованы в полицейском управлении. Все они оказались людьми смешанной крови, чрезвычайно низкого умственного развития, да еще и с психическими отклонениями. Большая часть из них была матросами, а горстка негров и мулатов, в основном из Вест-Индии, или португальцев с островов Кэйп-Верде, привносила оттенок колдовства в этот разнородный культ. Но еще до того, как были заданы все вопросы, выяснилось, что здесь речь идет о чем-то значительно более древнем и глубоком, чем негритянский фетишизм. Какими бы дефективными и невежественными ни были эти люди, они с удивительной последовательностью придерживались центральной идеи своего отвратительного верования.

Они поклонялись, по их собственным словам, Великим Старейшинам, которые существовали еще за века до того, как на земле появились первые люди, и которые пришли в совсем молодой мир с небес. Эти Старейшины теперь ушли, удалились вглубь земли и под дно моря; однако их мертвые тела рассказали свои секреты первому человеку в его снах, и он создал культ, который никогда не умрет. Это был именно их культ, и пленники утверждали, что он всегда существовал и всегда будет существовать, скрытый в отдаленных пустынях и темных местах по всему миру, до тех пор, пока великий жрец Ктулху не поднимется из своего темного дома в великом городе Р’льехе под толщей вод, и не станет властелином мира. Наступит день, и он, когда звезды будут им благоприятствовать, их призовет.

А больше пока сказать ничего нельзя. Есть секрет, который невозможно выпытать никакими средствами, никакими мучениями. Человек никогда не был единственным обладателем сознания на Земле, ибо из тьмы рождаются образы, которые посещают, немногих верных и верующих. Но это не Великие Старейшины, Ни один человек никогда не видел Старейшин. Резной идол представляет собой великого Ктулху, но никто не может сказать, как выглядят остальные. Никто не может теперь прочитать древние письмена, но слова передаются из уст в уста. Заклинание, которое они поют, не является великим секретом из тех, которые передаются только шепотом и никогда не произносятся вслух. А заклинание, которое они распевают, означает лишь одно: «В Р’льехе, в своем доме мертвый Ктулху спит в ожидании своего часа».

Лишь двое из захваченных пленников оказались вменяемыми настолько, чтобы их можно было повесить, всех же прочих разместили по различным лечебницам. Все они отрицали участие в ритуальных убийствах, и уверяли, что убийства совершали Чернокрылые, приходившие к ним из своих убежищ, которые с незапамятных времен находятся в глуши леса. Однако больше об этих таинственных союзниках ничего связного узнать не удалось. Все, что полиция смогла выяснить, было получено от весьма престарелого метиса по имени Кастро, который клялся, что бывал в самых разных портах мира и что он беседовал с бессмертными вождями культа в горах Китая.

Престарелый Кастро припомнил отрывки устрашающих легенд, на фоне которых блекнут все рассуждения теософов и которые представляют человека и весь наш мир, как нечто недавнее и временное. Были эпохи, когда на земле господствовали иные Существа, и они создали большие Города. Как рассказывал бессмертный Китаец, останки этих Существ еще могут быть обнаружены: они превратились в циклопические камни на островах Тихого океана. Все они умерли задолго до появления человека, но есть способы, которыми можно их оживить, особенно когда звезды вновь займут благоприятное положение в цикле вечности. Ведь Они сами пришли со звезд и принесли с собой свои изображения.

Великие Старейшины, продолжал Кастро, не целиком состоят из плоти и крови. У них есть форма — ибо разве эта фигурка не служит тому доказательством? — но форма их не воплощена в материи. Когда звезды займут благоприятное положение, Они смогут перемещаться из одного мира в другой, но пока звезды расположены плохо. Они не могут жить. Однако, хотя Они больше не живут, но Они никогда полностью не умирали. Все Они лежат в каменных домах в Их огромном городе Р’льехе, защищенные заклятиями могущественного Ктулху, в ожидании великого возрождения, когда звезды и Земля снова будут готовы к их приходу. Но и в этот момент освобождению Их тел должна способствовать какая-нибудь внешняя сила. Заклятия, которые делают Их неуязвимыми, одновременно не позволяют Им сделать первый шаг, поэтому теперь они могут только лежать без сна в темноте и думать, пока бесчисленные миллионы лет проносятся мимо. Им известно все, что происходит во вселенной, поскольку форма их общения — это передача мыслей. Так что даже сейчас Они разговаривают друг с другом в своих могилах. Когда, после бесконечного хаоса, на Земле появились первые люди, Великие старейшины обращались к самым чутким из них при помощи внедрения в них сновидений, ибо только таким образом мог Их язык достичь сознания людей.

И вот, прошептал Кастро, эти первые люди создали культ вокруг маленьких идолов, которых показали им Великие Старейшины: идолов, принесенных в давно стершиеся из памяти века, с темных звезд. Культ этот никогда не прекратится, он сохранится до тех пор, пока звезды вновь не займут удачное положение, и тайные жрецы поднимут великого Ктулху из его могилы, чтобы оживить Его подданных и восстановить Его власть на земле. Время это легко будет распознать, ибо тогда все люди станут как Великие Старейшины — дикими и свободными, окажутся по ту сторону добра и зла, отбросят в сторону законы и, мораль, будут кричать, убивать и веселиться. Тогда освобожденные Старейшины раскроют им новые приемы, как кричать, убивать и веселиться, наслаждаясь собой, и вся земля запылает всеуничтожающим огнем свободы и экстаза. До тех пор культ, при помощи своих обрядов и ритуалов, должен сохранять в памяти эти древние способы и провозглашать пророчества об их возрождении.

В прежние времена избранные люди могли говорить с погребенными Старейшинами во время сна, но потом что-то случилось. Великий каменный город Р’льех, с его монументами и надгробиями исчез под волнами; и глубокие воды, полные единой первичной тайны, сквозь которую не может пройти даже мысль, оборвали и это призрачное общение. Но память никогда не умирает, и верховные жрецы говорят, что город восстанет вновь, когда звезды займут благоприятное положение. Тогда из земли восстанут ее черные духи, призрачные и забытые, полные молвы, извлеченной из-под дна забытых морей. Но об этом старый Кастро говорить не вправе. Он резко оборвал свой рассказ, и в дальнейшем никакие попытки не могли заставить его говорить. Странно также, что он категорически отказался описать размеры Старейшин. Сердце этой религии, по его словам, находится посреди безвестных пустынь Аравии, где дремлет в неприкосновенности Ирем, Город Колонн. Это верование никак не связано с европейским культом ведьм, и практически неизвестно никому, кроме его приверженцев. Ни в одной из книг нет даже намека на него, хотя, как рассказывал бессмертный Китаец, в «Некрономиконе» безумного арабского автора Абдулы Альхазреда есть строки с двойным смыслом, которые начинающий может прочесть по своему усмотрению, в частности такой куплет, неоднократно являвшийся предметом дискуссий:

Вечно лежать без движения может не только мертвый,

А в странные эпохи даже смерть может умереть.

Легресс, на которого все это произвело глубокое впечатление, безуспешно пытался узнать, получил ли подобный культ историческое признание. По всей видимости, Кастро сказал правду, утверждая, что он остался полностью скрытым. Специалисты из университета в Тулэйне, куда обратился Легресс, не смогли сказать что-либо ни о самом культе, ни о фигурке идола, которую он им показал, теперь инспектор обратился к ведущим специалистам в данной области и вновь не смог услышать ничего более существенного, чем гренландская история профессора Уэбба.

Лихорадочный интерес, вызванный на собрании специалистов рассказом Легресса и подкрепленный показанной им фигуркой, получил отражение в последующей корреспонденции присутствовавших специалистов, хотя почти не был упомянут в официальных публикациях археологического общества. Осторожность — всегда является первой заботой ученых, привыкших сталкиваться с шарлатанством и попытками мистификации. На некоторое время Легресс передал фигурку идола профессору Уэббу, однако, после смерти последнего, получил ее обратно и она оставалась у него, так что увидеть загадочную вещицу я смог лишь совсем недавно. Это в самом деле довольно жуткого вида произведение, несомненно очень похожее на «сонную скульптуру» юного Уилкокса.

Неудивительно, что мой дед был весьма взволнован рассказом скульптора, ибо какие же еще мысли могли у него возникнуть, если учесть, что он уже знал историю Легресса о загадочном культе, а тут перед ним был молодой человек, который увидел во сне не только фигурку и точные изображения иероглифов, обнаруженных в луизианских болотах и гренландских льдах, но и встретил во сне по крайней мере три слова, в точности повторяющих заклинания эскимосских сатанистов и луизианских уродцев? Естественно, что профессор Эйнджелл тут же начал свое собственное расследование; хотя по правде сказать, я лично подозревал юного Уилкокса в том, что тот, каким-то образом узнав о злополучном культе и выдумав серию так называемых «сновидений», решил продлить таинственную историю, втянув в это дело моего деда. Записи сновидений и вырезки из газет, собранные профессором, были, разумеется, серьезным подкреплением его догадок; однако мой рационализм и экстравагантность проблемы в целом привели меня к выводу, который я тогда считал наиболее разумным. Поэтому, тщательно изучив рукопись еще и еще раз и соотнеся теософические и антропологические суждения с рассказом Легресса, я решил поехать в Провиденс, чтобы высказать справедливые упреки в адрес скульптора, позволившего себе столь наглый обман серьезного пожилого ученого.

Уилкокс все еще проживал в одиночестве во Флер-де-Лиз Билдинг на Томас-стрит, в здании, представлявшем собой уродливую викторианскую имитацию архитектуры семнадцатого века, выставлявшую собой оштукатуренный фасад среди очаровательных домиков колониального стиля в тени самой изумительной георгианской церкви в Америке, Я застал его за работой и, осмотрев разбросанные по комнате произведения, понял, что передо мной на самом деле выдающийся и подлинный талант. Я был убежден, что он со временем станет одним из самых известных декадентов, ибо он сумел воплотить в глине, затем отразить в мраморе те ночные кошмары и фантазии, которые Артур Мэйчен создал в прозе, а Кларк Эштон Смит оживил в своих стихах и живописных полотнах.

Смуглый, хрупкого сложения и несколько неряшливого вида, он вяло откликнулся на мой стук в дверь и, не поднимаясь с места, спросил что мне нужно. Когда я назвал себя, он проявил некоторый интерес: видимо, в свое время мой дед разбудил в нем любопытство, анализируя его странные сновидения, хотя так и не раскрыл перед ним истинной причины своего внимания. Я также не прояснил для него этой проблемы, но тем не менее постарался его разговорить.

Спустя очень короткое время я смог полностью убедиться в его несомненной искренности, поскольку манера, в которой он говорил о своих снах, рассеяла мои подозрения. Эти сновидения и их след в бессознательном сильнейшим образом повлияли на его творчество. Он показал мне чудовищную статую, контуры которой оказали на меня такое воздействие, что заставили едва ли не задрожать от заключенной в ней мощной и темной силы. Он не мог припомнить никаких иных впечатлений, вдохновивших его на это творение, помимо своего «сонного барельефа», причем контуры фигуры возникали под его руками сами собой. Это был, несомненно, образ гиганта, созданный его бредом во время горячки. Очень скоро стало совершенно ясно, что он понятия не имеет о тайном культе, хотя настойчивые расспросы моего деда наводили его на какие-то мысли; тут, признаться, я вновь подумал, что он каким-то образом мог быть наведен на свои кошмарные образы.

Он рассказывал о своих снах в необычной поэтической манере; пробуждая меня воочию увидеть ужасающие картины сырого циклопического города из скользкого зеленоватого камня — чья геометрия, по его словам, была совершенно неправильной — и явственно расслышать беспрерывный полусознательный зов из-под земли: «Ктулху фхтагн! Ктулху фхтагн!»

Слова эти составляли часть жуткого призыва, обращенного к мертвому Ктулху, лежащему в своем каменном склепе в Р’льехе, и я, несмотря на укоренившийся во мне рационализм, почувствовал глубокое волнение. «Уилкокс, — подумал я, — все-таки слышал раньше об этом культе, возможно мельком, случайно, и вскоре позабыл о нем, а воспоминание это растворилось в массе не менее жутких вещей, прочитанных в книгах и бывших плодом его фантазии. Позднее, в силу его острой впечатлительности, эти воспоминания нашли воплощение в снах, в барельефе, и в этой жуткой статуе, которую я увидел сегодня; таким образом его мистификация была ненамеренной». Молодой человек относился к тому типу людей, чья склонность к аффектации и дурные манеры раздражали меня; однако, это ничуть не мешало отдать должное его таланту и искренности. Мы расстались вполне дружески и я пожелал ему всяческих успехов, которых несомненно заслуживал его художественный дар.

Проблема таинственного культа продолжала меня волновать, время от времени мне удавалось встретиться с коллегами деда и узнать их точку зрения на его истоки. Я посетил Новый Орлеан, побеседовал с Легрессом и другими участниками того давнего полицейского рейда, увидел устрашающий каменный символ и даже смог опросить кое-кого из живых пленников-уродцев. Старик Кастро, к сожалению, умер несколькими годами раньше. То, что я смог получить из первых рук, подтвердило известное мне из рукописи моего деда и, тем не менее, вновь взволновало меня; теперь уже я не сомневался, что напал на след совершенно реальной, исключительно тайной и очень древней религии, научное открытие которой сделает меня известным антропологом. Моей тогдашней установкой по-прежнему оставался абсолютный материализм (хотелось бы мне, чтобы и теперь он сохранился), и меня крайне раздражало своей непозволительной алогичностью совпадение по времени невероятных сновидений и событий, в том числе отраженных и в газетных вырезках, которые собрал покойный профессор Эйнджелл.

И вот тогда я начал подозревать, а сегодня уже могу утверждать, что я это знаю — смерть моего деда была далеко не естественной. Он упал на узкой улочке, идущей вверх по холму, кишмя кишащей всякими заморскими уродами, после того, как его толкнул моряк-негр. Я не забыл, что среди служителей культа в Луизиане было много людей смешанной крови и моряков, и меня нисколько не удивили сообщения об отравленных иголках и других тайных методах, столь же бесчеловечных и древних, как тайные обряды и ритуалы. Да, в самом деле, Легресса и его людей никто не тронул, однако, в Норвегии загадочной смертью закончил свой путь моряк, бывший свидетелем подобной оргии. Разве не могли сведения о тщательных расследованиях, которые предпринял мой дед после получения данных о снах скульптора, достичь чьих-то ушей? Я думаю, что профессор Эйнджелл умер потому, что слишком много знал или, по крайней мере, мог узнать слишком много. Суждено ли мне уйти так же, как ему, покажет будущее, ибо я уже сейчас знаю слишком многое…

III. Морское безумие

Если бы небесам захотелось когда-нибудь совершить для меня благодеяние, то таковым стало бы полное устранение последствий случайного стечения обстоятельств, которое побудило меня бросить взгляд на одну бумагу. В иной ситуации ничего не могло бы заставить меня посмотреть на этот старый номер австралийского журнала «Сиднейский бюллетень» от 18 апреля 1925 года. Он ускользнул от внимания и той фирмы, которая занималась сбором газетных и журнальных вырезок для моего деда.

К тому времени я почти оставил изучение того, что мой дед назвал «Культ Ктулху», и находился в гостях у одного своего друга, ученого из Патерсона, штат Нью-Джерси, хранителя местного музея, довольно известного специалиста по минералогии. Рассматривая как-то образцы камней из запасников музея, я обратил внимание на странное изображение на старой бумаге, постеленной на полке под камнями. Это как раз и был «Сиднейский бюллетень», о котором я упомянул, а картинка же представляла собой выполненное методом автотипии изображение страшной каменной фигурки, почти идентичной той, которую Легресс обнаружил на болотах.

С жадностью вытащив журнал из-под драгоценного груза коллекции, я внимательно просмотрел заметку и был разочарован ее малым объемом. Содержание ее, однако, было необычайно важным для моих изрядно выдохшихся поисков и поэтому я аккуратно вырезал заметку из журнала. В ней сообщалось следующее:

«ОБНАРУЖЕНО ТАИНСТВЕННОЕ БРОШЕННОЕ СУДНО»

«Неусыпный» прибывает с неуправляемой новозеландской яхтой на буксире. Один живой и один мертвый обнаружены на борту. Рассказ об отчаянной битве и гибели на море. Спасенный моряк отказывается сообщить подробности странного происшествия, у него обнаружен причудливый идол. Предстоит расследование.

Грузовое судно «Неусыпный», принадлежащее компании «Моррисон», отправившееся из Вальпараисо, подошло сегодня утром к своему причалу в Дарлинг-Харборе, имея на буксире пробитую и неуправляемую, но прекрасно вооруженную паровую яхту «Бдительная» из Данедина, Новая Зеландия, которая была замечена 12 апреля в 34 градусах 21 минуте южной широты и 152 градусах 17 минутах западной долготы с одним живым и одним мертвым человеком на борту.

«Неусыпный» покинул Вальпараисо 25 марта и 2 апреля значительно отклонился к югу от своего курса из-за необыкновенно сильного шторма и гигантских волн, 12 апреля было обнаружено брошенное судно; яхта на первый взгляд казалась совершенно пустой, однако затем там заметили одного живого человека в полубессознательном состоянии и одного покойника, умершего не менее недели назад.

Оставшийся в живых сжимал в руках страшного каменного идола неизвестного происхождения; примерно футовой высоты, в отношении которого специалисты Сиднейского университета, королевского Общества, а также Музея Колледж-стрит признали свою полную неосведомленность. Сам оставшийся в живых матрос утверждает, что обнаружил эту вещь в салоне яхты, в небольшом резном алтаре довольно грубого образца.

Этот человек, после того как пришел в чувство, рассказал весьма странную историю о пиратстве и кровавой резне. Он назвался Густавом Йохансеном, норвежцем, вторым помощником капитана на двухмачтовой шхуне «Эмма» из Окленда, которая отплыла в Каллао 20 февраля, имея на борту команду из одиннадцати человек.

Он рассказал, что «Эмма» задержалась в пути и была отнесена к югу от своего курса сильным штормом 1-то марта, и 22 марта в 49 градусах и 51 минуте южной широты и 128 градусах и 34 минутах западной долготы встретила «Бдительную», управляемую странной и зловещего вида командой из канаков и людей смешанной расы. Получив повелительное требование повернуть назад, капитан Коллинз, отказался выполнить его; и тут странный экипаж без всякого предупреждения открыл, яростный огонь по шхуне из батареи медных пушек, составлявших вооружение яхты.

Команда «Эммы», как сказал оставшийся в живых, приняла вызов и, хотя шхуна уже начала тонуть от пробоин ниже ватерлинии, смогла подвести шхуну бортом к борту яхты, проникнуть на нее и вступить в схватку с диким экипажем на палубе. В результате этой схватки они были принуждены перебить всех дикарей, хотя тех было несколько больше, из-за их яростного и отчаянного, хотя и довольно неуклюжего сопротивления.

Трое из экипажа «Эммы» были убиты, среди них — капитан Коллинз и первый помощник Грин; оставшиеся восемь под командой второго помощника Иохансена взяли на себя управление захваченной яхтой, двигаясь своим курсом с целью определить, были ли у экипажа яхты причины требовать от них его изменения.

На следующий день они увидели маленький остров и, причалив, высадились на него, хотя никто из них не знал ранее о его существовании в этой части океана; шестеро почему-то погибли на этом острове, причем в этой части своего рассказа Йохансен стал крайне сдержанным и скрытным, сообщив лишь о том, что они упали в глубокую расщелину в скалах.

Позднее, по всей видимости, он и его оставшийся в живых напарник сели на яхту и попытались управлять ею, но 2 апреля оказались жертвами шторма.

С этого момента и по день своего спасения 12 апреля, Йохансен мало что помнит, в частности не может указать, когда умер его напарник, Уильям Брайден. Смерть последнего, как показал осмотр, не была вызвана какими-либо явными причинами и по всей вероятности произошла в результате перевозбуждения или атмосферных явлений.

Из Данедина по телеграфу сообщили, что «Бдительная» была, хорошо известным торговым судном, курсировавшим между островами Тихого океана, и что она пользовалась дурной репутацией по всему побережью. Ей владела группа представителей смешанных рас, достаточно необычная, чьи частые сборища и ночные путешествия в лесную чащу давали пищу для немалого любопытства; она вышла в море в большой спешке сразу же после шторма и подземных толчков 1 марта.

Наш оклендский корреспондент сообщает, что «Эмма» и ее экипаж имели чрезвычайно высокую репутацию, а Йохансена характеризует как трезвомыслящего и достойного человека.

Адмиралтейство назначило расследование этого происшествия, которое начнется уже завтра; в ходе расследования будет предпринята попытка получить от Йохансена более обширную информацию, чем данная им в настоящее время.

Вот и вся заметка вместе с фотоснимком дьявольского изображения; но какую же цепь ассоциаций она вызвала у меня! Ведь все это было бесценными новыми сведениями относительно культа Ктулху и подтверждало, что он имеет отношение к морю, а не только к земле. В самом деле, каким мотивом руководствовался смешанный экипаж, когда приказал «Эмме» повернуть назад, столкнувшись с ней на своем пути с ужасным идолом? Что это был за неизвестный остров, на котором умерли шестеро членов экипажа «Эммы» и о котором помощник Йохансен так не хотел рассказывать? Что было вскрыто в ходе расследования, предпринятого адмиралтейством, и что знали об этом гибельном культе в Данедине? И самое главное — какая глубокая и сверхъестественная связь существовала между этими датами и различными поворотами событий, зафиксированных моим дедом? Наличие такой зловещей связи было очевидным…

1 марта — по-нашему — 28 февраля в соответствии с международной демаркационной линией суточного времени — были землетрясение и шторм. Из Данедина «Бдительная» и ее шумный экипаж вышли весьма поспешно, как будто подчиняясь чьему-то настоятельному требованию, и в это же время на другом конце земли поэты и художники начали видеть в своих снах странный, пропитанный сыростью циклопический город, а юный скульптор вылепил во сне из глины фигурку наводящего ужас Ктулху. 23 марта экипаж «Эммы» высаживается на неведомом острове, где оставляет потом шестерых мертвецов; и именно в этот день сны чувствительных людей приобретают особую яркость, и кошмар их усиливается сценой преследования гигантским монстром, в этот же день архитектор сходит с ума, а скульптор неожиданно впадает в горячечный бред! А что же сказать по поводу шторма 2 апреля — дня, когда все сны о сочащемся влагой городе неожиданно прекращаются и когда Уилкокс чудесным образом избавляется от странной лихорадки? Что все это означает — наряду с намеками старого Кастро об ушедших под толщу вод Старейшинах, пришедших со звезд, и их грядущем царствовании; культе верующих в них и их способности владеть сновидениями? Неужели я балансирую на самом краю космического ужаса, лежащего за пределами того, что может постичь и вынести человек? Если это так, то второе апреля каким-то образом остановило ту чудовищную угрозу, которая уже начала осаду души Человечества.

В тот же вечер, отправив несколько телеграмм, я попрощался со своим хозяином и сел на поезд до Сан-Франциско. Менее, чем через месяц я уже был в Данедине, где, однако, мало что было известно о странных служителях небывалого культа, которые порой захаживали в портовые таверны. Разного рода отбросы общества были слишком банальной темой для упоминания; хотя ходили смутные слухи относительно одного путешествия, совершенного этими уродцами в глубь острова, во время которого с отдаленных холмов были слышны приглушенные звуки барабана и виднелись красные языки пламени.

В Окленде я узнал, что по возвращении Йохансена его русые волосы оказались совершенно седыми; вернувшись после поверхностного и неполного допроса в Сиднее, он продал свой коттедж на Вест-стрит в Данедине и вместе с женой уехал к себе в Осло. О своем необычайном приключении он рассказывал друзьям не больше, чем сообщил представителям адмиралтейства, так что они не могли ничего добавить и помогли мне лишь тем, что дали его адрес в Осло.

После этого я отправился в Сидней и совершенно безрезультатно побеседовал с моряками и участниками адмиралтейского суда. Я видел «Бдительную», ныне проданную и используемую как торговое судно, на Круговом Причале Сиднейской бухты, но ее внешний вид ничего не добавил к моим сведениям. Скрюченная фигурка со своей жуткой головой, драконьим туловищем, крыльями и покрытым иероглифами пьедесталом теперь хранилась в музее Гайд-Парка; я долго и внимательно осматривал ее, обнаружив вещь, выполненную с исключительным искусством, столь же таинственную, пугающе древнюю и внеземную по материалу, как и меньший по размеру экземпляр Легресса. Хранитель музея, геолог по специальности, сказал мне, что считает ее чудовищной загадкой, поскольку на земле не существует такого камня, из которого она могла быть изготовлена. Тут я с содроганием вспомнил слова старого Кастро, которыми он описывал Легрессу Старейшин: «Они пришли со звезд и принесли с собой Свои изображения».

Все это настолько захватило меня, что я направился в Осло для встречи с Йохансеном. Добравшись до Лондона, я пересел там на корабль, отправлявшийся в норвежскую столицу, и в один из осенних дней вышел на набережную в тени Эдеберга, Йохансен проживал, как я узнал, в Старом Городе короля Харольда Хаардреда, сохранявшего имя «Осло» на протяжении всех веков, пока больший город маскировался под именем «Христиания», Я немного проехал на такси и вскоре с бьющимся сердцем постучал в дверь чисто старинного домика с оштукатуренным фасадом. Женщина в черном с печальным лицом выслушала мои объяснения и на неуверенном английском сообщила ошеломившую меня новость — Густав Йохансен умер.

Он прожил совсем недолго после своею возвращения, сказала его жена, потому что события 1925 года его надломили. Он рассказал ей не больше, чем всем остальным, однако оставил большую рукопись — «Технические Детали», как он говорил — на английском языке, вероятно для того, чтобы уберечь свою жену от риска случайно с ней ознакомиться. Однажды, когда он проходил по узкой улочке близ Готенбургского дока, из чердачного окна одного из домов на него упала связка каких-то бумаг и сбила с ног. Двое матросов-индийцев помогли ему подняться, но он скончался еще до прибытия медицинской помощи. Врачи не нашли никакой очевидной причины смерти и приписали ее сердечной недостаточности и ослабленному состоянию.

С тех пор меня снедает постоянный и навязчивый темный страх и я знаю, что он не оставит меня, пока я не найду свой конец, «случайно» или еще как-нибудь. Убедив вдову, что ознакомление с «Техническими Деталями» — цель моего столь долгого путешествия, я смог получить рукопись и начал читать ее на обратном пути в Лондон.

Это было непритязательное и довольно бессвязное сочинение — попытка простого моряка написать задним числом дневник происшедших с ним событий — день за днем восстановить то самое ужасное последнее путешествие. Я не могу передать его дословно, учитывая всю туманность изложения, повторы и перегруженность излишними деталями, но я постараюсь следовать сюжету так, чтобы вы поняли, почему звук воды, бьющей в борта корабля, стал для меня постепенно настолько невыносимым, что я вынужден был заткнуть свои уши ватой.

Йохансен, слава Богу, хотя увидел и Город и Существо, узнал не все. Но описанного им вполне хватило, чтобы я лишился спокойного сна. Стоит мне лишь подумать о том, что таится совсем рядом с нашей жизнью, о проклятиях, пришедших сюда с седых звезд и спящих теперь под толщей морских вод, об известном зловещему культу и им хранимом, как ужас пронизывает меня до мозга костей.

Путешествие Йохансена началось именно так, как он сообщил комиссии адмиралтейства. «Эмма», груженная балластом, покинула Окленд 20 февраля и почувствовала на себе полную силу вызванной подземным толчком бури, которая подняла со дна моря ужасы, наполнившие сны многих людей. Впоследствии корабль снова подчинился управлению и стал быстро продвигаться вперед, пока не оказался остановленным «Бдительной» 22 марта, и я смог почувствовать горечь и сожаление помощника капитана, когда он описывал, как подверглась обстрелу, а затем и затонула, их шхуна. С нескрываемым отвращением он сообщал о смуглолицых служителях культа, находившихся на борту «Бдительной». По-видимому в них было что-то такое, что-то небывало гнусное, отчего их уничтожение превращалось почти в священный долг — именно поэтому Йохансен с нескрываемым недоумением воспринял обвинение самого себя и своих людей в жестокости, прозвучавшее во время слушания в суде. Затем, движимые любопытством, люди Йохансена мчались вперед на захваченной яхте, пока, находясь в 47 градусах 9 минутах южной широты и 126 градусах 43 минутах западной долготы, не наткнулась на береговую линию, где посреди липкой грязи и ила обнаружили поросшую тростником каменную кладку, которая была не чем иным, как материализованным ужасом той планеты — кошмарным городом-трупом Р’льехом, построенном в незапамятные доисторические времена гигантскими отвратительными созданиями, спустившимися с темных звезд. Там лежали великий Ктулху и его несметные полчища, укрытые в зеленых осклизлых каменных усыпальницах, посылавшие те самые послания, которые в виде ночных кошмаров проникали в сны чутких людей, а верных слуг призывали в поход с миссией освобождения и возрождения своих повелителей. Обо всем этом Йохансен и не подозревал, но видит Бог, вскоре он увидел столько, что этого было вполне достаточно!

Я предположил, что только самая верхушка чудовищной, увенчанной монолитом цитадели, под которой лежал великий Ктулху, выступала над поверхностью воды. Когда же я подумал о протяженности той части, что уходит вглубь, у меня сразу же возникла мысль о самоубийстве. Йохансен и его матросы были охвачены благоговейным ужасом перед лицом космического величия этого влажного Вавилона древних демонов, и, по всей видимости, без всякой подсказки догадались, что это не могло быть творением нашей или же любой другой цивилизации с планеты Земля. Трепет от немыслимого размера зеленоватых каменных блоков, от потрясающей высоты огромного резного монолита, от ошеломляющего сходства колоссальных статуй и барельефов со странной фигуркой, обнаруженной в корабельном алтаре «Бдительной», явно чувствуется в каждой строке бесхитростного повествования помощника капитана.

Не имея представления о том, что такое футуризм, Йохансен, тем не менее приблизился к нему в своем изображении города. Вместо точного описания какого-либо сооружения или здания, он ограничивается только общими впечатлениями от гигантских углов или каменных плоскостей — поверхностей слишком больших, чтобы они были созданы на этой планете, вдобавок покрытых устрашающими изображениями и письменами. Я упомянул здесь его высказывания об углах, поскольку это напомнило мне один момент в рассказе Уилкокса о его сновидениях. Он сказал, что геометрия пространства, явившегося ему во сне, была аномальной, неэвклидовой и пугающе наполненной сферами и измерениями, отличными от привычных нам. И вот теперь малограмотный матрос почувствовал то же самое, глядя на ужасную реальность. Йохансен и его команда высадились на отлогий илистый берег этого чудовищного акрополя, и стали, скользя, карабкаться вверх по титаническим, сочащимся влагой блокам, которые никак не могли быть лестницей для смертных. Даже солнце на небе выглядело искаженным в миазмах, источаемых этой погруженной в море громадой, а угроза и опасность злобно притаилась в этих безумных, ускользающих углах резного камня, где второй взгляд ловил впадину на том месте, на котором первый обнаруживал выпуклость.

Нечто очень похожее на страх охватило всех путешественников еще до того, как они увидели что-либо кроме камней, ила и водорослей. Каждый из них убежал бы, если бы не боязнь подвергнуться насмешкам со стороны остальных, и потому они только делали вид, будто что-то ищут — как оказалось, совершенно безрезультатно — какой-нибудь небольшой сувенир на память об этом месте.

Португалец Родригес был первым, кто забрался на подножие монолита и крикнул, что обнаружил нечто интересное. Остальные подбежали к нему и все вместе с любопытством уставились на огромную резную дверь с уже знакомым изображением головоногого дракона. Она была похожа, писал Йохансен, на дверь амбара; они все сразу поняли, что это именно дверь из-за витиевато украшенной перемычки, порога и косяков, хотя они не смогли решить: лежит ли она плоско, как дверь-люк, или стоит косо, как дверь внешнего погреба. Как говорил Уилкокс, геометрия здесь была совершенно неправильной. Нельзя было с уверенностью сказать, расположены море и поверхность земли горизонтально или нет, поскольку относительное расположение всего окружающего фантасмагорически менялось.

Брайден нажал на камень в нескольких местах, но безуспешно. Тогда Донован аккуратно ощупал всю дверь по краям, нажимая на каждый участок по отдельности. Он карабкался вдоль гигантского покрытого плесенью камня — то есть, можно было подумать, что он карабкается, если только вещь эта все-таки не лежала горизонтально, Затем очень мягко и медленно панель размером в акр начала опускаться вниз и они поняли, что она балансировала в неустойчивом равновесии, Донован соскользнул вниз вдоль косяка, присоединился к своим товарищам, и теперь они все вместе наблюдали за странным снижением чудовищного резного портала. В этом фантастическом мире призматического искажения, плита двигалась совершенно неестественно, по диагонали, так что все правила движения материи и законы перспективы казались нарушенными.

Дверной проем был черным, причем темнота казалась почти материальной. Через какие-то мгновения этот мрак вырывался наружу, как дым после многовекового заточения, а по мере того как он вплывал в сморщенное горбатое небо на хлопающих перепончатых крыльях, на глазах у них стало меркнуть солнце. Из открывшихся глубин поднимался совершенно невыносимый смрад, а отличавшийся острым слухом Хоукинс уловил отвратительный хлюпающий звук, доносившийся снизу. И вот тогда, неуклюже громыхая и источая слизь, перед ними появилось Оно и наощупь стало выдавливать Свою зеленую, желеобразную безмерность через черный дверной проем в испорченную, ядовитую атмосферу безумного города.

В этом месте рукописи почерк бедняги Йохансена стал почти неразборчивым. Из шести человек, не вернувшихся на корабль, двое умерли тут же, на месте — по его мнению, просто от страха. Существо описать было невозможно — ибо нет языка, подходящего для передачи таких пучин кричащего вневременного безумия, такого жуткого противоречия всем законам материи, энергии и космического порядка. Шагающая или точнее, ковыляющая горная вершина. Боже праведный! Что же удивительного в том, что на другом конце земли выдающийся архитектор сошел с ума, а бедный Уилкокс, получив телепатический сигнал, заболел лихорадкой? Зеленое, липкое порождение звезд, пробудилось, чтобы заявить свои права. Звезды вновь заняли благоприятное положение, и то, чего древнему культу не удалось добиться всеми своими ритуалами, было по чистой случайности осуществлено кучкой совершенно безобидных моряков. После миллиардов лет заточения великий Ктулху был вновь свободен и жаждал насладиться этой свободой.

Трое были сметены гигантскими когтями прежде, чем кто-то из них пошевелился. Упокой Господь их душу, если где-нибудь в этой Вселенной есть место для упокоения. Это были Донован, Гуэрера и Энгстром. Паркер поскользнулся, когда оставшиеся в живых, потеряв голову от страха, неслись к лодке по гигантским ступеням, покрытым зеленой коркой, и Йохансен уверял, что Паркер был словно проглочен каменной кладкой. В конце концов до лодки добежали только Брайден и сам Йохансен: они отчаянно начали грести к «Бдительной», а чудовище шлепнулось в воду и теперь, теряя время, барахталось у берега.

Несмотря на явную нехватку рабочих рук им удалось запустить «Бдительную» и отплыть. Медленно набирая ход, яхта начала вспенивать эту мертвую воду, а между тем, возле каменных нагромождений гибельного берега, который никак нельзя было назвать землей, титаническое Существо что-то бормотало и пускало слюни, как Полифем, посылающий проклятия вслед удаляющемуся кораблю Одиссея. Затем великий Ктулху, многократно более мощный, чем легендарные Циклопы, начал преследование, поднимая гигантские волны своими космическими гребками. Брайден потерял рассудок.

С того момента он все время только смеялся с короткими паузами до тех пор, пока смерть не настигла его. Йохансен же почти в полном отчаянии бродил по палубе, не зная, что предпринять.

Однако Йохансен все-таки не сдался. Зная, что Существо без труда настигнет «Бдительную», даже если двигаться на всех парах, он решился на отчаянный шаг: установив машину на самый полный, взлетел на мостик и резко развернул штурвал. Поднялись мощные волны и закипела соленая вода. Когда же машина вновь набрала полные обороты, храбрый норвежец направил нос корабля прямо на преследующее его чудовищное желе, возвышавшееся над грязной пеной кормой дьявольского галеона. Чудовищная верхняя часть головоногого с развевающимися щупальцами поднималась почти до бушприта стойкой яхты, но Йохансен вел корабль вперед.

Раздался взрыв, как будто лопнул гигантский пузырь, за ним — отвратительный звук разрезаемой титанической медузы, сопровождаемый зловонием тысячи разверстых могил.

За один миг корабль накрыло едкое и ослепляющее зеленое облако, так что была видна лишь яростно кипящая вода за кормой; и хотя — Боже всемилостивый! — разметавшиеся клочья безымянного посланца звезд постепенно воссоединялись в свою тошнотворную первоначальную форму, дистанция между ним и яхтой стремительно увеличивалась.

Все было кончено. С того момента Йохансен сидел в рубке, рассматривал фигурку идола, да еще время от времени готовил нехитрую еду для себя и сидящего рядом смеющегося безумца. Он даже не пытался управлять судном после отчаянной гонки, поскольку силы, казалось, полностью оставили его. Затем был шторм 2 апреля и сознание Йохансена начало затуманиваться. Возникло ощущение вихревого призрачного кружения в водоворотах бесконечности, бешеной скачки сквозь вертящиеся вселенные на хвосте кометы, хаотических бросков из бездны на луну и оттуда назад, в бездну, сопровождавшееся истерическим хохотом веселящихся древних богов и зеленых, машущих перепончатыми крыльями и гримасничающих бесов Тартара.

Посреди этого сна пришло спасение — «Неусыпный», адмиралтейский суд, улицы Данедина и долгое возвращение домой в старый дом у Эдеберга. Он не в состоянии был рассказать о случившемся — его приняли бы за сумасшедшего. Перед смертью он должен был описать происшедшее, но так, чтобы жена ничего не узнала. Смерть представлялась ему благодеянием, если только она могла все стереть из его памяти. Таков был документ, который я прочел, и затем положил в жестяной ящик рядом с барельефом и бумагами профессора Эйнджелла. Сюда же будут помещены и мои собственные записи — свидетельство моего здравого рассудка и, таким образом, соединится в единую картину то, что, как я надеюсь, никто больше не сможет собрать воедино. Я заглянул в глаза вселенского ужаса и с этих пор даже весеннее небо и летние цветы отравлены для меня его ядом. Но, я думаю, что мне не суждено жить долго. Так же, как ушел из жизни мой дед, как ушел бедняга Йохансен, так же предстоит покинуть этот мир и мне. Я слишком много знаю, а ведь культ все еще жив.

Ктулху тоже еще жив, и, как я предполагаю, снова обитает в каменной бездне, хранящей его с тех времен, как появилось наше солнце. Его проклятый город вновь ушел под воду, ибо «Неусыпный» беспрепятственно прошел над этим местом после апрельского шторма; но его служители на земле все еще вопят, танцуют и приносят человеческие жертвы вокруг увенчанных фигурками идола монолитов в пустынных местах. Должно быть, он пока еще удерживается в своей бездонной черной пропасти, иначе весь мир сейчас кричал бы от страха и бился в припадке безумия. Кто знает исход? Восставший может уйти в бездну, а опустившийся в бездну может вновь восстать. Воплощение вселенской мерзости спит в глубине, ожидая своего часа, а смрад гниения расползается над гибнущими городами людей. Настанет время — но я не должен и не могу думать об этом! Молю об одном — коль мне не суждено будет пережить эту рукопись, пусть мои душеприказчики не совершат безрассудства и не дадут другим людям ее прочесть.

Холод

ВАС УДИВЛЯЕТ, что я так боюсь сквозняков?.. что уже на пороге выстуженной комнаты меня бросает в дрожь?.. что мне становится дурно, когда на склоне теплого осеннего дня чуть повеет вечерней прохладой? Про меня говорят, что холод вызывает во мне такое же отвращение, как у других людей — мерзостный смрад; отрицать не стану. Я просто расскажу вам о самом кошмарном эпизоде моей жизни, — после этого судите сами, удивительно ли, что я испытываю предубеждение к холоду.

Многие думают, будто непременные спутники ужаса — тьма, одиночество и безмолвие. Я познал чудовищный кошмар средь бела дня, при ярком свете, в забитом людьми банальном дешевом пансионе, расположенном в самом центре огромного шумного города; я испытал немыслимый страх, несмотря на то, что рядом со мною находилась хозяйка этих меблированных комнат и двое крепких парней. Произошло это осенью тысяча девятьсот двадцать третьего года в Нью-Йорке. Той весной мне с трудом удалось найти себе дрянную работенку в одном из нью-йоркских журналов; будучи крайне стеснен в средствах, я принялся обходить дешевые меблирашки в поисках относительно чистой, хоть сколько-нибудь прилично обставленной и не слишком разорительной по цене комнаты. Скоро выяснилось, что выбирать особенно не из чего, однако после долгих изматывающих поисков я нашел-таки на Четырнадцатой Западной улице дом, вызывавший несколько меньшее отвращение, чем все те, что были осмотрены мною прежде.

Это был большой четырехэтажный особняк, сложенный из песчаника лет шестьдесят тому назад, — то есть, возведенный примерно в середине сороковых, — и отделанный мрамором и резным деревом. Пансион, вне всякого сомнения, знавал лучшие времена. Теперь же лишь отделка, некогда блиставшая роскошью, а ныне покрытая пятнами и грязными потеками, напоминала о давно ушедших днях изысканного великолепия. Стены просторных комнат с высокими потолками были оклеены обоями аляповатой и совершенно безвкусной расцветки и украшены лепными карнизами, воздух пропах кухонным чадом и многолетней неистребимой затхлостью, извечной жительницей домов, служащих лишь временным пристанищем небогатым постояльцам. Однако полы содержались в чистоте, постельное белье менялось достаточно часто, а горячую воду перекрывали достаточно редко; в общем, я решил, что здесь можно вполне сносно просуществовать до той поры, когда представится возможность жить по-человечески.

Хозяйкой пансиона была сеньора Эрреро, испанка, женщина довольно неряшливая, если не сказать больше, да к тому же еще и с изрядной растительностью на лице; впрочем, она не докучала мне ни сплетнями, ни попреками за то, что в моей комнате на третьем этаже с окнами на улицу допоздна не гаснет свет. Соседи, в большинстве своем тоже испанцы, публика малоимущая и не блещущая ни светским воспитанием, ни образованием, были людьми тихими и необщительными, и требовать от них большего было бы грешно. Единственной серьезной помехой моему уединенному существованию был непрестанный назойливый шум автомобилей, с утра до ночи проносившихся по оживленной улице под моими окнами. Первое странное происшествие случилось недели через три после моего вселения в пансион сеньоры Эрреро. Вечером, часов около восьми, мне почудился звук капающей воды. Я отложил книгу, которую в этот момент читал, прислушался, и тут же понял, что в воздухе уже давно стоит резкий запах аммиака. Осмотревшись, я обнаружил, что на потолке в одном из углов возникло сырое пятно, и штукатурка в этом месте совершенно промокла, Стремясь как можно скорее устранить причину смрадного вторжения, я поспешил спуститься к хозяйке на первый этаж. Сеньора выслушала мои претензии и темпераментно заверила меня, что порядок будет без промедления восстановлен.

— Доктор Муньос, он пролиль свой химикат! — трещала она, так проворно взбираясь по лестнице, что мне стоило немалых усилий не отставать от нее.

— Он такой больной, странно для доктор. Он хуже и хуже, уже никто не лечить, хуже и хуже, никого ему помогать. Такой странный больезнь! Доктор весь день брать ванна, странный запах имьеть вода там, и нельзя волноваться, нельзя у огонь быть, в тепло… У себя доктор сам прибиралься, в мальенький комната держать много-много всякий бутилька и мьеханизьм, делать с ними что-то там, только как доктор не работать! Но я знай, он был знаменитый доктор, мой отец слыхаль про доктор Муньос в Барселона, а недавно доктор выльечиль рука водопроводчик, он ее прораниль… Доктор нигде не ходиль, на крыша только. Мой мучо Эстебан приносиль ему кушать и бьелье, льекарьство и химикат… Санта Мария, нашатирь у доктор, чтоб холед быль!

Синьора Эрреро поспешила на четвертый этаж, а я вернулся к себе. В углу капать перестало. Я поморщился от резкой аммиачной вони и взялся за тряпку. Пока я подтирал образовавшуюся на полу лужицу и открывал окно, чтобы удалить наполнивший комнату запах, наверху слышался топот тяжелых башмаков хозяйки. Из квартиры, расположенной над моей, ранее доносились только приглушенные ритмичные звуки, будто негромко постукивал бензиновый движок. Шагов доктора Муньоса, моего соседа сверху, я никогда не слышал, вероятно, доктор всегда ступал очень мягко, тихо и осторожно. Помнится, я подумал: что за странный недуг гнетет моего неслышного соседа?.. не является ли его решительный отказ от медицинской помощи своих коллег всего лишь капризным чудачеством? Наверное, так оно и есть. Врачи очень часто недолюбливают собратьев по профессии. Ревнуют, быть может. «Сколь печален удел незаурядной личности, — подумал я, — личности, волею судьбы павшей так низко…»

Я бы так никогда и не познакомился с ним, если бы не сердечный приступ, приключившийся со мною однажды утром прямо за письменным столом. Врачи неоднократно предупреждали меня, что подобные приступы могут быть чрезвычайно опасны, и я знал, что нельзя терять ни минуты. Вспомнив поведанную сеньорой Эрреро историю об исцелении водопроводчика, я из последних сил вскарабкался по лестнице этажом выше и слабеющей рукой постучал в дверь, расположенную прямо над моей. Отозвались почему-то справа, из-за двери, расположенной по соседству. Удивленный голос на хорошем английском поинтересовался, кто я и зачем пожаловал. Я немного отдышался и ответил, тогда дверь распахнулась, и я сделал неверный шаг вправо…

В лицо мне дохнуло ужасным холодом. На улице царила чудовищная нью-йоркская июньская жарища, к тому же, от приступа у меня поднялась температура, и все-таки меня пробрал неудержимый озноб.

Со вкусом подобранная мебель, выдержанный в рамках определенного стиля интерьер поразили меня. Ничего подобного я не ожидал увидеть в пансионе сеньоры Эрреро. Раскладная кушетка, днем служащая диваном, кресла и столики красного дерева, дорогие портьеры, старинные полотна и полки, заполненные до отказа книгами — все это напоминало скорее кабинет человека из общества, светского, обладающего отличным вкусом, изрядно образованного и вполне культурного. Но никоим образом не спальню в убогих дешевых меблирашках!

Как выяснилось, расположенная прямо над моим скромным жильем «мальенький комната с бутилька и механизьм», упомянутая сеньорой Эрреро, служила доктору всего лишь лабораторией, а обитал он преимущественно в соседней просторной комнате, в которую и вела вторая дверь. Удобные альковы и смежная ванная комната позволяли скрыть от посторонних глаз все шкафы и прочие утилитарные предметы быта. Благородное происхождение, высокая культура и утонченный вкус доктора Муньоса были видны с первого взгляда.

Это был невысокий, но стройный, хорошо сложенный человечек, облаченный в строгий, идеально подогнанный по фигуре костюм от хорошего портного. Породистое лицо доктора с властными, но без надменности, чертами украшала короткая седая бородка; выразительные темные глаза смотрели сквозь стеклышки старомодного пенсне, золотая оправа которого сжимала горбинку тонкого орлиного носа, свидетельствующего о том, что у кельтско-иберийского генеалогического древа Муньоса какая-то часть корней питалась мавританской кровью. Пышные, тщательно уложенные в красивую прическу волосы доктора, разделенные элегантным пробором, оставляли открытым высокий лоб. Все подмеченные мною детали складывались в портрет человека незаурядного ума, благородного происхождения, прекрасного воспитания и весьма интеллигентного…

И несмотря на все это, доктор Муньос, стоявший предо мной в потоке холодного воздуха, сразу же произвел на меня отталкивающее впечатление. Причиной моей неприязни к нему мог послужить разве что землистый, мертвенный цвет его лица, но, зная о болезненном состоянии доктора, на подобные детали просто не следовало обращать внимания.

Возможно, что меня также смутил царивший в комнате холод, противоестественный в такой жаркий день, а все противоестественное обычно вызывает отвращение, подозрительность и страх.

Но неприязнь была вскоре забыта и сменилась искренним восхищением, поскольку этот странный человек, как бы ни были холодны его обескровленные дрожащие руки, проявил исключительное знание своего ремесла. Доктор Муньос с одного лишь взгляда на мое бледное, покрытое потом лицо поставил верный диагноз и с ловкостью истинного мастера принялся за дело, попутно заверяя меня своим великолепно поставленным, хотя глухим и бесцветным до странности голосом, что он, доктор медицины Муньос — злейший из заклятых врагов смерти. Он рассказывал мне, что истратил все свое состояние и растерял всех былых друзей, отвернувшихся от него, за время длящегося всю его жизнь небывалого медицинского опыта, целью которого являлась борьба со смертью и ее окончательное искоренение! Он производил впечатление прекраснодушного идеалиста. Речь его лилась неудержимым потоком, он говорил и говорил, не умолкая ни на мгновение, пока выслушивал меня стетоскопом и смешивал лекарства, принесенные им из комнаты, превращенной в лабораторию. Заметно было, что общение с человеком своего круга для доктора-отшельника, запертого болезнью в одиноком заплесневелом мирке, было редкой удачей, подарком судьбы, и лишь нахлынувшие воспоминания о лучших временах смогли пробудить давно иссякший фонтан красноречия.

Он говорил и говорил, и постепенно я совсем успокоился, даже невзирая на сложившееся у меня впечатление, что дыхание не прерывает плавного течения учтивых фраз. Доктор старался отвлечь меня от мыслей о приступе и от боли в груди подробным рассказом о собственных теориях и экспериментах; он уверял меня, что сердечная слабость не столь страшна, как принято считать, ибо разум и воля главенствуют над органической функцией тела, и что при правильном образе жизни человеческий организм способен сохранять жизнеспособность вопреки серьезнейшим повреждениям, мало того, даже вопреки отсутствию отдельных жизненно важных органов. Он мог бы, пообещал доктор как бы в шутку, научить меня жить — или, по крайней мере, поддерживать в стабильном состоянии определенного рода сознательное бытие — и вовсе без сердца. Что же касается самого доктора Муньоса, то его болезнь дала непредвиденные осложнения, и теперь он вынужден неукоснительно соблюдать строжайший режим, одно из главнейших условий которого — постоянный холод. Любое существенное и достаточно продолжительное повышение температуры воздуха в комнате станет для него роковым, поэтому холодильная установка с аммиачным испарительным контуром поддерживает неизменный уровень охлаждения — от пятидесяти пяти до пятидесяти шести градусов Фаренгейта. Постукивание бензинового компрессора этого холодильника я и слыхал иногда снизу, из своей комнаты.

Промозглую обитель талантливого отшельника я покинул преданным и ревностным его адептом, не переставая изумляться, как быстро он утихомирил сердечную боль и принудил меня позабыть о недомогании. Впоследствии я, укутавшись в пальто, неоднократно навещал доктора Муньоса, слушал истории о тайных исследованиях и их жутких результатах; с трепетом перелистывал страницы древних ведьмовских книг, хранящихся на его стеллажах. Могу добавить, что со временем гений доктора заставил мою болезни сдать позиции бесповоротно. Похоже, в борьбе с недугами он не пренебрегал ничем, даже заклинаниями средневековых целителей. Он верил, что в этих загадочных формулах содержатся уникальные духовные стимуляторы, способные оказывать мощнейшее воздействие на нервные волокна, в которых угасло биение жизни. Меня еще, помнится, тронул рассказ мистера Муньоса о престарелом докторе Торресе из Валенсии; восемнадцать лет назад старый доктор принимал участие в первых опытах молодого тогда Муньоса, как вдруг молодого врача поразила тяжелейшая болезнь, с которой и начались все его последующие мытарства. Доктор Торрес усердно пользовал своего молодого коллегу и сумел спасти его от верной смерти, как вдруг старый доктор сам пал жертвой того самого безжалостного врага, с которым отчаянно сражался, пытаясь вырвать из его лап жизнь Муньоса… Вероятно, напряжение оказалось не по силам старику. Понизив голос и не вдаваясь в подробности, доктор Муньос пояснил, что методы лечения были крайне далеки от традиционных и включали обряды, составы и действия, совершенно неприемлемые с точки зрения старого консервативного эскулапа.

Шли недели, и я с величайшим сожалением констатировал, что сеньора Эрреро не ошибалась, говоря, что недуг медленно, но верно берет верх над синьором Муньосом. Все приметнее делался синюшный оттенок кожи, речь становилась все глуше и невнятнее, ухудшалась координация движений, притуплялась острота мысли, слабела воля. Он и сам замечал в себе эти печальные перемены, и все чаще в его глазах светилась мрачная ирония, все язвительней звучала речь, доходя до черного сарказма, отчего во мне вновь шевельнулось уже позабытое чувство неприязни… К тому же у мистера Муньоса развилось капризное пристрастие к экзотическим пряностям, в основном к египетским благовониям, и в конце концов в его комнате атмосфера сделалась примерно такая, как в усыпальнице какого-нибудь фараона в Долине Царей. К этому времени ему стало не хватать установленного ранее уровня охлаждения. Я помог установить новый компрессор, причем мистер Муньос усовершенствовал привод холодильной машины, что позволило остудить жилье сначала до сорока градусов по Фаренгейту, а затем добиться еще большего успеха и выстудить комнату до двадцати девяти; естественно, ни ванную, ни лабораторию до такого уровня мы не замораживали, чтобы не превратилась в лед вода и не прекратилось нормальное течение химических реакций. В результате сосед доктора Муньоса стал жаловаться что от смежной двери тянет ледяным сквозняком, так что нам пришлось занавесить эту дверь тяжелой портьерой.

Я стал замечать, что моего нового друга терзает острый, неотступный, все усиливающийся страх. Доктор все время говорил о смерти, но стоило мне лишь упомянуть о похоронах и прочих неизбежных формальностях, как Муньос разражался глухим мрачным хохотом. Да, мой сосед сверху медленно, но верно превращался в безумца, и даже находиться в его обществе становилось слегка жутковато. Но я был обязан ему исцелением и не мог покинуть его на сомнительную милость чужих людей, а потому, облачась в специально для этого приобретенное длинное зимнее пальто, я вытирал пыль в кабинете доктора, прибирался там и старался всячески помогать ему. Я стал даже покупать необходимые ему реактивы, с искренним изумлением читая наклейки некоторых банок, полученных от аптекарей и на химических складах.

Мне стало казаться, что вокруг жилища доктора все плотнее сгущается атмосфера необъяснимой тревоги. Я уже говорил, что весь дом сеньоры Эрреро пропитался запахом плесени, но в комнатах доктора запах ощущался гораздо явственней. Он был гораздо более противным и пробивался даже сквозь ароматы специй и благовоний, сквозь смрад едких химических испарений, исходящий от ванн, которые принимал доктор. Он утверждал, что эти процедуры ему жизненно необходимы. В конце концов я заключил, что отвратительные миазмы разложения — результат болезни мистера Муньоса, и содрогнулся от ужаса при мысли о том, каким же страшным должен быть его недуг!

Синьора Эрреро при встрече с несчастным страдальцем неизменно крестилась, а со временем совершенно оставила доктора на мое попечение, запретив и своему сыну Эстебану прислуживать больному. Мои робкие попытки убедить мистера Муньоса обратиться за помощью к другим врачам обычно приводили его в ярость, сдерживаемую лишь страхом перед сильными эмоциями, которые могли сказаться на состоянии его здоровья. Но его воля и энергия не только не слабели, но, напротив, усиливались и крепли, так что больной не допускал и мысли о постельном режиме. Апатия, овладевшая было доктором в первые дни ухудшения, уступила место прежней фанатичной целеустремленности, и весь его вид свидетельствовал о внутренней готовности противостоять демону смерти даже когда тот запустит в него свои когти. Доктор Муньос и ранее принимал пищу с таким видом, словно соблюдал пустую формальность, теперь же он и вовсе отказался от ненужного притворства; казалось, лишь сила разума удерживала его на краю могилы.

У доктора вошло в обычай сочинять длинные послания, которые он тщательно запечатывал в конверты и вручал мне, сопровождая подробнейшими указаниями, смысл коих сводился к тому, что я обязан был после кончины автора переслать все эти письма поименованным лицам, в большинстве своем проживающим на островах Ост-Индии; впрочем, среди указанных адресатов я обнаружил имя некогда знаменитого врача-француза, уже давно числившегося умершим и о котором в свое время ходили самые немыслимые слухи. Помнится, я подумал, что француз, которого считали и считают покойным, быть может, таковым вовсе и не является?.. Все эти конверты я впоследствии сжег не вскрывая.

К сентябрю ни слушать, ни глядеть на доктора Муньоса без внутреннего содрогания я уже не мог: цвет его лица и тембр голоса внушали откровенный страх, и я с огромнейшим трудом выносил его общество. Однажды у доктора испортилась настольная лампа, и пришедший электромонтер, столкнувшись лицом к лицу с хозяином квартиры, рухнул на пол в эпилептическом припадке. Даже пройдя сквозь кошмар большой войны, человек этот никогда не испытывал такого беспредельного ужаса. Доктору удалось прекратить судороги, причем он старательно избегал попадаться бедняге на глаза.

И вот в середине сентября, как гром среди ясного неба, на нас обрушился ужас всех ужасов. Как-то вечером, часов около одиннадцати, вышел из строя компрессор холодильной машины, и уже три часа спустя испарение аммиака окончательно прекратилось. Доктор затопал ногами по полу, призывая меня. Он сыпал проклятиями, голос его стал невероятно сиплым и дребезжащим. Я изо всех сил старался сделать хоть что-нибудь, но мои дилетантские потуги не принесли никакого успеха. Когда же я привел механика из расположенного неподалеку круглосуточно работающего гаража, то выяснилось, что до утра все равно ничего сделать нельзя, потому что необходимо достать новый поршень. Ярость и ужас обреченного отшельника перешли все границы и, казалось, стали раздирать изнутри распадающуюся оболочку; доктор вдруг судорожно зажал глаза ладонями и опрометью бросился в ванную. В комнату он возвратился с плотно забинтованной головой, слепо ощупывая воздух руками; глаз его я уже больше никогда не увидел.

Температура в комнате заметно поднималась. Около пяти пополуночи доктор заперся в ванной, а меня услал в город с категорическим наказом скупать для него весь лед, какой удастся разыскать в ночных аптеках и закусочных. Всякий раз, возвращаясь из не всегда удачных походов, я сваливал добычу у запертой двери ванной комнаты и слышал доносящийся из-за нее несмолкающий плеск воды, и глухую хриплую мольбу: «Еще… еще!». И я вновь бросался на поиски льда.

Наконец, рассвело. Утро сулило теплый день. Один за другим открывались магазины. Хозяева лавок поднимали жалюзи. Я попросил Эстебана помочь мне либо носить лед, пока я буду добывать поршень, либо заказать поршень, пока я таскаю лед. Но, послушный наущениям матери, мальчишка наотрез отказался помогать.

В конце концов, я нанял на углу Восьмой авеню какого-то замызганного бродягу, приволок его в лавку, в которой имелось много льда, попросил хозяина доверять ему лед, а сам бросился на поиски поршня и механика, способного его установить. Это оказалось крайне непростым делом. Теперь уже я, подобно затворнику-доктору, сыпал страшными проклятиями, охотясь по городу за поршнем нужного качества и размера. Меня терзало чудовищное чувство голода, но нечего было и думать о еде в этой кутерьме бесплодных телефонных переговоров, напрасной беготни, лихорадочных метаний от конторы к конторе, от мастерской к мастерской. Я сновал по городу на автомобилях, я мчался в вагонах подземки, я без отдыха измерял шагами мили и мили улиц, и добился своей цели. Где-то к полудню я отыскал-таки фирму, готовую удовлетворить мои требования и выполнить заказ; около половины второго пополудни я вернулся в пансион, где умирал доктор Муньос, со всем необходимым и в обществе двух крепких и толковых механиков. Я сделал все, что было в моих силах, и надеялся, что успел вовремя. Но черный ужас оказался проворнее. В доме я застал небывалый переполох; сквозь хор перепуганных голосов прорезался густой бас — кто-то громогласно читал молитву. Вонь стояла исключительно мерзкая, и один из нищих испанцев, перебирая четки, заявил, что смрад исходит из-под запертой двери доктора Муньоса. Нанятый мною бездельник, как оказалось, принес лед всего лишь дважды, причем во второй раз выскочил из квартиры с громкими воплями, выпучив глаза, и бросился вон. Видимо, бродяга заглянул куда не следовало, за что и поплатился… Но, как бы там ни было, перепуганный бродяга вряд ли стал бы затворять за собой дверь; а теперь она была заперта. За дверью царила тишина, лишь изредка падали на твердое медленные тягучие капли. Подавляя ворочающиеся в глубине души скверные предчувствия, я предложил вышибить дверь. Но хозяйка пансиона принесла откуда-то согнутую проволоку и, орудуя ею, сумела отпереть замок. Мы заранее подняли оконные рамы и распахнули все двери в комнатах четвертого этажа. Лишь после этого, зажимая платками носы, мы отважились переступить порог этой проклятой комнаты. Сквозь окна ее, выходящие на южную сторону, били жаркие лучи послеполуденного солнца.

От распахнутой двери ванной тянулась полоса черной слизи, вначале к входной двери, а оттуда к столу, под которым собралась жуткого вида лужа. Уродливые карандашные каракули, будто наощупь начертанные слепцом, покрывали оставленный на столе листок, изгаженный той же неверной, елозившей по бумаге липкой рукой, поспешно выводившей прощальные слова. Далее слизистый след тянулся к кушетке, где и заканчивался тем, что описанию не поддается.

Я не способен, не смею говорить о том, что мы увидели на кушетке. Но я все же могу повторить то, что, дрожа как в лихорадке, разобрал на гадко липнущем к пальцам листке, прежде чем превратить его в пепел; что я с ужасом вычитал, пока хозяйка и оба механика, очертя голову, неслись прочь из этого адского места, чтобы дать бессвязные объяснения в ближайшем полицейском участке. Написанное в предсмертной записке казалось более чем неправдоподобным при свете яркого солнца, при поднимающемся от асфальта забитой машинами Четырнадцатой улицы реве грузовиков и шелесте шин автомобилей, врывающемся в окно, но я, признаюсь, поверил каждому слову — тогда. Верю ли я в это сейчас?.. Откровенно говоря, не знаю. Над некоторыми явлениями лучше не задумываться, чтобы сохранить здравый рассудок, поэтому лишь повторю, что с той поры ненавижу запах аммиака и чувствую дурноту, как только повеет холодом.

«Вот и конец, — корчились зловонные каракули, — лед кончился, этот парень заглянул и бросился наутек. С каждой минутой теплеет, и ткани больше не держатся. Вы ведь помните, что я рассказывал о силе воли, активности нервов и сохранении жизнеспособности тела после прекращения деятельности органов. Теория хороша, но до определенного предела. Я не предвидел опасности постепенного распада. Доктор Торрес понял это, и умер от потрясения. Он не перенес того, что был вынужден совершить. Получив мое письмо, он спрятал меня в укромном темном месте и выходил. Однако органы моего тела к жизни возродить не удалось. Доктору Торресу ничего иного не оставалось, как прибегнуть к моему методу искусственной консервации. Поэтому знайте: Я УМЕР ЕЩЕ ТОГДА, ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД!»

Фотография с натуры

Только не думайте, Элиот, будто я сошел с ума, у других бывают причуды похуже. Почему бы вам не посмеяться над дедушкой Оливера, который не желает садиться в автомобиль? Мне не нравится ваше проклятое метро, но это мое дело, да и на такси сюда добираться быстрее. Если бы мы приехали на метро, нам пришлось бы идти в горку от Парк-стрит.

Знаю, с виду я еще психованнее, чем был в нашу последнюю встречу в прошлом году, но врачи мне пока ни к чему. Хотя столько всего случилось, что, видит Бог, странно, как я не спятил. Только не устраивайте мне допрос третьей степени. Помнится, прежде вы не были таким любопытным.

Ладно, хотите знать, что произошло, не вижу причин, почему бы вам об этом не узнать. Может быть, вам даже нужно знать, потому что вы стали писать мне, словно огорченный отец, с тех пор, как я порвал с Клубом искусств и стал держаться подальше от Пикмана. Теперь он исчез, и я вновь стал время от времени заходить в клуб, но нервы у меня не такие, как прежде.

Увы, мне неизвестно, что приключилось с Пикманом, но и строить догадки я тоже не хочу. Вероятно, вы догадались, что я не зря порвал с ним и именно поэтому у меня нет желания задумываться о том, куда он мог подеваться. Это дело полиции — но ей не много удастся разыскать, судя по тому, что ей до сих пор неизвестно о старом доме в Норт-энд, который Пикман нанимал под фамилией Питере. Не уверен, что сам смогу найти его да я и пытаться не стану, даже при свете дня! Ну да, мне известно, боюсь, в самом деле известно, зачем ему был нужен этот дом. И я расскажу вам. Уверен, вам не понадобится много времени, чтобы понять, почему я не обратился в полицию. Там меня попросят показать дом, а у меня нет сил снова идти туда, даже если бы я помнил дорогу. Что-то там было такое теперь я боюсь спускаться в метро и (можете посмеяться надо мной) даже в подвал.

Надеюсь, вы понимаете, что я не бросил бы Пикмана по тем дурацким причинам, по которым его бросили вздорные старухи типа доктора Рейда, Джо Майнота или Розворта. Меня не пугает патологическое искусство, и, если художник гениален, как был гениален Пикман, знакомство с ним делает мне честь, неважно, какое направление принимает его работа. В Бостоне никогда не жил более великий художник, чем Ричард Аптон Пикман. Я говорил это прежде и говорю сейчас, и никогда не говорил ничего другого с тех пор, как он показал свою картину Обед упыря. Помните, тогда Майнот отвернулся от него?

Знаете, нужно быть настоящим художником и по-настоящему понимать природу, чтобы творить, как Пикман. Любому журнальному поденщику под силу наляпать побольше краски и назвать это ночным кошмаром, или шабашем ведьм, или портретом дьявола, но лишь великий художник внушит вам ужас правдоподобием своего творения. Это потому, что настоящий художник досконально изучил анатомию ужаса и физиологию страха линии и пропорции, соединяющиеся со скрытыми инстинктами илм наследственной памятью о страхе, правильные цветовые контрасты и световые эффекты, пробуждающие ощущение новизны. Не стоит объяснять вам, почему от Фюсли по коже бегут мурашки, а от какой-нибудь дешевой картинки, помещенной на фронтисписе книжки о привидениях, нас разбирает смех. Что-то этим людям Удается зацепить помимо жизни, и благодаря им мы тоже можем это на мгновение зацепить. У Доре такое есть. И у Сайма. И у адгаролы в Чикаго. И у Пикмана это было так, как ни у кого не было до него и после дай бог не будет.

Не спрашивайте меня, что именно они видят. Вам ведь известно, в признанном искустве весь мир делится на то, что живет, дышит и принадлежит природе, и на манекены или искусственный хлам, который коммерческая сошка тиражирует, как правило, в пустой мастерской. Ну, я хочу сказать, что у того, кто живописует сверхъестественное, должно быть воображение, подсказывающее ему образы, или, составляя реальные сцены, он заимствует понемногу из призрачного мира, в котором живет. В любом случае ему удается получить результаты, отличающиеся от сладких мечтаний симулянта точно так же, как творения художника натуральной школы отличаются от вымыслов карикаритуриста соответствующей школы. Если бы мне повезло увидеть то, что видел Пикман, нет! Что ж, пора выпить, пока мы не забрались в дебри. Господи, меня бы давно не было в живых, если бы я увидел то, что видел этот человек, если он был человеком!

Надеюсь, вы помните, что Пикман был особенно силен в изображении лиц. Не знаю, удавалось ли кому-нибудь после Гойи показать настоящий ад в чертах или выражении лица. А до Гойи были лишь средневековые мастера, из рук которых вышли горгульи и химеры, украшающие Нотр-Дам и Мон-Сен-Мишель. Они верили в разные вещи и, может быть, они видели их. Помнится, однажды, за год до того, как уехали, вы спросили Пикмана, откуда, в конце концов, он берет свои образы и идеи. Правда, его смех был ужасен? Отчасти из-за этого смеха сбежал Рейд. Знаете ли, Рейд только что занялся сравнительной патологией и был переполнен медицинской чепухой о биолого-эволюционном значении психических и телесных симптомов. Он говорил, что Пикман вызывал у него день ото дня все большую неприязнь и почти пугал его тем, как медленно и неприятно менялись черты его лица и весь облик; менялись не по-человечески. Постоянно рассуждая о диете, он говорил, что Пикман, по-видимому, проявляет полную ненормальность и эксцентричность в своих вкусах. Полагаю, если об этом предмете шла речь в ваших письмах, вы дали понять Рейду, что он позволил картинам Пикмана болезненно задеть его воображение и расстроить нервную систему. Я уверен в этом, потому что именно так говорил с ним сам тогда.

Однако имейте в виду, что я порвал с Пикманом совсем по другой причине, потому что мое восхищение им, наоборот, становилось день ото дня сильнее; Обед упыря величайшее достижение. Вам известно, что клуб не захотел выставить картину, Музей изящных искусств не принял ее в дар, и могу добавить, что никто не купил ее, поэтому Пикман держал ее до самого конца в своем доме. Теперь она у его отца в Салеме вам ведь известно, что Пикман родом оттуда и среди его предков была ведьма, повешенная в 1692 году.

У меня выработалась привычка довольно часто заходить к Пикману и особенно после того, как я начал собирать материал для монографии о сверъестественном в искусстве. Возможно, идею мне подала его картина, но, так или иначе, сам Пикман стал для меня благодатным источником и фактов, и идей. Он показал мне все свои картины и рисунки, включая сделанные пером наброски из-за которых, если бы они попались кому-нибудь на глаза его наверняка исключили бы из клуба. Довольно скоро я стал искренним почитателем Пикмана и, словно школьник, часами слушал его искусствоведческие и философские рассуждения, настолько дикие, что они вполне могли привести их автора в Данверскую лечебницу. Из-за моего преклонения перед ним, да еще из-за того, что все меньше и меньше людей желало поддерживать с ним отношения, Пикман приблизил меня к себе и однажды вечером намекнул, что, если я не из слабонервных и умею держать язык за зубами, он может показать мне нечто совершенно необычное куда более мощное, чем все картины, которые я видел в его доме.

— Знаете, сказал он, есть вещи, которые не подходят для Ньюбери-стрит, те вещи, которые здесь неуместны и которые нельзя по-настоящему понять здесь. Мое дело искать обертоны души, а какие могут быть обертоны у выскочки, живущего на улицах, проложенных на искусственной насыпи? Бэк-Бей пока не Бостон пока он ничто, потому что у него не было времени накопить воспоминания и привлечь к себе местных духов. Если здесь еще остались привидения, то это смирные привидения из низины и обмелевшей бухты, а мне нужны человеческие привидения привидения высших существ, которые заглянули в ад и поняли смысл того, что увидели.

Художнику надо жить в Норт-Энде. Настоящий эстет примиряется с трущобами ради накопленных ими преданий. Черт побери, приятель, неужели непонятно, что такие места не сделаны, что они выросли? Поколение за поколением жили, мучились, умирали в них, причем в те времена, когда люди еще не боялись жить, мучиться и умирать. Неужели вам неизвестно, что в 1632 году на Коппс-хилл была мельница, а половина сегодняшних улиц проложена до 1650 года? Я могу показать вам дома, которые простояли Два с половиной века, а то и дольше; дома, которые были свидетелями того, что обратит в пыль современное здание. А что современным людям известно о жизни и властвующих над ней силах. Вы называете салемское колдовство обманом, но, держу пари, моя четырежды прабабка могла бы кое-что вам порассказать. Ее повесили на Виселичном холме, и при этом присутствовал ханжа Котон Мэзер. Он, черт его подери, боялся, как бы кто-нибудь не вырвался на волю из его проклятой скучной клетки жаль, никому не удалось его заколдовать и попить у него ночью кровь!

Я могу показать вам дом, в котором жил Мэзер, и еще один дом, в который он боялся входить, несмотря на все свои храбрые словеса. Ему-то были известны вещи, которые он не посмел вставит в свою дурацкую Magnalia или простодушные Чудеса невидимого мира. Послушайте, а вы знаете, что под Норт-Эндом когда-то была целая сеть ходов, благодаря которым люди могли незаметно бывать друг у друга дома, на кладбище и под морем? Наверху занимались расследованиями и преследованиями а внизу, под землей, день за днем творилось всякое, и по ночам неизвестно откуда доносился смех!

Клянусь, дружище, из уцелевших в первозданном виде десяти построек семнадцатого столетия в восьми найдется что-нибудь необычное в подвале. Месяца не проходит, чтобы нам не сообщили о рабочих, то тут, то там наткнувшихся на кирпичные своды и колодцы, которые никуда не ведут, один возле Хенчмен-стрип можно было увидеть еще в прошлом году с эстакады. В прошлом были ведьмы со своим колдовством, пираты с награбленным добром, контрабандисты, капитаны каперов и, скажу я вам, в прежние времена люди умели жить и умели раздвигать границы жизни! Наш мир был не единственным, который открывал для себя храбрый и умный человек ну уж нет! А теперь возьмите для сравнения наши дни и наших людей с их бледно-розовыми мозгами, из которых даже так называемые художники сразу начинают корчиться от страха, если на картине больше того, о чем позволено говорить за чайным столом на Бикон-стрит!

С настоящим меня мирит только одно оно настолько глупо что не позволяет себе заглянуть подальше в прошлое. Все ваши карты и путеводители ровным счетом ничего не сообщают о Норт-Энде! Да-да! Не задумываясь, я могу назвать вам тридцать-сорок улиц и целые лабиринты к северу от Принс-стрит, о которых никому неизвестно, кроме, может быть, десяти человек, если не считать кишащих там иностранцев. А что в них понимают даго? Нет, Тербер, в этих старых поселениях великолепно мечтается, ибо они переполнены чудесами и чудовищами и совсем не похожими ни над что привычное, и все же ни одна живая душа их не понимает — я-то уж не напрасно копался в прошлом!

Послушайте, вас же это интересует. А что, если я скажу вам, что у меня есть вторая мастерская там, где я ловлю ночной дух древнего ужаса и рисую вещи, о которых даже подумать нельзя на Ньюбери-стрит? Естественно, мне незачем болтать об этом с нашими, будь они прокляты, старыми девами в клубе с Рейдом, черт его побери, который всем уже нашептал, что я чудовище и мчусь куда-то на тобоггане обратной эволюции. Правильно, Тербер когда-то давно я решил, что кто-то должен живописать ужас, а не только красоту жизни, поэтому и отправился в те места, где у меня были основания искать его.

Я нашел дом, о котором вряд ли знают и трое из ныне живущих представителей нордической расы. Он находится совсем недалеко от эстакады, но его история уходит очень далеко в глубь столетий. Мне захотелось снять его из-за необычной кирпичной кладки расположенного в подвале колодца одного из тех, о которых я рассказывал вам. Дом на глазах разваливается, так что вряд ли кто-нибудь поселится в нем, и мне даже стыдно сказать, как мало я за него плачу. Окна там заколочены, но это даже к лучшему, ибо мне совсем не нужен дневной свет. Пишу я в подвале, где вдохновляюсь сильнее всего, но все же обставил несколько комнат на первом этаже. Принадлежит дом некоему сицилийцу, а я снял его под фамилией Питере.

Итак, если не возражаете, сегодня же и отправимся туда. Думаю, вам понравятся картины, ибо, как я уже сказал, позволил себе зайти в них немножко дальше. Это недалеко иногда я хожу пешком, чтобы не привлекать внимание любопытных, появляясь в таком месте на такси. От Южного вокзала до Бэттери-стрит доедем на поезде, а там всего ничего пешком.

Итак, Элиот, когда я выслушал все это, то уже с трудом сдерживал себя, чтобы не припустить бегом, и нормальным шагом дойти до первого попавшегося нам, свободного такси. На Южном вокзале мы пересели в поезд и около двенадцати часов, выйдя на Бэттери-стрит, направились мимо старого причала по набережной Конституции. Куда и где мы свернули, я не запомнил и не могу ничего сообщить вам об этом, знаю лишь, что мы были не на Гриноу-лейн.

Когда же мы свернули, то нам пришлось подниматься в гору по безлюдной улочке, самой старой и самой грязной, какую я только видел в своей жизни; все дома на ней были с ветхими крышами, разбитыми окошками и древними полуразрушенными трубами, отчетливо видными на фоне лунного неба. Похоже, там не было и трех домов, которые строились не во времена Котток Мэзера в самом деле, я разглядел два дома с низко нависающими крышами, а один раз даже нам попалась островерхая крыша, почти забытая предшественница двускатной крыши, хотя, говорят, ни одной такой крыши не сохранилось в Бостоне.

С этой плохо освещенной улицы мы свернули налево на такую же безлюдную и еще более узкую, погруженную во тьму, улочку и через минуту вновь повернули, но уже направо. Почти тотчас Пикман достал фонарик, и я увидел старинную дверь, обшитая десятью филенками, всю изъеденную червями. Когда он отпер ее и впустил меня внутрь, моим глазам предстала пустая прихожая, когда-то, повидимому, великолепно смотревшаяся благодаря дубовым панелям очень простая на вид, она будоражила воображение напоминанием о временах Андроса и Фиппса и ведьмовства. Мне было предложено пройти в дверь налево, где Пикман зажег керосиновую лампу и предложил располагаться, как дома.

Вам известно, Элиот, что я принадлежу к тому типу людей, которых обычно называют видавшими виды, но, признаюсь вам, меня повергло в ужас то, что я увидел на стенах в той комнате. Я увиде его картины которые он не мог написать и даже показать на Ньюбери-стрит правильно он говорил, что разрешил себе по вольничать. Вот хотите еще выпить? мне не помешало!

Не имеет смысла рассказывать, что было на них изображено потому что никакие слова не в силах описать невыносимый адский ужас, немыслимую мерзость и нравственный смрад, исходившие от обычных мазков. Там и в помине не было экзотической техники, например, Сидни Сайма или сатурнианских пейзажей и лунных поганок, которыми леденит кровь зрителей Кларк Эштон Смит. Фон, как правило, составляли старинные кладбища с церквами, лесные чащи, морские утесы, кирпичные подземные ходы, обшитые деревянными панелями комнаты или обыкновенные подвалы. Чаще всего встречалось кладбище на Коппс-хилл, которое, по всей видимости, располагалось недалеко от дома Пикмана.

На первом плане располагались чудовищные безумцы в своем патологическом искусстве Пикман отдавал предпочтение демоническим портретам. Фигуры большей частью были не вполне человеческими, но в разной степени приближавшимися к человеческим. Как правило, двуногие, они чем-то напоминали псов и заваливались вперед. Кожа у них тоже производила малоприятное впечатление, словно была резиновой. Фу ты, я и теперь вижу их словно воочию! Их занятия нет, даже не проси меня рассказывать в подробностях. В основном они ели не знаю что. Иногда Пикман писал целые группы на кладбищах или в подземных ходах, которые, похоже, дрались из-за добычи скорее из-за найденного сокровища. Поражала экспрессия на невиданных лицах тайных натурщиков! На нескольких картинах эти существа прыгали ночью в открытые окна или сидели на спящих людях, вгрызаясь им в горло. На одной он показал их, сбившихся в круг и лающих на повешенную на Гэллоус-хилл ведьму, чье мертвое лицо несло на себе следы несомненного сходства с их лицами.

Только не подумайте, что мне стало не по себе от всех этих страхов. В конце концов, мне не три года и я успел повидать много подобного. Нет, Элиот, это лица, проклятые лица, которые распускали слюни и с вожделением, как живые, взирали на меня с картин. Господи, я в самом деле поверил, что они могут быть живыми! Ужасному колдуну удалось зажечь краски адским пламенем, а его кисть, как по волшебству, умела создавать кошмары. Подайте-ка мне, Элиот, графин!

Одна картина называлась Урок я видел ее, пусть смилуется надо мной Господь! Представьте только вообразите церковное кладбище и немыслимых собакоподобных существ, усевшихся на корточки в круг, чтобы научить маленького ребенка есть по-ихнему! Цена подмены, полагаю, вам ведь известен древний миф о таинственных существах, подкладывающих в люльки своих детенышей взамен нормальных младенцев, которых они крадут. Вот и Пикман показал, что происходит с украденными детьми какими они вырастают, и мне показалось, что я вижу отталкивающее сходство в человеческих и нечеловеческих фигурах. Какая бы ни была степень патологии в его явных нелюдях и деградировавших людях, ехидная кисть Пикмана показывала их связь и эволюцию. Собакоподобные существа произошли от людей!

Не успел я спросить, что он сотворил с подкинутыми людям младенцами собакоподобных, как мой взгляд упал на картину с их изображением. Старый дом пуританина комната с нависающими балками, решетчатыми окнами и тяжелой мебелью семнадцатого века, где вся семья собралась вокруг отца, читающего Писание. Благородством и почтительностью были отмечены все лица, кроме одного, на котором лежал отсвет глумливой преисподней. Лицо принадлежало юноше, якобы сыну благочестивого отца, а на самом деле отродью нечистых тварей. Это был подменыш — и позволяя себе нечеловеческий сарказм, Пикман придал его чертам сходство со своими чертами.

К этому времени Пикман зажег лампу в соседней комнате и вежливо придерживал дверь, спрашивая, не желаю ли я взглянуть на его современные этюды? У меня не хватило сил высказать ему свои впечатления от страха и отвращения я потерял дар речи но, думаю, он все понял и был доволен результатом. Хочу уверить вас, Элиот, что я никогда не был тряпкой и не поднимаю шум, если вижу какую-нибудь чертовщину. Мне уже немало лет, я получил приличное образование, да и нам с вами пришлось довольно много беседовать во Франции, чтобы вы принимали меня за человека, которого легко выбить из колеи. Не забывайте, что я к тому же занимался эти искусством и привык к пугающим картинам, на которых колониальная Новая Англия нечто вроде ада на земле. И все же, несмотря на это, следующая комната исторгла из меня вопль ужаса, и мне пришлось прислониться к дверной раме, чтобы не упасть. В ней Пикман показал стаю упырей и ведьм, проникших в мир наших предков, и как раз она превратила в кошмар мою жизнь!

Черт, этот человек был настоящим художником! Там висела картина Происшествие под землей, на которой несколько отвратительных существ вылезают из неведомых катакомб через трещину в полу на станции Бойлстон-стрит и нападают на стоящих на платформе людей. На другой картине был изображен современный фон и пляски между могилами на Коппс-хилл. Я обратил внимание еще на несколько сценок в подвалах, куда чудовища вылезли из нор и щелей, чтобы усесться на корточки за бочками и печами и, осклабясь, ждать появления первой жертвы.

Еще одно мерзкое полотно изображало поперечный разрез Бикон-хилл и похожие на муравьиные армии смердящих чудовищ, протискивавшихся в узких ходах, которые пронизали всю землю. Там было много полотен с плясками на современных кладбищах, но мне попалась на глаза картина, которая почему-то подействовала на меня сильнее всех остальных, на ней был изображен какой-то склеп, где десятки тварей сгрудились вокруг одной, державшей в руках всем известный путеводитель по Бостону и, по-видимому, вслух читавшей из него. Все показывали на одно место в книге, причем лица тварей были искажены эпилептическими гримасами громового хохота, так что мне даже показалось, что я слышу его мерзкие отголоски. Под картиной была подпись: Холмс, Лоуэлл и Лонгфелло похоронены на горе Оберн.

Постепенно мне удалось вернуть присутствие духа и пообвыкнуться в этой комнате с ее чертовщиной и извращенностью, и я стал анализировать свое неприятное болезненное состояние. Во-первых сказал я себе; картины отталкивают меня абсолютной бесчеловечностью и низменной жестокостью их автора. Наверняка он непримиримый враг всего человечества, если так наслаждается муками души и тела и деградацией смертной оболочки. Во-вторых, они внушают ужас, потому что написаны талантливой рукой. Искусство Пикмана то искусство, которое убеждает; когда мы смотрим на его картины, мы видим как будто живых демонов и пугаемся их. И самое интересное заключается в том, что Пикман не пользуется никакими ухищрениями. У него нет размытых контуров, нет смещений в пропорциях, нет условных изображений; его рисунок тверд и точен, и все детали прорисованы с болезненной ясностью. А лица!

Перед нами не художественная интерпретация, а сам ад, показанный нам с кристалльной ясностью и предельной объективностью. Господи, так оно и есть! Этот человек ничего не фантазировал и не романтизировал он даже не пытается навязать нам болтушку из эфемерных мечтаний, но холодно и иронически показывает неизменный, механистический, крепко укорененный мир кошмаров, который он видит целиком, ярко, точно и безошибочно. Один Бог знает, каким был этот мир и где Пикман подглядел своих богопротивных тварей, которые скачут, прыгают и ползают в нем; но каков бы ни был нечестивый источник его образов, одно ясно как день: Пикман был во всех смыслах в своих идеях и их воплощении неизменным, последовательным, почти убежденным реалистом.

Тем временем мой хозяин уже вел меня в подвал, в свою любимую мастерскую, и я старался заранее взять себя в руки, чтобы не поддаться адскому воздействию незаконченных картин. Едва мы достигли последней отсыревшей ступеньки, как он осветил фонариком угол довольно большого пространства, показав мне круглую кирпичную кладку того, что наверняка было большим колодцем в земляном полу. Мы подошли поближе, и мне показалось, что он не меньше пяти футов в диаметре, со стенами в добрый фут толщиной и дюймов на шесть выступает над полом надежная работа семнадцатого века, если я не ошибался. Пикман сказал, что как раз это он имел в виду вход в туннели, которые пронизывают весь холм. Случайно я обратил внимание, что вход не замурован и его закрывает тяжелый деревянный диск. Представив себе, куда может привести этот ход, если дикие намеки Пикмана не были простой риторикой, я вздрогнул, но потом повернулся и отправился следом за ним в узкую дверь, что вела в довольно большую комнату с деревянным полом, обставленную как мастерская. Необходимое для работы освещение исходило от карбидной лампы.

Незаконченные картины на мольбертах и вдоль стен были такими же отвратительными, как картины наверху, и демонстрировали тщательность художественного стиля Пикмана, который скрупулезно планировал рисунок, и карандашные линии лишь подтверждали дотошность, с какой Пикман выверял перспективы и пропорции. Великий человек я говорю это даже теперь, знает столько, сколько не знает больше никто. Мое внимание привлек большой фотоаппарат, лежавший на столе, и Пикман сказал, что берет его с собой, когда ищет задний план для своих работ, и фотографии помогают ему вспоминать тот или иной пейзаж, а также избавляют от необходимости тащить мольберт куда-нибудь в город. Фотографию он считал ничем не хуже реального пейзажа, если предстояла долгая работа, и заявил, что уже привык пользоваться фотоаппаратом.

Меня что-то беспокоило, когда я рассматривал внушающие отвращение абрисы и полузаконченных чудовищ, заполонивших мастерскую и злобно взирающих на нас, но когда Пикман сдернул тряпку с большого полотна, стоявшего сбоку, я не смог удержаться от громкого крика второго за ту ночь. Эхо повторяло и множило его под темными сводами древнего вонючего подвала и мне пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не разразитьо истерическим хохотом. Боже милостивый! Не знаю, Элиот, что там было правдой, а что горячечным бредом. Не может быть, что бы на земле существовало нечто подобное!

Это было нечто огромное и богопротивное со сверкающими красными глазами, державшее в острых когтях то, что некогда было человеком, и грызшее его голову, как ребенок грызет конфетку. Застыв в полусогнутом положении, он это сразу чувствовалось, стоило лишь посмотреть на него, был готов в любую минуту бросить свою жертву и искать добычу повкуснее. Дьявол его побери, ведь даже не потусторонний сюжет нагонял на смотревшего вселенский ужас не сюжет и не песья голова с торчащими ушами, не налитые кровью глаза, не плоский нос и не слюнявый рот. Не чешуйчатые лапы, не плесень, покрывавшая его тело, и не копытца хотя даже все это по отдельности могло лишить чувствительного человека рассудка.

Техника, Элиот, дьявольская, богопротивная, потрясающая техника! Сколько я живу, а мне ни разу не приходилось видеть столько жизни на полотне. Это было чудовище оно сверкало глазами и грызло добычу, грызло добычу и сверкало глазами, а я думал только о том, что, лишь наплевав на законы природы, человек сумел написать такое, не имея натуры не видя другой мир, на который не мог взглянуть ни один смертный, не продав душу дьяволу.

К свободной части полотна был прикноплен листок бумаги, скрутившийся в трубочку вероятно, подумал я, фотография, с которой Пикман будет писать страшный, как уже явленный кошмар, фон. Протянув руку, чтобы развернуть листок и взглянуть на него, я вдруг увидел, что Пикман бросился ко мне. С тех пор как, я, в ужасе, закричал во второй раз, Пикман почему-то внимательно прислушивался к гулкому эху, непривычному в этом подвале, а тут чего-то испугался, правда, не так сильно, как я, и его страх был более материальный, чем мой. Он вынул револьвер и жестом приказал мне молчать, а сам вышел из мастерской и закрыл за собой дверь.

Кажется, на мгновение меня как будто парализовало. Прислушавшись, подобно Пикману, я вроде бы уловил слабый шорох, а потом что-то, похожее на тихий визг или блеяние, доносившееся неведомо откуда. Мне привиделись крысы, и я содрогнулся всем телом. Потом раздался приглушенный грохот, и у меня мурашки поползли по спине как будто кто-то боролся, не желая шуметь, хотя мне трудно передать словами, как все было на самом деле. Разве что с таким шумом тяжелое дерево падает на камень или кирпичную кладку дерево на кирпич. Почему именно это пришло мне в голову?

Грохот раздался вновь и теперь был громче. Все вокруг закачалось, как будто дерево упало дальше, чем в первый раз. После этого послышались громкий скрип, неразборчивые выкрики Пикмана и оглушительная пальба из шестизарядного револьвера, столь же драматичная, как пальба укротителя львов в цирке. Опять я услыхал приглушенный то ли визг, то ли стон и шум от падения, по-видимому, тела. До меня вновь донеслись удары дерева о кирпич, а потом наступила тишина и открылась дверь признаюсь, тут меня заколотило как следует. Появился Пикман с еще дымящимся револьвером, на чем свет стоит поносивший крыс и старый колодец.

— Один Бог знает, Тербер, что они едят, с усмешкой произнес он, а здешние древние туннели проходят под кадбищем, под обиталищем ведьм и под морским берегом. Как бы там ни было, они, видно, совсем изголодались, потому что все их покля-тое племя примчалось сюда. Думаю, ваши крики всполошили их. В этих местах надо всегда быть настороже наши милые грызуны всегда рядом, хотя мне иногда кажется, что в них есть что-то положительное с точки зрения антуража и колорита.

Собственно, Элиот, на этом наше ночное приключение закончилось. Пикман обещал показать свой дом, и он, Господь свидетель, выполнил обещание. Потом он повел меня по улице, но как будто в другом направлении, потому что, когда мы подошли к горевшему фонарю, то мне показалось, я узнал улицу с обычной застройкой, то есть стоящими вперемежку многоквартирными домами и старыми постройками. Мы были на Чартер-стрит, однако как попали на нее, я, признаюсь, из-за волнения не заметил. Поезда уже не ходили, и мы отправились пешком по Ганновер-стрит. Это я помню. С Тремонт-стрит мы свернули на Бикон-стрит, и на углу Джой-стрит, где мне предстояло свернуть, Пикмак меня покинул. Больше я с ним ни разу не разговаривал.

Почему? Не торопитесь. Сначала я позвоню, чтобы нам принесли кофе. Выпили мы уже достаточно, так что кофе не помешает. Нет, меня поразили не картины, которые я увидел в его доме, хотя, держу пари, из-за них его наверняка выгнали бы из девяти десятых домов и ютубов Бостона, и теперь вам понятно, почему я избегаю метро и подвалов. Это было кое-что, найденное мной утром в кармане пальто. Помните свернутый в трубочку листок бумаги, прикнопленный к ужасному полотну в подвале? Тогда мне подумалось, что это фотография какого-то места, в которое он собирался поместить своего монстра. Последний удар я получил, когда развернул фотографию, зачем-то сунутую мной в карман. А вот и кофе если вы человек умный, Элиот, то выпьете его черным.

Так вот, из-за этой бумажки я и перестал видеться с Пикманом; с Ричардом Антоном Пикманом, величайшим художником, с каким я когда-либо был знаком, и отвратительнейшим из людей, которому не хватало обычной жизни и понадобились потусторонние тайны и потустороннее безумие. Элиот, старик Рейд оказался прав. Пикман не совсем человек. Либо он сам порождение некоей тени, либо нашел способ отпереть запретную дверь. Сейчас уже все равно, потому что его нет он навсегда ушел в неведомую тьму, в которую любил наведываться. Пожалуй, надо зажечь люстру.

Только не спрашивайте у меня объяснений, ничего не спрашивайте по поводу листка бумаги, который я сжег. И не спрашивайте, что я думаю о кротовьей возне, которую Пикман постарался свалить на крыс. Знаете ли, есть тайны, которые дошли до нас из старого Салема, да и Коттон Мэзер рассказывает иногда веши еще более странные. Теперь вам известно, почему чудовищные картины Пикмана дышат жизнью: помните, как мы недоумевали, откуда он берет свои лица?

Ну вот на том листке не оказалось пейзажа. На нем было всего лишь чудовищное существо, которое Пикман писал на той ужасной картине. Он писал с фотографии а фоном служила выписанная во всех деталях стена в подвальной мастерской. Клянусь Богом, Элиот, фотография была сделана с натуры.

Серебряный ключ

Когда Рэндольфу Картеру исполнилось тридцать лет, он потерял ключ, открывавший врата в страну его заповедных снов. В молодости он восполнял прозу жизни, странствуя ночами по древним городам, бескрайним просторам и волшебным царствам за призрачными морями. Но время шло, его фантазии тускнели, и наконец, этот сказочный мир перестал существовать. Его галеоны больше не плыли по реке Укранос мимо Франа с золотыми шпилями, а караваны слонов не пробирались по благовонным джунглям Кледа, где луна освещала погруженные в вечную дрему заброшенные светлые дворцы.

Он прочел немало книг об окружающей его действительности и наслушался советов множества опытных людей. Глубокомысленные философы твердили ему, что он должен искать логические связи между разными явлениями и анализировать свои идеи и фантазии. Он уже не удивлялся и как будто забыл, что вся жизнь лишь череда представлений, рождающихся в сознании, а впечатления реального мира неотделимы от видений, навеянных игрой воображения, и их незачем противопоставлять. Обычаи внушали ему уважение ко всему существующему и осязаемому. Мало-помалу он начал стыдиться своих фантазий. Мудрецы неустанно напоминали Картеру, что его видения пусты, а сам он так и не повзрослел с годами. Подобные грезы нелепы еще и потому, говорили они, что любимые герои простодушного мечтателя считают их полными тайного значения, а между тем бессмысленный мир по-прежнему вращается вокруг своей скрипучей оси, то превращая ничто в не что, то низводя это нечто к ничто. Ему нет дела до миражей сознания, вспыхивающих на миг обманчивыми огоньками и гаснущих во мраке.

Эти мудрецы словно хотели приковать его к реальному мир лишенному тайн, и подробно рассказывали, как он существует каким законам подчиняется, но он запротестовал, не приняв их мира, ни их законов, и попытался скрыться в сумеречных царствах, где, повинуясь волшебству, прежние видения и милые ему ассоциации соединялись, чтобы открыть перед ним новые горизонты. У него перехватывало дух от напряженного ожидания и непередаваемого наслаждения, но наставники уже в который раз спешили вернуть его на землю, заявляя, что истинные чудеса это научные открытия, а вовсе не его сны и в вихревом движении атомов или в небесных притяжениях планет больше красоты, чем в его призрачных городах и реках. Когда он возразил и сказал, что его не волнуют познанные и расчисленные закономерности, они окончательно убедились в его незрелости и пассивности. Их приговор был суров он предпочитает иллюзии сновидений иллюзиям непосредственного созидания.

Картер смирился и попробовал жить как все. Он приучил себя к мысли, что повседневные события и эмоции простых смертных важнее фантазий редких и утонченных душ. Он не протестовал, когда ему говорили, что любая грубая, животная боль, будь то страдания голодного крестьянина или даже муки свиньи на бойне, значат для жизни больше несравненной красоты Нарата с его сотнями узорных ворот и куполами из халцедона, которые он смутно помнил по прежним снам. Он постарался ощутить боль других и понять, что такое реальная, жизненная трагедия, но они не трогали его душу.

Слишком ясно он видел, сколь мелки, изменчивы и бессмысленны все человеческие надежды и сколь ничтожны и пусты порождающие их импульсы, несовместимые с высокими идеалами, о которых так любят рассуждать философы. Он стал искать спасения в иронии и с усмешкой воспринимал сумасбродные фантазии, сознавая, что в жизни таких сумасбродств и нелепостей ничуть не меньше, однако они напрочь лишены красоты, а в веренице происходящих событий нет ни цели, ни смысла, как утверждали те же знатоки. Он сделался чем-то вроде юмориста, ибо еще не видел, что даже юмор не нужен бестолковой Вселенной, отказавшейся от логики и не нашедшей ей достойной замены. В первые годн своего рабства он решил обратиться к вере отцов и вернуться в лоно церкви. Ему показалось, что там он отыщет сокровенные мистические пути, способные увести от жизни. Но приглядевшись попристальнее, он заметил все туже скудость воображения, поблекшую, болезненную красу, уныние, банальность и напыщенную серьезность, возомнившую себя истиной в последней инстанции. Проповедники поддерживали страхи своих прихожан перед неведомым, и вскоре Картер убедился, что их попытки были весьма неуклюжи. Он испытал горечь, узнав, что для воссоздания и оправдания реальной жизни здесь используют старинные предания, которые их же хваленая наука опровергает на каждому шагу. Эта неуместная серьезность и стремление к доказательствам окончательно охладили его пыл. Картер полагал, что мог бы сохранить любовь к былым верованиям, останься они лишь красивыми, звучными обрядами или неясными фантазиями, обращенными не к уму, а к чувствам.

Однако безбожники оказались еще хуже верующих. Если те вызывали у Картера жалость, то отрицатели религии внушали ему подлинное отвращение. Они ниспровергали старые мифы, но взамен предлагали только отрицание. Им не приходило в голову, что красота неотделима от гармонии и достижима лишь в идеале или во сне, а не в бессмысленном космосе. Не думали они и о том, что без снов и воспоминаний человечество не смогло бы противостоять окружающему хаосу. Картер даже не пытался объяснить им, что добро и зло, красота и уродство узоры бесконечного орнамента и приобретают смысл лишь в связи с ним. Эта связь испокон веков обеспечивала нормальную жизнь и давала нашим предкам возможность думать и чувствовать. Каждый народ и каждая цивилизация вплетали свои узоры в гигантский гобелен мирового порядка, но безбожники не желали слушать об извечных ценностях и сводили бытие к грубым и примитивным инстинктам. Они и сами влачили убогое, никчемное существование, но при этом гордились своим здравомыслием, полагая, что избежали каких-то неясных соблазнов. Это была жалкая иллюзия, ибо соблазны никуда не исчезли и всего лишь на месте старых идолов появились новые. Страх сменился своеволием, а благочестие анархией.

Их свободомыслие не нравилось Картеру. Он видел, что они запутались в собственных противоречиях и при всем радикализме суждений не в силах обойтись без мерок строгой морали и долга, а их вера в свободу исключает красоту, хотя вся открытая и познанная ими Природа и ведать не ведала ни о сознании, ни морали. Сбитые с толку своими представлениями о справедливости, логике и свободе, они отвергли старинную премудрость прежний строй понятий, не сумев уяснить, что эти извечные ценности единственные мерила добра и зла и маяки надежды в бессмысленном космосе. Без них жизнь постепенно лишалась для отрицателей какого-либо интереса и цели. Желая побороть овладевшую ими скуку, они засуетились их наигранная деловитость перемежалась столь же искусственным возбуждением, пристрастием к варварским зрелищам и буйным, грубым забавам. Однако разочарование наступало слишком быстро и доходило до отвращения. Немудрено, что их единственной отрадой стала желчная насмешка над миром и осуждение общественного строя. Отрицатели никак не могли понять, что эти убогие принципы столь же противоречивы, как и боги их предков, а минутное наслаждение сулит скорую гибель. Спокойная, вечная красота достижима лишь в волшебных снах, но мир предпочел забыть о ней, отринув тайны детства и невинности.

Картер чувствовал, как чужда ему эта хаотичная, суетная реальность. Он продолжал жить, не обольщаясь иллюзиями и следуя добрым традициям. Его видения таяли и с каждым днем становились все бесплотнее, но любовь к гармонии удерживала его и не давала свернуть с пути, завещанного предками. Он старался держаться бесстрастно, много путешествовал, но не находил утешения в скитаниях по разным континентам и не однажды вздыхал, глядя на отблески солнечных лучей на высоких кровлях или на балюстрады гостиных дворов, озаренные светом первых вечерних фонарей. Сравнивая их со своими видениями, он начинал тосковать об исчезнувших небывалых странах и понимал, что эти странствия не более чем насмешка судьбы. Первая мировая война пробудила его к жизни и ненадолго вывела из духовного тупика. Он записался в Иностранный легион, и первые годы воевал во Франции, где у него появились новые друзья, однако он быстро пресытился обществом обыкновенных людей с неразвитым воображением и грубыми чувствами. Все его родственники находились за океаном, и это его даже радовало, ведь никто из них не понял бы, что творилось в его душе, кроме его родного деда и двоюродного деда Кристофера, но они оба давно умерли.

После войны он вновь вернулся к литературе и написал несколько романов, которые совсем было забросил, перестав видеть сны. Но вдохновение покинуло его, он больше не испытывал ни творческого подъема, ни полноты ощущений. В его сознание проникло земное начало и он с трудом отрывался от реальности. Мир его мечты отдалялся с каждым годом, скрываясь за туманным горизонтом. Ирония разрушала выстроенные им сумеречные минареты он боялся неправдоподобия и с корнем удалял нежные и яркие цветы из волшебных садов. Картер по привычке жалел своих героев и от этого его злодеи получались какими-то слащавыми. Они никого не могли испугать или оттолкнуть. Он уверовал в реальность и заботился о точности мотивировок и жизненной убедительности событий, отчего в его романах господствовали плоские аллегории или дешевая социальная сатира. Однако его новые книги пользовались куда большим успехом, чем прежние.

Он понял, что это тревожный симптом: его пустые произведения притягивали пустых читателей, так как он потакал их вкусам. И тогда он сжег рукописи и поставил на литературе крест. Он писал изысканные романы, в которых смеялся над своими снами, очеоченными двумя-тремя легкими штрихами, однако видел, что в его софизмах нет жизни.

Потом он принялся культивировать свои иллюзии и увлекся всем причудливым и эксцентричным. Таким образом Картер надеялся избавиться от ненавистной ему банальности. Однако под внешне странной оболочкой часто скрывались те же убожество и пустота. Популярные оккультные доктрины показались ему сухими и догматичными, он не обнаружил в них ни грана истины, способной искупить непререкаемый тон. Бросающиеся в глаза глупость, фальшь и путаница не имели ничего общего с его снами и только мешали его сознанию уйти от жизни в иные, высшие сферы. Картер стал собирать библиотеку и накупил множество странных, мистических книг. Он завязал переписку с не менее странными людьми отшельниками, визионерами и феноменальными эрудитами. Ему сделались доступны тайные бездны человеческой души, древние легенды и события седой старины. Пристрастие к мистике отразилось и на его быте. Он окружил себя редкими вещами, обставил свой бостонский дом в соответствии с изменившимися вкусами и окрасил комнаты в разные Цвета, позаботившись о нужном освещении, тепле и даже запахах.

Как-то он услышал о человеке с юга Америки, которому привезли из Индии и арабских стран старинные фолианты и глиняные таблицы. Прочитав их и узнав о богохульстве минувших тысяччелетий, тот смертельно перепугался и никак не мог оправиться от потрясения. Соседи его чурались, и он был очень одинок. Картер поехал к нему, и они семь лет прожили вместе, с головой погрузившись в свои исследования. Но однажды ночью безотчетный страх привел их на старое, заброшенное кладбище, и не успел Картер оглянуться, как его спутник бесследно исчез. Через некоторое время он вернулся на родину предков в Аркхем, овеянный преданиями и заколдованный нечистой силой. Картер продолжил свои труды, занялся разборкой семейного архива, а по вечерам любовался серебристыми ивами, двускатными крышами и силуэтами колоколен. Ему попался на глаза дневник одного из его предков. Некоторые страницы были так страшны, что он никому не решился о них рассказать. Пережитое подтолкнуло его к мрачному краю реальности, но путь в страну юношеских снов, как и прежде, скрывала темная завеса. В пятьдесят лет он почувствовал смертельную усталость и не ждал ни покоя, ни утешения от мира, слишком делового для красоты и слишком практичного для мечтаний.

Ему казалось, что жизнь кончена, и он не находил себе места в постылой реальности. Картер забросил занятия и целыми днями всматривался куда-то вдаль, пытаясь припомнить хотя бы обрывки своих снов. Знакомый из Латинской Америки прислал ему необычный раствор, позволявший покинуть этот бренный мир без боли и страданий. Но сила привычки удержала его от самоубийства. Преодолев искус небытия, он словно перенесся в свое далекое детство. Современная обстановка разрушала эту иллюзию, и он заменил новую мебель на викторианскую, а простые оконные стекла на цветные витражи.

Он был доволен, что вернулся к своим истокам. Окружающее больше не мучило и не волновало его, повседневность отступила на задний план и сделалась призрачной. Он полностью замкнулся в себе и не воспринимал сигналы извне. В его сны понемногу начало проникать ожидание чуда, в них вспыхивали яркие искры, и он все чаще видел себя играющим в дедовской усадьбе. Видения становились более продолжительными и превращались в отчетливые картины прошлого. Двадцать лет подряд ему, как и большинству людей, снились бледные отражения каждодневных событий, и вот пробудившаяся память привела его к родному дому. Просыпаясь, он звал к себе мать и деда, которые уже четверть века покоились в могилах.

Однажды дед напомнил ему во сне о серебряном ключе. Старый седой ученый был совсем как живой и долго рассказывал внуку об их древнем роде и о странных видениях, посещавших чувствительных предков Картера. Он поведал ему о крестоносце с горящими глазами, который попал в плен к сарацинам и узнал от них немало тайн, и о первом Рэндольфе Картере, который жил в эпоху королевы Елизаветы и увлекался магией. Дед поведал ему и об Эдмунде Картере, который чудом избежал виселицы в Салеме в пору охоты на ведьм и спрятал в старинной шкатулке большой серебряный ключ, доставшийся ему по наследству. Старик объяснил где можно найти эту дубовую шкатулку со страшными фигурками на крышке, и добавил, что ее не открывали уже два столетия. После этого Картер проснулся.

Он отыскал шкатулку на пыльном чердаке, где она лежала, забытая на дне высокого комода. Картер обратил внимание, что в ширину она составляла примерно фут, а ее готическая резьба вызывала такой ужас, что вряд ли кто-то открывал ее со времен Эдмунда Картера. Он встряхнул ее, но изнутри не донеслось ни звука, зато он ощутил аромат неведомых специй. Возможно, что ключ всего лишь легенда, ведь даже отец Рэндольфа Картера не знал о существовании шкатулки, обитой железом и закрытой на неприступный замок. Потом до него дошло, что серебряный ключ, если он действительно есть, поможет ему открыть ворота в страну сновидений, хотя дед не сказал ему, как и где нужно им пользоваться.

Старому слуге удалось отпереть замок, и он задрожал от ужаса, увидев жуткие ухмыляющиеся физиономии на темной деревянной крышке. Картер достал из шкатулки выцветший пергаментный свиток, развернул его и вынул большой ключ из потускневшего серебра, украшенный загадочными арабесками. Пергамент тоже был исписан непонятными буквами. Картер вспомнил, что у его неожиданно исчезнувшего знакомого с юга хранился очень похожий папирусный свиток и, перечитывая его, тот всякий раз дрожал от страха. Картер тоже вздрогнул. Он протер ключ, вновь положил его в шкатулку и унес ее к себе в спальню. С тех пор его сны становились все красочнее, и хотя он больше не странствовал по неведомым городам и не гулял в роскошных садах, зато видел своих предков и слышал их голоса, звавшие его назад, в глубь столетий. Их воля словно направляла его к родовому истоку, и он понял, что должен уйти в прошлое и Раствориться в мире, полном тайн и старинных вещей. День за днем он думал о магии северных гор, о застывшем Аркхеме и стремительном Мискатонике, о заброшенной сельской усадьбе и семейном кладбище.

Когда настала осень и деревья окрасились золотом и багрянцем, Картер отправился на машине по старой петляющей дороге, знакомой ему с детства. Его путь пролегал мимо горных кряжей и лугов за каменными оградами. Он миновал тихие долины и густые леса, любовался прозрачной гладью Мискатоника и деревянными или каменными мостами. На одном из поворотов он увидел вязовую рощу и вспомнил, что в ней полтора века назад без следа пропал один из его предков. Деревья шелестели под порывами ветра и Картер невольно поежился. Перед ним промелькнул разрушенный дом сельской колдуньи Гуди Фаулер, с крохотными мрачными окошками и осевшей чуть ли не до земли скособоченной крышей. Он на полной скорости промчался мимо и не снижал ее, пока не доехал до старого белого особняка у подножия холма. Здесь родились его мать, дед и прадед. Дом по-прежнему гордо глядел на шоссе и величественную панораму зеленой долины и горного склона. Дальше виднелись шпили и крыши Кингспорта, а еще дальше до горизонта простирались бескрайние поля, похожие на древнее море.

Машина приблизилась к усадьбе Картеров, раскинувшейся на склоне холма. Картер не был в ней больше сорока лет. Он притормозил и пристально оглядел окрестности. Полдень давно миновал, и лучи уходящего на запад солнца окрашивали их ярким золотом. Этот безмолвный и неземной пейзаж часто снился ему в последние дни, и вот его чудесные, проникнутые ожиданием сня сбылись. Не отрывая взора от искрящейся на солнце бархатной зелени лугов за шаткими, каменными стенами усадьбы и стройных рядов густых деревьев, Картер подумал, что на других, неведомых планетах, наверное, так же тихо и пустынно. Потом он посмотрел на алые горные отроги и лесистые долины, широким ступенями спускавшиеся вниз к ущельям, где журчали ручьи, омывающие разбухшие, узловатые корни.

Он понял, что здесь, на границе между настоящим и прошлым автомобиль ему больше не понадобится, и оставил его на лесной опушке. Выйдя из машины, он переложил серебряный ключ в карман пальто и стал подниматься в гору. Лес обступил его со всех сторон и скрыл стоявший на вершине особняк, хотя его прореживали везде, кроме северного направления. Интересно, сохранилось ли что-нибудь в доме со времен его детства? После смерти двоюродного деда Кристофера в нем уже тридцать лет никто не жил и все, наверное, успело обветшать. Мальчишкой Рэндольф часто гостил здесь и очень любил прятаться от взрослых в глухих уголках леса за садом.

Вокруг него сгустились тени. Надвигался вечер. В просвете между деревьями обозначился силуэт старой конгрегационной церкви, стоявшей на Центральном холме Кингспорта. Закат окрасил ее в розовый цвет, и стекла маленьких круглых окон сверкали, отражая багровые лучи. Когда их заволокла тень, он понял, что сделал несколько шагов в прошлое, ведь церковь конгрегационалистов давно снесли и выстроили на ее месте больницу. Когда-то он с интересом прочел об этом в газете и обратил внимание на любопытную подробность в холме обнаружили несколько странных и напоминавших большие норы подземных ходов.

До него донесся знакомый голос, и он с изумлением повернулся не поверив своим ушам. Старый Бениджа Кори служил у дяди Кристофера и уже в те далекие годы был весьма немолод. Сколько же ему сейчас? Должно быть, перевалило за сто. Но Картер мог бы отличить этот звучный голос от тысячи других. Он не разобрал слов, но сразу узнал интонацию. Подумать только, старый Бениджа еще жив!

— Мистер Рэнди! Мистер Рэнди! Где вы? Вы что, хотите вогнать в гроб вашу тетушку Марту? Нешто забыли, что она запретила вам прятаться в лесу и просила вернуться до вечера? Рэнди! Рэн-ди! Вот несносный мальчишка, все норовит убежать и часами бродит, как помешанный, вокруг змеиного логова… Эй, эй, Рэн…ди!

Рэндольф Картер остановился в кромешной тьме и протер глаза. Дело неладно. Он заблудился. Ему незачем тут быть, да и уже, наверное, поздно. Интересно, который теперь час? Однако он не полез в карман за маленькой подзорной трубой и не стал глядеть на часы на кингспортской башне. Впрочем, он прекрасно понимал, что его опоздание связано с чем-то очень странным и необычным. Наконец Картер все же сунул руку в карман за подзорной трубой, но ее там не оказалось. А вот серебряный ключ, который он нашел в шкатулке, лежал на месте. Дядя Крис однажды рассказал ему загадочную историю о старой запертой шкатулке, но тетя Марта оборвала его, заявив, что мальчик не должен об этом знать, мало ли что взбредет ему в голову, ведь он и без того витает в облаках. Рэндольф попытался вспомнить, где он нашел ключ, но в его сознании все перепуталось. Вроде бы шкатулка находиласьь на чердаке его дома в Бостоне и он обещал Парксу выплатить половину его жалованья за неделю, если тот поможет ему открыть замок и будет держать язык за зубами. При этом он увидел Паркса мысленным взором и был поражен, что вместо расторопного, бодрого кокни перед ним предстал морщинистый старик.

— Рэн…ди! Рэн. д…и…и!.. Эй, эй, Рэнди!

Раскачивающийся фонарь высветил темный поворот, и старый Бениджа бросился навстречу молчаливому и растерянному путешественнику.

— Черт возьми, вот вы где, скверный мальчишка! Я вас полчаса ищу, просто с ног сбился. Вы почему молчите? У вас что, язык к горлу прилип? Тетя Марта вся извелась от волнения. Куда это вы запропастились? Подождите, я все расскажу дяде Крису, он вас по головке не погладит! Сколько вас предупреждали, негодный мальчишка, что в лес по вечерам не ходят. В нем полно всякой нечисти. Мне об этом еще дед рассказывал. Идемте, мистер Рэнди, а то Ханна не даст вам ужин.

Рэндольф Картер направился дальше по дороге. Сквозь потемневшие осенние ветки просвечивали звезды, вдали громко лаяли собаки, из окон лился ярко-желтый свет, и Плеяды тускло мерцали на западе за большой двускатной крышей. Тетя Марта стояла на пороге. Вопреки ожиданию, она не набросилась на Рэнди с руганью, а лишь добродушно заворчала. Она слишком хорошо знала дядю Криса и понимала, что все Картеры с чудинкой, уж такая у них кровь. Рэндольф не стал показывать свой ключ, молча поужинал и заупрямился, лишь когда пришла пора ложиться спать, Иногда он предпочитал грезить наяву, и ему хотелось поскорее воспользоваться ключом.

Он проснулся рано утром и уже собирался бежать в лес на горе, но дядя Крис успел перехватить его по дороге и усадил в кресло в столовой. Мальчик обвел тревожным взглядом комнату с низким потолком, лоскутные половики на полу, лучи света, игравшие в углах, и улыбнулся, когда ветки застучали в окна. Деревья и горы были совсем рядом, и он догадался, что это и есть ворота в вечную страну, его настоящую родину.

Вырвавшись на свободу, Рэндольф пощупал ключ в кармане, приободрился, вприпрыжку пробежал по саду и направился к вершине горы. Под ногами у него стелился мох, покрытые лишайниками скалы смутно проступали сквозь утреннюю дымку, словно долмены друидов среди разбухших и покривившихся стволов священной рощи. Он миновал водопад, вспененные воды которого пели рунические заклинания притаившимся за деревьями фавнам, сатирам и дриадам.

Наконец он добрался до странной пещеры на лесистом склоне Это и было змеиное логово, которого так боялся старый Бениджа, да и местные крестьяне обходили стороной. Пещера оказалась гораздо глубже, чем подозревал Рэндольф. Он обнаружил в дальнем темном углу расщелину, ведущую к другому верхнему гроту. Ему бросились в глаза гладкие гранитные стены. Можно было подумать, что их выточили искусные мастера, а не природа. Он решил подползти к ним поближе и зажег спички, украденные в столовой. С непонятной ему самому решимостью он добрался до последней расщелины. Картер не знал, почему он так уверенно шел к дальней стене и почему инстинкт подсказывал ему держать серебряный ключ в вытянутой руке. Но цель была достигнута, и когда вечером он припрыгивая от радости, прибежал домой, то не стал объяснять, где и почему задержался. Рэндольф даже не проявил необходимой осторожности, и когда родные принялись допытываться, отчего он не явился к обеду, то предпочел отмолчаться.

Теперь все дальние родственники Рэндольфа Картера уверены, что на десятом году жизни его словно подменили. Что-то потрясло его воображение. Его двадцатилетний в ту пору кузен, эсквайр из Чикаго Эрнст Б, Эспинуолл, заметил, что мальчик начал меняться с осени 1883 года. Рэндольф разыгрывал фантастические сцены, на которые лишь немногие могли смотреть без содрогания. У него обнаружились свойства, казавшиеся странными и неуместными в повседневной жизни. Он явно обладал даром предвидения, и впоследствии многие факты, на первый взгляд незначительные, лишенные смысла или не связанные между собой, полностью подтвердились и оправдали его реакцию. Шли годы, сменялись десятилетия, мир поражали новые открытия и в нем возникали новые имена. Родственники и знакомые Картера с изумлением вспоминали, что когда-то, давным-давно, он небрежно обмолвился о сегодняшней сенсации. Ему тоже было непонятно значение сказанных им слов, он не сознавал, почему так, а не иначе чувствовал, и лишь смутно подозревал, что виной всему какой-то забытый сон. В начале 1897 года знакомый путешественник упомянул французский город Беллуа-ан-Сантер, и, услышав это название, Рэндольф ни с того ни с сего страшно побледнел. Его друзья вспомнили об этом, когда его, Елужившего в Иностранном легионе, чуть не убили в 1916 году в том самом городе. Разговоры о пророческом даре Картера участились после его таинственного исчезновения. Старый Паркс, слуга Рэндольфа, за долгие годы притерпевшийся к причудам хозяина, в последний раз видел его утром, когда тот выехал из дома на своей машине, взяв с собой найденный серебряный ключ. Паркс был при этом и на него произвели странное впечатление вырезанные на шкатулке гротескные фигуры и еще какие-то подробности, о которых он не решился сообщить. Перед отъездом Картер сказал ему, что хочет повидать старую родовую усадьбу неподалеку от Аркхема.

Его автомобиль и деревянную шкатулку, напугавшую местных жителей, нашли на полпути к разрушенной усадьбе, на горе Вязов, но в шкатулке был только свиток с надписями на неведомом языке, который не сумели расшифровать ни лингвисты, ни палеографы. Дождь давно смыл следы на шоссе, но следователи из Бостона обратили внимание на беспорядочно поваленные деревья на месте усадьбы Картеров. Очевидно, кто-то совсем недавно был тут. На лесистой вершине сыщикам попался на глаза обычный белый носовой платок, однако доказать, что он принадлежал Картеру, оказалось невозможно.

Пошли разговоры о том, что его имение следует разделить между наследниками, но я твердо возразил против этого, так ка не верю в его смерть. Во времени и пространстве, в реальности и видениях существуют крутые изломы, известные лишь духовидцам. Я неплохо знал Картера и подумал, что он нашел способ забраться в эти лабиринты, но не мог сказать, вернется или не вернется он назад. Он хотел попасть в страну снов и тосковал по детским годам. Потом он отыскал ключ, и я почему-то сразу решил, что он сумел им воспользоваться.

Когда мы увидимся, я непременно спрошу его об этом, ибо рассчитываю в скором времени встретиться с ним в городе снов, куда мы оба всю жизнь стремились. Ходят слухи, будто в Ултаре, что за рекой Скай, власть перешла к новому королю. Он восседает на опаловом троне в Илек-Ваде, сказочном городе, где башни стоят на стеклянных утесах, нависая над сумрачным морем. Под ним бородатые гнорри с плавниками прорыли таинственные ходы, и мне кажется, я знаю, как объяснить этот слух. Мне бы очень хотелось взглянуть в большой серебряный ключ. Уверен, что в его загадочной арабеске спрятаны символы всех тайн безразличного Космоса.

Загадочный дом на туманном утесе

По утрам у скал за Кингспортом[29] с моря поднимается туман. Белый и слоистый, он поднимается из морских глубин к своим собратьям-облакам, принося им видения подводных пастбищ и таинственных пещер Левиафана[30]. Позднее частички этих видений возвращаются на землю вместе с бесшумными летними дождями, которые падают на островерхие крыши домов, где обитают поэты. Человеку в этой жизни трудно обойтись без тайн и старинных легенд, без тех сказочных историй, что по ночам нашептывают друг другу планеты.

Когда в подводных гротах Тритонов[31] и в древних затонувших городах звучат первобытные мелодии Властителей Древности, великие туманы поднимаются к небесам, неся с собой тайное знание, недоступное человеку. В такие минуты глаза, устремленные в сторону моря, видят одну лишь белесую пустоту, как если бы край утеса был краем вселенной, а колокола на невидимых бакенах звонят торжественно и протяжно, словно паря в волшебном океане эфира.

К северу от Кингспорта скалы образуют террасы, нагроможденные одна на другую и достигающие огромной высоты. Последняя из них висит подобно застывшему серому облаку, принесенному бризом. Открытая всем ветрам, она одиноко парит в безграничном просторе, поскольку берег здесь круто поворачивает как раз в этом месте впадает в море полноводный Мискатоник, который течет по равнине мимо Аркхэма, неся с собой легенды далекого лесного края и мимолетные воспоминания о холмах Новой Англии.

Для жителей Кингспорта этот утес имеет такое же значение, как для какого-нибудь морского народа Полярная звезда, Большая Медведица, Кассиопея или Дракон. В их представлении этот утес являет собой одно целое с небесной твердью. Туман закрывает его точно так же, как скрывает он солнце и звезды. K некоторым из утесов местные жители относятся с любовью. Одному из них они дали имя Отец Нептун за его фантастический профиль, ступенчатые уступы другого нарекли Большой Дамбой. Но этой скалы люди явно страшатся уж очень она высока и неприступна. Впервые увидев ее, португальские моряки суеверно перекрестились, а местные старожилы-янки до сих пор уверены, что если бы кто и смог взобраться на этакую высоту, последствия для него были бы ужаснее смерти. Тем не менее на этом утесе стоит древний дом, и по вечерам люди видят свет в его небольших квадратных окошках. Этот дом всегда стоял там ходят слухи, что в нем живет Некто, говорящий с утренними туманами, которые поднимаются из глубин. Он, якобы, наблюдает чудеса, открывающиеся в океанской дали во времена, когда кромка утеса становится краем вселенной и колокола на бакенах торжественно звенят, свободно паря в туманном эфире. Но все это только домыслы. На грозном утесе никто никогда не бывал. Даже просто взглянуть на него в подзорную трубу решались немногие. Правда, люди, приезжающие сюда летом на отдых, не раз направляли в ту сторону свои щегольские бинокли, но видели только серую остроконечную крышу, поднимающуюся чуть ли не от самого фундамента, да еще тусклый свет маленьких окон в сумерках.

Приезжие не верят, что пресловутый Некто живет в этом доме в течение сотен лет, но не могут доказать свою правоту коренным кингспортцам. Даже Страшный Старик, который беседует со свинцовыми маятниками, подвешенными в бутылках, расплачивается с бакалейщиком старинными испанскими дублонами[32] и держит каменных идолов во дворе своего дома на Водяной улице, может сказать лишь то, что дела с домом обстояли точно так же еще в те времена, когда его дед был мальчишкой, и даже много раньше, когда Бельчер или Ширли, а может Паунел или даже Бернард[33] служили губернаторами Его Королевского Величества провинции Массачусетс.

Однажды летом в Кингспорт приехал некий философ. Звали его Томас Олни; он преподавал какие-то скучные предметы в колледже, что расположен неподалеку от Наррагансетского залива. Философ приехал на отдых вместе с дородной женой и шумливыми детьми. Глаза его устали видеть одно и то же в течение многих лет, а ум утомился от однообразные ставших уже шаблонными мыслей. Олни наблюдал туманы с вершины Отца Нептуна и пытался проникнуть в их мистический мир, взбираясь по крутым ступеням Большой Дамбы. Каждое утро он подолгу лежал на утесах и, вглядываясь в загадочную пелену за краем земли, прислушивался к призрачному звону колоколов и далеким пронзительным крикам, которые вполне могли быть криками обыкновенных чаек. А после того как туман рассеивался и море принимало свой будничный вид, он со вздохом спускался в город, где любил бродить по узким древним улочкам, петляющим по склону холма, и изучать потрескавшиеся полуразрушенные фасады и двери с фантастическими резными украшениями в домах, где обитали многие поколения рыбаков и мореходов. Он даже как-то раз потолковал со Страшным Стариком, который хотя и не особенно жаловал посторонних, пригласил-таки его в свой мрачноватый дом, где низкие потолки и изъеденные жучком панели отражают эхо беспокойных ночных монологов.

Само собой разумеется, Олни обратил внимание на серый, никем не посещаемый дом на зловещем северном утесе, который, по слухам, был посвящен в тайны морских туманов и представлял собой одно целое с небесной твердью. Он висел над Кингспортом всегда во все времена был загадкой для его обитателей. Страшный Старик рассказал ему своим хриплым голосом историю, услышанную от отца, в которой повествовалось о том, как однажды из островерхого дома к облакам поднялся ослепительный столб огня, а бабушка Олни, что обитала в крохотном домике на Корабельной улице, поведала о том, что ее бабка узнала из вторых рук. Речь шла о каких-то призраках, входивших в единственную узкую дверь этого неприступного жилья прямо из глубины тумана. А дверь его, надо сказать, расположена в нескольких дюймах от края скалы и может быть видна только с борта корабля.

В конце концов изголодавшись по новым впечатлениям и презрев всеобщий кингспортский страх и обычную лень сезонного дачника, Олни принял роковое решение. Вопреки консервативному воспитанию а, возможно, и благодаря ему, ибо однообразная жизнь воспитывает томительную жажду неизведанного, он поклялся забраться на этот утес и войти в таинственный, древний, заоблачный дом. Здравый смысл подсказывал ему, что обитатели дома могут добраться до него более легкой дорогой со стороны устья Мискатоника. Может быть, зная неприязнь к ним кингспортцев или будучи не в состоянии спуститься в город по отвесному южному склону, они ведут торговлю в Аркхэме. Тщательно осмотрев это место, Олни еще раз убедился в его неприступности. С востока и севера вертикальные стены поднимались от самой воды. Оставался необследованным лишь западный отлог, вздымавшийся со стороны Аркхэма.

И вот однажды, ранним августовским утром, Олни выступил в поход. Он двигался на север по живописным проселочным дорогам, мимо пруда Хупера и старой кирпичной мельницы. Луговой склон плавно поднимался к горному кряжу над Мискатоником. Отсюда открывался дивный вид на белые георгианские шпили Аркхэма и на широкие поля за ними по ту сторону реки. Олни обнаружил узкую тенистую тропинку, ведущую к Аркхэму. Того, что он искал дороги в сторону океана не было и в помине. Устье реки было окружено сплошными лесами, и ничто здесь не говорило о присутствии человека он не приметил ни остатков каменной ограды, ни отбившейся от стада коровы. Кругом росли высокая трава, подпиравший небо деревья да жесткие колючие кусты пейзаж должно быть, мало изменился с тех пор, когда туда бродили индейцы. С трудом продираясь сквозь эти заросли, Олни задавался вопросом, как обитателям дома удается выбираться в большой мир и часто ли они бывают на рынке в Аркхэме.

Вскоре лес поредел, и далеко внизу он увидел холмы, шпили и черепичные крыши Кингспорта. Даже центральный холм казался карликом с этой высоты. Олни еле различил старое кладбище рядом с больницей Конгрегации, под которой, согласно местным легендам, находились какие-то потайные пещеры или подземные ходы. Вверх по склону простирались невзрачная травка да чахлые побеги черники, а за ними виднелись лишь голая скала да серый дом, застывший на ее вершине. Гребень скалы становился все уже, и у Олни начала кружится голова. Он вдруг остро ощутил свое одиночество и беспомощность к югу от него находилась наводящая ужас пропасть над Кингспортом, к северу отвесная стена высотой не менее мили и устье реки где-то там, внизу. Внезапно перед ним открылась расселина футов в десять глубиной! Он повис на руках и спрыгнул на покатое дно. Затем с риском для жизни полез вверх по трещине в противоположной стене. Ему пришло в голову, что обитателям этого жутковатого дома приходится несладко во время путешествий между небом и землей. Когда он выбрался из расселины, уже начал собираться утренний туман, но ему ясно был виден замаячивший впереди высокий дом, серые, под цвет скалы, стены и острый конек крыши, окутанный молочно-белыми морскими испарениями. Олни рассмотрел стену дома, обращенную к суше. Пара решетчатых окон с тусклыми стеклами, забранными свинцом в манере XVII века и ни намека на дверь. Облако тумана продолжало сгущаться, и он уже не видел внизу ничего, кроме сплошной белой завесы. Он остался один на один с этим странным, пугающе безмолвным домом. Когда же он неверным шагом приблизился к нему и увидал, что передняя стена составляла одну плоскость со скалой, а до единственной узкой дверцы нельзя было добраться иначе, как шагнув прямо по воздуху, Олни ощутил прилив ужаса, который нельзя было объяснить одной лишь головокружительной высотой. При этом он все же успел заметить, что крыша дома прогнила почти насквозь, а кирпичная кладка печной трубы держалась только чудом настолько она была ветхой.

В сгущающемся тумане Олни ползком обследовал окна на северной, западной и южной стенах все они были заперты. Он испытал смутное облегчение от этого, ибо ему все меньше хотелось попасть внутрь. Вдруг его остановили какие-то звуки. Бряцание замка, стук засова, скрип словно где-то рядом медленно и осторожно открывали тяжелую дверь. Все это происходило со стороны океана, сам он не мог видеть ту стену. Узкая входная дверь распахнулась над тысячефутовой бездной. Затем внутри раздались тяжелые шаги, и Олни услышал, как открыли окно сначала на северной стене, с противоположной стороны дома, потом на западе, за углом. Вслед за этим должны были открыть окно под низко свисавшим карнизом на южной стороне там, где он стоял. Надо признаться, ему стало очень неуютно. Впереди этот зловещий дом, позади глубокая пропасть. Когда за ближайшей створкой начали шарить в поисках задвижек. Олни снова перебрался на западную сторону, плотно прижимаясь к стене с открытыми теперь окнами. Очевидно, вернулся хозяин. Откуда? Со стороны суши никто не появлялся, к дому не подлетал ни шар, ни любое другое мыслимое воздушное судно. Шаги опять приблизились к нему. Олни метнулся к северу, но скрыться не успел: послышался спокойный негромкий голос. Судя по всему, встречи с хозяином дома было не избежать.

Из западного окна высунулось лицо, обрамленное черной густой бородой. Взгляд блестящих глаз хозяина был пронзителен. Но голос его звучал мягко, с какими-то архаичными интонациями, потому Олни не испытал шока, увидев протянутую ему загорелую руку. С помощью хозяина он перелез через подоконник и очутился в низкой комнате, обитой черными дубовыми панелями и уставленной резной мебелью эпохи Тюдоров. Мужчина был одет в старомодный кафтан и по виду напоминал моряка со средневекового галерона. Олни не слишком много запомнил из того, что тот ему рассказывал. Сейчас он даже не может с определенностью сказать, кем был бородач, но утверждает, что был он необычен, добр и что, находясь рядом с ним, он как никогда остро ощущал бесконечность времени и величие космоса. Маленькая комнатка была наполнена тусклым зеленоватым светом, словно от лучей солнца, проходящих сквозь воду. Олни заметил, что окна на восточной стороне дома отделяли помещение от туманного эфира темными, почти непрозрачными стеклами. Хозяин на первый взгляд казался достаточно молодым, однако глаза его были глазами древнего старца. Из его слов можно было и впрямь заключить, что он жил здесь, общаясь с морскими туманами, задолго до тех времен, когда на равнине появились первые поселенцы и увидели высоко над собой его молчаливый дом. День шел своим чередом, а Олни все внимал его рассказам о старине и далеких чудесных краях. Он услышал о том, как цари Атлантиды боролись с громадными и скользкими морскими гадами, выползавшими из расселин на дне, узнал, что Храм Посейдона, украшенный мраморными колоннами и увитый водорослями, до сих пор иногда является взору матросов, чей корабль обречен на гибель. Вспоминал рассказчик и времена Титанов, и те смутные века царства хаоса, когда еще не было ни богов, ни даже Властителей Древности, когда Другие Боги веселились и танцевали на вершине горы Хатег-Кла в каменистой пустыне близ Ультара, что лежит за рекой Скай.

В эту минуту в дверь постучали в старинную дубовую дверь, украшенную гвоздями с квадратными шляпками, за которой была одна лишь бездна. Олни вздрогнул от неожиданности, но бородач сделал успокаивающий жест, на цыпочках прошел к двери и заглянул в глазок.

Вероятно, ему не понравилось то, что он увидел, потому что, приложив палец к губам, он обошел комнату кругом, закрывая окна. Только после того он занял свое место напротив гостя. Олни увидел, как неясный черный силуэт появился поочередно в каждом из полупрозрачных окон и чуть погодя исчез во мгле. Философ почувствовал облегчение от того, что хозяин не открыл двери. Таинственный пришелец из бездны кто бы он ни был вряд ли приходил сюда с добрыми намерениями.

Понемногу начали сгущаться тени. Сначала еле заметные под столом, затем все более плотные по углам. Бородатый хозяин совершал какие-то ритуальные действия и, передвигаясь по комнате, зажигал высокие свечи в старинных, прекрасной работы подсвечниках. Он все посматривал на вход, словно кого-то ожидая. В конце концов как бы в ответ на его вопросительный взгляд послышалась серия легких ударов в дверь что-то вроде условного пароля. На этот раз хозяин даже не заглянул в глазок, а сразу отодвинул массивный засов и широко распахнул дверь в туман, навстречу звездам.

Под звуки удивительной музыки в комнату из океанских глубин хлынули ожившие воспоминания и грезы древних обитателей Земли. Яркие языки пламени на миг ослепили Олни, когда он встал, чтобы должным образом приветствовать гостей. Был тут и Нептун с трезубцем в руке, и игривые Тритоны, и фантастические Нереиды. На спинах дельфинов возлежала — огромная раковина с зубчатым краем, в которой помещался грозного вида старик то был Ноденс, Хозяин Великой Бездны. Тритоны извлекали сверхъестественные ноты из своих перламутровых раковин, а Нереиды подняли ужасный шум, ударяя в гулкие панцири неведомых морских моллюсков. Ноденс протянул морщинистую руку и помог Олни с бородачом забраться в свой просторный экипаж. При этом раковины и панцирные гонги взвыли и загрохотали с удвоенной силой. Сказочный кортеж, тронувшись с места, вскоре исчез в бесконечном эфире, а производимый им шум потонул в раскатах надвигающейся грозы…

Всю ночь в Кингспорте наблюдали высокий утес, изредка появлявшийся между летящими тучами. Когда ближе к утру в его окнах погасли огни, суеверные люди шептали не иначе, мол, быть беде. А дети и жена Олни всю ночь усердно молились Всевышнему и, очень надеялись, что путешественник одолжит у кого-нибудь зонтик и плащ, если дождь не утихнет к утру. Как обычно, с рассветом поднялся туман, и разнесся торжественный звон бакенных колоколов. А в полдень свирели эльфов запели над океанским простором, возвестив о возвращении Томаса Олни. Он пришел легкой походкой, в совершенно сухой одежде, взгляд же его был задумчив и как-то странно рассеян. Он не мог толком объяснить, что именно произошло с ним в этом вознесенном под небеса жилище безымянного отшельника, не помнил, как спустился с высоты, и вообще не желал ни с кем говорить о своем путешествии. Разве что со Страшным Стариком, который позднее на все любопытные расспросы отвечал коротко и маловразумительно что, мол, спустился не совсем тот, кто поднимался, и что якобы под островерхой крышей, а, может быть, и где-нибудь в недосягаемых туманных высях все еще блуждает потерянная душа того, кто прежде был Томасом Олни.

С тех пор в течение долгих однообразных лет философ трудился, ел, спал словом, покорно влачил существование добропорядочного гражданина и никогда больше не проявлял интереса к вещам чудесным и сверхъестественным. Дни его сейчас текут спокойно и размеренно, женушка все толстеет, а дети выросли, поумнели и стали хорошей опорой для стареющего отца, который не упускает случая этим похвастаться. Взгляд его давно уже утратил огонек беспокойства, и если он когда и прислушивается к торжественным колоколам или дальним свирелям эльфов, то лишь во снах, с годами посещающих его все реже и реже. Никогда больше семейство Олни не приезжало в Кингспорт им не пришлись по вкусу нелепые старые домишки и вечная сырость этого приморского городка. Теперь они каждое лето отдыхают в нарядном бунгало на бристольском нагорье, где нет никаких утесов, а соседи в большинстве своем являются культурными городскими дачниками.

Между тем в Кингспорте ходят самые невероятные слухи; даже Страшный Старик допускает, что его дедушка рассказал далеко не все из того, что ему было известно. Ибо теперь всякий раз, когда северный ветер обдувает высокий дом, который, как говорят, составляет единое целое с небесной твердью, над округой уже не царит зловещая тишина, многие годы пугавшая жителей Кингспорта. Теперь кое-кто из них утверждает, будто бы в высях поют ангельские голоса, слышен смех, исполненный неземной радости, а маленькие окошки небесного дома светятся ярче, нежели раньше. Они подметили также, что ослепительное сияние все чаще загорается над островерхим домом, и тогда на фоне голубоватых зарниц утес и дом выглядят каким-то фантастическим черным миражем. Утренние туманы стали еще более непроницаемы, и многие моряки сомневаются в том, что висящий над морем торжественный звон и впрямь исходит от бакенов. В то же самое время что хуже всего молодежь Кингспорта, отринув страхи, с любопытством прислушивается к далеким завываниям северного ветра. Они клянутся, что старый дом не может служить источником беды и зла, поскольку в доносящихся оттуда голосах звенит радость, а с ними вместе слышны смех и музыка. Им неизвестно, что происходит вверху за призрачной пеленой тумана, но они жаждут уловить хоть какой-то намек на те чудеса, что тихо стучатся в дверь дома, когда тому наступает срок. Старейшины всерьез опасаются, что однажды все молодые люди один за другим отправятся на вершину разведать, какие древние тайны скрывает дом под своей остроконечной крышей. Они не сомневаются, что эти отчаянные смельчаки вернутся, но боятся, что в их глазах погаснет прежний огонь, а сердца охладеют к жизни. Им не хочется, чтобы Кингспорт с его узкими улочками, карабкающимися по холмам, и резными фронтонами старинных зданий год за годом жил вялой апатичной жизнью, в то время как смеющийся хор, пополняясь новыми голосами, звучал бы все громче и громче на той неприступной скале, где отдыхают морские туманы по пути к небесам.

Они не хотят, чтобы души молодых людей покинули уютные домашние очаги и таверны старого Кингспорта, не хотят, чтобы смех и пение наверху с каждым годом усиливались и разрастались. Ведь если один голос принес новые туманы с моря и сделал огни на утесе ярче, то другие голоса добавят еще туманов и голубоватых огней и, может быть, Старые Боги (на чье существование они робко намекают, боясь, что эта ересь достигнет ушей приходского священника) проснутся и, выйдя из глубины неведомого Кадафа, затерянного в холодном морском просторе, вновь поселятся на дьявольском утесе в опасной близости от ласковых холмов и долин Новой Англии. Они не хотят этого, ибо простым людям общение с потусторонними силами никогда не приносило добра. Кроме того, Страшный Старик частенько вспоминает слова Олни о том первом стуке, которого устрашился отшельник, и о черном силуэте за полупрозрачными окнами дома.

Все эти тайны ведомы лишь Старшей Расе и никогда не станут достоянием людей. А пока же густой туман каждое утро поднимается от подножия утеса на головокружительную высоту к серому дому с остроконечной крышей, где по вечерам зажигаются таинственные огни, и тогда северный ветер доносит до города отголоски безудержного веселья. Белый и слоистый, туман восходит из глубины к своим собратьям-облакам, принося с собой видения цветущих морских долин и мрачных пещер Левиафана. Когда в подводных гротах Тритонов, в древних затонувших городах звучат первобытные мелодии Властителей Древности, великие туманы поднимаются к небесам, а Кингспорт, ютясь на склоне холмов под надзором зловещего каменного часового, видит в стороне моря лишь мутно-белую пустоту, как если бы кромка берега была краем Вселенной в такие минуты колокола на невидимых бакенах звонят торжественно и протяжно, словно паря в бесконечном океане эфира.

Примечания

1

Елисейские поля, тж. Элизиум (греч., миф.) — место вечного упокоения душ умерших.

2

Перистиль (арх.) — ряд колонн, окружающий здание или внутренний дворик.

3

Геккель, Эрнст (1834–1919) — немецкий биолог-эволюционист, сторонник и пропагандист учения Чарльза Дарвина. Предложил первое «родословное дерево» животного мира и теорию происхождения многоклеточных организмов, сформулировал биогенетический закон.

4

Африт (Ифрит) (араб.) — могущественный злой дух, демон.

5

Эблис, иначе Иблис — дьявол. Иблисские владения — то есть ад. В мусульманских легендах Иблисом (или, по-арабски, Шайтаном) именуют дьявола, сатану. Первоначально Иблис был одним из ангелов, но, когда Бог сотворил из глины по своему подобию первого человека — Адама — и потребовал, чтобы все ангелы перед ним преклонились, Иблис отказался и был за это ввергнут в ад.

6

Птолемеева система — учение древнегреческого астронома Птолемея (ок. 90-ок. 160) о геоцентрической системе мира и его же математическая теория, подтверждающая идею о вращении планет вокруг неподвижной Земли. Здесь термин употребляется для того, чтобы подчеркнуть устарелость взглядов этих ученых, их полное несоответствие современному уровню развития науки.

7

Кальвинизм — направление протестантизма, основанное Жаном Кальвином(1509–1564), проповедовавшим аскетический образ жизни и выдвинувшим доктрину об абсолютной предопределенности поступков человека Божественной волей.

8

Дарвинизм — материалистическая теория эволюции органического мира Земли, основанная на учении английского ученого Чарльза Дарвина (1809–1882) о взаимодействии трех главных факторов: изменчивости, наследственности и естественного отбора.

9

Ницшеанство — идеалистическое философское течение, возникшее на основе трудов Фридриха Ницше (1844–1900) и ряда его последователей. Заменяя религиозную мифологию мифами о «смерти бога» и «вечном возвращении», то есть бессмертии души, противопоставляет два начала бытия: естественно-органическое и механически-рассудочное. Для ницшеанства характерен индивидуалистический культ сильной личности.

10

Саббатарианство — строгая приверженность к соблюдению христианских норм поведения в воскресные дни — обязательное посещение церкви, неучастие в этот день в играх и развлечениях и т. д.

11

«Бодлер физического эксперимента» — сравнение с французским поэтом Шарлем Бодлером (1821–1867), в своем творчестве уделявшим большое внимание точности и чистоте стиля, сделано с целью подчеркнуть мастерство Уэста-хирурга.

12

Элагабал (Гелиогабал, 204–222) — римский император с 218 г., известный распутной жизнью. До восшествия на престол был в городе Эмесе жрецом сирийского бога Элагабала, от которого получил свое имя. Расточительство и извращенные наклонности императора вызывали всеобщее недовольство, которое в конце концов вылилось в восстание преторианских гвардейцев. Во время восстания Элагабал был убит.

13

Темпест-Маунтин (англ.) — Гора Бурь

14

Олбанская конвенция — имеется в виду первая попытка политического и военного объединения колоний Англии в период англо-французской борьбы за земли в Северной Америке. С этой целью в 1754 г. в г. Олбани и был созван Конгресс Представителей колоний.

15

Конгрегационалисты (от лат. congregatio — община) — приверженцы одной из религиозно-политических партий в период Английской буржуазной революции, сторонники более радикального пуританизма.

16

Последние годы своей жизни создатель Шерлока Холмса посвятил спиритизму, написав на эту тему несколько объемных трудов и статей.

17

Коттон Мэзер (1663–1728), воинствующий пуританский богослов из Массачусетса, проповедник религиозной нетерпимости. Автор трудов «Достопамятное провидение, касательно ведовства и одержимости», «Великие деяния Христа в Америке, или Церковная история Новой Англии» и др., в которых доказывалась реальность ведовства.

18

См. Эдгар По, «Человек толпы».

19

Обри Бердслей (1872–98) — англ. рисовальщик. Отличительными чертами его графики являлись болезненная хрупкость линий и замысловатая игра силуэтов (илл. к «Саломее» О. Уайльда).

20

Гюстав Доре (1832–1883) — выдающийся французский график, прославившийся своими иллюстрациями к Библии и «Дон Кихоту» Сервантеса.

21

Каббала — мистическое течение в иудаизме; воспринимало Библию как особый мир символов. Так называемая практическая Каббала (каббалистика) основана на вере в то, что при помощи специальных ритуалов и молитв человек может активно вмешиваться в божественно-космический процесс.

22

Йезиды — наименование части курдов, исповедующих синкретическую религию, которая сочетает элементы язычества, древних индоиранских верований, иудаизма, несторианства и ислама.

23

Эль. Элохим. Сотер. Эммануэль. Саваоф. Агла. Тетраграмматон. Агирос. Отеос. Ишхирос. Атанатос. Иегова. Ва. Адонаи. Шаддай. Гомоузион. Мессия. Эшхерехейе.

24

Инкубы и суккубы — в средневековых народных верованиях — злые духи-соблазнители. Инкуб — демон мужского рода, суккуб — женского.

25

Геката — в греч. мифологии покровительница ночной нечисти и колдовства.

26

Эгипаны (греч.) и фавны (рим.) — в античной мифологии боги природы, полей и лесов. Обычно изображались с козлиными рогами, копытами и бородой.

27

Молох — в библейской мифологии божество, для умилостивления которого сжигали малолетних детей.

28

Астарта — в древнефиникийской мифологии богиня плодородия, материнства и любви; олицетворение планеты Венеры.

29

Вымышленный Лавкрафтом город, объединяет в себе некоторые особенности двух соседних реально существующих городов Марблхэда и Рокпорта

30

В библейской мифологии огромное морское чудовище (крокодил или гигантский змей). См. его великолепное описание в «Книге Иова» (Иов. xi)

31

Здесь идет речь об античных морских божествах, изображаемых обычно в виде старцев или юношей с рыбьим хвостом вместо ног

32

Старинная испанская золотая монета; в XV XVI вв. чеканилась также в Италии и Швейцарии

33

Английские губернаторы, управлявшие Колонией Массачусетского Залива в конце XVII первой половине XVII в.

Content

Говард Лавкрафт
«Зов Ктулху»

Дагон

Склеп

Полярис

За стеной сна

Проклятие города Сарнат

Показания Рэндольфа Картера

Белый корабль

Артур Джермин

Кошки Ультхара

Храм

Странный старик

Дерево

Лунное болото

Музыка Эриха Цанна

Безымянный город

Другие боги

Изгой

Иранон

Герберт Уэст — реаниматор

Пес

Гипнос

Затаившийся Страх

Праздник

Крысы в стенах

Неименуемое

Узник фараонов

Заброшенный дом

Он

Кошмар в Ред-Хуке

В склепе

Зов Ктулху

Холод

Фотография с натуры

Серебряный ключ

Загадочный дом на туманном утесе

Примечания