Эмманюэль Роблес

Однажды весной в Италии

В один из июльских дней 1944 года, вернувшись с фронта из Тосканы, я сидел в баре римской гостиницы «Плаза» и, наслаждаясь уже четвертой или пятой рюмкой вермута, любовался миловидной барменшей с обнаженными плечами, уроженкой Милана, на которую приятно было смотреть. Облокотившись на стойку бара, я время от времени поглядывал и в коридор, где трое лейтенантов 1-го воздушно-десантного полка, отозванного из Сицилии, флиртовали со свеженькими молодыми римлянками. С помощью двух элегантных дам по лестнице медленно спускался композитор Масканьи, автор «Сельской чести», единственный штатский, которого терпели в этом реквизированном для нас дворце; спутницы поддерживали старика с обеих сторон, словно он мог рассыпаться от малейшего толчка. У маэстро была пышная седая шевелюра, обрамлявшая худое и нервное, землистого цвета лицо.

Я должен был написать статью для агентства, где числился специальным war correspondent[1], но никак не мог взяться за рассказ о наступлении американских бронетанковых войск, в котором накануне участвовал, настолько я был потрясен смертью друга, капитана Питера А. Форбса, двадцативосьмилетнего атлета, убитого рядом со мной пулей в горло в ту самую минуту, когда мы оба вместе с несколькими пехотинцами примостились сзади на танке, и бедра нам припекало от пышущего жаром мотора. Нет, у меня вовсе не было желания сменить бар (хотя тут стояла невыносимая духота и неприятно пахло эрзац-кофе) на свою угнетающе пустынную комнату. Я предпочитал, воспользовавшись случаем, пошептаться с барменшей, хотя ее это ничуть не волновало, так как она не знала ни слова по-французски.

— Крошка! — говорил я, протягивая к ней руку и пытаясь объяснить, что она мне нравится, что у нее красивые плечи, губки и даже челка, прилипшая к ее узкому вспотевшему лобику. Она с улыбкой отстраняла мою руку.

— Е proibito di toccare![2]

— Очень сожалею, милочка!

Могла ли она знать, до чего трудно отогнать от себя некоторые воспоминания — как смотрел на меня капитан Форбс, с какой душераздирающей настойчивостью пытался он что-то мне сказать, когда из раны его алым ключом била кровь? И что же он хотел сказать в тот миг, когда глаза его уже глядели в бездну, ужас которой я сам сейчас ощущаю?

Стоявший между бутылками маленький радиоприемник уже начал мурлыкать «Illusione, dolce chimera sei tu»[3], как вдруг раздался телефонный звонок. Бармен, изящный молодой человек в короткой белой куртке с погончиками из витого шнура, повернулся в мою сторону:

— Это вас.

— Меня?

— Да, синьор.

Я взял протянутую трубку. В продолговатом зеркале напротив я увидел двух офицеров инженерных войск, которые, смеясь, о чем-то спорили. Меня, должно быть, уже искали повсюду и теперь срочно требовали в контору гостиницы.

— Кто говорит?

Помню, что ответ проник мне в ухо, словно струя ледяной воды, и что я тотчас положил трубку. У другого конца стойки оба офицера продолжали смеяться, не обратив на меня никакого внимания. Только бармен с веселым удивлением поглядел в мою сторону.

— Тсс! — шепнул я, приложив палец к губам.

Зачем было меня беспокоить? Я ведь знал, что человек, который якобы хочет со мной встретиться, умер, погиб, и что этот телефонный звонок — всего лишь галлюцинация слуха, вызванная алкоголем. И все же я сказал бармену:

— Призрак! Стоит только выпить лишнего, сразу же являются привидения!

Бармен недоверчиво покачал головой.

— Да вот послушайте, однажды вечером я малость перебрал, и «матушка Иезавель возникла предо мною»! Совершенно голая! С такими впадинами над ключицами, что там поместился бы кокосовый орех!

Снова звонок. Я отказался подойти и мрачно затянул арию Орфея, спускающегося в ад, из оперы Глюка: «Призраки, маски, страшные тени…»

1

Сидя за рулем маленького черного «фиата» и внимательно обозревая дорогу, доктор Альдо Мантенья сказал:

— Скоро будет проверка.

Это сообщение вывело Сент-Роза из оцепенения. До сих пор он сидел, закутавшись в пальто (то было пальто сына доктора), подняв воротник, зябко засунув руки в карманы, и, глядя на мелькавшие километровые столбы, думал, что каждый из них, быть может, приближает его к печальной развязке. Печальной для него и для его спутника. Для спутника особенно, это уж точно. Укрывательство летчика союзных войск каралось смертью.

Справа и слева от дороги расстилалась широкая равнина, в бледном свете февральского утра напоминавшая один из тоскливых пейзажей Кирико, и впечатление это усиливали мелькавшие линии электропередач, вертикали телеграфных столбов, темные пятна окутанных туманом крестьянских ферм. Низко над пропитанной влагою землей летели какие-то птицы. Лицо доктора казалось сейчас моложе, словно надвигающаяся опасность освобождала его от груза усталости, забот и огорчений, и накапливавшееся годами утомление отступало под натиском рвущейся энергии. Вокруг — никого. Пустыня. Говорить нельзя, ибо скажешь слово — и вдруг отовсюду появятся вооруженные орды, хмельные от лютости, несущие смерть.

Сент-Роз чувствовал, как его раненая нога тяжелеет. Казалось, что под повязкой тысячи тонких клыков вонзаются в рану. Он позволил себе единственное движение — протер запотевшее ветровое стекло. «Resistere per vincere!»[4] — гласила надпись, сделанная смолой на стене. Дальше к югу простирались поля, долины, горные цепи, где люди убивали друг друга, где рвущиеся снаряды вздымали в воздух фонтаны щебня. Все это так близко и так далеко! Его уверяли, что в Риме слышна канонада из Анцио. «Vincerá chi vorrá vincere!»[5] Справа промелькнуло полотнище, исчезло, потом появилась вереница кипарисов, устремленных в дождливое небо. Сент-Роз взглянул на руки доктора, сжимавшие руль, вспомнил крестьян, спасших его, давших ему приют, поддержавших в нем силы. Эти воспоминания его немного успокоили.

Он вновь представил себе просторную кухню, выложенную красной плиткой, связки луковиц, медные кастрюли над печью, свечи в нише перед фигурой святого, стол с овечьим сыром, оплетенную соломой бутылку, дружеские лица этих простых людей, их живые, как у белки, глаза. Он вспомнил свежие простыни, бесконечно длинные ночи и скрип половиц, часы, которые громко отбивали время, людей, ночами дежуривших под окнами и вдруг начинавших во тьме волноваться. Он вспомнил первые часы, проведенные на этой ферме, прилив радости, который он ощутил при мысли, что остался жив, наслаждение от первого глотка воды, вспомнил первую улыбку женщины, слова сочувствия: «Poverino! Che ресcato! Come triste la vita!»[6] — блеск стеклянного кувшина, журчанье льющейся из крана воды. Потом рана загноилась. Начавшаяся лихорадка подорвала его силы, приступы страха внезапно настигали его, как хищный зверь в лесу. Больная нога лишала возможности сопротивляться, бежать и внушала неотвязную мысль о неизбежной ампутации. Мантенья разуверял его, но раз он вез его в Рим, то не для того ли, чтобы поручить заботам хирурга? Сент-Роза мутило при одной только мысли, что он может стать инвалидом. Неужели он будет таким же, как те, от кого отворачиваются женщины, к кому они не испытывают ничего, кроме жалости? Он вспомнил красавицу крестьянку, которая поднимала его с постели, чтобы перебинтовать рану, вспомнил, какое волнение охватывало его, когда она прижималась к нему своей упругой грудью, какое требовалось усилие, чтоб удержаться от искушения поцеловать эти свежие щеки, стиснуть в объятиях эту плоть, пахнущую ароматом полей, вольной жизнью! Боже, как он всякий раз противился своему желанию, а между тем эти плечи, этот голос, запах этого тела, горячее, близкое дыхание усиливали его озноб, хотя она не отдавала себе в этом отчета и, поглощенная своим делом, ловко орудовала бинтами и ножницами, очищала рану легкой, проворной рукой. Но из уважения к гостеприимству и преданности своих благодетелей Сент-Роз жестоко подавлял в себе нежность и страсть, от которых его бросало в дрожь. Ведь, чтобы укрыть его от преследователей, тут дежурили день и ночь, наблюдали за дорогой, готовы были в случае тревоги спрятать его в другом потайном месте, в одной из силосных ям на ферме, и он стыдился своих нечистых помыслов — ради него люди проявляли столько отваги, шли на смертельный риск.

И сейчас, по дороге в Рим, ожидая опасную проверку, Сент-Роз не мог не думать об этой женщине, вспоминал, как при одном ее появлении у него начинало стучать сердце, жаром охватывало тело, казалось, будто она — единственное прибежище в этом гадком и нелепом мире. Ему нравились ее длинные ресницы, смуглая кожа, черный пушок под мышками, пышная, распиравшая блузку грудь. Когда она уходила, он чувствовал, что теряет рассудок, ругал себя за излишнюю щепетильность. Сейчас подобные волнения остались где-то далеко позади, казались наивными. Сент-Роз должен был приготовиться к испытанию, которое ожидало его за поворотом, он прилично говорил по-итальянски, но проверка на полицейской заставе все-таки его беспокоила: документы, которыми его снабдили, были поддельными, и это, по его мнению, бросалось в глаза.

Наконец вдали, затянутый дождем и туманом, внезапно возник Рим. Словно в аквариуме плавали очертания куполов и башен, разбросанных среди синеватых громад современных зданий и темных пятен холмов. Постепенно в тумане стал вырисовываться черно-желтый массив, и Сент-Роз узнал купол собора святого Петра. В сумеречном свете город казался еще неприступней, а скудный зимний пейзаж городских предместий, подступавших к первым рядам домов, выглядел еще мрачнее. Можно было подумать, что это город на берегу застывшего моря — мертвый, обезлюдевший город, улицы которого погружены во мрак, а на уровне крыш тянется нечто вроде пены. Нигде ни дымка, ни движения. Иногда луч света рассечет тучи, остановится на двух-трех высоких фасадах и лишь усилит впечатление полной заброшенности и запустения. Сент-Роз созерцал это зрелище через ветровое стекло. Лихорадка бросала его то в жар, то в холод, но какими-то короткими приступами, от чего все лицо его болезненно сморщивалось. Его левая нога была словно чугунная. Он увидел, как над деревьями взлетела птица, и стал напряженно следить за ее полетом. Колонна немецких грузовиков с парашютистами, впереди которой шла машина, битком набитая офицерами, возвестила о себе долгим и настойчивым гудком. «Фиат» пристроился сбоку. Они, видимо, двигались к линии Густава или на фронт под Анцио.

— Обычно, — сказал Мантенья, — из-за налетов союзнических истребителей они едут ночью.

У всех этих людей, одетых в полевую форму, с касками, увитыми зеленой листвой, были светлые, холодные глаза — будто кусочки льда, вправленные в глазницы. Очень молодые, атлетического сложения, они были похожи на хищных зверей, уверенных в своей силе, и Сент-Розу показалось, что некоторые из них смотрят на него иронически, словно догадываются, что он — их поверженный враг. Шестнадцать грузовиков; на крышах кабин двух последних стояли пулеметы, нацеленные в небо. От быстрого движения ветер колыхал ветви на солдатских касках, и казалось, что вся колонна удивительным образом слилась в одно целое с окружающей природой.

Начался дождь. «Фиат» миновал сосновую рощу и дорожный указатель, извещавший, что до Рима пятнадцать километров, и подъехал к полицейской заставе. По сигналу машина остановилась посередине шоссе. Уже можно было видеть проволочное заграждение на обочине и немецкого полицейского с ружьем через плечо и медной бляхой на груди. Вереница автомашин терпеливо ждала, продвигаясь вперед короткими рывками в чаду выхлопных газов. Второй полицейский, такой же здоровяк, как и первый, отчетливо выделялся на темном фоне голой равнины. В случае опасности надежды никакой не оставалось. Сзади уже подошла следующая машина, загородив «фиату» выход. Сент-Роз забыл о своей ране. Кончики пальцев у него закоченели от холода, ногти стали синими. Он чувствовал, что любая мелочь, любой жест обретают для него особый смысл, который рассудок его стремится молниеносно разгадать. К примеру, Сент-Роза встревожило уже то, что один из полицейских посмотрел в его сторону, а один из водителей скорчил недовольную мину и наклонился к соседу, как будто хотел предупредить о чем-то очень важном.

— Говорите как можно меньше, Жак, и предоставьте действовать мне, — быстро сказал доктор.

Сент-Роз не возражал. Все существо его словно ощетинилось в трепетном напряжении с отчаянием и яростью лисицы, попавшей в капкан. Оставалось ждать, и только. Он не шевелился, но знал, что при желании даже веки сомкнуть не сможет. Он видел итальянских полицейских, не спеша переходивших от машины к машине, и ему казалось, что все это происходит где-то под водой и перед его взором лишь медленно двигаются подводные пловцы.

Из-за бинтов Сент-Розу пришлось подвернуть брюки (также принадлежавшие доктору), и он внезапно почувствовал ненависть к своей ране, а потом подумал, что, если их безрассудная затея провалится, спастись ему все равно не удастся, есть рана или нет. Он вытер лоб и щеки. Находясь у доктора — в последние дни тот приютил его в своем доме, — он прочел книгу, в которой описывалась знаменитая «ночь длинных ножей» в Мюнхене и уничтожение вожаков штурмовых отрядов. Когда вошли в камеру к Рэму в Штадельхеймской тюрьме, его застали по пояс голым из-за июньской жары. Увидев своих убийц, Рэм покрылся потом. Такая подробность поразила Сент-Роза, знавшего, что этот грубый солдафон был не робкого десятка. Значит, страх может возникать независимо от лихорадки или физической боли. Вот подошли итальянские полицейские. У Сент-Роза перехватило дыхание. Полицейскому, который остановился рядом, доктор молча протянул бумаги — свои и Сент-Роза, оценившего его невозмутимость. В то же время Сент-Розу казалось, что лицо этого полицейского с профилем дикой кошки, желтыми глазами и приплюснутым носом — это лицо его судьбы и что тот слишком тщательно изучает его документы. Тревожно билось сердце, и Сент-Роз опасался, что тревогу эту легко прочесть на его лице. Бегло просмотрев документы доктора, полицейский о чем-то задумался, сощурив глаза и поджав губы.

— Произошел несчастный случай, — сказал Мантенья. — Перелом левой ноги. Везу в поликлинику.

Полицейский, казалось, не слышал этих слов, настолько он был занят своими мыслями. «Я пропал», — мелькнуло в голове у Сент-Роза. Ему почудился свисток, сзывающий часовых, мысленно он уже видел полицейских, окруживших «фиат». В конце концов его нервы не выдержали, он быстро повернул рукоятку, опустил стекло, и свежий деревенский воздух с силой ударил ему в лицо запахом влажной земли и горелого масла. Весь он согнулся, как боксер, готовый к ударам и к сопротивлению. С видом человека, пришедшего к окончательному выводу, полицейский прикусил нижнюю губу и посмотрел на бинты Сент-Роза. Доктор доверительно произнес:

— Увы! Придется ампутировать.

— Багажник! — прорычал полицейский.

Оказывается, тут охотились на спекулянтов с черного рынка. Доктор послушно вышел из машины, чтобы открыть багажник. Закончив осмотр, полицейский, не переставая покусывать губу, угрожающе медленно вновь подошел к дверце автомобиля, поглядел на Сент-Роза, на его вытянутую ногу, но на сей раз уже с видом человека, который вот-вот вынесет свой приговор и, даже не повысив голоса, разоблачит ваши подлые намерения, ваш цинизм. На миг Сент-Роз увидел вблизи эти спрятанные под густыми бровями глаза, во взгляде которых читалось инстинктивное недоверие, свойственное охотничьей собаке с безошибочным нюхом. Тоненькие усики на морщинистом, с широкими ноздрями лице подчеркивали выражение злобной хитрости. Прочие персонажи, действовавшие за ветровым стеклом, походили на деревянных или восковых марионеток, которых медленно дергают за ниточки. Ни один из них не выглядел существом одушевленным. Реальными, живыми людьми были только этот вооруженный до зубов субъект, казалось пытавшийся подавить насмешливую ухмылку, и он, Сент-Роз, который, затаив дыхание, ожидал, когда же кончится эта безнадежная игра. Доктор, сидевший с ним рядом, тоже превратился в марионетку, но марионетку как бы сломанную: грудь его почти лежала на руле, голова склонилась, а руки неподвижно застыли. В поле, за спиной полицейского, поблескивали лужи, отражая зимнее небо и словно отмечая границу свободного пространства, раскинувшегося до самого горизонта — того надежного убежища, куда достаточно проникнуть, чтобы очутиться вне опасности. Вдруг откуда-то из сосновой рощи на фоне глухого рокота моторов, работавших на малых оборотах, раздался голос:

— Avanti![7]

Грузовик, плотно укрытый брезентом, тронулся в путь.

— Проезжайте, — сказал полицейский, возвращая документы.

Он посторонился, и бляхи на его груди засверкали. Потом движением плеча поправил ремень своего ружья и протянул руку к следующей машине. Сент-Роз почувствовал, что железный кулак, сжимавший его сердце, разжался. «Фиат» уже проскользнул среди других автомобилей, миновав одного из немецких полицейских.

— Странно он себя вел! Он что-то заподозрил?

— Может быть, — улыбнувшись, сказал доктор. — Возможно, он подумал, что под повязкой вы спрятали дефицитное продовольствие и что ваша раненая нога — всего лишь дешевый трюк, известный всем таможенникам в мире.

Врывавшийся через открытое окно свежий сырой воздух покалывал щеки. Доктор поехал не той дорогой, и они оказались вблизи Форума Муссолини, но проскочили его так быстро, что Сент-Роз не успел рассмотреть ни здания, ни статуи под деревьями. Доктор вернулся назад к мосту Мильвио, потому что на Форуме размещались подразделения итальянской полиции, в том числе недавно вернувшиеся на родину из Африки, которые проводили проверку более строго, чем дорожная полиция. Миновав мост, машина поехала по виа Фламиния, затем свернула на левый берег Тибра. Семь лет назад Сент-Роз провел в Риме несколько недель, он очень полюбил этот город, где сделал важное открытие — открыл самого себя. Он узнал здесь пылкий трепет сердца, которого не испытывал со времени первых детских увлечений. Но сегодня дома, площади, сады, деревья вдоль реки казались ему овеянными суровой печалью, словно их подстерегало большое несчастье, с обезумевшим взглядом блуждавшее по улицам. Куда-то спешили женщины под зонтиками. Немецкая автомашина, вынырнув из пелены моросящего дождя, размывавшего очертания Дворца юстиции и замка Святого Ангела, выгрузила свое содержимое — солдат в касках с длинным полотняным козырьком, придававшим их облику нечто ястребиное, — и затем углубилась в маленькую улочку, будто навсегда нырнула в бездну. Два бледненьких мальчугана молча брели вдоль стены, один позади другого, глядя прямо перед собой.

Вскоре «фиат» свернул влево и остановился на маленькой площади, окруженной ветхими домами, перед небольшим старинным особняком, старинный фасад которого облупился и осыпался от времени.

Пока доктор стучал в ворота, Сент-Роза снова начало знобить. Все кругом выглядело пустынным. В промежутках между домами царил мрак и пахло погребом. Вскоре среди этого запустения по влажным, блестевшим от сырости плитам тихонько прошмыгнула на мягких лапках черно-белая кошка со светящимися глазами. Сент-Роз, глядя на нее, подумал, что чувство безопасности всегда обманчиво, что пока ничего еще окончательно не удалось и надо быть начеку.

Когда «фиат» въехал во двор, Сент-Роза прежде всего поразила необычайная тишина — как в склепе или в шахте, тишина неподвижная, словно тяжелый занавес. Он взял в руки трость, с трудом вышел из машины, отказавшись от помощи старого привратника, разом оглядел все три этажа палаццо с резными чугунными решетками на окнах. Полуразрушенные барельефы между окнами изображали львиные головы с круглыми свирепыми глазами.

2

Вслед за служанкой, дородной женщиной лет пятидесяти, они прошли в большую гостиную с зашторенными окнами, высокими зеркалами, громадной люстрой с хрустальными подвесками и стеклянными подсвечниками в виде сверкающего огнями букета, напоминавшего о пышных празднествах.

Женщина, ожидавшая их у камина, в котором горело толстое полено, была, по-видимому, маркиза Витти. Она сидела в кресле с наушниками, положив ладони на пюпитр. Изящная, легкая мебель, картины, книги в золоченых переплетах, серебряные светильники, нарядная обивка стен создавали вокруг обстановку уюта и покоя. Несмотря на свои семьдесят два года, маркиза выглядела очень бодро — прежде всего благодаря живым глазам и уверенной осанке человека неизменно деятельного, прошедшего в жизни через самые невероятные испытания, никогда не падавшего духом и теперь еще готового к превратностям судьбы, человека твердой воли и чуткого сердца. Одетая в темное, плотно облегавшее плоскую грудь платье с янтарными пуговицами, кружевным воротничком и манжетами, маркиза держалась очень прямо; на шее у нее на серебряной цепочке висел лорнет, которым она пользовалась при чтении. Волосы ее с изысканным кокетством были обвиты серой лентой более темного тона. Что касается косметики, то маркиза осталась верна моде своей молодости, чем и можно объяснить набеленное лицо, густо нарумяненные щеки, подсиненные веки в мелких блестках. Сент-Роз подумал, что это натура, несомненно, яркая, незаурядная, что в жизнь она ворвалась как стрела и молодость провела бурную, полную любовных приключений. Впрочем, он знал о ней очень мало, если не считать того, что маркиза была горячей поклонницей всего французского, не могла простить Муссолини, что он объявил Франции войну, и некогда состояла в переписке с Роменом Ролланом. От того же доктора Мантеньи он узнал о том, что она отказалась уехать со старшим сыном Козимо в свое поместье вблизи Витербо и жила в Риме с младшим — Луиджи и своей невесткой Сандрой. Еще одна подробность: Козимо и Луиджи — сыновья от первого брака с господином Павоне, богатым хлеботорговцем, умершим лет сорок тому назад.

С улыбкой — а когда она улыбалась, лицо ее, как бумага, собиралось в мельчайшие складочки — маркиза сказала, что в целях безопасности Сент-Роз будет устроен на самом верхнем этаже. Там под крышей есть тайник, где в течение нескольких недель скрывались два еврея, которым в октябре после устроенной нацистами облавы удалось спастись.

Сент-Роз поблагодарил маркизу за то, что она сразу согласилась приютить его, едва только доктор Мантенья через доверенное лицо попросил ее об этом. Маркиза жестом дала понять, что благодарность тут излишня, и добавила, что пригласила к себе вечером одного приятеля, хирурга.

Сент-Розу снова пришлось рассказывать свою историю о том, как восемнадцать бомбардировщиков «В-26» поднялись в воздух с аэродрома Виллачидро в Сардинии, совершили налет на крупное бензохранилище вермахта неподалеку от побережья севернее Рима, об успехе этого налета, несмотря на яростный зенитный огонь, и о том, что на месте бензохранилища, посреди мирной умбрийской равнины, остался лишь гигантский столб черного дыма. Но два самолета были безнадежно повреждены, в том числе самолет Сент-Роза. Покалечил машину разорвавшийся под нею снаряд. Огонь распространялся так быстро, что командир в ларингофон отдал экипажу приказ покинуть самолет. Без шлема и без защитного жилета Сент-Роз выпрыгнул через бомбовый люк, который оставался открытым. Только раскрыв парашют, он почувствовал, что ранен в ногу. Кровь струилась у него по ботинку, но Сент-Роз думал лишь о том, как бы ветер не отнес его далеко в море. Он не надеялся ни на свой mae-vest[8], ни на уменье плавать. Рядом спускались другие парашюты, похожие на медуз. Но он не мог пересчитать их, так как был поглощен собственным приземлением, и завопил от боли, когда раненой ногой сильно стукнулся о поросшую кустарником землю поблизости от берега. И хотя он не видел волн, поскольку упал в густые заросли дрока, тем не менее слышал рокот набегавших морских валов. С окрестных полей подоспели крестьяне, которые были очевидцами этой драмы и теперь стремились опередить немцев. Они уложили в телегу двух уцелевших летчиков — Сент-Роза и Бургуэна, — отвезли их на ферму и спрятали в соломе. К ночи приехали на мотоцикле для дознания немецкий сержант с солдатом, но крестьяне отвечали, что, должно быть, оба эти парашютиста, как и другие, утонули в море.

Потом розыски прекратились, волнение улеглось, и Бургуэн уехал на почтовом грузовичке в Рим. Там он знал одного старого скульптора, который готов был укрыть его у себя и, если понадобится, переправить через линию фронта. На всякий случай Сент-Роз запомнил наизусть его адрес. Но в последующие дни Сент-Розу стало хуже, и его пришлось перевезти в деревню к врачу.

— Господи, — сказала маркиза, — когда же кончится эта война?

И Сент-Роз подумал, что отныне ему не раз еще придется рассказывать о пережитом, как он рассказывал сейчас и как рассказывал раньше крестьянам и доктору Мантенье, и что рассказ этот, в сущности, дает лишь самое отдаленное представление о том, что он испытал. Никому не понять напряжения этих последних секунд перед прыжком в пропасть, перед тем, как раскрылся парашют (кто мог поручиться, что он раскроется?), и этого полета с притупленным сознанием, словно в кошмарном сне, погружающем человека в небытие. Он вспомнил последнее увиденное им лицо — смертельно бледное лицо молодого стрелка, тело которого все еще продолжало дергаться сзади, на баке, куда он упал, хотя стрелок был уже мертв и вместе с объятой пламенем массой самолета неотвратимо падал в бездну. Сент-Розу приятно было сочувствие маркизы, от сострадания закрывшей глаза. Возможно, она поняла — она, так много пережившая, — что вся эта война — не более чем галлюцинация и что все эти мертвые — всего лишь загадки, разгадать которые поможет только терпение и любовь. Боже, как ему было жарко! Он выпил рюмку ликера, которую поднесла ему старая служанка София, ибо знал, что алкоголь скует и укротит его мысли, пропустит их через тонкое ситечко и избавит его от наваждения. По обе стороны камина, в котором потрескивали дрова, на стенах висели гобелены, и льющийся из окон серый свет падал на них. На гобелене слева был изображен последний бег Аталанты, побежденной Гиппоменом, а на другом — Гектор и Андромаха на стенах Трои.

После отъезда доктора, который не мог задерживаться из-за затемнения, София проводила Сент-Роза на верхний этаж; им пришлось пройти по галерее под взглядами пышно разодетых синьоров в барочных рамах. Один из них, в рыцарских доспехах, выглядел особенно свирепо. На последнем портрете перед лестницей, ведущей наверх, была изображена молодая девушка с глубоким декольте и веером в обнаженных руках, слегка похожая на маркизу.

Комната, куда София привела совершенно обессилевшего по дороге Сент-Роза, была довольно большая, с занавесями на окнах, шкафом в деревенском стиле из орехового дерева и железной кроватью с медными шарами. Обогревалась она с помощью печки, труба которой была выведена в дымоход камина. Одну из стен украшала дюжина бабочек под стеклом. Крылья некоторых из них напоминали глаза, свирепо выпученные на нового пришельца.

Пока Сент-Роз устраивался, София не переставала болтать. Поначалу он слушал ее рассеянно, нетерпеливо дожидаясь, чтобы она поскорей растопила печку и оставила его одного. Лихорадка измотала Сент-Роза, сделала его ко всему безразличным. Но потом он попытался сосредоточиться. Эта София оказалась славной женщиной, и он понимал, что в дальнейшем будет во многом от нее зависеть. Она говорила, что на весь палаццо она единственная служанка, если не считать ее мужа Джакомо, который работает садовником и привратником и, кроме того, иногда еще помогает ей натирать полы и мыть окна. Она сожалела о блестящем прошлом семьи Витти, которая некогда держала многочисленную прислугу.

— Вы только подумайте: у одной маркизы было две горничных.

Ее хозяйка происходила из среды богатой римской буржуазии и лишь во втором браке стала маркизой. Скорее по любви, нежели из тщеславия она вышла замуж за этого обедневшего маркиза, который вконец разорил бы ее своими бестолковыми проектами, страстью к путешествиям и роскошным отелям, если бы он лет двадцать назад не умер в Бразилии от малярии.

Что же касается сына маркизы Луиджи Павоне, то, по словам Софии, это был не человек, а «счетная машина». Однако она ни словом не обмолвилась о его жене и торопилась непременно показать люк в потолке, который вел на чердак. Сент-Роз рассудил, что если ему придется там прятаться, то даже самый глупый полицейский сразу его обнаружит. Однако он промолчал и улегся на кровать лицом к бабочкам. Вся нога его до самого бедра словно была набита горящими углями, липкий пот покрывал лицо.

Оставшись один, Сент-Роз попытался уснуть, но, едва только он закрывал глаза, ему начинало казаться, что под ним бушуют волны, как тогда, когда он был в гибнущем самолете. То ли это объяснялось лихорадкой, то ли его вновь охватила тоска, которую он почувствовал, когда надо было прыгнуть в пустоту. Он заставил себя сосредоточиться. Чем ценно это убежище? Цель была проста: избежать плена, встретиться с Бургуэном после выздоровления и попытаться вместе перебраться к союзникам. Но под влиянием усталости мысли снова рассеялись, и у Сент-Роза возникло гнетущее чувство, будто он замурован в этом городе, окружен множеством стен, которые концентрическими кругами обступили его, и нельзя преодолеть их одну за другой, ибо они высоки и гладки и такие же серебристые, как фюзеляж военного самолета.

В доме было очень тихо, и он услышал, что кто-то поднимается по лестнице. Шаги были легкие, значит, это не София. Заинтригованный, он прислушался. Шаги уже достигли коридора, и человек, видимо, направлялся к нему. В дверь дважды коротко постучали. Сент-Роз отозвался, с трудом приподнявшись на локте.

У нее было стройное тело и хрупкие плечи, а облегавшее фигуру платье цвета электрик подчеркивало талию, плоские бедра и восхитительные ноги.

— Не тревожьтесь, — сказала она по-французски, — я невестка маркизы Витти. Пришла познакомиться.

И без стеснения, не переставая улыбаться, она села напротив него и скрестила ноги. Движением руки она остановила Сент-Роза, когда он попытался встать с постели, и тут он вдруг заметил, что ее огромные черные глаза смотрят почти не мигая — это придавало ее взгляду странную напряженность, словно она с жадностью пыталась уловить впечатление, которое производила на Сент-Роза.

С той же непринужденностью она закурила сигарету, протянула ему пачку и сказала грудным, чуть хрипловатым голосом, который его удивил:

— Я слышала, вам пришлось пройти через тяжелые испытания.

— Война, — коротко ответил Сент-Роз, у которого стучало в висках.

— И вы хотите туда вернуться?

— Разумеется.

— Вы кадровый военный?

— Офицер запаса.

— Конечно, летчик — большая ценность в такой войне, где преобладает техника. Нужно много времени, чтобы обучить его, подготовить во всех отношениях, это требует значительных затрат…

В ее голосе слышалась ирония, и Сент-Роз без труда расшифровал смысл всех этих слов: «Глупец, ты здесь в укрытии, ничем не рискуешь, Рим скоро будет освобожден, а ты по-прежнему хочешь играть в отважного ковбоя».

Свет лампы, которую она зажгла, бросал отблеск на ее лицо, на маленькие и очень белые руки, сверкал на зубах, голос ее как нельзя больше соответствовал атмосфере замкнутости, царившей в доме. Привлекательная женщина, ничего не скажешь, но крайне самоуверенная. Никто, видно, не мешал ей поступать по-своему, потрафлять собственным желаниям, поддаваться любым порывам.

— Тут о вас позаботятся, вы быстро поправитесь, — сказала она тем же насмешливым тоном. И без всякого перехода спросила: — Как вы находите мой французский?

— Выше всяких похвал.

— Благодарю вас. Говорить по-французски — огромное удовольствие! — При этих словах она даже прижала руку к груди. — Вы парижанин?

— Нет. Из Экса.

— Но вы знаете Париж?

— Довольно неплохо.

— Вот только кончится война, я поеду туда месяца на два, на три. Конец войны — всегда праздник, и надо будет наверстать упущенное за все эти ужасные годы.

Должно быть, она принадлежала к людям, которых страшит быстротечность времени, к тем, кто постоянно оглядывается на свою молодость. Сколько ей может быть лет? Сорок? Она сохранила фигуру молодой девушки, свежесть кожи. Ожерелье из мелких розовых жемчужинок на ее шее казалось тонким шрамом. Она все еще продолжала перечислять развлечения, ожидающие ее в будущем, ни разу не упомянув при этом о муже, и Сент-Роз почувствовал ее жадность к удовольствиям и своего рода примитивную извращенность, страх потерять независимость и полное безразличие к людям.

Уголком простыни он вытер лоб. Ему хотелось пить. Время от времени его охватывал такой холод, будто под кожу ему впрыскивали ледяную воду. Однако и он в свою очередь хотел кое о чем ее спросить:

— Вы одобряете решение вашей свекрови относительно меня?

— Свекровь не спрашивала моего совета. Она у себя дома и может поступать, как ей угодно.

— Но ведь и вас я подвергаю риску.

— А я риск люблю, — ответила она и тут же рассмеялась, пристально глядя на него своими расширенными глазами. Потом добавила: — Но я ведь знаю, как только здоровье позволит и представится удобный случай, вы переправитесь на ту сторону. Стало быть, речь идет всего о нескольких неделях. И если на вас не донесут, кто заподозрит, что вы здесь?

— Значит, на меня могут донести?

— Слуги у нас надежные.

— А вы сами?

Она вновь засмеялась:

— Я — нет.

— Верю вам, — сказал Сент-Роз.

— Почему?

— Думаю, что и в самом деле никто не мог бы долго на вас полагаться.

— О! Вы правы!

Разговор шел в шутливом тоне, но Сент-Роз понимал, что они уже начали тонкую игру, ведущую к раскрытию карт. Порой она напоминала ему тех маленьких хищных зверьков, которые, таясь меж скал и кустарников, всегда держатся настороже, следят за всем пристальным взглядом.

— Никогда не следует быть слишком ясным, — сказала Сандра. — Каждый из нас интересен своей переменчивостью и тем, что в нем невозможно предусмотреть, не так ли?

Для нее, думал Сент-Роз, добро и зло — понятия, лишенные значения, а может, и просто смешные. Он наблюдал за ней, и ему в голову пришло еще одно сравнение — ползучее растение, медленно, но коварно затягивающее все вокруг.

— Вы очень испугались, когда подбили ваш самолет?

Вопрос застал его врасплох, но он непринужденно ответил:

— Пожалуй.

— У вас есть братья и сестры?

— Есть брат.

— А родители?

— Мать умерла. Отец снова женился.

Допрос этот привел его в некоторое замешательство, но он машинально подчинялся, подхваченный самим его ритмом.

— А чем вы занимались до войны?

— Зарабатывал себе на жизнь.

— Каким образом?

— Работал у одного архитектора.

— Вы связаны с какой-нибудь женщиной?

— Нет.

Он говорил правду, но она смотрела на него большими, неподвижными глазами так, словно во всем сомневалась или удивлялась его словам, ибо временами лицо ее становилось непроницаемым и не давало возможности догадаться о ее чувствах. Будет ли она и дальше расспрашивать его об интимных делах? Голова у Сент-Роза тяжелела, его одолевала слабость, боль от пятки до бедра изматывала. Сандра, должно быть, поняла его состояние и встала.

— Отдыхайте, — сказала она. — Доктор Марко скоро приедет.

— Вы уже уходите?

— Меня внизу ждет работа.

— А вы вернетесь?

— Разве вам это доставит удовольствие?

— Перестаньте кокетничать со мной.

Она направилась к двери, рассмеявшись по дороге коротким смешком — не столько веселым, сколько исполненным тщеславного вызова, какого-то насмешливого пренебрежения.

— Я вам пришлю с Софией книги и еще сигарет.

Свою пачку сигарет она оставила у него на кровати.

Вскоре ее шаги в коридоре, а затем на лестнице затихли. Она спустилась вниз. Дождь тихо стучал по оконному стеклу — зимний дождь, шум которого заглушали толстые стены палаццо. Действительно ли ему хотелось задержать это загадочное создание, вызывавшее в нем настоящую тревогу, изумление, чувство какого-то недовольства собой? Он понимал, что, хотя ему и исполнилось двадцать восемь лет, он знает себя плохо и ему еще многое предстоит в себе уяснить.

3

Доктор Марко, маленький, коренастый, с круглой спиной, делавшей его похожим на горбуна, и малюсенькими черными глазками, бегавшими за стеклами очков, словно два испуганных насекомых, был старый и добрый человек. Он лечил Сент-Роза пенициллином — американским антибиотиком, которым союзники недавно стали пользоваться в своих госпиталях.

Как Марко доставал это лекарство? Сент-Роз ни разу не решился спросить его. Доктор приходил к нему каждый вечер много дней подряд, причем Сент-Роз не покидал своей комнаты, куда заходила только София, которая кормила его и перевязывала рану, проявляя трогательную преданность. Другие обитатели дома здесь не бывали. Маркиза на этот этаж никогда не заглядывала просто потому, что ей было трудно взбираться по крутой лестнице, но она оказывала Сент-Розу исключительное внимание, посылая ему с Софией газеты, кофе и даже дрова. А холод часто тревожил Сент-Роза. Натянув одеяло на плечи, он проводил многие часы за чтением и, когда не выключалось электричество, слушал по радио музыку, а также передачи Би-би-си. (По последним сообщениям, блокада Ленинграда была уже прорвана, а американская авиация разбомбила аббатство Монте-Кассино.)

В одном из ящиков стола Сент-Роз нашел колоду карт, оставленную предыдущими затворниками, и забавлял Софию своими фокусами. Он знал их множество, и некоторые были весьма эффектными. Когда София задерживалась у него, он расспрашивал ее о том, что делается в палаццо и за его пределами. Так он узнал, что маркиза встает очень рано и после утреннего туалета София по ее указаниям тщательно подрумянивает ей лицо. Церемония была долгой и сложной, имевшей свои неизменные традиции.

Софии было известно, что маркиза хранит в своем секретере множество любовных писем, и ей, Софии, поручено уничтожить их, как только старая дама «уйдет». София всегда употребляла именно это слово, говоря о возможной смерти своей хозяйки.

Что касается Луиджи Павоне, то о нем София ничего интересного не рассказывала, кроме разве того, что он уходит из дому рано, часто поздно возвращается и что он-де человек холодный, замкнутый и ничуть не похож на своего брата Козимо, который управляет их имением в Витербо.

— Что же он делает?

— Он — важная персона в министерстве финансов, и это, помимо всего прочего, позволяет ему привозить сюда продукты с фермы.

По поводу Сандры София сказала, что та встает поздно, а после двенадцати куда-то отправляется, причем никто не знает куда. Но тон, каким это было сказано, позволял предположить, что до самого затемнения — а оно начиналось в семь часов вечера — синьора Павоне ведет весьма легкомысленную жизнь.

— А что же по этому поводу говорит ее муж?

— Ну, он-то!

Софию не удивляли вопросы Сент-Роза, она находила его любопытство вполне естественным и с удовольствием отвечала ему. Было ясно, что она недолюбливает Сандру, считает ее капризной, эгоистичной, ленивой и не прощает неслыханно дерзкого тона, каким та порой говорит с маркизой. Сандра родилась в Швейцарии, мать ее родом из Цюриха, а отец из Триеста, стало быть, по мнению служанки, — «вроде бы австриец». Семья Сандры приобрела поместье в районе Беневенто, а когда Сандра училась в Риме, она встретила Луиджи и покорила его.

Но Сент-Розу было гораздо интереснее узнать, каковы настроения самих римлян и как лучше ходить по городу, чтобы избежать проверки документов и облав, которые устраивались даже в трамваях. Он пытался выяснить, какие трудности и препятствия придется преодолеть, чтобы встретиться с Бургуэном. Мантенья настойчиво рекомендовал ему не звонить по телефону скульптору. С тех пор как немцы оккупировали Рим и была создана фашистская республика, начали свирепствовать многочисленные полицейские службы, а активные действия союзников на юге, как никогда, подстегивали их. Следовало остерегаться систем подслушивания. Единственное решение — отправить к Бургуэну связного. Но Сент-Розу было неловко прибегать к услугам Софии или ее мужа. Оставалась еще Сандра Павоне, но он относился к ней с недоверием и решил сначала еще раз увидеть ее, поговорить с ней, лучше ее узнать. По правде сказать, то, что она больше не зашла к нему, вызывало у него досаду. Подумать только, ведь Бургуэн, возможно, уже связался с одной из подпольных групп, специально занимающихся переправкой союзных летчиков!

Состояние Сент-Роза постепенно улучшилось; и хотя надеть ботинки он еще не мог, он все же старался понемногу ходить в коридоре и на чердаке. Он забирался туда с помощью табуретки, и среди старых сундуков и ломаной мебели ему вполне хватало места, чтобы тренироваться в ходьбе. Те, кто до него укрывался в этом доме, оставили здесь на стенах несколько надписей черным карандашом, в том числе и такую: «Ночью тоже есть солнце». Через небольшое овальное окошко он мог поверх крыш любоваться затянутыми дымкой Альбанскими горами, и тогда он чувствовал себя пленником. В уединении он много думал о себе, вспоминал, что еще с юношеских лет всегда чего-то жаждал, сам не зная, чего именно, что война только усилила эту жажду и что от этого он страдает.

Позже, когда доктор Марко сообщил, что здоровье Сент-Роза улучшилось, маркиза пригласила его поужинать вместе с Сандрой и Луиджи, посоветовав ему спуститься не раньше семи часов вечера во избежание каких-либо неожиданностей. Во второй половине дня она обычно принимала гостей — старых, болтливых дам, которые допоздна засиживались у камина.

Сент-Розу эта вечерняя встреча, помимо приятного развлечения, давала возможность поговорить с синьорой Павоне, а то даже и посвятить ее в свои планы. Он тщательно оделся, приспособил для своей еще перевязанной ноги домашнюю туфлю, которую принесла София, и стал осторожно спускаться по лестнице. Сразу же после галереи портретов с последней лестничной площадки видна была большая гостиная, и при свете ярко сверкающей люстры Сент-Роз заметил маркизу и ее сына, которые показались ему очень взволнованными. Когда он вошел в зал, Луиджи Павоне — высокий худощавый человек с желтыми глазами и чрезмерно высоким лбом — весьма сухо с ним поздоровался. Такой прием, атмосфера тревоги, напряженные лица — все это смутило Сент-Роза. Но тут Луиджи, посмотрев на него своим тяжелым орлиным взглядом, сказал, что через несколько минут начнется затемнение, а жены его почему-то до сих пор нет дома.

— А ты что, не собираешься уходить? — спросил мужчина, выходя из ванной. Он уже был одет.

Растянувшись на животе посередине кровати на сбившихся в беспорядке простынях, Сандра лениво прошептала, что побудет еще немного.

— Значит, мы выходим не вместе?

— Ты ведь торопишься.

Инстинкт подсказывал ей, что люди чувственные обычно не лишены храбрости. Этот человек был у полиции на подозрении по политическим мотивам: он приезжал сюда из окрестностей Рима, каждый раз рискуя собой ради того, чтобы с нею встретиться. Ее это забавляло, и порой она разыгрывала страстную любовницу, чтобы подольше задержать его и заставить поволноваться. И когда он наконец вырывался, она иронизировала, прикидываясь огорченной:

— Ты действительно так боишься?

Ей нравилось ставить людей в рискованное положение, она и себя при случае не щадила.

— Будь осторожней, — сказал он, взглянув на часы. — Скоро затемнение…

— Разумеется…

Она повернулась на спину, и он наклонился, чтобы поцеловать ее в шею.

— В среду?

— Обязательно.

Сандра услышала, как стукнула дверь лифта, вздохнула и снова томно потянулась. В этой квартирке в районе Париоли, которую она сняла для свиданий месяца три назад, было тепло благодаря печурке, дрова для которой покупались у привратника втридорога.

Два раза в неделю Сандра встречалась здесь со своим любовником — без излишних сантиментов, ценя, впрочем, его темперамент и опытность. А сегодня к наслаждению, после которого она еще не пришла в себя, прибавлялось действие сигарет «грифа», особых, наркотических, получаемых штурмовыми частями, — Сандра их покупала на черном рынке на виа Торди-Нона. В состоянии блаженной умиротворенности она чувствовала себя вне времени, свободной, как одна из тех морских птиц, что целыми днями царственно парят над пучиной.

В доме где-то на верхних этажах хлопнули двери, сначала одна, потом другая. Она встревожилась: «Сколько же сейчас времени?» Поискала рукой свои часики: «Должно быть, они на столе», тотчас забыла про них; сознание ее снова погрузилось в сладостный дурман, скользнуло во что-то вязкое, потом медленно обрело ясность. Четверть седьмого! На сей раз она сделала усилие, чтобы прийти в себя.

Едва встав с постели, она сообразила: ведь палаццо находится на другом конце города! Охваченная дрожью, Сандра кинулась в ванную и наскоро привела себя в порядок. Вот будет номер, если и трамваи не ходят. Она натянула трусики, чулки, а комбинацию и платье решила не надевать, потому что платье застегивалось сзади, да еще на двенадцать пуговиц, засунула все это в большую кожаную сумку вместе с лифчиком, брошью, часами, сигаретами, накинула пальто чуть ли не на голое тело, поспешно вышла, закрыла за собой дверь, быстро сбежала вниз по лестнице и, оказавшись на улице, задохнулась от ударившего ей в лицо холодного воздуха.

На улице было пустынно. Под мелким моросящим дождем, затянувшим дымкой далекие фонари, Сандра бросилась к проспекту, но у нее перехватило дыхание от леденящего воздуха, и она вынуждена была сбавить шаг. Трамваи по проспекту уже не шли. Оставался еще последний автобус на соседней улице. Она уже стала придумывать басню для Луиджи, который, как ответственный служащий министерства финансов, имеет постоянный пропуск и, возможно, разыскивает ее по полицейским участкам. Вот ведь незадача! Не говоря уже о том, что в этих участках всегда жуткая толчея и страшные сквозняки. По противоположному тротуару шел ей навстречу какой-то мужчина под черным зонтом. Парикмахерская. В витрине блестели мерзкие восковые муляжи. Сандра ускорила шаг. Холод проник под пальто и подобрался к пояснице. «Я поступила неразумно». Из-за экономии электричества улица освещалась редкими фонарями, которые через несколько минут погаснут в связи с затемнением. «Comune di Roma! Vietato»[9]. Сандра вспомнила, что как раз сегодня вечером она должна ужинать с французским летчиком. К черту! Если она не найдет никакого транспорта, то вернется обратно в квартирку. Но там нет телефона. Как же предупредить мужа? Сейчас она уже злилась на себя. Сколько же теперь времени? Прошло не менее получаса. Дело плохо! Лучше повернуть обратно. Там видно будет. В эту минуту какой-то автомобиль, ехавший у самого тротуара, затормозил почти рядом с ней. Немецкая машина. Внутри два улыбающихся офицера. Плотно завернувшись в пальто, чтобы не видно было, что на ней нет платья, Сандра сделала знак рукой. Автомобиль остановился.

— Вы едете домой, синьора?

— Я опоздала на трамвай, а скоро начнется затемнение. Может быть, подбросите меня?

— Садитесь, указывайте дорогу.

— Благодарю вас.

Человек, говоривший с ней, немного картавил. Он быстро вышел из машины, предлагая ей сесть между ним и водителем.

— Вы живете одна? — небрежно спросил человек за рулем, но явно с намеком.

— С мужем. И со свекровью…

Он засмеялся — нижняя часть его лица была хорошо видна в зеленоватом свете приборной доски — затем промурлыкал: «Эрика, мы тебя любим!..» И в эту минуту Сандра заметила, что оба ее спутника одеты в черные мундиры со знаками дивизии «Мертвая голова». Эта ситуация — она почти голая, в пальто, наброшенном прямо на белье, сидит между двумя эсэсовскими офицерами — показалась ей очень забавной. Ехали молча. Время от времени Сандра бросала: «Налево, направо». Один из офицеров осторожно просунул руку ей под пальто и, глядя прямо перед собой, уже тихонько поглаживал ей колено. Она ему не препятствовала, заранее усмехаясь при мысли о том, какова будет его реакция, когда он обнаружит, что на ней нет платья. На площади Испании встретился полицейский кордон. Караульный наклонился к дверце, отдал честь и пропустил машину. Чуть дальше Корсо выглядел уже полутемным туннелем. Затемнение только что началось. Закамуфлированные фары бросали на влажную от дождя мостовую голубоватые отблески. Еще один поворот направо. Рука эсэсовца уже скользнула по ее бедру — горячая, проворная. На этот раз Сандра решительно ее отстранила, насмешливо на него посмотрев, но он остался невозмутим. Рассмотреть выражение его лица было невозможно, так как тусклый свет от приборной доски не достигал его. Сандре показалось, что он задержал дыхание. Еще несколько улиц, таких же пустынных и мрачных. В палаццо, должно быть, очень беспокоились о ней, и пора было подумать о том, как объяснить свое опоздание. Но ее воображение сковала какая-то лень. А тут еще этот болван принялся за свое, пальцы его снова скользнули ей под пальто…

— Вот мы и приехали, — сказала Сандра, указывая на видневшуюся справа маленькую площадь.

Автомобиль повернул и остановился у подъезда.

Едва только Сандра вышла из машины, ей пришло в голову пригласить своих спутников чего-нибудь выпить — не в знак благодарности за их любезность, а, скорее, чтобы позабавиться растерянностью домашних. Оба офицера выразили согласие. Открыв дверь, привратник Джакомо так и охнул от испуга при виде молодой женщины в сопровождении двух военных в черных мундирах.

Пока они снимали свои фуражки и пальто, на шум в передней вышел Луиджи и тоже замер от удивления и тревоги.

— Мои друзья, — представила их Сандра самым естественным тоном. — А это мой муж.

— Луиджи Павоне. Прошу вас в гостиную.

Сандра улыбнулась — настолько этот сдержанный тон выдавал неискренность приглашения. Оба немца в свою очередь назвались, но так поспешно, что она едва расслышала: высокого звали Гельмут, а его спутника — Варнер не то Вальтер.

— Я хотела достать сигареты, — сказала Сандра, — но вышла поздно, трамваи уже не ходили, и эти синьоры меня любезно подвезли. Простите, я должна на минуту заглянуть к себе в комнату.

Удаляясь, она почувствовала на себе хищный взгляд Луиджи. И, услышав, как он говорит: «Сюда, прошу вас», вспомнила, что французский летчик, должно быть, сейчас уже у маркизы.

Когда, не спеша сняв с себя пальто, надев платье и подправив косметику, она вернулась в гостиную, то, что она там увидела, ее крайне позабавило. Маркиза сидела в своем кресле у камина. Справа от нее — Луиджи и Сент-Роз, а слева — двое немцев; все молчали. Позади с подносом, уставленным бутылками и бокалами, стояла взволнованная София. Сандра весело сообщила, что эти любезные офицеры принадлежат к СС и полностью опровергают репутацию, установившуюся за этими отборными частями. Поскольку Сент-Роз пристально на нее смотрел, она спросила:

— Милый Марчелло, надеюсь, вы уже познакомились?

— Конечно.

Марчелло Гуарди — таков был псевдоним Сент-Роза. Однако немец помоложе, на своем плохом итальянском, возразил Сандре:

— Почему вы думаете, что мы из СС?

Похоже, он был недоволен, а его спутник язвительно заметил, что танковые войска тоже носят черную форму и точно такой же череп со скрещенными костями, только танкистов ни с кем не спутаешь. Тогда Сандра примирительно сказала:

— Прошу извинения.

К счастью, София уже разливала вино, и инцидент был исчерпан. Маркиза молча сидела в своем кресле, откинув голову на спинку, и по ее виду Сандра догадывалась, что из нее не вытянешь ни слова. Что касается Сент-Роза, то он показался ей очень бледным. Он поднялся и стоял, опершись на свою палку, держа в другой руке бокал, и, казалось, с интересом рассматривал гобелен, изображавший Гектора и Андромаху. Привести двух немецких офицеров в дом, где скрывается летчик союзнических войск, — от этой шутки Сандра многого ждала, эта затея, безусловно, должна вызвать со стороны ее свекрови, Луиджи и самого Сент-Роза забавную реакцию. Но пока ничего не происходило, и оба гостя, видимо, чувствовали себя столь же неловко, как и их хозяева.

— Значит, вы танкисты, — сказала Сандра. — Наверно, в увольнении?

Варнер-Вальтер сделал жест, который мог означать все что угодно. Затем все со странно серьезным видом осушили бокалы, и Луиджи заговорил о недавнем воздушном налете и разрушениях, которые он вызвал на виа Остьензе.

— Папа настойчиво ратует за то, чтобы Рим был объявлен открытым городом.

— Отказываются союзники, не мы, — ответил Гельмут.

— Союзники, без сомнения, согласились бы, если бы в Риме не находилось такого количества ваших войск, — возразил Сент-Роз так нервно, что Варнер-Вальтер посмотрел на него не без удивления, и тогда Сандра заметила на лице немца шрам, который, начинаясь от левого уха, уходил по вертикали куда-то под воротник. Он был молод, но волосы его уже поседели. Фигура немца показалась ей излишне прямой, словно он носил ортопедический корсет, но в жестах его была изящная гибкость. Это он в автомобиле поглаживал ее колено. У него был тяжелый лоб, плотоядная челюсть, загорелое лицо, как у людей, подолгу находящихся на свежем воздухе.

— А вы знаете, — спросил он, — на что больше всего похож запах крови?

Сент-Роз слегка пожал плечами, как бы давая понять, что его это мало интересует.

— Однажды на Украине мне пришлось буквально искупаться в крови, в огромной лужи крови. Своей собственной. Мой танк наскочил на мину. Так вот, запах крови — несколько сладковатый и в то же время чуть горький, точь-в-точь как у хорошего вермута.

Сент-Роз поднес бокал к носу, понюхал содержимое и на сей раз спокойно сказал, что находит замечание справедливым, потом откинул голову и выпил все до дна.

Немец тоже выпил, потом устало произнес:

— Впрочем, что вы можете знать об этом, именно вы?

Другой офицер, Гельмут, не отрывал взгляда от огня в камине. Медленно, настороженно, как это делают иные хищники, издалека почуяв приближение опасности, он повернул голову к Сент-Розу. Глаза, сощурившиеся от смутного подозрения, внимательно оглядывали Сент-Роза, его негнущуюся ногу, перевязанную ступню. У офицера были очень бледные губы — похожие на два тонких глиняных валика.

— Завтра, — продолжал его спутник, — завтра мы снова будем в бою. Близится весна. Это пора больших наступлений.

В каждом зрачке у него горел маленький белый огонек, тревожная искорка, и Сандра вдруг поняла, что парень этот скоро погибнет и что он сам уже предвидит свою гибель. При этом у нее возникла не жалость, а скорее чувство гадливости, будто речь действительно шла о какой-то заразной болезни. Еще ребенком в Цюрихе Сандра не могла видеть больных или инвалидов, не столько из-за чрезмерной впечатлительности, сколько из-за внутреннего отвращения ко всему, что грозило изуродовать человеческое тело.

Но Луиджи снова вернулся к затронутой теме.

— Воздушные налеты на Рим — это форменное безумие, — сказал он. — Кто может поручиться, к примеру, что купол святого Петра, шедевр Микеланджело, уцелеет при новых сотрясениях?

Куда он клонит, подумала Сандра. Она считала мужа человеком недалеким, который только в сфере цифр чувствует под собой твердую почву. Разве он не видит, что гостей все это вовсе не интересует? Но тут вмешался Сент-Роз.

— Я полагаю, — сказал он на своем несколько необычном итальянском языке, — что памятников и произведений искусства много и в Варшаве, и в Ленинграде, и в Лондоне, и даже в Белграде.

Луиджи, сидевший напряженно и прямо и еще более чем обычно напоминавший грифа — лысый череп на длинной шее, — не без горечи возразил:

— Я имею в виду Рим не только как самый прекрасный и самый крупный музей искусства и культуры человечества, но и как духовную столицу христианского мира. И этому городу наносится невиданное оскорбление.

Его остановил взгляд матери. Повернувшись к нему, она смотрела на него с ледяным презрением. Сандра вдруг поняла, что Луиджи страшно и что он пытается укрыться за этой наигранной горячностью, хотя он и был искренен и судьба его города была важна для него по тем самым причинам, которые он назвал.

— Синьор, — сказал Гельмут, держа одну руку в кармане, а другой подняв бокал, — разве само христианство не стало ныне тоже музейным экспонатом? Еще недавно, например, мы, немцы, подставляли левую щеку, когда нас били по правой. Но эти времена прошли безвозвратно.

— И тем не менее, — сказал Варнер-Вальтер, — синьор прав, осуждая союзников, которые, разрушив без всякого основания аббатство Монте-Кассино, теперь так же безжалостно разрушают прекраснейший в мире город.

Сент-Роз встрепенулся, хотел вмешаться, но промолчал. Однако Гельмут еще не покончил с Луиджи и атаковал его снова:

— Христианство, синьор, — религия расслабляющая и инфантильная, она годна лишь на то, чтобы утешать и успокаивать стариков. Через несколько лет она исчезнет, по крайней мере в Европе, уступив место доктрине молодой, динамичной, которая возбуждает энергию и смелость, а не зовет к глупой безропотности.

Эти два атлета в зловещих черных мундирах с изображением черепа и скрещенных берцовых костей, развязность их движений, отрывистый голос, сила, которая угадывалась в их руках и торсе, — все это напоминало о первобытной жестокости, не знающей моральной узды.

Но Луиджи покачал головой, давая понять, что не согласен с Гельмутом. Он был бледен, под глазами у него залегли коричневые круги. Что касается маркизы, которая до сих пор сидела в своем кресле неподвижно, как манекен, такая нелепая, с подведенными веками и набеленными щеками, то Сандра увидела, как она вдруг встала и хриплым голосом, будто у нее что-то застряло в горле, произнесла:

— В глазах всех людей — кроме нацистов, разумеется, — христианство имеет хотя бы ту заслугу, что оно провозглашает великую истину: любая человеческая жизнь священна. — Наступила тишина. В эту минуту в камине громко затрещали поленья. — И это, — злой взгляд на Гельмута, — поверьте мне, заслуга немалая.

Ни с кем не попрощавшись, она направилась к лестнице. Луиджи последовал за ней, чтобы помочь подняться, мать движением руки отстранила его.

— Сожалею, — сказал Варнер-Вальтер, обращаясь к Сандре.

Опять воцарилась тишина, но уже более тревожная, прерываемая потрескиванием искр, вылетавших из камина.

— Прошу вас, извините, — сказала Сандра с очаровательной улыбкой, хотя в глубине души считала, что эта комическая сцена была удачной. Потом, подняв палец и требуя внимания, она спросила Сент-Роза: —Синьор Гуарди, если прикажут, вы сможете бомбить Рим?

— Конечно, — ответил он.

Сент-Роза, казалось, удивил ее вопрос: он стоял напротив Сандры, положив обе ладони на рукоятку трости.

— Вот видите! — с легкой иронией заметил Гельмут, обращаясь к Луиджи. — А ведь он итальянец и, как я полагаю, добрый католик.

Сандра взяла бутылку вермута и сама стала наполнять бокалы по кругу. Ее забавляла и нервозность мужа, и замешательство Сент-Роза, которое угадывалось за его невозмутимым видом. Лицо его чуть заострилось. Единственное, что она сразу в нем оценила, — это бархатистые печальные глаза. Она понимала, что из-за него пыталась разжечь этот спор в надежде на какую-нибудь слабость с его стороны, над которой можно будет потом поиздеваться. Но Сент-Роз вел себя сносно и, когда первые минуты волнения прошли, вполне овладел собой. Она подумала о том, как обернулось бы дело, если бы сейчас она, Сандра, бросила вызов прежде всего маркизе, чтобы лишить ее преимуществ этого чересчур театрального ухода, весьма сомнительного с точки зрения вкуса, и сказала бы немцам: «Послушайте, этот человек, который с вами сидит, — французский летчик, и мы его прячем. Когда он поправится, он уедет и снова будет сражаться против вас». Вероятно, этих нескольких слов было бы достаточно, чтобы все разом изменилось, кончилось наконец сонное однообразие этих дней, нарушился медлительный ход времени. И так как она слишком долго смотрела в сторону Сент-Роза, Гельмут вдруг обратился к нему.

— Вы ведь молоды, — сказал он. — Почему же вас не мобилизовали?

Все тот же резкий голос, лишающий довольно правильный итальянский язык, на котором он говорил, его обычной звучности.

— Когда поправлюсь, я вернусь в свою часть, — сказал Сент-Роз и концом палки показал на перевязанную ногу.

— В каких вы войсках?

— В авиации.

— Летный состав?

— Да.

— Ранены в бою?

— Нет. По оплошности, когда копался в своем саду.

В эту минуту Сандра почувствовала, как сладостный жар объял ее тело, хлынул к груди. Луиджи стоял возле нее, под самой люстрой, словно окутанный пеленой света, который струился из множества хрустальных подвесок и светящихся шариков, странно высветливших его веки, щеки, переносицу.

— Ах! — мечтательно сказал Варнер-Вальтер. — И мне очень нравилась авиация, больше всего истребительная.

Гельмут по-прежнему смотрел на Сент-Роза.

— И вы бы бомбили Рим, скажите?

— Он этого безумно хочет, — ответила Сандра, на этот раз понимая, что подобный диалог может плохо кончиться. — Он ведь родом из Неаполя, а все неаполитанцы нас ненавидят.

Рослый танкист перевел взгляд на Сандру и, видя, что она приближается к нему, улыбаясь и подмигивая, тоже решил улыбнуться. Потом взглянул на часы и быстро сказал:

— Уже поздно. Нам пора. Пожалуйста, извинитесь за меня перед пожилой дамой. Я вовсе не хотел ее обидеть.

— Я передам ей ваше сожаление, — сказала Сандра. — Но это не страшно.

Оба офицера распрощались на прусский манер, быстро наклонив голову и щелкнув пятками. София уже торопилась подать им шинели и фуражки. Луиджи проводил их до крыльца.

Пока его не было, Сандра подошла к Сент-Розу.

— Вы на меня сердитесь? — спросила она.

— За что? Ведь вы же меня предупреждали!

— Я?

— На днях вы сами сказали мне, что на вас нельзя положиться. Золотые слова!

— Значит, вы испугались?

Он пожал плечами, и она отошла. Появление Софии помешало ей продолжать разговор. Сандра бросилась в кресло у камина, закурила сигарету. Из всей этой сцены она запомнила только ту минуту, когда ее снова начала терзать прежняя неотвязная мысль. Нет, неумолимый поток времени не остановить ничем, кроме обмана, который сулят сигареты с опиумом. Ей хотелось бы яростно спорить с Сент-Розом, крикнуть ему в лицо, что никогда у нее не было иного богатства, кроме собственного тела, иного врага, кроме страха перед безразличием к ней мужчин и старостью. Но вернулся Луиджи. С глухой ненавистью она прислушивалась к его шагам в прихожей.

4

В последующие дни Сент-Роз больше не встречал Сандру. Чтобы избежать упреков со стороны родных, а быть может, и по какой-нибудь иной причине, она отправилась к сестре на виа Солариа. Если верить Софии, то Сандра всегда поступала так, когда была не в духе. Возможно, после тревоги, вызванной приходом танкистов, муж устроил ей семейную сцену. По складу своего ума Сент-Роз был склонен в каждом человеке искать главную его страсть. Он наблюдал Сандру и признался себе, что не в состоянии точно определить ее сущность. Должно быть, балуется наркотиками. Должно быть, легко идет на любовные связи, не считая, что они к чему-либо ее обязывают. «Еще одна загадка». Он угадывал в ней не столько неудовлетворенность, сколько отчаяние, впрочем — как знать? Ко всему еще порочное желание оскорблять людей. Очень многое могла бы объяснить личность ее мужа. Во всяком случае, после появления немецких офицеров и отъезда Сандры атмосфера в палаццо сделалась тяжелой. Сент-Роз предпочел бы одиночество, но, с тех пор как маркиза заметила, что он стал бодрее, она каждый вечер приглашала его ужинать, и он садился между нею и Луиджи, правда, без особого удовольствия, так как угрюмость последнего тяготила его. Он узнавал таким образом этот тесный мирок с его постоянными перешептываниями, секретами, внезапным молчанием, скрытыми раздорами. И ему казалось, что странный дух Сандры витает ночью вокруг дома, натыкаясь на его стены, как летучая мышь.

— Вы собираетесь в город? — воскликнула София, когда однажды Сент-Роз попросил ее принести ему какие-нибудь ботинки Луиджи или Джакомо. Для раненой ноги ему нужна была низкая обувь, которая полностью освобождала бы лодыжку.

— Да, решил прогуляться, — весело ответил он.

— А вы сказали маркизе?

— Разумеется.

Это была правда. Накануне он предупредил синьору Витти, что хочет встретиться со своим товарищем, другим уцелевшим летчиком, чтобы обсудить с ним, как вместе совершить побег. Маркиза ни о чем не спросила и только пристально посмотрела на Сент-Роза своими сильно подведенными глазами. Одобрила ли она его замысел? Это не имело значения. На плане Рима он нашел улицу, где жил скульптор; она находилась не так далеко от палаццо, туда можно было добраться пешком и обойтись без трамвая и электроавтобуса («филобуса», как называют его римляне), пользоваться которыми было опасно, так как полиция часто производила в них проверку документов, а спрятаться там негде. Эта улица находилась на берегу Тибра за мавзолеем Августа в тридцати — сорока минутах ходьбы.

Мысль о скорой встрече с Бургуэном волновала Сент-Роза, пока он учился ходить в коридоре, надев на ноги широкие и мягкие туфли Джакомо.

День, выбранный Сент-Розом для встречи с Бургуэном, совпал с возвращением Сандры. Едва появившись, она, как обычно, начала ходить по всему дому, и Сент-Роз заметил, что маркиза разговаривает с ней спокойно и вежливо, будто ничего и не произошло.

— Вы и правда хотите выйти? — спросила Сандра.

— На один-два часа. Я чересчур засиделся.

Она пристально посмотрела на него, но с некоторой долей иронии и добавила: — А если я предложу вам свою компанию?

— Откажусь.

— Так я и знала.

— Чтобы не подвести вас, если меня арестуют.

Они рассмеялись, но у нее это вышло несколько натянуто.

Справа струился Тибр, казавшийся грязным между зелеными берегами, а купол собора святого Петра (Сент-Роз вдруг вспомнил, как тревожился Луиджи за его судьбу) напоминал гигантский аэростат, готовый взлететь в туманное небо. Сент-Роз уже миновал мост Умберто Первого. У всех прохожих, которые ему встречались на пути, были неподвижные, потухшие, как у мертвой рыбы, белесые глаза с темными подглазьями. «Comune di Roma, — возвещали афиши. — Profiiassi della rabbia»[10]. Бешенство — какое бешенство? — угрожало Риму. Может, в этом и было объяснение мрачного облика улиц, мелькающих силуэтов, будто люди опасались какого-то бедствия, преследовавшего их по пятам! Сент-Роз шел, опираясь на палку.

— Пятый этаж, слева! — сказала ему привратница. — Лифт работает.

Когда Сент-Роз очутился перед дверью с медной дощечкой, на которой значилось: «С. Филанджери», он тут же представил себе, как встретит его Бургуэн, и, уже улыбаясь, позвонил. Ему открыл старик в черном свитере — на высоком вороте, как на подушке, покоилась седая, высохшая голова.

— Бургуэн, — коротко произнес Сент-Роз тем тоном, каким произносят пароль.

— Входите.

И, едва прикрыв дверь, старый скульптор слегка хлопнул его по плечу:

— Вы — Жак Сент-Роз, правда? Андре очень точно описал вас. Ну, как ваша нога?

— Почти в порядке.

Сент-Роз уже все понял. Да и квартира выглядела безлюдной.

— Когда же он уехал?

— Неделю назад.

— Он меня ждал?

— И да, и нет. Что же вы хотите…

Разочарованный и одновременно довольный, Сент-Роз спросил:

— Все обошлось хорошо?

— Вполне. Их было четверо или пятеро, точно не знаю. Слышал только, что было трое американцев из одного экипажа. Все они живы и здоровы и уже перешли границу.

— А когда моя очередь?

В комнате было холодно, и Сент-Роз не снял пальто, которое ему подарил доктор Мантенья, поскольку под пальто у него был легкий костюм.

— Если вы чувствуете себя хорошо — вернее, отлично, ибо испытание предстоит нелегкое, — то недели через две-три.

— Скоро я буду вполне готов. Меня очень хорошо подлечили. Рана еще дает себя знать, но уже зарубцовывается.

— Будьте осторожны! Вам придется надеть крепкие солдатские ботинки, в которых можно ходить по снегу и горам!

— Думаю, что скоро я смогу это сделать.

— В любом случае мы должны дождаться возвращения проводников. Их главный будет у меня в пятницу вечером, часов в девять. Он тут переночует, а с рассветом отправится в путь. У него есть и пропуск. Разумеется, фальшивый.

— Как мне с ним встретиться?

— Из-за этого затемнения не знаешь, что и посоветовать. Пожалуй, вам лучше всего тоже перекочевать ко мне. Я сам покормлю вас, поскольку жена уехала в Сполето к нашему сыну Карло. Она страдала тут от холода. Кроме того, у нее со здоровьем неважно, а из-за бомбежек нервы совсем расшатались. Да и снабжение плохое.

Сент-Роз тотчас согласился.

— Парня, о котором идет речь, зовут Лука. Во всяком случае, мы будем звать его Лука. Бургуэн ему о вас говорил. Он полностью в курсе дела и, так же как и я, ожидал, что вы тем или иным способом дадите о себе знать. Хотите рома? У меня еще и можжевеловая водка есть.

— Спасибо, с удовольствием.

— А может, вы предпочитаете горячее молоко? Я получаю консервированное через Красный Крест.

— Пожалуй, лучше можжевеловую.

Старик открыл ларец, вытащил бутылки, стаканы. Когда он проходил мимо окна, на стекле четко обозначился его профиль — острый подбородок, крупный нос, взлохмаченные седые волосы, расчесанные на прямой пробор. Выглядел он усталым, ходил, с трудом передвигая ноги в огромных холщовых туфлях, а Сент-Роз рассказывал ему о своем пребывании в палаццо Витти, умолчав, разумеется, об эпизоде с приходом танкистов и о других слишком колоритных подробностях.

— Я не предлагаю вам убежища у себя, как предложил Бургуэну. Прежде всего потому, что мне нечем топить. Чувствуете, какой здесь холодина? Но мы разведем огонек в мастерской. Кроме того, у меня плохо с продуктами. Думаю, что вам будет лучше у этой славной маркизы. Я знал немного ее второго мужа. Он любил хорошеньких девочек и сам был недурен собой.

Разговаривая на ходу, старик стал задыхаться. Нет, он отнюдь не производил впечатление человека здорового. Почему же после отъезда Бургуэна Филанджери не поехал к жене?

Словно в силу какой-то телепатии, старик угадал эту мысль Сент-Роза и пробормотал, направляясь к дивану:

— Иногда кажется, что мне уже тысяча лет и что с минуты на минуту я рассыплюсь. Посмотрите-ка на мои руки!

Пальцы его были изуродованы ревматизмом, суставы распухли.

— Работать в таких условиях мне не удается. Я имею в виду не только холод. Знаете, что написал Микеланджело по поводу своей «Ночи»: «…Не смей меня будить. О, в этот век преступный и постыдный…»

Он наполнил стаканы. Рука его походила на багрового паука. Сент-Роз немного согрелся от алкоголя; его трогала сюсюкающая французская речь скульптора. Они потолковали о подбитом самолете, о крестьянах, оказавших помощь союзнику, наконец, о штурмане Бургуэне, который сейчас находился за линией фронта, а может быть, уже улетел в Сардинию, на аэродром в Виллачидро, — при мысли обо всем этом (и под влиянием алкоголя) Сент-Розу взгрустнулось.

Филанджери познакомился с Бургуэном в Париже во время своей последней выставки, как раз накануне войны. Нельзя сказать, чтобы Бургуэн очень интересовался изобразительным искусством, — нет, он в то время был студентом и, чтобы подработать, ночами дежурил в той самой гостинице, где остановился Филанджери с женой.

Немного погодя Сент-Роз попросил разрешения посмотреть мастерскую. Просторная комната с очень высоким потолком двумя окнами выходила на Тибр. В дымке виднелась заросшая зеленью Монте-Марио и купола Обсерватории. А внизу на реке расплывались отражения прибрежных зданий. Старик быстро разжег огонь в печурке, и это привлекло неизвестно откуда вышедшую кошку с рыжей шерстью и драными ушами.

— Это Ил, — сказал старик.

Кошка прошла мимо Сент-Роза, не обратив на него никакого внимания. Вдоль стен стояли скульптуры — бронзовые, мраморные, гипсовые. В углу находился театр марионеток с вырезанными из дерева зелеными и желтыми фигурками. Напротив стояла какая-то незаконченная крупная работа, накрытая влажным полотнищем.

— Мое последнее произведение, — сказал старик. — Вожусь с ним уже не один месяц. Но по ряду причин никак не могу закончить.

Он с осторожностью стал снимать полотнище, открывая статую молодой женщины — сначала ее правое бедро, потом ноги, грудь и, наконец, классически совершенное лицо.

— Если угодно, можно назвать ее «Рождением Весны», — сказал скульптор. — Впрочем, каждый может дать ей имя по своему желанию.

У статуи были пропорции Афродиты Книдской — те же небольшие упругие груди, те же полные бедра, мягкая линия живота. Улыбка, выражение лица молодой женщины говорили о пристальном внимании и удивлении, точно ей открылось зрелище чьих-то грандиозных усилий и непобедимой воли.

— А модель существует?

— Безусловно, — ответил Филанджери. — Это Мари Леонарди, дочь одного из моих друзей. Я знал ее еще ребенком. Теперь ей, наверно, лет двадцать пять — двадцать шесть. Мать у нее была француженка. Из Ниццы. Вот почему ее настоящее имя не Мария, как принято у итальянцев. Отца убили во время испанской войны. Ну, конечно, республиканец! Он был отважным антифашистом. — Старик энергично тряхнул головой.

— Она и правда так хороша? — спросил Сент-Роз.

— Да, очень.

— Вы работали по заказу?

— О нет. Мне ведь уже семьдесят два. В таком возрасте на будущее не надеются. Но для художника будущее — это его творчество.

— Почему же вы не завершаете статую?

Старый скульптор показал свои руки, узловатые, как ветви дерева.

— Жду возможности подлечиться. А потом — где в наше время найдешь литейщика? Не говоря уже о том, что немцы реквизируют все цветные металлы.

Он засмеялся, и этот смех сделал его как бы моложе, обнаружив что-то детское в отмеченном печатью времени лице. Потом он уселся в кресло у печки, и кошка тут же прыгнула к нему на колени и свернулась в клубок.

— А эта девушка — профессиональная натурщица?

— Мари? О нет. Она никогда не соглашалась позировать. Это единственный случай. — Он помолчал. — Для меня, возможно, последний.

В тоне его не было ни капли грусти или жалости к самому себе. Сент-Роз, то приближаясь, то отходя, продолжал рассматривать блестящую от влаги статую, потом подошел к старику.

— Она работает в дирекции Итальянского радиовещания, или проще — на Радио Рима, возле площади Мадзини. Это не очень далеко отсюда. Время от времени навещает меня и всегда приносит что-нибудь из продуктов.

Изуродованной ревматизмом рукой старик задумчиво погладил кошку.

— Она — смелая девушка, — прошептал он.

Странным образом слова эти взбудоражили Сент-Роза: его вновь охватила потребность в женской ласке, впервые после Алжира и вечеров в маленькой гостинице Хуссейна Дея в компании молоденькой сотрудницы английских ВВС, пухленькой блондинки, чьи счастливые вздохи сливались с рокотом морского прибоя.

Вскоре Сент-Роз простился с Филанджери и, подтвердив, что встреча состоится в следующую пятницу, вернулся в палаццо. Он остался доволен этим свиданием, вызвавшим у него радостное чувство надежды.

На лестнице он столкнулся с человеком, ожидавшим лифта, и тот с любопытством его оглядел. Это был низкорослый мужчина с красными веками, до самого носа обмотанный широким кашне. Наверно, сосед скульптора. Пока они спускались, уродец пристально рассматривал Сент-Роза, которому от этого взгляда стало не по себе.

А Мари в это время приближалась к площади Мадзини, широкому звездообразному перекрестку, где сходилось восемь улиц. Дирекция Итальянского радиовещания, где она работала, помещалась неподалеку. Ее маленькой подпольной группе, входившей в организацию римского Сопротивления, было поручено проследить за движением танковой колонны немцев. Надо было выяснить, намерено ли это крупное соединение, которое уже несколько дней двигалось с севера (перемещаясь только по ночам) и на всем пути находилось под наблюдением разведки подпольных организаций, — намерено ли оно только пройти через город в южном направлении или же предполагает расположиться в нем. Немецкие танки вошли в Рим по Кассиевой дороге и, вместо того чтобы пересечь мост Мильзио, пошли вдоль Тибра. Первые машины уже появились в начале виа Анджелико. Секретные службы союзников срочно требовали сведений об этой колонне. Мари на своем наблюдательном посту уже слышала далекий гул металлических чудовищ и подумала о тех, кто, подобно ей, стоял на своем посту на улицах, расходящихся веером между Монте-Марио и Тибром. Ее задача: проследить за направлением движения и главное — сосчитать, сколько в колонне танков и грузовиков. Было холодно. Цветочные клумбы на площади пахли влажной землей. В левой части улицы, спускающейся к реке, Мари видела фасад церкви Христа Вседержителя. В церкви находился священник, которому она должна была сразу же передать результаты своих наблюдений.

Она понятия не имела, кто этот пожилой господин в гетрах и серой шляпе, который стоял на углу виа Сабатино, внимательно разглядывая витрины, — может, и он тоже ведет наблюдение; но когда Мари думала о своих многочисленных безымянных товарищах, которые, так же как она, были сейчас на посту, это вызывало у нее чувство единения с честными и благородными людьми всего мира. А гул, как гроза, все приближался. Неподалеку за клумбой, где резвилось несколько воробышков, Мари заметила молодого человека, который улыбался ей. Этакого «красавчика». Брюнетик, без шапки, с тщательно зализанными волосами. Она переменила место, стала напротив виа Ославия. Вслед за грузовиком, покрытым брезентом, появился первый танк «тигр», чудовище весом в шестьдесят восемь тонн, выставив вперед жерло пушки в наморднике из зеленого полотна и громыхая гигантскими гусеницами. Солдаты, сидевшие в грузовике, пели песню «Drei Lilein»[11]. Тигр взял вправо, объехал площадь и двинулся по виа Феррари; в открытом люке стоял молодой офицер-танкист в кожаном пальто, сдвинутых на лоб защитных очках, с женственно красивым лицом и светлыми холодными глазами. Пожилой господин, которого она видела на углу виа Сабатино, куда-то исчез. Зато молодой человек у клумбы с воробышками медленно направился к Мари, не обращая никакого внимания на танковую колонну, с грохотом въезжавшую на площадь. Еще два «тигра» с черными крестами по бокам, с панцирем, выкрашенным зеленью с охрой; потом между двумя колоссами пробился маленький горбатый танк «пантера», громыхая цепями по мостовой. «Только бы не сбиться со счета». Ледяной воздух кусал лодыжки, пробирался под юбку; сквозь легкие туфельки Мари ощущала сырость. Еще два «тигра» вплотную подошли к площади, укрытые ворохом зеленых ветвей, так что казалось, будто двигаются целые сады. Земля содрогалась под их тяжестью, а грохот доносился до верхних этажей высоких зданий. Еще три грузовика; солдаты поют песню, но слова трудно разобрать из-за тряски:

— In Africa rollen die Panzer…[12]

Потом показался санитарный автомобиль с красным крестом и надписью готическими буквами на дверце «Deutsches Rotes Kreuz»[13], а за ним машина марки «БМВ», потом стало пусто, и только вдалеке, словно гигантское ракообразное, среди влажного сумрака серого мартовского утра меж мрачных фасадов прополз еще один гигантский танк, выставив вперед длинную пушку, точно страшное щупальце.

— Вы кого-нибудь ждете, синьорина? — проблеял позади нее сладкий голос молодого козла.

— Оставьте меня в покое, — сердито отрезала она. Какого черта этот кретин явился сюда, только мешает.

— Если вы одна, могу я пригласить вас вон в то кафе? Там будет потеплее.

— Я вам уже сказала, отвяжитесь! Разве не ясно! Я жду жениха.

— Да нет же. Никого вы не ждете. Какое может быть свидание в таком месте? Да еще в такой холод!

— Катитесь, я вам говорю.

— Ну, этому женишку повезло.

Мари уступила желанию поиздеваться:

— Он швейцарец из папской гвардии и, как и я, не стерпел бы вашего поведения, — с издевкой сказала Мари.

— Какая жалость! А ведь я такой нежный!

Седьмой «тигр». Шестой грузовик. Еще «тигр» с вымпелом и свастикой на переднем щите. А кавалер продолжает своим медоточивым голоском:

— Подумать только, что итальянцу вы предпочитаете швейцарца!

В ответ Мари пожала плечами. Она поняла, что он заинтригован ее поведением, но не двинулась с места, продолжая внимательно следить за движением колонны. Восьмой танк. Девятый — «пантера». Записывать ничего нельзя. Надо прикинуться зевакой. Вдруг у нее мелькнула мысль: ведь этот субъект, возможно, шпик или полицейский. Она никогда не отличалась неприступностью и в обычное время спокойно принимала ухаживания молодых людей. Но этот тип выводил ее из себя, потому что явился очень уж некстати. Десятый танк — тоже «тигр». Буксирные крюки смахивали на два закрученных мамонтовых бивня — совсем как в доисторические времена. Из башни высунулся до пояса командир танка — равнодушный, высокомерный, с серыми глазами и железным крестом на шее, он показался ей символом беспощадной, жестокой войны.

— Вы, наверно, пользуетесь большим успехом, — заметил молодой человек. — Я могу это понять. Вы чрезвычайно привлекательны.

Все в тоне милой шутки, но по существу с неподдельным восхищением. Терпение Мари истощалось — как бы не сбиться, считая танки и грузовики. Украдкой она вдруг дернула свое ожерелье, и нить оборвалась. «Что вы наделали!» — всплеснул руками молодой человек. Хрустальные бусы посыпались в ручеек, заблестели на цементных плитках. Мари зажала в руке горсть бусинок. Положила часть в правый верхний карман — это танки, в нижний карман — грузовики. Молодой человек все суетился. «Несколько бусин в воду упало», — сокрушается он, согнувшись над ручьем. Она тоже вздыхает, притворяясь огорченной: «Боже мой, мамин подарок! Первый раз надела!» Еще одна санитарная машина, за ней восемь танков и двенадцать грузовиков. Солдаты сидят на скамеечках, зажав ружья между колен, и глядят на Мари. Их жадные взгляды пугают ее. По-прежнему на корточках молодой человек продолжает собирать бусинки, а так как некоторые из них угодили в клумбу, он извлекает их, осторожно вытянув руку, чтобы не испачкаться. Наконец вслед за большим санитарным автомобилем с треском прошли последние мотоциклы, сопровождавшие колонну. Молодой человек поднялся и подошел к Мари.

— Вот, — сказал он, — думаю, что это все.

Она взяла бусы и тихо поблагодарила.

— Почему же, — спросил он, — вы со мной так нелюбезны? Неужели я вам настолько противен?

Тон почти патетический. Возможно, он вовсе и не полицейский. А если полицейский, то одарен выдающимися актерскими способностями. Во всяком случае, не дать себя вовлечь в эту игру. Время торопит, раздумывать некогда. Она повернулась и пошла прочь от него, но успела заметить промелькнувшее в его взгляде лукавство опытного мужчины, умеющего тронуть женское сердце и рассчитывающего сыграть на этом. Черт побери! Вся колонна уже прошла, и грохот танков отдавался теперь в длинных пролетах улиц, ведущих к площади Кавура. Эта стальная колонна с ее грубым неотвратимым натиском напоминала нож, вонзающийся в живое тело. Быстрым шагом Мари пересекла площадь. Молодой человек попытался догнать ее, забавно подпрыгивая на бегу и повторяя: «Синьорина, прошу вас, синьорина!» Слово signorina в его устах звучало необычайно нежно. Скорее всего он родом из Пизы или из Флоренции. Но Мари, не замедляя шага, быстро дошла до виа Мадзини. И только тогда молодой человек отстал.

Она была очень раздосадована. Ведь из-за этого болвана ничего не стоило сбиться со счета, так и не выяснив точный состав немецкой колонны. Кроме того, этот молодой козел мог оказаться шпиком, и ей пришлось сдерживать себя, чтобы избежать прямой стычки. Только уловка с бусами, на которую она пустилась, позабавила ее. Вот почему она вошла в церковь улыбаясь.

5

Вечером после ужина Сандра ушла к себе в комнату. Мужа она оставила у радиоприемника, Сент-Роз показывал маркизе какой-то карточный фокус. Француз почему-то заинтересовал Сандру. Может быть, потому, что он так стремился удрать (он говорил ей, будто собирается на прогулку, но это было сказано, конечно, только для отвода глаз!), и потому, что она сама тоже страстно мечтала уехать. Кроме того, жажда единения. Она ощущала в себе временами столько противоречий, что начинала нервничать, у нее возникало желание бежать от других, от себя самой, сменить обстановку, окружение. Оставался, правда, опиум — после нескольких сигарет мир вокруг как бы таял и появлялось такое ощущение, будто мысли утрачивают свои острые, ранящие углы, как-то сглаживаются, свертываются в клубок, словно время не движется вперед, а, напротив, замирает. Стоя перед зеркалом в одних трусиках, Сандра по обыкновению занималась гимнастикой. Она рассматривала в зеркало свою грудь, плоский живот, мускулистые бедра. Потом приняла горячий душ, взвесилась, покрыла лицо кремом, который за огромные деньги доставала ей приятельница. Завтра ей предстояла встреча с любовником, но он уже позвонил и под каким-то весьма туманным предлогом отменил свидание. Реплики этого человека (хотя они вовсе не казались глупыми) вызвали у нее раздражение.

Итак, что же предпринять завтра? Этого она пока не знала, никаких планов у нее не было. Конечно, она могла бы настоять, заставить его приехать, несмотря ни на что. Одно Сандре было ясно: любовника пора сменить. Ей уже приходилось вот так замыкаться в себе с иллюзией — даже сознавая, что это всего лишь иллюзия, — будто она таким образом изменит свою судьбу.

Едва она легла в постель, как завыли сирены воздушной тревоги. Набросив на голое тело плотный халат, Сандра вышла в гостиную. Луиджи и София уже хлопотали около маркизы, помогая ей надеть черное пальто, натянуть перчатки. Джакомо впускал во двор соседей, которым, согласно правилам, разрешалось пользоваться погребом палаццо, превращенным теперь в коллективное бомбоубежище. В гостиной уже слышалось шарканье людей, входивших в дом, а зловещий вой сирены заполнял все пространство.

— Вы действительно решили остаться в доме? — спросила маркиза.

Сент-Роз ответил, что в убежище он может встретить соседей, которые с ним незнакомы, и, пожалуй, идти туда было бы неблагоразумно.

— Как вам угодно, — ответила маркиза.

Сандра тоже отказалась спускаться в убежище, сославшись на то, что в погребе очень сыро. На самом же деле она плохо переносила пребывание взаперти.

Когда они остались одни, Сент-Роз начал раскладывать на большом столе пасьянс, а Сандра с сигаретой удобно устроилась в кресле перед камином, нисколько не смущаясь тем, что ее длинные ноги обнажены намного выше колен. Сирены смолкли, и в ночном мраке послышался грозный гул бомбардировщиков, тут же заглушенный яростной стрельбой зениток. Казалось, содрогается все небо, словно огромный гонг, в который изо всей силы бьют молотом.

— Говорят, в южной части города разместилось крупное бронетанковое соединение, — сказала Сандра.

Сент-Роз не отвечал, будто всецело был поглощен своим пасьянсом. Сандра спросила:

— О чем вы думаете?

— О том, как трудно самолетам «В-25» и «В-26» ночью бить по цели. Они для этой работы не приспособлены.

— А откуда вы знаете, что сюда прилетают именно такие самолеты?

— Допустим, у меня особый дар.

— Видимо, на таких самолетах вы сами летали?

— Верно.

Неожиданно послышались взрывы, и начали вибрировать оконные стекла, но лишь со стороны сада. Одновременно зазвенели и подвески люстры, издавая всего лишь две ноты, и этот звук напоминал звучание какого-то старинного инструмента. Сандра поняла, что мысленно Сент-Роз сейчас очень далеко от нее, присутствие ее ему безразлично, и это вызвало у Сандры глухое раздражение. Жар от камина — она подбросила еще полено, — несмотря на дурное расположение духа, доставлял ей физическое наслаждение. Южный аромат стоявших в вазе цветов пробуждал воспоминания детских лет, смутные, но такие солнечные, что Сандра расстегнула халат, чтобы подставить этому теплу свою грудь и живот, воскрешая таким образом по прошествии тридцати лет те летние дни, когда она совсем голая лежала, растянувшись, на траве, под раскаленным небом, опьяненная переполнявшими ее чувствами и неосознанными желаниями. Из-за взрывов нервы ее были напряжены, кожу лица и рук кололо, словно иглами, и ей захотелось поговорить.

— Вы хотите перейти линию фронта, чтобы заняться тем же самым?

Вопрос удивил Сент-Роза. Он поднял голову и лишь тихо сказал:

— Разумеется…

— Стало быть, вполне возможно, — продолжала Сандра, — что однажды днем или, скорее всего, ночью вы тоже прилетите, чтобы сбросить на нас бомбы?

— Да.

— И по воле случая одна из них может попасть как раз в этот дом?

— Вполне вероятно.

— И как вы к этому относитесь?

— Ребенком я часто слышал о том, что при рождении я убил свою мать, ибо она умерла во время родов. Таким образом во мне невольно развили самый настоящий комплекс вины. Впрочем, постепенно мне удалось его преодолеть.

— Значит, вас вылечил цинизм?

— Вовсе нет, трезвость взгляда.

Сент-Роз выровнял несколько карт. Свет от камина падал на него сбоку, выхватывая из темноты то щеку, то челюсть. Его безупречно мужественный облик волновал Сандру.

— Что вы имеете в виду?

— Я знаю, что ощущают мои товарищи — те, которые летают сейчас там, наверху. Я знаю, что они не ангелы, но и не злодеи, как, впрочем, и большинство из нас. Во имя какой морали вы их осуждаете? Что касается меня, то я давно уже пытаюсь создать в себе какой-то внутренний стержень, и в то же время многое во мне рушится — то по моей собственной вине, то в силу обстоятельств.

Она не совсем его понимала, но все же догадывалась, чем он отличается от нее, чувствовала, что он стремится заткнуть в себе все щели, через которые могут вырваться наружу страсти, не поддающиеся контролю. Может, он из тех мужчин, которые считают сильные чувства слабостью, подлежащей искоренению. С лукавым коварством она поджидала, когда он заметит ее наготу. Спинка кресла скрывала Сандру от его глаз, но стоит ему подняться, и он наверняка увидит ее. Эта злорадная мысль спасала ее от страха, потому что грохот зениток усиливался и взрывы раздавались все ближе и ближе.

— Надо бы, — продолжал Сент-Роз, все еще держа в руках карты, — отказаться от прописных истин, которые кажутся нам важными и ценными, и тогда жизнь, а стало быть, и смерть наконец-то предстанут в своей подлинной простоте. Я много ездил, останавливался где придется. А когда я ушел на войну, моя мачеха, как я узнал, направо и налево раздавала мои книги и всю мою одежду, которые я не мог взять с собой, как будто мне уже не суждено было вернуться. Между тем она славная женщина и всегда питала ко мне добрые чувства. Но она инстинктивно понимала, что, когда человека нет, это все равно как если бы он умер.

Сквозь грохот зениток с площади прорвались пронзительные свистки: дежурные напоминали о необходимости соблюдать режим затемнения. Но Джакомо тщательно зашторил окна, выходившие на улицу, черной материей.

— Вам известно, — продолжал Сент-Роз, — что перед вылетом на задание члены экипажа обязаны опустошить свои карманы и сдать все вещи офицеру? По ряду причин запрещается оставлять при себе даже сигареты или трамвайный билет. Я впервые понял, что еще до того, как я стал военным летчиком, у меня уже выработалась привычка в минуты отъезда опустошать свои карманы полностью, вплоть до тайных уголков души, и эта формальность меня совсем не встревожила.

Опять свисток, и чей-то сердитый голос кричит:

— Свет на третьем!

Этот крик, казалось, довел зенитки до полнейшей истерики. Сандра чуть запахнула халат, но грудь оставалась открытой. Она лениво прислушивалась к словам Сент-Роза.

— В Германии случается иногда, что летчиков союзных держав, сбитых зенитной артиллерией или истребителями, гражданское население расстреливает еще в воздухе, пока они спускаются на парашютах, так что на землю падают уже изрешеченные пулями трупы. Если мне предстоит нечто подобное, я не буду в большой обиде на моих убийц — разве что за тот ужас и отчаяние, которые по их вине испытаю. Разрушенные дома, развалины, дети, погребенные в руинах, — все это существует. То, что мы, летчики, чувствуем там, наверху, — это вовсе не возмездие. Это совсем другое…

Усталым движением он бросил карты, встал, сделал несколько шагов по гостиной, отошел от кресла, в котором сидела Сандра, и множество видений замелькало перед ним: лица пилотов, бомбометатель в прозрачной кабине с пальцем на кнопке, пулеметчики у своих пулеметов в тесных турелях, открытый бомбовый люк, бомбы, готовые к сбросу, грозные в этом недолгом мнимом покое, и вот уже кругом все сметено, разбито, трассирующие пули, черные и красные разрывы зенитных снарядов, пылающие глаза прожекторов, зигзаги самолета в неистовом водовороте огненных вспышек… Как странно было видеть воздушный бой одновременно из самолета и со стороны, находясь здесь, в этом маленьком особняке, таком ветхом, что, пожалуй, хватило бы взрывной волны от одной бомбы, чтобы он рухнул! Сент-Роз услышал голос Сандры, насмешливо и дерзко спросившей:

— Как вы думаете, сколько у меня было любовников?

Он остановился, взглянул на нее, недоуменно пожал плечами, зашагал снова, обошел стол с другой стороны, далеко от камина, а она продолжала:

— Тридцать восемь, мой дорогой! А когда Луиджи женился на мне, я была девственницей! Живем-то мы в Италии, не так ли? Мне тогда едва минуло восемнадцать!

Она скрестила ноги, и только тут Сент-Роз заметил ее вызывающую позу.

— Тридцать восемь, и все — весьма приятные партнеры!

Стрельба зенитных орудий внезапно усилилась, люстра вновь дрогнула и мелодично зазвенела.

— Все, за исключением одного. Это был незнакомец, приставший ко мне на улице, и я пошла за ним, даже не спросив его имени. Поначалу он был ласков, предупредителен, но, едва мы оказались в постели, стал меня бить, а так как я кричала и отбивалась, он всем телом навалился на меня и словно парализовал. Мое сопротивление и ужас возбуждали его; поняв это, я взяла себя в руки, и он скоро успокоился.

Сент-Роз чуть было не спросил: «Зачем вы мне это рассказываете?», но в ту же секунду подумал, что бомбежка вызвала у нее нервный шок, а может быть, она стремится таким образом подавить в себе какое-то мучительное воспоминание. София как-то сказала ему, что через два года после свадьбы у Сандры родилась дочка, которая вскоре умерла от менингита, и что это событие все еще занимает важное место в ее жизни. Но можно ли верить всему, что рассказывает София? А Сандра продолжала:

— Есть у меня другое воспоминание, но уже более счастливое. Лет пять тому назад в Генуе я провела ночь с двумя мужчинами. Я с ними выпила, а потом согласилась пойти с одним из них, но он устроил так, чтобы его приятель оказался в той же квартире…

Поскольку Сент-Роз отошел в глубину гостиной и оказался в полутьме, она повернулась в его сторону:

— Вас это коробит, а? Тогда скажите мне, что я вам противна и что я веду себя как шлюха!

Гул зениток затихал, словно удаляющаяся гроза.

— Скажу вам одно: в исповедники я не гожусь, и вы вправе жить, как вам угодно! Впрочем, все, о чем вы говорите, любопытно. Не ново, как мне кажется, но любопытно.

Она вдруг засмеялась каким-то отрывистым смехом, Сент-Роз подумал, что пренебрегать женщиной, которая сама себя предлагает, всегда опасно, и в ту же минуту три почти одновременных взрыва как бы подчеркнули слово о-пас-но.

Ему даже в голову не приходило воспользоваться ситуацией, настолько подлым казалось овладеть этой женщиной — даже если она сама к тому подстрекала! — женой человека, который его прятал, рискуя погибнуть или угодить в концлагерь. Такая выдержка, он это хорошо понимал, достойна похвалы, ибо он уже много недель не прикасался ни к одной женщине, и это воздержание стоило ему бессонных ночей.

Внезапно стрельба зениток прекратилась, и вскоре сирены возвестили конец воздушного налета. Во дворе опять послышались голоса соседей, которые покидали убежище, растекались по площади, окликая друг друга приглушенными голосами. Потом вошла маркиза, похожая на одну из старых аристократок, которых писал Гойя, поражающих контрастом между дряхлостью тела и тем воздушным нарядом, в который оно облачено. София помогла ей снять пальто, и маркиза мелкими шажками направилась к себе. В темноте ее совиные глаза ярко блестели. Позади шел Луиджи — вид у него был очень утомленный. Он пожелал доброй ночи и тоже удалился. Сент-Роз задержался, снова взял колоду карт, предложил Сандре вынуть из нее одну, показать ему, а потом положить обратно в колоду и перетасовать ее. Она проделала все это, иронически на него поглядывая. Сент-Роз повертел колоду, потом разложил карты лицом вниз и одну перевернул. Это была та самая карта, которую вынула Сандра. Он проделал этот фокус трижды и каждый раз угадывал. Он понимал, что Сандра крайне раздражена и очень хотела бы, чтобы у него ничего не получилось, но старался быть на высоте. Сандра сидела по другую сторону стола, и какая-то шальная искорка то загоралась, то гасла в глубине ее огромных глаз, оттененных длинными, изогнутыми ресницами. Она не выказывала ни малейшего удивления и не восхищалась вслух искусством и ловкостью Сент-Роза.

На другой день она предложила ему пойти посмотреть пострадавшие от бомбежки кварталы, но он отклонил приглашение, — и она не могла понять, то ли он опасался идти с ней вместе после вчерашних рассказов о ее «приключениях» (она посмеивалась над этим), то ли, как он утверждал, ему действительно было неприятно превращать в зрелище несчастье других. В конце концов Сандра ушла одна, а Сент-Роз остался, уверенный, что приглашение было сделано не без задней мысли.

В тот же вечер после ужина Сент-Роз и Сандра в обычный час снова сидели у камина в гостиной; Луиджи в соседней комнате слушал радио, а София помогала маркизе совершать вечерний туалет. Огонь в камине угасал, так как дров оставалось немного, их следовало расходовать экономно. Сент-Роз читал какую-то книгу об этрусках; внезапно Сандра бесцеремонно заметила:

— Надеюсь, вы не приняли за чистую монету все то, что я вам вчера наговорила. Я имею в виду мои откровенные признания.

Если такая женщина, как Сандра, вдруг отказывается от своих слов, ясно, что она долго над этим размышляла.

— Да нет же, — ответил Сент-Роз. — Я понял, что бомбежка подействовала на вас угнетающе, и сделал выводы.

Несколько минут она молча глядела в огонь, потом добавила:

— Вы много говорили о войне да к тому же утомили меня своими нелепыми фокусами.

— Простите великодушно.

— Глупости! Любой другой мужчина в подобных обстоятельствах принялся бы за мной ухаживать.

— Налет и на мои нервы подействовал.

Она улыбнулась. Порой улыбка настолько меняла выражение ее лица, делала его таким хитрым, что это приводило собеседника в замешательство.

— А ведь я считала, — сказала Сандра, — что война и опасности обостряют эротические инстинкты!..

— Это заблуждение девятнадцатого века. Наука его не подтвердила.

Она не подозревала, что ее неподвижный взгляд наркоманки лишает его разума, словно она прикладывает к его лбу кончик раскаленного железного прута. Боже, как бы он хотел убежать в сад, побродить среди деревьев, насладиться ночным покоем!

— Извините, я должен подняться к себе, — сказал Сент-Роз.

— Серьезно? Я начинаю думать, что вы не похожи на остальных мужчин.

Он смотрел в огонь, на пылающие пещерки в груде горящих углей, пораженный вульгарным тоном, каким это было сказано.

— Может, и в самом деле не похож. Откровенно говоря, я не думаю, что все человеческие поступки одинаково важны, ибо, будь оно так, ни один не имел бы значения, а мне необходимо, чтобы одни поступки значили больше, чем другие.

— А вот я, — ответила Сандра, — я должна иногда заблуждаться. Отвратительно, если бы все сразу было ясно. Какие же мы разные с вами, правда?

Говоря это, она встала и приблизилась к Сент-Розу скользящей походкой. Склонившись над ним, она в упор посмотрела на него, потом приникла в долгом поцелуе, и он ощутил ее горячие трепетные губы, ее проворный язык, но в эту минуту скрипнула дверь на лестнице. Сандра легко отстранилась и уже стояла, прислонившись к камину, когда Луиджи с лестницы объявил, что советские войска окончательно освободили Крым. Сент-Роз повернулся к Луиджи. Видел ли он, что между ними произошло? Ничто в его поведении и выражении лица не позволяло предположить это. Он казался абсолютно спокойным и сказал еще что-то относительно войны на Тихом океане. Для отвода глаз Сандра, опустившись на одно колено, стала помешивать угли в камине, и тут обнаружилось, что нога у нее босая, ибо, отстраняясь от Сент-Роза, она потеряла туфлю. Огонь в камине внезапно разгорелся, и в ярком свете казалось, что волосы Сандры пылают. Луиджи медленно спустился с лестницы. На его лице и в самом деле ничего нельзя было прочесть. Когда он вошел в комнату, Сент-Роз забеспокоился, не оставила ли Сандра на его щеке следов губной помады. Он был смущен и в душе негодовал. Черт побери, этот Луиджи мог бы построже следить за своей женой! Но Сандра спокойно подошла к мужу, сказала ему, что приятно слышать такие новости, добавила что-то еще по поводу «военной машины», которая слабеет, и все это самым естественным тоном. У Сент-Роза сильно стучало сердце — удары его отдавались в горле. Немного погодя Сандра, улыбаясь, добавила с той же непринужденностью:

— Ну ладно, пора спать, ночью снова может быть воздушная тревога.

Сент-Роз заволновался, опасаясь, что останется с Луиджи наедине, однако все обошлось: Луиджи тоже пожелал лечь.

Когда Сент-Роз остался в своей комнате один, погасил свет и лег в кровать, он впервые заметил, что крылья бабочек на противоположной стене фосфоресцируют, напоминая — но почему? — макеты вражеских самолетов, которые были подвешены в Виллачидро к потолку той комнаты, где летные экипажи проходили инструктаж. Он закрыл глаза. Было очень холодно. Недавний эпизод больше, чем история с немецкими танкистами, убедил его, что рано или поздно, вольно или невольно, Сандра поставит его в опасное положение. Мысль о том, что какая-нибудь экстравагантная выходка этой женщины может помешать побегу, была для него невыносима. Он еще раз мысленно взвесил все трудности, которые придется преодолеть, чтобы выехать из Рима и перейти линию фронта через Абруццкие горы и завалы снега. Во сне его мучили кошмары. Ему чудились приводящие в ужас стальные гладкие стены без единой щели, сквозь которую можно было бы выбраться наружу.

На другой день после полудня Сандра медленно поднялась на верхний этаж. Внизу, в маленькой гостиной, маркиза принимала своих старых приятельниц, угощая их сладковатым эрзац-кофе с привкусом солода и печеньем из фасоли. На улице шел дождь. Сандра прошла в комнатку, где прежде жила прислуга, а затем был устроен склад всякого старья. Здесь стояли сундуки, большая клетка для птиц, деревянный манекен, принадлежавший, видимо, маркизе — с тонкой талией и торчащим задом, какие создавал модный когда-то тугой корсет, — и невольно наводивший на мысль о молодом, нежном и горячем теле. Рядом за стенкой Сент-Роз включил радио, и Сандра услышала эхо гигантской грозы, опустошавшей землю. Со вчерашнего дня она ощущала себя словно на вершине пирамиды чувств, воспоминаний, вокруг которой простиралась серая пустыня. Через несколько минут Сандра постучала в соседнюю дверь. В тусклом свете комнаты она увидела Сент-Роза, который с удивлением смотрел на нее, словно пытаясь угадать ее намерения. Возможно, он уже не сомневался, что ее прекрасное шелковое кимоно с изящно вышитыми цветами надето прямо на голое тело. Глаза его слегка щурились. Он был в синей шерстяной фуфайке с засученными рукавами.

— Я вам помешала?

— Нисколько! — сказал он и тут же приглушил радио.

— Мне хочется поговорить с кем-нибудь.

— В таком случае вы правильно сделали…

Он говорил искренне, но казался встревоженным.

— Идет дождь, — сказала Сандра, — и в доме у нас полно старух.

— Понимаю.

Она подумала о другом человеке, с которым должна была встретиться в это самое время в Париоли.

— Да садитесь же, — сказал Сент-Роз.

Она опустилась в кресло. Пока он загружал печурку дровами, она думала о том, что Сент-Роз ничем не сумеет помочь ей и что ей никак не удается заставить людей понять ее.

Она хорошо сознавала, что ритм ее жизни похож на череду набегающих волн, отделенных одна от другой глубокими пустотами. В эту минуту огромный вал нес ее к катастрофе. Наклонившись вперед с сигаретой в руке, Сандра смотрела на Сент-Роза, внимательно следя за его движениями.

Он казался до странного сдержанным.

— Неужели вы меня боитесь? — спросила наконец Сандра.

— Что вы! Я себя боюсь! — ответил он иронически.

Она думала о том, что порой он ведет себя по отношению к ней неприязненно, враждебно. Как бы ей хотелось ласково погладить его лицо, вызвать то невидимое существо, которое таилось в нем, — деликатное, способное на нежность, умеющее преодолеть страх, пугающую пустоту мира! В конце концов, она была не намного его старше; но вместо того чтобы уступить своему желанию, она вся съежилась и сухо сказала:

— Вы очень щепетильны в некоторых вопросах, но вот если бы надо было убить сотни невинных людей вашими бомбами…

— Воевать — это всегда убивать невинных.

— Вчера утром я ходила взглянуть на жертвы последнего налета. Среди них были и дети. Я говорила с матерью девочки, которой оторвало ноги.

Она сознавала, что говорит не о том, что заставило ее прийти к Сент-Розу, и все-таки не могла остановиться. Ей это было так же трудно, как остановить бег фантастического животного простым поднятием руки. Стоя у окна, прижавшись лбом к стеклу, Сент-Роз озабоченно смотрел в сад, исхлестанный дождем.

— Вам лучше вернуться к себе, — сказал Сент-Роз, и Сандра заметила, что глаза у него блестят, а щеки пылают.

— Надеюсь, вы меня отсюда не выставляете?

— Нет.

— Благодарю вас, — ответила она с наигранной покорностью.

И так как он опять повернулся к окну, приняв прежнюю позу, она спросила:

— О чем вы думаете?

— Об одном самолете, который, отстав от своей эскадрильи, возвращался с задания. Он получил сильные повреждения и шел на некотором расстоянии от других машин, потому что не мог их догнать. И никто не в силах был ему помочь. А потом самолет объяло пламенем.

Она понимала, что он отвечает на ее упрек, и почувствовала усталость. Девочке, о которой она говорила, грозила смерть, об этом ей сказал врач, и ничто в глазах Сандры не сможет оправдать такую чудовищную несправедливость. Она вспомнила, что не могла даже плакать, — в точности как восемнадцать лет назад, когда смотрела на окаменевшее лицо своего ребенка. При этом воспоминании сознание ее словно захлестнуло бурным потоком, низвергнувшимся со скал.

— Это был ваш самолет?

— Нет. Но все очень схоже.

Узнает ли он когда-нибудь причину, которая привела ее к нему? Это преследующее человека чувство одиночества, против которого бессильны любые уловки? Сандру охватило желание бросить ему вызов, спровоцировать, завладеть его разумом, заставить забыть обо всем, повернуться только к ней.

— Знаете, мы с мужем просто хорошие друзья.

— Однако не думаю, чтобы он обрадовался, увидев вас здесь.

— Я тоже не думаю. Он не так равнодушен, как мне иногда кажется. Но как бы то ни было, супружеская измена в моих глазах — вовсе не грех.

Сент-Роз не реагировал на ее слова, но Сандра была убеждена, что он слушает с напряженным вниманием.

— И я спрашиваю себя, — продолжала Сандра, — что же такое настоящий грех? Можно ли, например, считать, что грешно убивать маленьких девочек? Это послужило бы мерилом.

Прижавшись лбом к стеклу, Сент-Роз продолжал смотреть в сад, словно там, внизу, среди тощих деревьев, его подстерегала какая-то опасность.

— Как бы то ни было, — заметила Сандра, — похоже, будто я родилась прежде, чем было придумано понятие греха. Моя душа, я в этом уверена, возникла во времена сотворения мира, еще до того, как начали искупать наши грехи и нести нам спасение. Словом, у меня душа в некотором роде доисторическая.

Дождь прекратился. Ветви деревьев под окном блестели от влаги. Сент-Роз не спеша вернулся на середину комнаты и подошел к Сандре, заложив руки под мышки, будто он озяб; под его взглядом у нее перехватило дыхание, но она продолжала улыбаться. Потом быстрым движением бросила сигарету в пепельницу.

— Вы ни во что не верите, — грустно сказал Сент-Роз. — Ваша маленькая душа бежит куда-то не останавливаясь, как ночью светлячки на кладбище.

— Я верю только в одно: вот в эту минуту я жива. Вчерашнего дня нет и никогда не было. Точно так же, как и часа, который должен наступить, пока еще не существует. Вне этой минуты все — лишь паскалевская тишина, астральная пустота, гипнотический сон — словом, все что угодно, по вашему выбору.

Теперь он стоял около кровати, и по лицу его видно было, с какой силой желание овладело им. Это было, наконец, то, чего она так хотела, и что-то в ее существе, давно уже очерствевшее, затрепетало, раскрылось, ярко расцвело в волнах мужской страсти, постепенно обволакивавшей ее. Словно какая-то неведомая молния пронзила глубины ее существа, ранила ее, освободила, избавила от страхов. Когда Сент-Роз, протянув руку, сорвал с нее кимоно и обнажил ее грудь, Сандра запрокинула голову и закрыла глаза. Она еще улыбалась, когда он положил ее на кровать и тесно прижался к ней.

6

В пятницу в середине дня Сент-Роз пошел к Филанджери, чтобы встретиться с Лукой. Он предупредил маркизу, что вернется домой только на другой день утром. Она ни о чем не спросила, но сказала, что в случае срочной необходимости он может позвонить ей по телефону, говоря о себе в третьем лице. «Будем считать, что ваше имя — Тиберио. Был такой Тиберио, когда мне было семнадцать, моя первая любовь!» Она обещала также не говорить ничего Сандре и Луиджи, кроме самого необходимого: что он останется на ночь у партизан, чтобы условиться насчет побега.

— И все. Вы знаете мою невестку. Очень взбалмошная. Я в молодости была на нее похожа. И я ее понимаю. Она мне, впрочем, куда ближе, чем Луиджи, хоть он и мой родной сын. Поэтому я часто прощаю Сандре ее выходки.

Сент-Роз осторожно вышел на улицу. Опять объявление: «Римский муниципалитет! Запрещается…» Можно подумать, что в городе свирепствует эпидемия! Но опасней всего полицейский кордон! Сент-Роз шел, припадая на раненую ногу, на душе было тревожно, но жизнь казалась захватывающей и прекрасной! Ощущение, что он находится в сердце большого города, замкнувшегося в себе, волновало его. Каждый сквер, каждая улица, каждый фонарь казались ему исполненными нерушимой гармонии, как все предметы на борту корабля, одиноко плывущего в открытом море. Тусклое солнце пряталось меж туч. Сент-Роз равнодушно поглядывал на проезжавшие по улице немецкие грузовики с солдатами и думал о Сандре и о волнении, охватившем его при встрече с Луиджи за ужином — всего через час после того, как он обладал его женой. Боже, какой она была пылкой. Он вспоминал ее стройное тело, трепетные бедра, истомленное страстью лицо. Он ни о чем не жалел и все-таки был недоволен собой, осуждал себя за внутреннюю раздвоенность и за то, что вынужден теперь притворяться, пока не покинет Рим. В конце улицы стремительно текла река. С тех пор как Сент-Роз ушел из палаццо, время ускорило свой ход, и он понял, что, в сущности, у него только одно желание: бежать в Абруццкие горы. Со дня прибытия в Рим он жил лишь ожиданием побега, и мысль об этом, как спрятанный бриллиант, не переставала сверкать где-то в тайных глубинах его существа. Ну что такое Сандра? Одна из многих женщин, встреченных им на жизненном пути! Но пока эта мысль зрела в его сознании, инстинкт предупреждал о том, что он напрасно пытается обмануть сердце, что это не просто любовное приключение и что в этой женщине таится страшное зло, которое может поразить его.

Полчаса спустя Сент-Роз входил в дом, где жил Филанджери. Скульптор встретил его так же приветливо. Он был одет в свой обычный черный свитер. В доме было холоднее, чем на улице.

— Пойдемте в мастерскую. Я сейчас затоплю печь. Хотите вина или горячего молока?

— Вина.

В ожидании Луки они говорили о войне и о последних новостях, переданных по Би-би-си. Печь начала гудеть, и от тепла запотели оконные стекла. Глиняная статуя, накрытая покрывалом, походила на привидение. Против Сент-Роза стояла отлитая из бронзы кошка, подстерегающая добычу. Казалось, что тело ее — сгусток электрической энергии и что вся она готова к прыжку за чем-то жизненно необходимым. И кошачья морда, и торчащие уши предвещали неминуемую схватку. Эта напряженность пленила Сент-Роза больше, чем изящество и чистота форм, словно он увидел в ней пластическую интерпретацию своего собственного внутреннего напряжения. Живая модель бронзовой кошки, зябко свернувшись клубком, лежала в корзинке. Филанджери предложил сыграть в шахматы и расставил на доске фигуры, которые сам выточил из черного и лимонного дерева. Прежде чем начать игру, он задернул занавеси на окне. Окно это как бы обрамляло скопившиеся над крышами лиловатые тучи, которые, казалось Сент-Розу, весьма подходили к тому, что он называл «океанским безмолвием» города. Погруженный в это безмолвие, он представил себе ожидавшую его Сандру, ибо она его ждала, он был уверен и не мог не признаться себе, что эта мысль доставляет ему удовольствие.

Они сделали первые ходы, когда Сент-Роз услышал шум автомобиля, затормозившего у подъезда. Дверцы хлопнули, послышались шаги вышедших на тротуар пассажиров. Поскольку затемнение уже началось, это могла быть только служебная машина. Насторожившись, Филанджери прислушался и сказал:

— Тут на третьем этаже живет один высокопоставленный чиновник.

Он вроде бы не встревожился, и игра продолжалась. Однако шум снизу заинтересовал Сент-Роза. Его ухо различало топот ног по лестнице — поднималось не менее четырех-пяти человек, и они не воспользовались лифтом. Почему? Может, испорчен? Старик опять погрузился в обдумывание очередного хода, но кошка, до сих пор дремавшая, подняла голову и сразу стала похожа на свое бронзовое изображение. Сент-Розу казалось, что мир постепенно сужается, замыкаясь в границах этого как бы висящего в пустоте и готового опрокинуться дома, и сама его мысль тоже замкнулась в тесном кольце, в котором она билась, прыгая и больно ударяясь о стенки. На сей раз и Филанджери прислушался. Он встал с места. Шахматная доска на столике между ними была освещена низко висевшей над ней электрической лампой. А там, на лестнице, люди уже миновали третий этаж, где жил чиновник, и подходили к площадке следующего. Филанджери стоял в растерянности. Задавать вопросы не имело смысла. Он и сам понимал, что это совсем не Лука. Лука ведь должен был прийти один. Филанджери сделал Сент-Розу знак не двигаться, и Сент-Роз, как это бывало с ним почти всегда, когда он попадал в опасную ситуацию, с любопытством подумал о том, что сейчас произойдет. Шаги уже прозвучали на ступеньках последнего марша лестницы, до странного близко. Крадучись, Филанджери подошел к двери в коридор, и на стену легла его причудливая тень. Кошка неторопливо пересекла комнату, и Сент-Роз подумал, что она их бросает. Шаги стихли у двери в квартиру. За портьерами опускалась ледяная ночь. Сент-Роз затянул пояс на брюках, подаренных ему доктором Мантенья, застегнул пуговицы на рубашке, принадлежавшей некогда Луиджи. Раздались два коротких звонка. У Сент-Роза застучало в висках; Филанджери скользнул в темноту и исчез, а следом за ним исчезла и кошка. В дверь позвонили снова, но уже более настойчиво. Этот звонок пронизал Сент-Роза насквозь, гулко отозвался в остальных комнатах, пробудив в нем воспоминание о похожем звонке, когда он оставил за дверью любившую его женщину, решив никогда больше с ней не встречаться. Мадлен! Имя это вдруг мелькнуло в памяти, но мгновенно исчезло, как бы уничтоженное нетерпеливым звонком. Филанджери отодвинул засов. Сент-Роз, поспешно выскочивший в коридор за ним следом, увидел, какой он взъерошенный, тщедушный, в грубых штанах и мятом свитере. В коридоре, освещенном желтоватым светом, который старик только что зажег, появился человек в темной форме с поблескивающим поясом и портупеей. Итальянский полицейский. А где же его спутники, почему их не видно?

— Синьор Филанджери?

— Да.

— Капитан Рителли. Разрешите войти?

— Прошу вас.

Сент-Роз ощутил прилив энергии, словно боксер, который по удару гонга должен ринуться на противника.

— Вижу, вы не один? — сказал офицер. — Я не помешал вам?

Любезный тон. Что бы это значило? И чем заняты его спутники? На лестнице никого больше не было слышно, хотя офицер придерживал створку двери, будто предлагая кому-то войти следом. Сент-Роз чувствовал, как пульсирует в жилах кровь, как сердце его переполняет ненависть. Полицейский спокойно двинулся дальше, вошел в освещенную часть комнаты. У него было бледное, вытянутое лицо, на губах мелькала чуть насмешливая улыбка. Почему он представился? Откуда такая учтивость? К чувству неминуемой беды примешивалось теперь смутное ощущение вполне реальной опасности, ненадолго отсроченной. Офицер действительно обращался к старому скульптору с известным почтением. Огромный камень готов был вот-вот сорваться, но он не упадет и никого не раздавит, если Сент-Роз замрет, затаит дыхание. Вдруг раздался чей-то пронзительный истерический смех, и появились две молодые женщины, как безумные размахивая над головой сумками. За ними следовали двое мужчин в штатском, которые тоже смеялись. Молодые дамы окружили Филанджери, не переставая весело кричать, а стоявший чуть в стороне офицер продолжал улыбаться с прежней изысканной иронией.

— А ты испугался! Испугался! Ну признайся, признайся же!

Филанджери покачивал головой, целуя девушек в щеки.

— А Рителли все отказывался, когда мы задумали тебя разыграть! — сказал один из штатских.

Это была всего лишь шутка, и компания в чудесном настроении двинулась по коридору.

— Не беспокойся. Мы все принесли!

— Даже вино!

— Ох, ну и холод здесь!

Сент-Роз вспомнил, что такие импровизированные пирушки во время затемнения в Риме — не редкость, но его-то интересовала встреча с Лукой. Одной гостье с совершенно плоской фигурой и странными повадками гермафродита Филанджери признался:

— Да, я действительно малость струсил.

— Но Рителли отличный парень, к тому же у него килограмм всяких медалей!

Все весело шутили по поводу того, как им удалось разыграть скульптора, которого они называли Фило.

— А жена где?

— Уехала в деревню.

— Давно?

— Уже три недели.

— И ты этим пользуешься?

— Воздушные налеты истрепали ей нервы.

— Не хочешь ответить на мой вопрос.

Все пальто свалили в спальне, превратив ее в раздевалку. Филанджери стал знакомить Сент-Роза с гостями. Плоскую девицу звали Джина. Вторая — Мари, — как он заметил, не носила лифчика, и у нее были полные, чувственные губы.

— Очень приятно! — сказала она певучим голосом.

— Мы пришли вновь полюбоваться статуей нашей Венеры, — сказал мужчина по имени Адриано, и гости направились в мастерскую.

— Как, вы ее не узнали? — спросила Джина. — Это она позировала для статуи «Весна». Любуйтесь же!

Сент-Роз посмотрел на Мари, снимавшую покрывало со скульптуры.

— Истинный шедевр, — сказал капитан. — Как, впрочем, и сама модель, — галантно добавил он.

Гости обменялись несколько вольными шутками. Джина зажгла лампу и направила ее на статую, попросив всех отойти в сторону. Во время небольшой паузы Филанджери успел украдкой указать Сент-Розу на одного из двух мужчин в штатском и шепнул: «Опасный тип». Речь шла об Энцо Тавере, которого в шутку звали Цота — прозвище, образованное из последнего слога его имени и первого слога фамилии. Это был человек лет сорока, на вид весьма самоуверенный, невзирая на короткие ноги и непропорционально большой торс. Другой итальянец, Адриано, выглядел моложе и элегантнее, носил большие очки, и его удлиненные живые глаза за стеклами напоминали глаза рыбы, плавающей в аквариуме. Но вниманием Сент-Роза завладела Мари, причем настолько, что он не отдавал себе отчета в том, какое любопытство пробудил сам. Мари была в блузке с кружевным воротничком и в черной юбке клеш с широким лакированным поясом, который подчеркивал ее талию и пышные бедра. Все в ней говорило о жадной любви к жизни. Такая женщина и любить должна со страстью. Ее тяжелые темные ресницы трепетали, как крылья бабочки, и говорила она порой мягким, многообещающим шепотом. Сент-Роз вообразил вдруг, какой должна быть Мари в любви, и ему тут же захотелось овладеть ею, бросить на постель, но не уступающую, а бунтующую, чтобы насладиться своей победой, смирить ее своим неистовством, завоевать до конца, сделав самой нежной, самой совершенной и упоительной сообщницей. Капитан продолжал ходить по мастерской и в эту минуту рассматривал бронзовую кошку, которой он долго любовался, поглаживая ее своей изящной рукой, украшенной золотым перстнем с печаткой.

— У нашего друга Рителли, — сказал Адриано, — есть книга, изданная в Швейцарии и посвященная лучшим европейским скульпторам современности. Тебе, дорогой Фило, там, говорят, отведено заметное место. Когда он узнал, что мы с тобой друзья, то буквально умолял меня вас познакомить.

— Польщен, — сказал Филанджери.

— Он так тобой восхищается!

— Спасибо.

— Отчасти еще и потому, что ты ему напоминаешь Альберта Эйнштейна.

Капитан Рителли улыбнулся.

— А мы, — сказал Цота, — прежде всего расхваливали ему твою Венеру!

Странно было, что при этих словах он вызывающе взглянул на Сент-Роза.

Вдруг Джина закричала:

— Противное животное! Терпеть не могу кошек! А эта еще, похоже, такая бездельница!

— Она и впрямь бездельница, — ответил скульптор.

— Как ее зовут? — спросил капитан.

— Ил.

— Но ведь это что-то русское!

— Кот-большевик! — воскликнул Адриано и засмеялся.

— Почему большевик, дорогой мой?

— Ох, Джина, да потому что «Ил» — марка советского самолета!

— Что за мысль — назвать так кота!

— Дорогая, — вмешался Цота, — ты же знаешь, что Фило у нас — красный! Не правда ли, Фило, ты красный?

— Не кричи так! — сказал скульптор, изобразив на лице ужас. — Соседи могут услышать, а я ценю их уважительное отношение.

Кошка с мечтательным видом наблюдала за развитием событий, ее агатовые глаза светились; тем временем Джина передавала по кругу бутерброды, которые приготовила вместе с Мари.

— Наш друг капитан Рителли только что выздоровел. Он недавно вернулся на службу. Вы знаете, что он отличился в Киренаике?

На этот раз офицер раздосадованно пожал плечами.

— Однако вы замечательно вели себя там, не надо скромничать, — заметил Цота.

Капитан укоризненно покачал головой, точно его собеседник сказал какую-то нелепость, и Сент-Роз заключил, что Рителли свойственна скромность, как всем людям, действительно знакомым с опасностью. Но Джина уже включила радио и танцевала с Адриано. Рителли пригласил Мари.

— Вы только на эту ночь останетесь у Фило?

— Да. Задержался, играя в шахматы.

— Стало быть, мы вам помешали, — сказал Цота холодным тоном.

Оба они сидели на противоположных концах дивана, скрестив ноги и держа в руках по бокалу вина.

— Что вы! Это приятный сюрприз.

— Я вижу, вы ранены в ногу.

— Пустяки. Упал с мотоцикла. Во всяком случае, мне это не мешает танцевать.

— Правда? Когда же это произошло?

— В прошлом месяце — наехал на рельс.

— Понимаю.

Желтые глаза Цоты продолжали пристально смотреть на Сент-Роза, но после двух выпитых бокалов тот забыл о необычности своего положения. Предупреждение Филанджери о том, что Цота — человек опасный, его ничуть не тревожило. Даже вымученная улыбка скульптора не могла поколебать в нем чувства собственной неуязвимости, а окружавшие его изваяния из камня, гипса и бронзы, казалось, таили в себе больше человеческих тайн, чем собравшиеся тут гости, за исключением Мари. Он смотрел, как она чутко следовала движениям своего партнера, стройная, гибкая, улыбающаяся… Когда танец кончился, Цота успел опередить Сент-Роза и пригласил Мари, меж тем как другая пара продолжала танцевать. Сент-Роз решил вновь осмотреть работы скульптора; его не покидала мысль о том, что свидание с Лукой сорвалось, — ведь он уже должен был бы прийти, но, услышав с лестницы веселый шум в мастерской, очевидно, повернул назад.

— Эти произведения вас не трогают, — раздался вдруг за его спиной голос офицера. — Не отрицайте. Я наблюдаю за вами. — Он отпил глоток рома и продолжал: — Мне бы тоже хотелось творить. Знаете, какая у меня навязчивая идея? Боюсь лишиться рук. Однажды я видел, как моему товарищу гранатой оторвало руки. Нет, вам этого не понять. Не пытайтесь.

— Будьте спокойны.

Не уловив иронии, офицер взглянул на свои сухие, невредимые руки, а музыка — это был вальс — словно разматывала его размышления, как длинную шелковую ленту.

— Когда я был студентом, — продолжал он, — я стремился найти путеводную нить, которая позволила бы мне идти своим путем. И только позже, проснувшись однажды в госпитале в Тобруке с осколком в животе, я наконец ее обрел.

— И куда же эта нить вас привела? — учтиво спросил Сент-Роз.

— Вы это знаете. Прямо к Минотавру.

Сент-Роз повернулся и кончиками пальцев погладил бронзовую кошку.

— Вам когда-нибудь приходилось чувствовать близость моря до того, как вы подошли к побережью? Сердце ваше трепещет, и вы знаете, что море уже совсем близко, задолго до того, как обнаружили, что подошли к кромке земли.

«Наверно, из итальянцев-южан, — подумал Сент-Роз, — полон энергии, тоскует по родным местам…»

— Пью за предстоящее свидание во дворце царя Миноса, — со вздохом сказал офицер.

— А я пью за триумф Тезея, — ответил Сент-Роз, тоже подняв свой бокал, наполненный густым вином, принесенным гостями.

Офицер бросил на него быстрый, острый, как ланцет, взгляд. Когда он становился серьезным, то выглядел старше.

— Мне жаль вас, — сказал он, вдруг сощурившись. — Вы из числа тех тщеславных простаков, которые верят, будто нам действительно удастся что-то сделать на этой земле.

— Безусловно, — ответил Сент-Роз. — Разве не могли бы мы постараться сделать так, чтобы она стала более благосклонной к человеку, более пригодной для жизни?

Капитан посмотрел на него с презрением. Он носил на груди орден, блестевший, как кошачий глаз.

— Вы говорите так, будто поражены нелепой французской болезнью, именуемой картезианством.

В голосе его слышалось раздражение. Обе пары еще продолжали танцевать, а Филанджери, присев на корточки, помешивал угли в печке. Сент-Роз поставил стакан на стол и удивился своему спокойствию. Возможно, думал он, все, что говорит капитан, — это лишь тактическая уловка, коварный способ прощупать его, проверить пока еще смутное подозрение. Ситуация опасная. Он уже выпил лишнего и может легко все испортить. Этот малый весьма умен, это опасно. Сент-Роз сказал:

— Дорогой мой, вы невероятно умны, — и не без удивления услышал эту фразу как бы со стороны, словно ее произнес кто-то другой.

Капитан слегка поклонился и окинул взглядом Сент-Роза с головы до ног, потом снова поднял глаза (можно было подумать, что только сейчас он увидел Сент-Роза и хочет насквозь просверлить его взглядом, чтобы проникнуть в самую душу).

— Откуда вы взялись? — спросил он своим низким ворчливым голосом. — Вы действительно существуете? Если да, то докажите мне это.

Вальс заканчивался. Сент-Роз, улыбаясь, ответил:

— Только не повторяйте. Я упал с неба. Явился из хвоста кометы. А когда приземлился к северу от Рима, на самом берегу моря, то от меня еще пахло паленым.

Он подмигнул, но сделал это совершенно невольно, побуждаемый неким внутренним демоном, чье веселое лукавство (этому способствовал алкоголь) он не смог сдержать.

Начался следующий вальс. Сент-Роз на ходу схватил Мари за руку, пригласил танцевать; она, рассеянно улыбнувшись, положила руки ему на плечи, и он ощутил у своей груди ее горячее тело, прижался к нему, правой рукой обнял спину девушки — «гибкую, трепетную плоть», и вслед за этой фразой в его уме мелькнула озорная мысль: «Боже мой, как было бы прекрасно, если б можно было избавиться от всех этих людей и остаться с нею наедине». Кружась в вальсе, он заметил, что капитан с задумчивым видом следит за ним. И Цота тоже мрачно поглядывает на него, но ему все было уже нипочем, ибо упоительный ритм музыки увлек его. Джина все еще танцевала с Адриано, и обе пары сталкивались порой друг с другом, поэтому Сент-Роз увлек свою партнершу в глубину комнаты, к театру марионеток, где был полумрак, и там по-французски стал шептать ей на ухо слова восхищения и нежности и даже, воспользовавшись ее удивлением, поцеловал в шею, но пока он искал ее губы, Мари уклонилась и решительно отстранила его. При этом она чуть откинула голову, и он заметил, что лицо ее выражает скорее испуг, чем неудовольствие.

— Возьмите себя в руки, — сказала она по-итальянски. — Вы ведете себя безрассудно!

— Это вы свели меня с ума!

— Если из-за вашей глупости с Фило случится несчастье, я вам не прощу.

От такого тона Сент-Роз сразу отрезвел.

— Простите меня, — сказал он.

Они замолчали и, продолжая танцевать, вернулись в середину мастерской. Сент-Роза терзала мысль, что он позволил себе перейти границу дозволенного. Он догадывался, что Мари поражена, был встревожен этим, и мысль о том, что танец объединял только их тела, причиняла ему страдание. «Простите меня», — снова прошептал он, пока вокруг них кружились все эти люди, причудливо смешавшиеся с фигурами из камня и бронзы. Она ничего не ответила, и Сент-Роз, которому так хотелось ее покорить, понял, что совершил непоправимый промах, однако обостренная чувственность поддерживала в нем ревнивое желание похитить ее, овладеть ею. Музыка была довольно банальной, но зато лейтмотивом звучала изящная романтическая мелодия. По временам Сент-Роз смотрел в лицо Мари, на ее гладкую кожу, видел замкнутое лицо незнакомки, совершенно безразличное к его страсти. Он смутно сознавал, какую власть может иметь над ним это создание, и думал о том, что любой ценой должен снова ее увидеть. Он уже не сжимал ее в своих объятиях, а держал, чуть отстранив от себя, чтобы видеть ее темные глаза, в глубине которых дремало сладострастие. У нее был небольшой, чуть выпуклый, упрямый лоб, лоб человека упорного, способного оказать сопротивление. Сент-Роз подумал, что он уже не так жаждет обладать этим телом, ему просто хочется сжать ее изо всех сил в объятиях, пока она в них не растает, не уподобится ему, не сольется с его существом. Он кружился в танце и наслаждался, ощущая ее прерывистое дыхание, вдыхая запах ее юного тела. Когда музыка кончилась, диктор объявил последние известия. Быстрым движением Адриано выключил радио. Все молча собрались вокруг маленького столика, уставленного тарелками и бутылками. В эту минуту у входной двери раздался звонок. Филанджери тотчас встал с диванчика и семенящей походкой вышел. Чуть помедлив, за ним последовал Адриано, но у двери в коридор остановился. Сент-Роз ждал не двигаясь. Сквозь табачный дым он различал Адриано, который в профиль, как это ни странно, смахивал на стоявшую здесь же в мастерской гипсовую старуху с носом луковицей и загадочной улыбкой. Сент-Роз знал, что пришел не кто иной, как Лука. Он только что приехал и этой же ночью должен был отбыть, исчезнуть, раствориться во тьме. Сент-Роз ощутил внутри легкий толчок, точно вдруг качнулся вместе с Землей, которая, вращаясь вокруг своей оси, неслась в ледяные пространства Вселенной. Он взглянул на Мари: она казалась прекрасной рабыней, безучастно ожидающей, когда ее продадут тому, кто больше заплатит. Другие гости — Джина, капитан и Энцо Тавера по прозвищу Цота — недоуменно переглядывались. Кто же это может быть в такое время…

— Ну что там, Адриано? — спросил офицер, слегка откинувшись в кресле.

Адриано сделал жест, означавший, что он еще не может ответить, потом послышался стук закрываемой двери, вернулся Филанджери и сказал:

— Это сосед — жалуется, что мы очень шумим.

— Ну что за идиот, — сказал Цота. — Сейчас нет и десяти!

— Я его заверил, что мы будем вести себя тише, — сказал Филанджери.

Адриано пристально смотрел на старика, стоя у противоположного конца дивана; стекла его очков поблескивали.

— Если он явится еще раз, я сама с ним поговорю, — сердито сказала Джина.

— Думаю, что больше он не явится, — с мягкой грустью ответил Адриано и улыбнулся, совсем как гипсовая старуха с такими же, как у него, искусанными губами.

Сент-Роз закрыл глаза, словно блеск очков Адриано раздражал его. Он знал, что в эту минуту в заснеженных степях России и Украины умирают советские солдаты, что американские летчики гибнут в джунглях далеких азиатских архипелагов, что евреи агонизируют в зловонных бараках лагерей смерти, и при мысли об этом ком вставал у него в горле. Все, чему его годами учили, не могло сейчас помочь ему, он чувствовал себя зажатым, стиснутым, как растение в гербарии. Он открыл глаза и устало взглянул на лица окружающих. Мужчины пили густое вино, которое он попробовал, но сейчас уже остерегался пить. Встретит ли он еще когда-нибудь Луку?

— Боже, избавь нас от лукавого, — шутливо сказала Джина, отвечая самой себе, но на деле обращаясь к Цоте, который настаивал на чем-то связанном с Мари. Чего же он хотел? Чего добивался этот толстяк? Он хотел, чтобы Мари разделась, и тогда можно будет «сравнить ее пластику с пластикой статуи» (у Цоты уже покраснели глаза, увлажнились губы, загорелся взгляд), по-настоящему оценить талант скульптора и выяснить наконец, приукрасил он свою модель или нет.

Мари, сидевшая в кресле, пожала плечами, давая тем самым понять, что она такое предложение находит абсурдным.

— А почему бы и нет? — спросил Тавера, явно раздраженный ее отказом: — Для Фило ты же раздевалась! Почему ты не хочешь сделать это для нас?

— А почему бы тогда не раздеться в воскресенье для верующих на площади Святого Петра?

— Не говори ерунды! — буркнул Цота, нахмурившись. — Почти в таком же виде ты ходишь на пляж купаться. Зато мы могли бы сравнить.

— Ни за что! — сказала она, не повышая голоса.

— В таком случае я сам тебя раздену!

И он неестественно засмеялся.

— Одну минутку, — сказал Филанджери. — Я хочу кое-что уточнить. Во-первых, Мари позировала мне в купальном костюме. Во вторых, сейчас у нас дружеская вечеринка, и она вольна поступать как хочет. Отказывается — значит, все. Выпьем за ее красоту.

— Все дело в стыдливости, — сказал офицер примирительным тоном.

— Какая там еще стыдливость! — злобно воскликнул Цота.

— Дело в достоинстве, если угодно, — сказал Филанджери.

— А ты, Фило, закройся! Ты сам похотливый козел. Тебе ли толковать о достоинстве!

Никто не засмеялся, кроме Джины, закудахтавшей в своем углу. Цота быстро повернулся к Мари.

— Послушай, покажи нам ну хотя бы только грудь! Просто чтобы доказать, что ты не похожа на Диану Эфесскую.

— А почему, мой дорогой, именно на Диану Эфесскую? — спросила Джина.

— Потому что Диана Эфесская сверху донизу покрыта сосцами.

Джина захохотала снова, зажмурив глаза и прикрыв рот рукой.

— Слушай, Тавера, пора бы тебе сменить тему, — сказал Филанджери.

— Сменю, если захочу! Достоинство, Фило? Я запомню это слово! Все красные без конца толкуют о достоинстве! Именно по этому словцу их сразу узнаешь. Так же, как сразу узнаешь священника даже в пиджаке, стоит лишь услышать слово «милосердие». Оно стекает с губ, как сироп!

— А по какому слову узнаешь хама? — спросил Сент-Роз.

— А вы, куда вы суетесь? — злобно воскликнул Цота, вскочив со стула и судорожно опираясь о край дивана.

— А вы-то сами? — вызывающе ответил Сент-Роз.

— Чего вам надо? Скажите!

— Прошу вас! — вмешался Фило.

— А ты заткнись!

— Не будь смешным.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — испуганно взмолилась Джина. Адриано, чтобы ее успокоить, положил руку ей на плечо, а капитан уставился на Сент-Роза, чуть склонив голову и сощурив глаза, будто целился из карабина.

— Перестаньте, — внезапно вмешалась Мари. — Думаю, все это в первую очередь касается меня, и я зас уверяю, что могу сама за себя постоять.

— А ты не подливай масла в огонь! — чуть не плача простонала Джина.

— Я — не беспомощная женщина, — продолжала Мари, — и не нуждаюсь в покровительстве. Хватит на сегодня. Мне хочется спать!

— Согласен, но только прежде покажи нам свои прелести, а потом…

— Довольно! — крикнул Филанджери.

— Старая ты свинья! Сам нагляделся вволю, а теперь заявляешь, что охота запрещена!

Цота все с тем же хвастливым видом поднялся на свои короткие ноги. Вся его физиономия покрылась потом. Каждый понимал, что для него главным было не уступить Филанджери. Цота протянул руку к Мари — она пристально на него смотрела, даже не пытаясь защититься. Жест его взвинтил Сент-Роза до предела, но старик уже вмешался. С удивительной ловкостью он схватил Таверу за плечо и повернул к себе. Цота побледнел как полотно, и в глазах его сверкнула ненависть.

— Старая кляча! — крикнул он. — Ты осмеливаешься тронуть меня! — И повернулся к Мари: — А ты, дура, поторапливайся! Не все ли тебе равно, увидим мы тебя голышом в бронзе или в живом виде?

— Тебе придется отсюда уйти! — сказал старик.

— Синьоры! Синьоры! — повторял капитан удрученно.

— Тебя спасает только возраст! — рычал Тавера. — Не могу я бить старую клячу!

— Умоляю, Цота, успокойся, — жалобно просила Джина.

— Ну и евнух, — презрительно сказал Филанджери. — Ты не бьешь стариков. Только женщин бьешь. Особенно если старики способны выбить тебе зубы.

— Слышите? — воскликнул Тавера, который, очевидно, не ожидал такого отпора.

— Ведешь себя как мужчина, только когда ничем не рискуешь, а если что не так, зовешь на подмогу мамочку!

— Ну что, все слышали?

— Слышали, слышали. Они же не глухие. А теперь вон отсюда. От тебя скверно пахнет. Выход там. Без тебя легче будет дышать.

— Вы слышали? — повторил Тавера, призывая в свидетели Адриано и Рителли.

— Как же они могли не слышать?! — ответил старик.

Сент-Роз восхищался им, восхищался его боевым духом. Он понимал, что Тавера шаг за шагом отступает. Подбородок его дрожал. Губа нервно дергалась, а круги под глазами приобрели болезненную окраску. Что касается Мари, то она вела себя так, словно эта ссора ее не касалась, и с царственной беспечностью расхаживала по мастерской, поглядывая на бронзовые бюсты прелата с толстым бурбонским носом, на важную, надменную даму, на юного атлета с искаженным от напряжения лицом. При каждом шаге юбка ее соблазнительно колыхалась.

— Фило, остановись наконец, — сказал Адриано еле слышно.

— Пользуешься тем, что ты стар! — сказал Тавера. — Я ничего не могу с тобой поделать.

— Как и с женщинами! Ты ничего не можешь! Только оскорблять умеешь. Убирайся! Вон отсюда!

— Ну что вы! — мягко сказал Рителли.

— Вон отсюда! Я проветрю помещение, как только он уйдет.

— Поверьте мне, — сказал Тавера, обращаясь к Рителли, — я ухожу только из уважения к вам.

— Если ты уходишь, мы тоже пойдем, — сказала Джина, до смерти перепуганная.

— Все равно, — заметил Адриано, — вечер испорчен.

Тавера пожал плечами, будто хотел сказать: «Кто же виноват, если старый дурак шуток не понимает?» Руки у него дрожали. Чувствовалось, что он в ярости. Надевая пальто, он нервно кусал губы.

Мужчины вышли первыми. Женщины задержались около Филанджери и что-то тихо ему говорили. Старик поцеловал их обеих. Сент-Роз услышал, как Мари сказала ему: «Браво, чемпион!» Сент-Розу она издали дружески помахала рукой и вышла последней.

Шаги на лестнице стихли. Сент-Роз почувствовал странное облегчение, будто до сих пор пальцы его лежали на проводе, через который внезапно могли пропустить электрический ток. Он похвалил Филанджери за твердость, хотя и понимал, что сам был причиной этой стычки. Скульптор, безусловно, намеренно вмешался первым, чтобы предотвратить вмешательство Сент-Роза. Ночная тишина просачивалась в мастерскую, словно темная вода, нагнетая тревогу, придавая скульптурам, точно живым людям, сосредоточенный вид.

— Но кто же этот нахал?

— Тавера? Высокопоставленный чиновник Римского радио. Фашист до мозга костей. Помешан на женщинах. Я с ним познакомился на одной из моих выставок.

— Вы ему здорово всыпали!

— Жирная свинья! — прошептал Филанджери, все еще полный злобы.

— А Мари? Кем она ему приходится?

— Да абсолютно никем.

— Почему же она проводит с ним время?

— Одна подпольная организация поручила ей следить за ним. Мари тоже работает на радио.

— И давно?

— Месяца два.

— А как же с Лукой — ведь это он приходил?

— Не беспокойтесь. Я в двух словах объяснил ему положение. Он ушел, но взял ваш адрес. В ближайшие дни он вам даст о себе знать.

— Адриано следил за вами.

— Он человек безвредный. Забудем об этом. Бедный Лука просто умирал от усталости. Подумать только, что на эту ночь ему придется искать для себя новое пристанище.

Продолжая говорить, старик тщательно накрыл статую предварительно смоченным покрывалом, а Сент-Роз наблюдал за его неторопливыми и почти ритуальными движениями.

— Вы очень дорожите этой работой, да?

— Конечно. Хотя через тысячу или сто тысяч лет, то есть в будущем, от всего этого в человеческом сознании не останется и следа.

— Эта мысль отвращает вас от творчества?

— Напротив.

Рукой он указал на расстилавшийся за окнами римский пейзаж, словно напоминая о бесценных произведениях искусства, которыми так богат Рим.

— Мы знаем, что все это когда-нибудь будет поглощено пустыней или уничтожено космическим катаклизмом. Я знаю, что от наших чаяний и мыслей ничего не останется, но все же мне порой приятно представить себе, что образы, мной созданные, будут блуждать среди мириадов звезд.

Старик улыбался. Гнев его утих, и в этом старом лице снова проглянуло что-то детское. Да, наверно, он был когда-то отважным юношей, фантазером, храбрецом. Жил полной жизнью. В его усталых глазах Сент-Роз видел и теперь тот блеск, какой свойствен людям, умеющим возвыситься над самим собой, способным на самые героические и безрассудные поступки.

7

На следующий день Мари с утра приехала к Филанджери в маленьком автомобильчике, который итальянцы называют «тополино». Было холодно. Над крышами нависло промерзшее небо. Мари плохо выспалась, чувствовала, что лицо у нее отекло. Она подняла воротник, сдвинула шапочку на лоб и, войдя в дом, поднялась к скульптору.

— Не будем терять времени, Фило. Если твой друг еще здесь, ему надо немедленно уходить.

— Но что случилось?

Встревоженный звонком, Сент-Роз, едва успев умыться, стоял у входа с полотенцем на плече.

— Вчера вечером, — сказала Мари, — Цота, отвозя нас домой в своей машине, заявил, что вы вызываете у него подозрения.

— Какие подозрения?

— Ему кажется странным и ваш акцент, и то, как вы строите фразу.

— И это так серьезно?

— Вы сказали, что причина вашей раны — несчастный случай, падение с мотоцикла.

— Ну и что?

— Но еще в октябре, после того как один мотоциклист, вооруженный гранатой, совершил покушение, немцы официально запретили езду на мотоциклах. В Риме больше не встретишь мотоциклов. В этом легко убедиться.

— Черт побери! И что же этот бесноватый может сделать?

— Сообщить полиции. У него там полно друзей.

— Весьма грустно, — заметил Сент-Роз.

— Не будем терять времени. В случае необходимости ты, Фило, придумаешь что-нибудь правдоподобное.

— Но ты в самом деле думаешь, — спросил старик, — что Цота говорил это не просто со злости? Ты считаешь, что сегодня…

— Пойми, — сказала Мари, — это дело серьезное. Цота — человек тщеславный, вспыльчивый и к тому же тертый калач. Его ничто не удержит. Мы с Джиной пробовали его образумить. Он нас грубо оскорбил.

Мари говорила быстро, зябко кутаясь в пальто, и, видимо, была раздражена неуверенностью, сквозившей в словах Филанджери.

— Не могу поверить, что все это так опасно, как тебе кажется, — сказал он. И, повернувшись к Сент-Розу, добавил: — Я-то ее знаю. Она большая фантазерка.

Но Сент-Роз уже оделся, натянул пиджак, пальто.

— Возможно, ничего и не произойдет, — сказал он. — Но синьора права. Лучше принять меры предосторожности.

Она вспомнила, как накануне Сент-Роз внезапно поцеловал ее в шею, и взглянула на него внимательнее, чем прежде. Сент-Роз был очень привлекателен, у него был крупный красивый рот и великолепные белые зубы. Мари нравились мужчины с такими зубами. Губы его тоже притягивали взгляд, и она отвела глаза, словно он мог об этом догадаться.

— А как Рителли? — спросил Фило. — Как он реагировал? Это важно.

— Мне показалось, что он серьезно отнесся к словам Цоты. Но у него не сразу поймешь.

Кошка, лежавшая на скамеечке между двумя бронзовыми изваяниями, пристально на них глядела. Она появилась внезапно и, похоже, намеревалась подремать здесь, напротив двери в коридор.

— Вы готовы? — спросила Мари у Сент-Роза.

— Да, конечно.

— Если вы не знаете, куда деваться, я отвезу вас к друзьям.

— Он знает, куда деваться, — сказал Фило. — У меня он должен был провести только одну ночь.

И он коротко рассказал ей обо всем, что касалось Сент-Роза и Бургуэна. Мари слушала, не выражая особого удивления, однако и она была взволнована, видя, как оживилось лицо старика, как внезапно помолодели его глаза. Кошка, видимо, задремала в уголке мастерской и походила на одного из тех маленьких загадочных азиатских божков, для которых не существует ни времени, ни логики.

— Мне показалось, что вы — француз, — сказала Мари Сент-Розу. — Я так и подумала, что вы бежали из плена, хотя все мы здесь пленники. Ну что, пошли?

Сент-Роз поблагодарил скульптора, тот крепко обнял его и пожелал успеха.

— И ударьте покрепче, — добавил Филанджери. — Не бойтесь, что ваши бомбы прикончат и нас.

— Постараюсь быть осторожней, — сказал Сент-Роз.

— До свиданья, Жак!

Когда они выходили, Мари посмотрела вправо, потом влево, дабы убедиться, что дорога свободна.

— А привратница? — сказал Сент-Роз. — Она наверняка нас видела.

— Ну, ее-то опасаться нечего. Она свой человек. Пошли.

Машина стояла на одной из соседних улиц.

— А почему вчера вечером вы не сели в лифт? — спросил Сент-Роз. — Ведь он работал.

— Цота всегда опасается, что внезапно отключат ток. Боится попасть в ловушку. И других заставляет быть столь же осторожными.

— Недоверчивый человек, как я погляжу.

— И властный. Вмешательство Фило, да еще и ваше, его взбесило. Неужели вы не могли дать мне возможность самой выпутаться из всего этого?

Это не было упреком. Просто она хотела подчеркнуть, что сумела бы справиться и с таким, как Цота, хоть он и вел себя скверно, обуреваемый чувствами, природа которых была ей совершенно ясна.

— Мне неприятно думать, — сказал Сент-Роз, — что с Филанджери может случиться что-нибудь плохое.

— Он человек находчивый. Я в него верю. И учтите, если бы он сегодня ушел из дома, подозрения усилились бы.

Она вела машину, время от времени поглядывая по сторонам.

— Если дело примет дурной оборот, он сумеет уехать из Рима. Я позабочусь об этом.

Машина шла по правому берегу Тибра в сером тумане, приглушавшем шум. Тишина создавала впечатление, будто город был ночью брошен жителями или будто во сне их сморила страшная эпидемия. И на самом деле, все окна в домах были еще закрыты, а движение на улицах почти прекратилось. Впечатление бедствия усиливалось поднимавшимися из подвалов зловонными испарениями. Еще одна улочка — и машина остановилась. Дальше начиналась небольшая площадь, довольно запущенная, с облупившимся на многих фасадах лепным орнаментом в каких-то серых пятнах.

— Я вам очень признателен за хлопоты, — сказал Сент-Роз.

— Не стоит об этом говорить.

— Но хотелось бы знать, как все сложится дальше. И по возможности быть спокойным за Филанджери.

Мари показала ему кафе с вывеской «У Пьетро», оно было еще закрыто.

— Можете мне позвонить на работу, назвавшись этим именем. В справочнике найдете номер телефона Римского радио. Если меня не застанете, моя коллега Ванда всегда на месте. Спросите у телефонистки, здесь ли синьорина Леонарди. Звоните, разумеется, только из города.

Она догадалась, что, прежде чем расстаться, Сент-Роз хочет о чем-то ее спросить, и опередила его.

— Мне пора… — сказала она, положив на руль руки в черных перчатках.

— Послушайте…

Он все еще колебался, и она терпеливо смотрела в ветровое стекло. Плиты на шоссе блестели от влаги, стены домов были покрыты надписями: «Vincera chi vorra vincere!», рваными афишками: «Ballerete in 10 ore»[14]. Но кому охота танцевать в такое время?

— Послушайте, этот Цота — ваш друг?

— Ну что вы! Он просто мой начальник.

Ее забавляло, что Сент-Роз беспокоится о ней.

— Ни о чем не думайте, кроме побега, — сказала ему Мари. — Вот единственная ваша забота.

Она знала, чего от нее ждут мужчины, заметила огонек во взгляде Сент-Роза и решила слегка подшутить над ним, но он уже сказал:

— Мне хотелось бы еще раз вас увидеть.

— Ну что ж, это возможно. В кафе «У Пьетро».

И она повторила пароль, чтобы он мог позвонить ей без риска.

— А пока будьте осторожны, — заключила Мари.

— Можете не сомневаться.

Она чувствовала, что он умеет быть осмотрительным и в то же время смелым до дерзости, и спрашивала себя, почему не удается жить просто, без этой постоянной тревоги в сердце и томительного, полного страха ожидания. Мари не смотрела на Сент-Роза, но ощущала на себе его взгляд, вызывавший у нее трепет, хотя она и умела владеть собой.

— Как вы хороши! — сказал ей Сент-Роз, выйдя из машины и перегнувшись через дверцу. Он сказал это горячо и серьезно, словно хотел выразить то, что таилось в самой глубине его гордой и страстной натуры. Его глаза горели азартом, как у игрока, который хоть и постоянно проигрывает, но никогда не упускает случая попытать счастья. Мари поблагодарила за комплимент, ничем не обнаруживая, что ей приятно это слышать, и включила мотор.

— Вы действительно так спешите?

— Боже мой, да поймите же, тут не место и не время для ухаживаний.

— Вы правы. Я позвоню вам.

— До встречи, — ответила Мари. — Идите сейчас же домой.

Дружески махнув ему рукой, девушка переключила рычаг скорости, машина рванулась вперед, и в зеркальце Мари увидела Сент-Роза, все еще неподвижно стоявшего на краю тротуара и смотревшего ей вслед.

8

Дверь Сент-Розу открыла сама София — Джакомо задержался в прачечной, где вместе с женой занимался стиркой. Войдя в гостиную, Сент-Роз увидел Луиджи, собиравшегося ехать на работу. Как всегда, взгляд хищной птицы. Луиджи учтиво ответил на приветствие Сент-Роза и спросил, удалось ли ему что-нибудь сделать для подготовки побега.

— Думаю, что смогу уехать на будущей неделе. Пора.

— А вам, я вижу, не терпится?

— Разве это не в порядке вещей?

— Мне думается, для вас это вопрос чести.

В этой фразе Сент-Розу (возможно, из-за переполнявшего его чувства вины) почудилась некая задняя мысль, и он, смутившись, предпочел не продолжать разговор. Пока он поднимался по лестнице, ведущей на последний этаж, он чувствовал спиной взгляд Луиджи; ощущение было до того тягостное, что он уже на первой площадке обернулся. Луиджи стоял под люстрой, опустив руки, и действительно очень серьезно смотрел на него. У Сент-Роза екнуло сердце, и он ускорил шаг. Войдя в комнату, он подумал: «Совесть у меня нечиста, потому я так реагирую на самые обычные его жесты, на самые безобидные замечания. Надо держаться поосторожней». Эта мысль пришла ему в голову внезапно, ведь с того времени, как он уехал к Филанджери, он почти не вспоминал Сандру. Сменив ботинки на домашнюю обувь, чтобы дать отдых отекшей от усталости правой ноге, Сент-Роз лег и стал думать о положении, в которое попал Филанджери. Если Тавера действительно на него донес, а Мари не без основания опасалась этого, что тут можно предпринять? Уставившись в потолок, Сент-Роз пытался восстановить в памяти свое собственное поведение, припомнить разговоры, которые он вел то с тем, то с другим. Из-за того, что он уже отвык от алкоголя — впрочем, он и всегда пил очень мало, — вчера после каких-нибудь двух бокалов у него зашумело в голове; он припомнил, что овладел собой благодаря Мари в тот момент, когда захмелел и уже становился опасно разговорчивым. Он вспомнил и то, каким тоном Мари его упрекнула, и невольно с волнением подумал о ней. Так что же? Сент-Роз не видел во всем этом ничего опасного для Филанджери, хотя и понимал, что такой злобный человек, как Тавера, всегда может навлечь на старика неприятности. В теперешних обстоятельствах это удовольствие было доступно всякому, кто хорошо устроился. Он вспомнил также, что снова увидит Мари, позвонит ей в течение дня, и мысль об этом опьянила Сент-Роза. Мари вызывала у него жгучее любопытство. Хотелось знать, кто ее родители, как прошло ее детство, где она бывала, о чем думает, чему радуется, чего желает. Его влекло к ней все сильнее, и преодолеть это влечение, подавить его Сент-Роз был не в силах. Он вспомнил, как во время танца тесно прижал ее к себе, и пылающие волны, нахлынув, обожгли своим пламенем все его тело. В этот момент кто-то постучал в дверь, и Сент-Роз, поглощенный своей грезой, едва не крикнул: «Мари!» Но это была Сандра, которая пришла за новостями, а он даже не слышал, как она поднималась. Конечно, ей хотелось воспользоваться отсутствием мужа и тем, что София занята очередной стиркой. Сандра тут же стала расстегивать рубашку Сент-Роза, кончиками пальцев ласково погладила его грудь, улыбнулась и все смотрела на него, не отводя глаз. Он молча обнял ее за талию и повел к постели.

— Ну, как ваши дела? — спросила она своим чуть хриплым голосом, имевшим над ним странную власть.

Падавший в окно утренний свет освещал сбоку ее острую лисью мордочку с большими влажными глазами.

— Через несколько дней я уеду, — ответил Сент-Роз. — За мной должны прийти.

— Сюда?

— Да.

— Бог ты мой, — воскликнула она, как бы смеясь над собой, — на этот раз я действительно влюбилась, а времени, чтоб быть счастливой, нет!

Гладко причесанные волосы и длинный муаровый халат делали ее похожей на актрису в пьесе елизаветинской эпохи, и впечатление это еще усиливалось свойственной ей театральной манерой говорить и даже этой фразой, более похожей на заученную реплику, чем на возглас, вырвавшийся из глубины сердца.

Она высвободилась из объятий Сент-Роза и медленно ходила по комнате, наполнившейся с ее приходом каким-то свежим и юным ароматом. И где только, черт возьми, удается ей раздобывать столь редкие духи? Когда она находилась в более освещенной части комнаты, глаза ее становились удивительно красивыми. Сандра задержалась у окна с изнемогающим и томным видом, и он невольно воскликнул:

— Как вы хороши!

И эта фраза, та же — он сразу об этом подумал, — которую всего час назад он сказал Мари, показалась ему наполненной совсем иным смыслом, восхищением искренним, но неглубоким, не затрагивающим души, всего его существа, не вобравшим в себя того, что составляет основу жизни.

— Когда мне было лет семь, — сказала Сандра, поблагодарив его улыбкой, — умерла моя единственная сестра Амалия, и я слышала, как мама в отчаянии говорила друзьям, которые пришли ее утешить: «Бог похитил у меня самую лучшую и красивую, а мне оставил эту вот дурнушку». Дурнушка была я. — Она тихо засмеялась. — И потом мама по-прежнему открыто сожалела, что бог призвал к себе не меня, а Амалию, которая в ее глазах была совершенством. В двенадцать лет она определила меня в монастырский пансион, где на меня надели уродливую одежду, зимой приходилось носить темно-синюю юбку и кофту. Когда я возвращалась домой на каникулы, она, увидев меня, вздыхала и говорила: «Бедная моя девочка, до чего же природа тебя обделила».

Сандра замолкла, а потом спросила:

— Я еще не надоела вам своими рассказами?

— Продолжайте, пожалуйста, — ответил Сент-Роз.

— Годам к пятнадцати я стала поистине в тягость несчастным монахиням, занимавшимся моим воспитанием. Однажды даже закатила одной из них пощечину, после того как та, сочтя нескромной мою прическу, которую я отказалась изменить, взяла и растрепала мне волосы. Я была наказана по всем существующим в пансионе правилам, и моему отцу пришлось вмешаться, чтобы меня не исключили. А уж потом я сбежала оттуда, блуждала по городским окраинам, и вечером какой-то старый бродяга едва не изнасиловал меня в товарном вагоне, где я пыталась укрыться. Он был такой грязный, боже, какой он был грязный, с огромным кроваво-красным ртом, напоминавшим кусок сырого мяса. Я так испугалась, что решила вернуться обратно. А вот другая драма. «Душа у тебя так же уродлива, как и лицо», — повторяла моя мать. Она никогда не била меня, но ее упреки причиняли не меньшую боль, чем удары кнута. Решили побыстрей выдать меня замуж, и в восемнадцать лет я согласилась пойти за Луиджи, не любя его. В замужестве было то преимущество, что оно избавляло меня от моей ненавистной семьи, в которой я не знала ни тепла, ни ласки. Потом я превратилась в отчаянную кокетку, чтобы взять реванш за годы, когда мне приходилось носить такую уродливую дерюгу. Да, у меня были любовники и теперь есть. Но все это началось позже, когда случилась беда, в которой никто, никто не мог мне помочь.

И снова беззвучный смех, обнажившиеся в улыбке маленькие безупречные зубы.

Сент-Роз понял, что последняя фраза касалась смерти маленькой дочери, о чем ему говорила София. Он встал и, подойдя к камину, оперся на каминную доску. Хрипловатый голос Сандры звучал в противоположном конце комнаты, и могло показаться, что она разговаривает сама с собой, глядя через окно в сад.

— В пансионе нам без конца внушали отвращение ко всему плотскому. И я против этого по-своему бунтовала, пририсовывала фаллосы святым отцам, изображенным на стенах. Я еще ухитрялась добывать всякие фривольные картинки и время от времени расклеивала их в самых различных местах.

Снова молчание. Сент-Роз рассматривал бабочек на стене. В коллекции был экземпляр знаменитого Acherontia Atropos более крупного размера, чем другие, с уродливым гербом на щитке.

— Я хотела бы родиться мужчиной, — сказала Сандра. — Будь я мужчиной, пошла бы сегодня служить нацистам, в войска СС.

— Как настойчиво вы стремитесь опорочить себя, — тихо проговорил Сент-Роз.

— Эсэсовцы сильны, безжалостны и циничны. Говорят, что по приказу фюрера любой эсэсовец готов убить собственную мать. Заметьте, моя мать умерла десять лет назад.

— Пока вы живы, вы будете убивать ее в себе.

— О, как много хотела бы я в себе убить! — ответила она почти весело.

Что натворит эта женщина, если случится еще одно несчастье? Ему пришла в голову мысль, что, если старика Филанджери арестуют и подвергнут пыткам, он может не выдержать и сообщить то, что знает о Сент-Розе. Тогда, очевидно, полиция явится в палаццо Витти и арестует всех его обитателей, в том числе и прислугу. Ужасная мысль. Но ему необходимо знать, что случилось со скульптором, знать, не оттаял ли Тавера и не отказался ли от своих коварных замыслов. Если опасения Мари подтвердятся, несчастье обрушится и на этот дом, и на эту женщину, которая понятия еще не имеет, что такое подлинная жестокость. Сент-Роз пытался вообразить, как она поведет себя в опасной ситуации, хотя непохоже, чтобы ей недоставало решимости — ведь она проявляется и в этой мании самоуничижения. Сандра все еще смотрела в сад, откуда доносились голоса Софии и Джакомо, по всей вероятности развешивавших белье. Свет касался ее лица, скользил по изящному ушку, напоминавшему розоватую раковину. Сент-Роз думал о том, что Сандра по своей воле отдалась ему, что он наслаждался ее телом, что она горячо отвечала на его ласки и он не мог утолить ее жажды. Сент-Роз не вполне понимал эту женщину, но догадывался, что сердце ее ранено.

— Теперь послушайте меня, — сказал он.

Она задернула занавеску, но не изменила позы. Аромат ее духов, тонкий и печальный, по-прежнему наполнял комнату, словно исходил от большого золотого цветка.

— Я беспокоюсь за вас и за себя тоже.

Она улыбнулась и насмешливо шепнула:

— Ах, вы о Луиджи, не так ли?

«Значит, и она тоже об этом думает», — не без некоторого удивления подумал Сент-Роз и ответил:

— Да, о Луиджи. И еще кое о чем.

— О чем же еще?

— Действия, которые пришлось предпринять вчера вечером в связи с моим побегом, приняли неожиданный оборот. Это может повлечь за собой тяжкие последствия для всех нас!

Казалось, слова Сент-Роза ничуть ее не взволновали, но она пристально посмотрела на него.

— Не спрашивайте меня ни о чем, — сказал он. — Я жду вестей, и, если угроза подтвердится, придется сразу принимать меры.

Сандра повернулась спиной к окну — Сент-Роз смотрел теперь на нее против света и не видел выражения ее глаз.

— Вы с кем-нибудь уже поделились своей тревогой? Я имею в виду здесь, у нас дома?

— Нет. Я встретил вашего мужа, когда пришел, но не мог решиться…

— Почему?

— По правде сказать, я теперь не знаю, как мне с ним разговаривать.

— С тех пор, как мы близки?

Она медленно скользнула к нему, похожая в своем длинном халате в стиле елизаветинских времен на актрису, которая из глубины сцены приближается к рампе, наконец вышла из полумрака, и тогда он увидел ее большие глаза, сверкающие дерзостью и вызовом, услышал ее низкий голос, произнесший:

— В вашей атлетической груди, я вижу, таится чудесное, теплое, как котенок, сердце.

— Может быть. Послушайте, я родился в рабочей семье. В детстве я узнавал о стачке и безработице не только по тому, что люди обедали одним хлебом с сыром, но еще и по царившей в доме особой тишине. Я никогда не мог забыть эту тишину. Такую же, как в этом городе. Тишину унижения, беспомощного гнева. Слушайте меня, слушайте: для меня важно только одно. Одно-единственное: мне надо перейти границу. Это ясно?

— Несомненно.

Горячностью его тона она была шокирована куда больше, чем той грубостью, с какой он отталкивал ее от себя. Глаза ее потухли и были жестки, как угрюмые камни.

— Но вы хотя бы предупредили мою свекровь?

— Прежде чем это сделать, надо все выяснить.

— А если ваши опасения подтвердятся, что вы предпримете?

— Укроюсь в другом месте.

— Я знаю одну подходящую квартиру в Париоли.

— Прекрасно, — ответил он.

— Такой выход вас устраивает?

— Не мог его даже предвидеть.

— Об этом месте никто не знает, и оно сейчас свободно.

— Ясно.

— Поцелуйте же меня, а?

Сент-Роз двинулся к ней, но Сандра, трепетная, жадная, уже была рядом, руки ее схватили его за плечи, губы неловко, но пылко прижались к его губам.

9

В это же самое время Филанджери с пипеткой в руках готовился принять в своей мастерской прописанные ему капли от ревматических болей. Он услыхал, как стукнула на лестнице дверь лифта, и, держа в руке стаканчик, внимательно прислушался. Раздался звонок, но скульптор, словно это было для него крайне важно, не двигаясь с места, продолжал разглядывать налитую в стаканчик жидкость. При этом он видел искаженные стеклом окружающие предметы и особенно заинтересовался бронзовой кошкой, странно вытянутой по вертикали и обликом своим напоминавшей священные изображения с барельефов древних гробниц. Филанджери понимал, что, забавляясь таким образом, выигрывает не больше нескольких секунд, и потому проглотил содержимое стаканчика (в эту минуту послышался стук, и Филанджери подумал: «Не иначе как они бьют ногами в дверь»), тщательно закупорил пузырек с лекарством, главным образом чтобы доказать самому себе, что нервы его в порядке, и не спеша пошел открывать дверь. С ним коротко поздоровались двое мужчин, и старший, с раскосыми, как у китайца, глазами, негромко сказал: «Полиция». Оба они шляп не сняли. На вопрос Филанджери: «Что вам угодно?» — ответа не последовало.

Они решительно прошли в коридор и направились в мастерскую.

— Вы Сальваторе Филанджери, скульптор?

— Да.

— У вас есть при себе документы?

— Разумеется.

Полицейский со скучающим видом просмотрел бумаги и вернул их.

— Вчера вечером кто-то остался у вас ночевать.

— Правильно.

— Его имя?

— Марчелло Гуарди.

Он чуть было не назвал первое пришедшее в голову имя, но вовремя вспомнил, что представил Сент-Роза Тавере под этим самым псевдонимом Гуарди.

— Его адрес?

— Мне он неизвестен.

— Вы в этом уверены?

— Знаю лишь, что живет он где-то возле площади Мадзини.

Пока один полицейский, сощурившись, что-то записывал в блокноте, другой, непрерывно чихая, шарил повсюду, рылся по углам, даже согнал с места кошку, спавшую за театральной ширмой.

— Его профессия?

— Сейчас он зарабатывает частными уроками.

— Какими именно?

— По философии.

— И вы действительно не знаете адреса человека, которого в нарушение правил оставили на ночь?

— Ко мне в мастерскую приходят многие. А он задержался, потому что мы играли в шахматы. И я предложил ему остаться у меня.

Все это было сказано естественным тоном, с простодушным выражением лица. После ухода Мари и Сент-Роза он много думал о том, как будет себя вести и что скажет в случае необходимости. Второй полицейский направился в другие комнаты. Было слышно, как он, не переставая чихать, открывал и закрывал двери. Вскоре он вернулся обратно, неся несколько баночек сгущенного молока и небольшие пачки сахара.

— Там еще осталось, — сказал он простуженным голосом.

— Как вы это достаете? — спросил полицейский, похожий на китайца.

— Молоко — через международный Красный Крест, а остальное — через одного женевского друга.

— Вы могли бы это доказать?

— У меня сохранились не все квитанции. Я не предполагал, что мне придется отчитываться, однако продукты получены мною вполне законным путем.

— А Марчелло Гуарди был у вас впервые?

— Я уже сказал. Он позвонил и попросил разрешения прийти.

— Как вы думаете, такие визиты еще повторятся?

— Вчера вечером, к примеру, кроме Марчелло Гуарди, у меня был офицер итальянской полиции капитан Альфредо Рителли, двое сотрудников Римского радио — Энцо Тавера и Адриано Локателли, две молодые дамы — одну из них зовут Мари Леонарди, другую — Джина Сарди, обе тоже работают на радио.

— Да, но всех этих людей вы знали раньше!

— Кроме капитана Рителли, который пришел ко мне впервые и с той же самой целью — познакомиться, посмотреть мои работы.

Он чувствовал, что говорит непринужденно и может рассчитывать на доверие.

Кошка вылезла из-за маленькой театральной ширмы и улеглась на дощечке около занавеса среди ярко раскрашенных марионеток. Полицейский окинул взглядом скульптуры, словно хотел проверить, действительно ли они заслуживают такого интереса и такого наплыва поклонников.

— У меня пока все, — сказал он и закрыл свой блокнот. Второй полицейский поставил на стол банки с молоком и пачки сахара. Измученный насморком, он непрерывно тер нос, ставший уже багровым. Филанджери вежливо проводил обоих полицейских до лифта, уверенный, что выпутался вполне благополучно.

В начале первого зашла Мари, и он слово в слово рассказал ей о небольшом допросе, который ему учинили, и о всех подробностях этого посещения. Рассказ произвел на нее неплохое впечатление, и она подумала, что происки Таверы на этом закончатся. Мари принесла Филанджери несколько картофелин. Он сварил их в молоке, и они вместе пообедали. Потом Мари зашла за ширму и взяла две сделанные самим скульптором марионетки, одну — для роли Таверы, другую — для роли Сент-Роза. «Вы грубиян!» — кричал один. «Я вам подрежу крылышки!» — вопил другой. Старик хохотал. А кошка, сидя в своей корзинке, издали поглядывала на них.

Через час после ухода Мари в дверь снова позвонили. В человеке, который стоял на площадке, закутав шею теплым кашне, Филанджери узнал Линареса, своего соседа, смуглого уродца с красными веками и блуждающим взглядом.

— Что вам угодно? — спросил Филанджери.

— Могу я побеседовать с вами кое о чем, близко вас касающемся?

— Заходите.

Войдя в мастерскую и машинально приглаживая волосы, Линарес сказал:

— Вы меня знаете, синьор Филанджери.

Филанджери было известно, что сосед, старый таможенный чиновник, в начале войны потерял жену и теперь жил на маленькую пенсию. Свое испанское имя, как говорили, он унаследовал от дедушки-латиноамериканца. Филанджери удивился его приходу, но старался этого не показать. Он частенько видел, как этот Линарес о чем-то мечтал на балконе, глядя на реку, которая виднелась из-за крыш, и непрестанно прочищал себе то уши, то ноздри длинными крючковатыми пальцами, одет он был вполне опрятно, и тем не менее во всем его облике было что-то нечистоплотное.

— Присаживайтесь, — предложил скульптор.

Сосед высматривал местечко поудобней и после некоторых колебаний выбрал диван. Филанджери знал также, что жена соседа, по которой тот носил траур, была женщина крупная и сильная, но умственно неполноценная и посему служила в доме козлом отпущения. Рассказывали, что, когда муж хотел дать ей пощечину, ему, чтобы дотянуться, приходилось прыгать, как кенгуру. Его считали человеком весьма сомнительной нравственности. Овдовев, он начал водить к себе молоденьких девчонок, с которыми знакомился в бедных кварталах.

— Чем могу служить? — спросил скульптор.

— Синьор Филанджери, — ответил сосед, — я хочу предупредить вас об одной важной вещи.

Филанджери внимательно посмотрел на гостя, и у него мелькнуло подозрение, что этот необычный визит может быть связан с приходом полицейских, но он предпочел не спешить. Кроме того, он чувствовал усталость, и его красные опухшие руки болели.

— Вы ведь знаете, что еще недавно я вел себя весьма неразумно и сделал несчастной женщину, которая была просто святой, и, конечно, не заслуживаю снисхождения.

Филанджери вспомнил ночи, когда из соседней квартиры до него доносились крики душевнобольной женщины.

— С тех пор я делаю все, что могу, чтобы загладить причиненное мною зло, но я понимаю, что никому еще не внушаю доверия. Однако я стараюсь по мере моих сил, вы меня поняли?

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— Сейчас поймете, — ответил Линарес.

Он помолчал, ожидая, пока кошка пройдет через мастерскую.

— Кошки приносят несчастье, — доверительно сказал он. — Особенно когда перебегают вам дорогу слева направо.

— Вернемся к делу, — сказал Филанджери.

Не спуская глаз с кошки, Линарес торжественно объявил:

— Синьор Филанджери, вас скоро арестуют!

Воцарилось молчание, во время которого скульптор подумал, уж не провокация ли все это или, быть может, злая шутка, придуманная Таверой. И в то же время он чувствовал, что в голове у Линареса родилась и пышным цветом расцвела странная мысль, напоминавшая тропическую орхидею.

— Недавно, — сказал Линарес, — полиция опрашивала всех ваших соседей.

— Ну и что же?

— Они хотели узнать, приходил ли кто-нибудь из них к вам с жалобой на шум в вашей мастерской.

Снова молчание. Филанджери подумал, что, пожалуй, он слишком рано успокоился после полицейского допроса. Механизм, пущенный в ход этим тупицей Таверой, остановится не так скоро, как он предполагал.

— И это все? — спросил скульптор, скрывая тревогу.

— Еще кое-что есть, синьор.

— Слушаю вас.

— Вот что: оба полицейских спрашивали меня, часто ли к вам ходят люди. Я сказал — да.

— А дальше?

— Ну, я ведь что-то слышу через балкон. Конечно, не подслушиваю, но слышу.

— Принимать у себя людей никому не возбраняется.

— И я так думал. Но они интересовались, остается ли у вас кто-нибудь на ночлег.

— Такое случалось. По правде говоря, редко. Тем не менее бывало.

Он уже начинал беспокоиться. Глаза Линареса бегали из стороны в сторону, и скульптор догадывался, что он готовит какой-то подвох.

— Разумеется, разумеется, синьор. Но я осведомил их об одном особом случае.

— О чем же?

— О том, что кое-кого вы укрывали у себя довольно долго. Почти две недели.

— А вы в этом уверены?

— О синьор, у меня отличный слух. Зрение мое ослабело, но, благодарение богу, уши у меня безупречны.

— Предполагая нечто подобное — я подчеркиваю, только предполагая, не больше! — разве вы были обязаны сообщать об этом?

— Конечно, нет.

Стало быть, этот кретин донес, что здесь находился Бургуэн, и дело приняло новый оборот. Линарес сейчас смотрел прямо в лицо Филанджери, глаза его светились радостью при мысли, что он лишил соседа покоя. Филанджери вспомнил, что Бургуэн ни разу не выходил на балкон, но Линарес там показывался, и иногда даже было слышно, как он ворчал на кошку. Кошка действительно часто бродила взад-вперед вдоль железной решетки, разделявшей балкон на две части. Если кошка заходила на территорию соседа и Линарес это видел, то он пугал ее, громко хлопая в ладоши.

— Зачем же вы рассказывали такие вещи, даже не проверив, соответствует ли это истине?

— Да без всякой причины.

— Может, на вас оказывали давление?

— Ну что вы! Они вели себя исключительно вежливо.

— Однако вы подозреваете, что это может причинить мне серьезные неприятности? Если у вас нет веских оснований утверждать, что дело обстоит именно так, если вы лично против меня ничего не имеете и если никто вам не угрожал, то я не понимаю…

Лицо Линареса изменилось, словно ему внезапно дали пару пощечин. На щеках его выступили большие красные пятна, глаза налились слезами — казалось, он вот-вот расплачется.

— Вы правы, синьор, тысячу раз правы! Я ничтожество! Я трус! Но я не мог противостоять искушению.

— Какому искушению?

— Сообщить то, что я заметил.

— А разве так просто — донести на человека, даже не подумав о том, какими могут быть для него последствия ваших непроверенных подозрений!

— Это, конечно, верно! Все мы одинаковы, тут же уступаем. Вы меня никогда не простите?

Филанджери думал: «Они явятся еще днем». Он не испытывал к Линаресу ни злобы, ни презрения. Если бы хоть этот жалкий шут действовал ради денег или из страха. Но ведь и этого не было! Исключительно ради удовольствия нагадить!

— Меня начали мучить угрызения совести. Хотел отказаться от своих слов. Я не знал, что делать. Пошел на кладбище, чтобы у могилы моей Розалии подумать, как быть, а потом вернулся предупредить вас. Может, это умалит мою вину?

Упершись в бедра своими изуродованными ревматизмом руками, Филанджери смотрел на соседа. Он видел глаза Линареса с огромными белками и как бы вколоченными в них зрачками. Он видел его хрящеватые уши, покрытый черными точками большой нос, растянутые дряблые губы и подумал, что смотрит в эту минуту в лицо своей судьбы.

— Уезжайте, — вдруг тихо проговорил Линарес, точно их могли услышать с лестницы. И, прикрыв рот рукой, добавил: — Уезжайте быстрее и скройтесь у друзей!

— У меня нет причин уезжать!

— Уезжайте. Я буду счастлив, если вы сумеете от них укрыться. Клянусь вам памятью моей Розалии, буду счастлив.

И снова у Филанджери возникло подозрение, что это хитрая игра, затеянная Таверой или полицией при содействии, быть может и невольном, этого кретина.

— Меня будет грызть совесть. Вы даже не знаете, какие ужасные часы пришлось мне пережить с тех пор, как они отсюда ушли. Я кричал там, на кладбище, синьор! Я говорил моей Розалии: «Ты была права! Я мерзавец!» А потом решил все вам сказать. Уверен, что меня вдохновила на это душа Розалии. Вы не очень на меня сердитесь, правда?

— Рассчитывать на мою признательность все-таки трудно, — с горечью сказал Филанджери.

— Ах, какая же я скотина!

— А теперь оставьте меня, прошу вас.

— Вы уедете?

— Что я буду делать, вас не касается.

— Правильно! Говорите со мной грубо! Я заслужил это. Не щадите меня, я вас умоляю.

Филанджери встал. Он протянул руку, снял с полки альбом с фотографиями произведений Бернини, которым страстно восхищался, почти машинально открыл его на странице с изображением великолепного «Экстаза св. Терезы», исполненного одновременно чувства мистической экзальтации и сладостной истомы. В юности он часто любовался этой скульптурой, когда во время острых душевных кризисов приходил в церковь Санта-Мария делла Виттория.

— Скажите, вы, как вы сами выражаетесь, «поддались искушению» из страха за себя? — спросил он, не поднимая головы и не отрывая взгляда от святой Терезы, от ангела со стрелой, от роскошных складок одежды.

— Я вас не понимаю, синьор Филанджери.

— Видите ли, если вы были в трудном положении, я могу себе представить, что появление полиции вас испугало.

— Нет, нет. У меня все в порядке.

— Они проверили ваши документы?

— Да, но если я и совершил нечто предосудительное с точки зрения нравственности, о чем без стыда не могу вспоминать, то это не дает повода к судебному преследованию.

— Возможно, вы надеялись угодить своим доносом властям, которые в прошлом снисходительно закрывали глаза на ваши неблаговидные поступки.

— Нет, синьор. Когда меня допрашивали, я отвечал сразу, вовсе не думая о себе лично. Это было сильнее меня!

Филанджери закрыл альбом и аккуратно поставил его обратно на полку. Удивление взяло верх над тревогой. Он подошел к Линаресу, по-прежнему сидевшему на краешке дивана, и спросил:

— Значит, я невольно дал вам повод подозревать меня?

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

— Я вспомнил, что после отъезда синьоры Филанджери, когда в квартире, кроме вас, никого не было, как-то вечером я услышал голоса и потом заметил, что у вас вроде бы один и тот же собеседник.

— Вы подходили к самой решетке балкона?

— Да, я подходил к самой решетке, хотя было уже холодно. После смерти Розалии в квартире мне было… Едва начинало смеркаться, мне становилось не по себе, впрочем, это естественно.

Линарес жалобно вздохнул и поднялся, собираясь уходить.

— Подождите, — сказал Филанджери. — Значит, они вам не угрожали и не пытались соблазнить вас обещаниями?

— Если бы они мне угрожали, я бы ничего не сказал. Я человек боязливый и от страха немею. И о каких обещаниях вы говорите? Нет, нет, дело в том, что у меня просто сердце с гнильцой.

Он дважды шлепнул себя в грудь растопыренной правой рукой и, согнув спину и еле волоча ноги, вышел в коридор походкой занемогшего клоуна.

Оставшись один, Филанджери не спеша обвел взглядом свою мастерскую, в которой проработал сорок лет, где создавал одну за другой свои статуи, всегда стремясь выразить в них и себя, и самое сокровенное из того мира, в котором он жил. Быстрым движением он сбросил покрывало с Венеры и пожалел о том, что до сих пор не мог выполнить ее в более благородном материале. Он не знал, чем заняться, и с отвращением сознавал, что сейчас, в эти каникулы, которые он сам себе предоставил, главным его врагом стало быстро бегущее время. Он снова накрыл статую покрывалом и вышел на середину мастерской. У кого же ему просить защиты? Он никогда не искал связей с высокопоставленными лицами, с могущественными представителями власти, хотя когда-то среди его поклонников была приятельница графини Эдды Чиано. Но граф Чиано был расстрелян в крепости Сан-Проколо в Вероне за предательство, жена его бежала в Швейцарию, а немцы заняли всю страну. Может быть, единственное решение — то, которое подсказал Линарес. Однако скульптор был убежден, что его отъезд не должен походить на бегство. Он навел порядок в квартире, прибил решетчатый ставень со стороны балкона, выключил счетчики газа и электричества и закрыл водопроводные краны. Затем он сложил одежду в чемодан. Все это заняло не более получаса. Он решил не звонить Мари по телефону, а написать ей письмо, сообщить о приходе Линареса и о своем решении уехать в Сполето к жене и сыну дневным поездом. Скульптор спустился к привратнице, предупредил, что несколько дней его не будет, оставил ключи от квартиры и деньги, чтобы она кормила кошку, и попросил передать письмо Мари.

— Она зайдет сегодня вечером или завтра, — сказал он. — Мне бы хотелось, чтобы это письмо было передано ей лично.

— Не беспокойтесь, синьор.

Но, выйдя на улицу, он увидел возле подъезда черную, мрачную, как катафалк, машину. В его сердце закралась тревога. Он сделал несколько шагов в противоположном направлении, дошел до конца улицы, однако машина уже тронулась. Филанджери услышал ее легкое, но угрожающее гудение. Нагнав его, машина остановилась, и из нее вышел полицейский с раскосыми глазами и с тем же скучающим выражением лица.

— Садитесь, — вяло сказал он.

10

В пять часов Сент-Роз ждал Мари в кафе «У Пьетро». Он заранее позвонил ей на службу, назвавшись условленным именем. Войдя в кафе, он расположился на диванчике в углу зала. Тут почти никого не было. Через стеклянную дверь он заметил на стене дома напротив белую надпись: «Comune di Roma. Profilassi della rabbia». Хозяин кафе, выделяясь на фоне сверкающих бутылок и кофеварки, читал газету. Сент-Роз думал о Филанджери, и, поскольку голос Мари по телефону показался ему спокойным и уравновешенным, он решил, что все в порядке. Он вспомнил, что, когда сегодня днем он немного вздремнул, ему приснилось, будто он плавает где-то в морской глубине и вокруг него целый лес водорослей. Вдруг появились какие-то прозрачные рыбы и проглотили его, однако физических страданий он не испытывал — только ужас от того, что у него больше нет тела и он обречен вечно скитаться в этой пучине. Он подумал еще о Сандре и о ее предложении укрыть его в Париоли. Без сомнения, она имела в виду какое-то «гнездышко», где встречалась со своими любовниками. На дворе уже начали сгущаться сумерки, реже появлялись машины. Двое фашистских полицейских с винтовками через плечо остановились ненадолго на тротуаре.

В памяти Сент-Роза возникали и другие сны. Так, однажды ночью бесчисленные полчища муравьев сомкнутыми рядами осадили стены дома и с тихим шелестом колоннами двинулись к его кровати — блестящие, пучеглазые, с огромными головами и челюстями. В другой раз ему приснилось, что море поглотило целый город и он спасался на крышах домов, глядя сверху, как вода медленно заливает улицы, и вот уже на ее поверхности торчат только крыши и купола с облепившими их кучками людей, которые один за другим сползают в воду и тонут в этих потоках.

Когда открылась дверь и вошла Мари, хозяин кафе — плотный, с проницательным взглядом — поднял голову и восхищенно осмотрел молодую девушку с головы до ног. Она направилась к Сент-Розу, который встал ей навстречу, и уселась рядом. Хозяин решил, что это влюбленная парочка, и обратился к ним: «Дети мои». Мари сняла пальто, под которым было черное платье с единственным украшением — ниткой хрустальных бус. Ее высокая, упругая грудь казалась символом дивного могущества жизни. Сент-Роз уже убедился в том, что только Мари может избавить его от недуга, по временам терзающего его разум и внушающего ему печальные и жестокие мысли.

— Есть новости? — спросил он.

— Тавера действительно донес на Фило.

— И этот капитан из итальянской полиции тоже?

— Нет, только Тавера. И уже сегодня утром, сразу после нашего ухода, туда явилась полиция.

Она рассказала все, что узнала во время своего первого прихода от самого скульптора, и показала письмо, которое уже потом передала ей привратница.

— При таком обороте дела для него разумней всего было уехать, — сказала Мари. — Так будет лучше для вас обоих.

Пока Сент-Роз внимательно читал письмо, Мари подметила, что ему свойственна подозрительная осторожность бродячей кошки, привыкшей быть всегда настороже, ибо весь мир вокруг представляется ей сплошной, не имеющей границ опасностью. И эта его кошачья черточка была особенно заметна, когда он говорил — тихо, слегка поджимая губы. Сент-Роз сказал, что, по его мнению, внезапный отъезд Филанджери полиция может расценить как признание вины. Его начнут искать и, вероятно, найдут без особого труда.

— Знаете, — сказала Мари, — он не сообщил привратнице, что едет в Сполето.

— Ну и что? Туда сразу же пошлют телеграмму и проверят, нет ли его.

— Вы прекрасно понимаете, что семья постарается обеспечить ему безопасность, когда он приедет.

— Если его не задержат еще на вокзале, едва он сойдет с поезда.

— Вы считаете, что они сразу начнут усердствовать?

— По-моему, сейчас он кажется им более подозрительным, чем прежде. Как будет реагировать полиция, я, конечно, сказать не могу. Возможно, она узнает о его отъезде только завтра или еще позже.

— А вы сами что собираетесь делать?

— Покинуть палаццо Витти. Завтра утром я уеду оттуда. К несчастью, именно в палаццо должен прийти Лука или его доверенное лицо. Я буду искать выход. А вы Луку знаете?

— Луку? Нет, не знаю, — ответила Мари. — Фило мне говорил о нем, когда прятал у себя вашего друга Бургуэна, но я ни разу с ним не встречалась.

И она отпила глоток ядовито-желтого содового напитка, который принес ей хозяин кафе. В конторах и магазинах работа заканчивалась, и Сент-Роз видел в окно, как римляне всех возрастов заполняют улицы. У некоторых глаза были подернуты дымкой, будто они шли, поглощенные мыслями о преследующем их днем и ночью несчастье. Другие, казалось, искали нечто невидимое, но наверняка существующее и способное избавить их от отчаяния. После своего первого выхода из палаццо Сент-Роз не чувствовал себя в городе чужим. Он понимал, что все легче и легче переносит его разреженную атмосферу и что эта атмосфера побуждает его чаще задумываться над своим собственным существованием. Присутствие Мари придавало этой мысли живость и даже какую-то ясность.

— Вы знаете, — сказал он, — если Филанджери арестуют и заставят говорить, на вас тоже падет подозрение.

Она покачала головой, но он настаивал:

— Достаточно, если его вынудят сказать, что в то утро вы приходили к нему, чтобы нас предупредить. Ваше любезное предложение подвезти меня в своей машине будет лишний раз свидетельствовать о вашем сообщничестве.

— Если они будут нещадно его истязать, Фило, возможно, признается во многом, но он никогда не скажет ничего, что могло бы навлечь на меня опасность. Он любит меня как родную дочь. Вы его еще мало знаете.

Несмотря на такой довод, Сент-Роз был встревожен не только тем, что Мари находится под угрозой, но и тем, что их теперешнее положение напоминало ему один из его недавних снов о несметном множестве муравьев в железных панцирях и их гнусном и неотвратимом наступлении.

— Только бы с вами ничего не стряслось! — сказал он. — Это мое единственное желание.

Она ласково улыбнулась в ответ и нежно взяла его за руку, словно желая успокоить. И на ее чувственном лице вдруг появилось детски наивное, чистое выражение. Смелая, правдивая и неотразимо красивая девушка с проницательными и полными нежности глазами читала все, что было у него на душе, понимала, как она его волнует, и забавлялась этим с чуть заметным лукавством. Они говорили о вечеринке, о Тавере, об этой глупой ссоре, припоминали множество подробностей, но ни слова не было сказано о том, что произошло между ними во время танца.

Когда они расстались, был поздний вечер, близилось затемнение, и улицы в этой тревожной темноте уже почти не было видно.

Вечером, поскольку Луиджи был в командировке далеко от Рима, Сент-Роз ужинал с маркизой и Сандрой. Он рассказал им о своих делах только то, что счел возможным, и напомнил, что в случае тревоги он этой ночью сразу же спрячется в укрытие, в тот самый тайник, который был недавно оборудован для двух прежних беглецов. Его не вполне устраивало это решение, но он считал, что до утра ничего лучшего не придумаешь. А на рассвете, когда затемнение кончится, он отправится к одному приятелю, предоставившему ему убежище. Маркиза выслушала его, не задав ни единого вопроса. Она, казалось, относилась ко всему с полнейшей безмятежностью. К концу ужина ее одолел сон, и она удалилась в свою комнату. София помогла ей раздеться, уложила в постель и пошла к себе, а Сандра и Сент-Роз остались одни у камина.

— Где же вы на самом деле были? — спросила Сандра.

— Я вам рассказал.

— У этого человека какие-то осложнения с полицией? Есть ли у него надежда выпутаться?

— Есть, и если сегодня вечером с ним ничего не случится, все мы сможем спокойно дышать.

— Ну что же, будем уповать на бога!

Она встала, взяла его за руку, легонько подтолкнула, велела следовать за нею и, улыбаясь, повела к себе. Перед дверью Сент-Роз заколебался, и Сандра пошутила:

— Опять укоры совести? Вы предпочли бы, чтобы мы пошли к вам в вашу промерзшую келью под крышей? Перестаньте, входите!

Он впервые вошел в эту комнату, и Сандра видела, как он молча оглядывал все вокруг, рассматривал картины, драпировки, зеркала, широкую супружескую кровать, покрытую великолепным парчовым покрывалом. Она зашла в ванную, а вернувшись обратно, заметила, что Сент-Роз внимательно рассматривает фотографию двадцатилетней давности, на которой она снята вместе с Луиджи: на ней свадебное платье, глаза смотрят холодно, улыбка вымученная. Больше, чем кто-либо другой, Сандра знала, как мало счастья выражало тогда ее лицо — на нем отразилось лишь усилие воли, сильно искажавшее ее тонкие черты.

Сент-Роз, видимо, был недоволен, что она застала его за этим занятием, и в свою очередь пошел в ванную. Казалось, он уже согласился остаться в этой комнате, не догадываясь, что Сандра выбрала ее с определенной целью. Впервые она принимала любовника в «святилище». Мысль об этом всегда была ей противна из-за известных предубеждений; однако Сандре страстно хотелось совершить это «святотатство» с Сент-Розом. Она сняла халатик, расстелила постель, улеглась на обычное место, положила одну руку под голову, другую на грудь, прислушалась к бульканью воды в трубе и внезапно потянула одеяло на себя; ей пришло в голову, что ночь любви с этим человеком, у которого так тревожно на душе, имеет совсем иной смысл, чем все другие ночи, словно она отдает ему не просто свое тело, но куда более значительную часть своего существа. Она думала о том, что до сих пор ни одно из ее любовных приключений не было похоже на это и что все они — она в этом не сомневалась — не затрагивали ее сердца. Сандра подумала также, что, отдавшись Сент-Розу, она уже не ощущала себя посторонним ему человеком, как это было с другими любовниками, но, напротив, сохраняла к нему душевную признательность — чувство, сходное с нежностью, да и сейчас она была глубоко взволнована его близостью, хотя он ее еще не коснулся.

Когда вернулся Сент-Роз с полотенцем, повязанным вокруг бедер, она неожиданно для себя протянула руку и потушила лампу у изголовья. Затем в темноте взяла его за руку и привлекла к себе, шепча слова, полные страсти, которых никогда раньше — в этом она была уверена — не произносили ее губы. И он осыпал ее ласками, шептал, что у нее прекрасная грудь, и Сандра слушала эти столь знакомые ей слова со смешанным чувством удовлетворения и покорности и кончиками пальцев, как это делают слепые, касалась лица Сент-Роза. Чаще всего она не позволяла своим возлюбленным целовать ее в губы, а если уклониться не удавалось, то не испытывала от этого радости, но, когда к ее губам прикоснулся Сент-Роз, Сандру охватил такой порыв любви, какого она еще не знала. И, лежа в его объятиях, она желала только одного — чтобы он познал всю полноту счастья. И когда, бурно дыша, Сент-Роз откинулся на подушку рядом с ней, Сандра положила голову ему на грудь с чувством, в котором не было ничего плотского, а была подлинная чистота. Не поторопился ли он зажечь свет? Во всяком случае, когда он нажал кнопку выключателя и лампочка у изголовья осветила его лицо, Сандра заметила, что Сент-Роз глядит куда-то в сторону, вид у него совершенно спокойный и уж вовсе не такой, как ей представлялось. Она упрекнула его за это тоном легкой иронии, но на большее не решилась, боясь разорвать тонкую нить, которая еще, быть может, их связывала, и в то же время у нее возникло желание поиздеваться над самой собою.

Сент-Роз молчал, глаза его были полузакрыты, и Сандра отстранилась от него, оперлась на локоть. Она смотрела на Сент-Роза, видела волосы на его груди, его сильные ноги, шрам на правой ноге. Он занимал место Луиджи, но эта мысль уже потеряла всякое значение. На что она надеялась? Больше значить для него, чувствовать, что она живет в его сердце. Сандра воскликнула: «Я никого, кроме вас, не любила!», потом, сконфуженная, повернулась к нему спиной в страхе, что он рассмеется или легкомысленно воспримет ее признание. И страх этот сдавил ей горло так сильно, что у нее полились слезы. Но Сент-Роз нежно поцеловал ее в плечо, едва коснувшись его губами, и сказал, что ему лучше подняться в свою комнату, ибо может произойти что-нибудь неожиданное. Этот довод не уязвил ее, а, напротив, успокоил, до такой степени она страшилась мыслей, причинивших ей боль.

— Что может произойти? Вы о Луиджи? Он занят каким-то важным делом в Пизе. Я справлялась. Кроме того, он не такой человек, который будет разыгрывать коммивояжера, вернувшегося домой раньше срока, чтобы застать жену врасплох.

— Я думал не только о нем.

— Если речь идет о полиции, то вы сами уверяли…

«Да, — подумала Сандра, — я действительно сильно изменилась». Она знала, что постарается всеми силами его удержать, в ужасе от того, что он не разделяет ее страсти, не стремится побыть с ней подольше и, чтоб уйти, избрал этот ничтожный предлог. Она чувствовала, что готова умолять его подарить ей еще час, но боролась с этим искушением. Однако кончилось тем, что Сандра любезным, хоть и окрашенным горечью тоном актрисы попросила:

— «Еще мгновенье, господин палач».

Сент-Роз, улыбаясь, покачал головой.

— Мне приходится быть разумным за нас обоих!

Сандра знала, что ей следовало ответить: «Значит, вы испугались?», но эта игра уже не имела смысла и показалась бы ему чересчур банальной. Сент-Роз стал одеваться. Сандра видела, как двигаются мускулы его спины, его лопатки, и ей захотелось прижаться к нему, погладить его лицо, но она понимала, что от этих ненужных нежностей ей будет только больнее. Сент-Роз задержался, рассматривая детскую фотографию Сандры, и она, завернувшись в простыню, села на кровати и сказала:

— Это я, когда мне было шесть лет, и все, что вы видите во взгляде этой девочки, вскоре было убито.

Он ничего не ответил и только произнес:

— Мне пора уходить.

Она резко отвернулась от него и закричала:

— Ну и уходите! Уходите же! Оставьте меня одну!

Она услышала, как Сент-Роз печально проговорил:

— Но вы же должны понять!..

— Я все понимаю. Оставьте меня.

Казалось, Сент-Роз колебался. Сандра снова была к нему враждебна. Она чувствовала, что лицо у нее застыло, будто оледенело от внутреннего холода, и губы почти омертвели.

— Чего вы ждете? — крикнула она хриплым голосом.

— Сандра! — нежно прошептал Сент-Роз.

— Я хочу быть одна. Слышите? Одна!

Он был явно смущен таким поведением, но наконец решился, пожелал ей доброй ночи и вышел. Когда он закрывал за собой дверь, Сандра увидела, что в гостиной горит люстра, сверкая всеми хрустальными подвесками. Она потушила лампу и постояла несколько минут в темноте с таким ощущением, будто запуталась в огромной паутине и со всех сторон за ней следят чьи-то безжалостные взгляды.

На следующий день ранний отъезд Сент-Роза вызвал в доме суматоху. За несколько минут все поднялись. Решили собраться в маленькой гостиной у маркизы, чтобы не сидеть в больших холодных комнатах. София и Джакомо ликвидировали малейшие следы пребывания Сент-Роза в комнате на верхнем этаже, а маркиза уверяла, что в случае полицейской проверки ни один человек в доме не поможет дознанию. Маркиза уже сидела в большом кресле, но София не успела ее подрумянить, и поэтому она походила на старый, долго пролежавший на чердаке восковой манекен с уже потрескавшимся, изъеденным крысами лицом. Она сама потом скажет Луиджи, что Сент-Роз перебрался в другое убежище, на квартиру, которую ему предоставили активисты, готовившие его побег. Знала ли она, что на самом деле речь идет об одном местечке, где Сандра устраивала любовные свидания? Возможно ли, что маркиза состояла в таком странном заговоре с невесткой? Эта мысль волновала Сент-Роза, и он едва не спросил об этом, когда Сандра провожала его до крыльца, но ее вчерашнее поведение заставило его быть осторожным, и он ограничился банальным вопросом о ее самочувствии. Сандра улыбнулась иронически, едва ли не презрительно, и Сент-Роз подумал, что эта женщина всегда будет озадачивать его. Было бы слишком просто объяснять такие перемены в ее настроении тем, что она — натура истеричная. Можно ли ее осуждать? Он не забыл, с какой настойчивостью она тянула его в свою спальню, не забыл ее радости, правда какой-то мрачной — может, порочной? — когда он согласился переступить этот порог. Не умышленно ли она оставила на виду свою свадебную фотографию? Нет, решительно он не мог бы вот так сразу ее осудить, тем более что чувствовал между собой и ею некое сходство, в частности одинаковое отношение ко всему окружающему, одинаковое стремление к самоутверждению, и, хотя он знал, что для Сандры он всего лишь один из ее любовников, она была для него желанной, и это сильное желание просыпалось именно теперь, стоило ему только вообразить себе ее нагую под небрежно накинутым халатом, стоило только взглянуть на ее снежно-белую шею и чуть приоткрытую грудь. Он не мог отрицать ее чувственной притягательности, но был тем не менее убежден, что есть в ней какая-то незавершенность, что ее еще надо «придумать». Человека, увлеченного ею, Сандра могла привести в отчаяние своей склонностью к частым раздорам, к насмешке над обычными чувствами. Вчера она предусмотрела все. Луиджи не было — «я проверила», — и ее воля целиком обратилась на то, чтобы разыграть эту комедию, в которой Сент-Розу (хоть и не без некоторого отвращения) пришлось принять участие. То, что произошло на супружеском ложе, поначалу сильно отдавало местью или же пародией, заставлявшей Сент-Роза мучиться. В каком-то смысле он был доволен, что покидает наконец этот дом. Сандра дала ему адрес квартиры и записку к привратнику.

— У него вы возьмете ключи, — сказала она.

Сент-Роз поблагодарил ее и попросил объяснить Луке, который скоро должен прийти, как добраться до района Париоли.

— Положитесь на меня.

Стройная и тонкая в своем длинном халате, она стояла около самой двери, гордо подняв голову: взгляд ее больших темных глаз, обращенных куда-то в пространство, был подобен взгляду мраморной статуи.

Привратник встретил Сент-Роза приветливо, правда, Сандра предусмотрительно вложила в свое письмецо тысячу лир. Привратник выглядел лет на шестьдесят. Он был худой, болезненно-бледный. Два его сына находились в тюрьме — один в Германии, другой в Тунисе. Особенно он опасался за того, которого вывезли в лагерь под Гамбургом. «Вы не представляете себе, что в этих местах вытворяют летчики. Они повсюду бросают зажигательные бомбы. Люди сгорают заживо, и спасти их невозможно». Привратник был настолько поглощен своим горем и своими заботами, что ему не было дела до нравственности Сандры, которая, без сомнения, полностью доверяла ему своего нового любовника.

11

— Фамилия, имя?

— Филанджери, Сальваторе-Чезаре.

— В ваших документах Чезаре стоит на первом месте.

— Я переставил, когда стал скульптором.

— Вы, значит, уже привыкли немного мошенничать.

Такое замечание по столь ничтожному поводу не только не обидело старика, но даже заинтересовало его. Комната пропахла клеем и дымом от сигарет без табака, которые недавно появились в продаже. На окнах висели занавеси из обтрепанных солдатских одеял. Все полки были завалены папками с наклеенными на них крупными цифрами. На столе лежали никелированные часы, секундная стрелка которых властно притягивала к себе взгляд Филанджери, как будто судьба его зависела от ее движения. Полицейский говорил с ним довольно мягко. У него было несколько асимметричное лицо, справа нижняя челюсть казалась более тяжелой, чем слева. Филанджери заметил также, что его надбровные дуги необычно выступают вперед, и ему захотелось посмотреть на полицейского в профиль. Само по себе это любопытство говорило о том, что, невзирая на обстоятельства, мозг его еще может думать о посторонних вещах.

— Скульптор?

— Да.

— Кому в наше время может понадобиться скульптор? — заметил полицейский без особой иронии.

— Похоже, — сказал Филанджери, — что человечество нуждается в художниках и героях.

— Еще больше оно нуждается в благопристойности.

Он счел излишним развивать эту мысль, но Филанджери показалось, что она подсказана полицейскому содержанием лежавшей перед ним бумаги. Он представлял себе озябших прохожих, автомобили, магазины, весь этот мир там, за окнами, за садом, заслонявшим улицу, далекий сейчас, как самая далекая планета. Кабинет, где он находился, был расположен, кажется, на четвертом этаже. Филанджери попал сюда из холодного подвала, в котором провел всю ночь еще с несколькими арестованными, а поднимаясь по лестнице, не сосчитал, сколько этажей прошел. Лежать в подвале пришлось на тонкой подстилке прямо на каменном полу, и теперь у него ломило поясницу. К счастью, на Филанджери был толстый свитер, и, хотя чемоданчик у него забрали, пальто ему все же оставили, и в этом заключалось его преимущество перед другими арестованными. Обращение с ним было не грубое. Очевидно, он попал в обычную полицию, а не в одну из таких, считавшихся более страшными организаций, как, например, фашистская милиция или итальянский эсэсовский легион.

— Кто звонил к вам в квартиру около одиннадцати часов?

— Спекулянт с черного рынка.

— Что он предлагал вам?

— Ничего. Увидев, что у меня гости, он сразу ушел.

— А вы его раньше знали?

— Нет. Он зашел ко мне впервые.

— Вы постоянно пользуетесь услугами этих людей?

— Да нет же.

— А сгущенное молоко и пачки сахара, которые нашли у вас на кухне?

— Я сказал, как они попали ко мне.

— Но ничем доказать не могли.

— Это легко проверить в Красном Кресте или в других организациях, я говорил об этом.

— А почему же вы объявили, что это был сосед, которому мешал шум из вашей квартиры?

— Боялся, как бы мои гости не подумали, что я поддерживаю связь со спекулянтами.

— Кроме того, у вас дома находилась одна подозрительная личность.

— Почему же подозрительная?

— Этот самый Марчелло Гуарди — вы даже не можете указать нам, где его разыскать.

— Я действительно не знаю его адреса. Но разве это обстоятельство бросает на него тень?

Филанджери говорил легко и свободно, и эта легкость ободряла его. Несмотря на то что он спал очень плохо, голова его работала безупречно. Он не поддавался страху, отчетливо видел, в каком направлении идет допрос, и сразу мог парировать наносимый удар.

— И к тому же вы в течение многих дней еще кого-то у себя укрывали. Мы располагаем информацией по этому поводу.

— Наверняка эта информация получена вами от моего соседа Линареса, который, с тех пор как овдовел, стал настоящим маньяком.

— То есть?

— Он часами торчит у решетки, разделяющей наш балкон. Дело в том, что у меня бывают натурщицы, которые иногда позируют обнаженными, и тут он дает волю воображению.

— Он слышал, как вы почти ежедневно после затемнения разговаривали с каким-то человеком.

— По вечерам из-за холода Линарес сидел дома, он не мог за мной следить и по-своему истолковал то, что не слишком хорошо расслышал, а это был всего-навсего мой радиоприемник. После того как уехала жена, я стал чаще слушать радио.

— Куда она уехала?

— К нашему сыну на месяц.

— В какое место?

— В Сполето.

«Если так пойдет и дальше, то я, пожалуй, выкарабкаюсь», — подумал Филанджери. На улице послышался автомобильный гудок, рассекший тишину, словно удар сабли по тяжелому занавесу. Полицейский небрежно перевернул страницу протокола и закурил сигарету. Потом нажал на кнопку и велел увести арестованного.

Когда Филанджери спускался по лестнице, он заметил, что комната, где его допрашивали, находилась не на четвертом, а на третьем этаже, и понял, что ошибся, приняв подвал за первый этаж, впрочем, это не имело значения. Он думал о низости Таверы и о том, как предупредить своих друзей, особенно Мари. Для его жены и сына было бы лучше, если б они не сразу узнали о том, что с ним произошло. Когда скульптор спустился в нижний коридор, он обнаружил, что его ведут не в подвал, где он находился прежде, а в другое, более просторное помещение с койками и даже с уборной вместо параши, которая стояла в подвале. Тут было еще и зарешеченное окно, выходившее в сад. Из шести коек только на одной лежал заключенный, безразлично отнесшийся к его приходу. Филанджери, как ни странно, обрадовался этому безразличию. Он закрыл дверь и тоже растянулся на койке. На стенах виднелось несколько надписей, чьи-то инициалы, недавние даты. Сосед, должно быть, спал. Холодный воздух струился из разбитого окна, принося свежий запах земли и мокрых листьев. На потолке сохранилась гипсовая лепка, а около двери — старинный камин с большим зеркалом в богато украшенной золоченой раме. Зеркало с позеленевшими краями отражало свет и чем-то напоминало озеро в далекой лесной чаще. Филанджери понял, что, войдя в комнату, он не сразу обнаружил зеркало, так как все его внимание привлек второй заключенный. Теперь он заметил на потолке сохранившиеся остатки пожелтевшей росписи. Значит, он находится в реквизированном особняке, а это помещение — одна из комнат с туалетом при ней. Он хотел пойти напиться из умывальника, и в эту минуту его сосед тяжело вздохнул.

— Здравствуйте, — сказал Филанджери.

Человек с трудом повернулся, молча взглянул на Филанджери блестящими глазами. Под носом у него скульптор заметил сгусток крови, издали походивший на плохо подстриженные, причудливой формы усы. Филанджери осторожно подошел к нему и увидел, что тот весь дрожит от лихорадки и не может ни говорить, ни двигаться. Филанджери хотел спросить, что с ним, и вдруг заметил его руки, почерневшие и опухшие пальцы, наполовину содранные ногти, превратившиеся в багровые надкрылья. Он присел на край койки, уже не думая о себе, сердце его исполнилось жалостью и вместе с тем чувством отвращения к тому, чем стал для людей этот мир, в котором могли так истерзать пытками это тело, а в застывшем взгляде поселить ужас и безумие, словно это был взгляд животного, не понимающего, почему его заставляют страдать. Своим платком Филанджери отер потный лоб несчастного. Что тут можно сделать? На что надеяться? В этой удушливой тишине он осознал, какие опасности угрожают ему самому, и наиболее страшная из них — потеря сил и энергии, которая для тех, кого он любил, была чревата трагическими последствиями. «Тиски», — прошептал несчастный. Ему изувечили пальцы железными тисками. Филанджери содрогнулся. И вдруг увидел свое отражение в зеркале, висевшем в другом конце комнаты: лицо утопленника. Он пошел в туалет. Раковина умывальника была разбита, кран наполовину вырван. За неимением стакана или какого-нибудь другого сосуда он набрал воды в пригоршню, но, пока дошел до койки своего товарища по несчастью, почти вся вода вылилась, и в руках у него осталось совсем немного. Неизвестный с душераздирающей жадностью припал к его мокрым ладоням. За окном было ясное мартовское небо, ветки деревьев зеленели, и Филанджери подумал, что его собственная жизнь так же хрупка, как эти маленькие зеленые почки. Всю ее целиком он посвятил служению красоте, он забыл о том, что достаточно пустяка, чтобы в человеке проснулся дикарь. Мать его была служанкой, отец рудокопом. Они умерли много лет назад, и сейчас, подумав о них, он увидел их снова на волнистых склонах Апеннин в пору своей юности. В его сердце пробудились нежные воспоминания: притаившаяся в траве лиса, дерево, раскачивающееся на ветру, птица, парящая в лучах солнца, колесо экскаватора и каскадом летящая из ковша вода, фарфоровая настольная лампа, льющая по вечерам успокаивающий, дающий защиту свет. Он не умилялся, вспоминая беззаботного ребенка, каким некогда был, но находил в этих воспоминаниях средство против ненависти и отчаяния, ибо перед этим искалеченным пытками телом, перед взглядом этого человека, вобравшим боль тысячелетий, главным было не сдаваться, остаться самим собой, сохранить верность тому полному жизнелюбия существу, которое он в себе воспитал. «Пить», — простонал несчастный, Филанджери опять подошел к крану, набрал в ладони воды и понес ее, словно дар, роняя по пути сверкающие, как бриллианты, капли.

Часом раньше от Джины, которой сказал об этом ее любовник, Мари узнала, что скульптора арестовали. Мари тут же побежала на верхний этаж и ворвалась в кабинет Таверы. В ответ на ее упреки Тавера насмешливо улыбнулся, не переставая раскачиваться в кресле за столом, заваленным бумагами.

— Ему достаточно назвать того типа, который был у него. Почему он его покрывает?

Голова Таверы над жирной грудью мерно, почти автоматически покачивалась то вправо, то влево.

— Но сейчас, — сказала Мари, — поторопись вызволить его из тюрьмы.

— Да, моя красотка. В гневе ты еще пленительней!

В его прищуренных глазах была злоба и какой-то безумный блеск. Чуть откинувшись назад, он сосал кончик карандаша и наблюдал за девушкой с хитрым и торжествующим видом. Она знала, что Тавера — сексуальный маньяк, что он водит к себе проституток. Организация Сопротивления поручила ей следить за его официальной перепиской, и там она постоянно находила выражения глубочайшей почтительности и преданности начальству и готовность выполнить любой приказ. На столике сзади стояла фотография молодой женщины с тонкими чертами лица, но никто, даже секретарша Таверы, не знал, кто она такая — настоящая его любовница или вымышленная. Злые языки говорили, что, сняв рамку, можно увидеть напечатанные на фотографии слова: «Воспроизведение воспрещается. Все права принадлежат издательству» — и название крупной издательской фирмы.

— Если ты не поторопишься освободить Фило…

— То что?

— Это тебе дорого обойдется, обещаю тебе.

— Я могу освободить его, если захочу, но твои угрозы меня не пугают.

— Ладно, постарайся.

— Не думай, что я тебя боюсь.

— Ты и так слывешь подлецом, и это уже далеко зашло.

— Вот, значит, как меня уговаривают отпустить старого друга.

— Где он находится?

Мари очень волновалась, но это не снижало ее боевого духа. Она бесстрашно стояла напротив Таверы, а он по-прежнему выжидающе глядел на нее из-под лоснящихся ресниц, держа во рту карандаш, как сигару. Он напоминал ей ящерицу, которая, затаившись в густой траве, подстерегает свою жертву.

— Я знаю средство все уладить, — сказал Тавера.

— Только не тяни.

— А ты не спросишь даже, что это за средство?

— Какая разница. Только бы удалось, да побыстрей.

— Но, черт побери, все от тебя зависит!

Мари посмотрела на него внимательней. Сперва она подумала, что речь идет о деньгах, чтобы подкупить какого-то высокопоставленного чиновника. Но Тавера поднялся, обошел вокруг стола, приблизился к Мари и положил руку ей на плечо.

— Ты знаешь, что я сгораю от желания… Понимаешь, о чем я говорю? — Он придал своему лицу выражение, которое ему казалось чарующим. — Готов выпустить Фило из его дыры, если буду утешен в своем страдании.

— Ты мне отвратителен! — воскликнула Мари. Она высвободилась из рук Таверы и, с тревогой чувствуя, как тело ее обволакивает его липкий сладострастный взгляд, добавила: — И всегда был отвратителен, — и отскочила от него.

Он искоса наблюдал за ней, не переставая улыбаться, заносчиво и лицемерно.

— Ты скорее согласишься оставить Фило там, где он есть, — сказал он, — чем назначить мне свидание, которое и для тебя, возможно, будет не таким уж неприятным.

Когда он говорил, его каучуковый рот широко открывался, обнажая крупные, пожелтевшие от табака зубы.

— Где Фило? — спросила Мари неожиданно мягко, тоном, каким говорят с ребенком, которого хотят приручить.

Он, не задумываясь, назвал адрес ближайшего полицейского участка и добавил:

— Я их знаю! Как только Фило сообщит им подробности насчет типа, который у него тогда был, его немедленно отпустят. Но не раньше, как бы ты ни старалась. Поняла?

— Поняла.

— А если ты доставишь мне удовольствие, все произойдет гораздо быстрее и без неприятностей для бедного старика.

— Неприятности, стало быть, достанутся мне, — сказала Мари, отступая к двери.

— Послушай… Неужели ты хочешь убедить меня, будто ты до сих пор… а?

Он подходил к ней все ближе, не сводя с нее напряженного похотливого взгляда.

— Когда придут союзники, посмотрим, как ты будешь удирать, чтоб спасти свою шкуру.

— Когда тут будут союзники, моя радость, американцы сделают то же, что и в Неаполе. Они поставят всюду старых чиновников, в том числе и фашистов, лишь бы их место не заняли большевистские агенты.

— В таком случае, милый мой, американцам придется приставить к тебе часового, чтобы охранять днем и ночью, даже когда ты пойдешь справлять свои надобности!

Он протянул руку, чтобы схватить ее, но она успела увернуться.

— А ты, — резко сказал он, — чересчур много наговорила.

На лбу у него пульсировала синеватая жилка. Зазвонил телефон, но Тавера не брал трубку, продолжая смотреть на Мари, потом решился, и она, воспользовавшись этим, выбежала из комнаты. Перед глазами у нее все еще стоял Тавера, упершийся локтями в стол и не сводящий с нее холодного, злобного взгляда.

Немного позже, даже не отпросившись с работы, Мари пошла в соседнее здание министерства по делам колоний. Встретившись с капитаном Рителли, она увидела, что он в полевой форме: куртка, кожаные брюки и револьвер на боку.

— Мне необходимо поговорить с вами наедине, — сказала Мари.

Несколько удивленный, Рителли попросил своего секретаря, молодого сержанта, удалиться. Он не улыбался, выглядел озабоченным и ждал, когда Мари начнет разговор. Нет, он ничего не знал об аресте Филанджери. Но в чем же тут дело? Ах, это Тавера! Даже не верится, что все эти разговоры вчера вечером в машине были и в самом деле серьезной угрозой! Может быть, это проявление чрезмерной досады, «причиной которой были вы, синьорина», а кроме того, по мнению Рителли, тут сыграл роль южный темперамент и то, что Тавера хватил лишнего.

— Он вел себя по-дурацки, — сказал капитан. — Дело того не стоило, но я в его нюх верю.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что человек, который вечером был у скульптора, вовсе не итальянец. Может, он американец итальянского происхождения, сбежавший из военного госпиталя. Он был ранен в ногу.

— А как бы он попал к Филанджери?

Рителли нервно схватил сигарету, которую положил было на край пепельницы, сделал затяжку, потом, держа руку в кармане, подошел к Мари и посмотрел ей в глаза.

— Оставим эту тему, — сказал он довольно резко.

— Вы думаете, ему грозит опасность?

— Какого ответа вы ждете? Я расследования не веду, и я не видел его дела. Тавера был в таком бешенстве, что мог нагородить бог знает что. Во всяком случае, в фашистских кругах он все-таки шишка, и потому его слова имеют вес. Полиция будет все тщательно проверять, а так как он там знает многих…

— Вы хотите сказать, что это может затянуться?

— И может обнаружиться, что этот Филанджери допустил по меньшей мере некоторую оплошность.

— Вы все еще считаете, что его гость внушал подозрения?

Тут Рителли впервые улыбнулся, но какой-то затаенной улыбкой.

— Я думаю, — сказал он, — вы не это хотели сказать.

Мари вдруг показалось, что она и капитан Рителли находятся в зеркальном дворце и зеркала отражают не только их внешний облик, но и мысли, как бы высвечивая их.

— Что вы подразумеваете? — спросила она. — Я пришла сюда в надежде на вашу помощь.

— Все зависит от того, к кому он попал.

Мари назвала адрес, который сказал ей Тавера. Капитан задумался. Из соседней комнаты был слышен стук пишущей машинки. Мари очень хотелось рассказать Рителли о своей встрече с Таверой, о том, что он имел наглость ей предложить и что она ему ответила, и все это в конечном счете для того, чтобы намекнуть, что помощь несчастному Филанджери могла бы быть достойно оценена союзниками, когда они будут в Риме. Но это показалось ей чересчур уж грубым. Человек, вроде Рителли, думала Мари, не захочет компрометировать себя подобного рода хлопотами из опасения, что они могут навлечь на него неприятности. И действительно, в полиции наверняка бы удивились, если бы офицер Итальянской административной полиции вдруг заинтересовался судьбой какого-то Филанджери, ничем не доказавшего своей приверженности существующему режиму. Мари не знала, как уговорить Рителли вмешаться, не находила нужных слов. Но уже то, что он и не думал за ней ухаживать, воспользоваться подходящим случаем, разыграть в ее глазах человека незаменимого, было отрадно. «Если он начнет ухаживать, пускай. К тому же он мне вовсе не противен». Она знала, что нравится мужчинам, но голова у нее от этого не кружилась. Года три назад в нее пылко и страстно влюбился один преподаватель университета, который не жалел денег на букеты цветов, но сделал промах, начав писать ей удручающе сентиментальные письма. Сейчас она терпеливо ждала, наблюдая за капитаном Рителли. Он докурил сигарету и большим пальцем раздавил окурок в пепельнице, словно укусившее его насекомое.

— Знаете что, — сказал Рителли, — попробую туда сходить. Постараюсь разузнать, что там слышно. В конце концов, в тот вечер ведь и я был у пресловутого Филанджери, так что имею все основания поинтересоваться им. Это вполне естественно.

Однако вовсе не этого ждала Мари. Когда она обратилась к Рителли, она рассчитывала, что он мигом поднимет всех на ноги и приведет в действие свои личные связи, чтобы вытащить из беды человека, которым вроде бы восхищался. Мари скрыла свое разочарование, понимая, что между нею и капитаном возникло сообщничество, и за неимением лучшего надо быть благодарной за такое содействие, которое, впрочем, сколь бы ничтожным оно ни казалось, может привести к ощутимым результатам. «Ничего не поделаешь, он хочет проявить ловкость и не торопить события», — подумала Мари.

— Смогу ли я с вами встретиться?

— Я позвоню вам. Вы придете сюда же.

— Благодарю.

— Разумеется, я рассчитываю на вашу сдержанность.

— Да, конечно. Можете не сомневаться.

Он поклонился, любезно проводил ее по коридору до лестницы. Спускаясь, Мари почувствовала уверенность, что Рителли не подведет, и ее волнение стало проходить. В вестибюле после обычного контроля она улыбнулась часовому, который тут же отпустил ей сальный комплимент.

Первые ночи, которые Сент-Роз провел в новой квартире, были тревожными из-за воздушных налетов, но в подвал он не спускался, опасаясь ненужных встреч, хотя привратник сразу же объяснил ему, как пройти туда по черной лестнице. Снятая Сандрой меблированная квартира была бы довольно обычной, если бы не большая кровать с балдахином из розового атласа и стегаными шелковыми валиками — этакое огромное, безвкусное ложе, занимавшее почти всю комнату и наводившее на мысль о распутстве, для которого оно предназначалось. Стены квартиры украшали несколько картин на фривольные сюжеты, но внимание Сент-Роза привлекла лишь одна из них — «Венера», оригинал которой хранился на вилле Боргезе. Лицо Венеры волновало его больше, чем тело — хоть и «жаркое» и пышное, — потому что напоминало лицо Мари.

В результате бомбежек имелись большие жертвы в южных и восточных кварталах города, и газеты об этом упоминали, поносили летчиков-террористов, но в то же время уделяли на своих страницах много места и недавнему извержению Везувия, уничтожившему ряд деревень в окрестностях Неаполя.

Сандра два раза привозила Сент-Розу продукты и уходила домой только перед самым затемнением. Она вела себя иначе, чем прежде, но он не задавался вопросом о подлинных причинах этой перемены. Он приписывал ее тому, что палаццо находилось далеко и здесь не было той обстановки и атмосферы, которая вызывала у Сандры нервозность и толкала ее на сумасбродные выходки. В Сандре не было теперь прежней резкости, она стала ему гораздо ближе, но и рядом с ней он продолжал думать о Мари, поражаясь путанице в собственных мыслях. Сандре он ни разу о Мари не рассказывал, но иногда среди любовных утех внезапная нежность к Мари овладевала его сердцем, хотя Сандра принимала проявления этой нежности на свой счет.

Однажды утром Сент-Роз позвонил Мари на службу, и она сказала, что сможет освободиться и придет часам к одиннадцати в кафе «У Пьетро». Тогда Сент-Роз и узнал об аресте Филанджери. Новость эта потрясла его. Он узнал также, что в дело скульптора вмешался капитан Рителли и что сейчас старика содержат в несколько лучших условиях. Сент-Роз встревожился; это было лишь отчасти связано с судьбой несчастного Филанджери, хотя его беспокоили последствия этого дела и возмущал поступок Таверы. Но благодаря Мари он почувствовал, что стоит наконец обеими ногами на земле, что не бредет больше на ощупь среди гнетущего мрака, и он уже не судил себя с прежней безжалостностью. Сент-Роз не пытался анализировать, как и когда она приобрела над ним такую власть, просто каждый ее взгляд, каждая улыбка приносили в его душу утешение и ясность. Мари была для него желанной. Он ревновал ее к людям, которые встречались с нею чаще. Он боялся за нее в этом городе, где на каждом шагу человек сталкивался с доносами, произволом, насилием и жестокостью.

Они назначили очередную встречу на три часа дня 23 марта, все в том же кафе «У Пьетро». В половине четвертого Сент-Роз все еще ждал ее и уже начал нервничать. Встреча могла быть последней, ибо вскоре должен был появиться Лука. Между столиками тяжело передвигался хозяин, посыпая плиточный пол опилками. Он включил радио, и музыка пробудила в памяти Сент-Роза воспоминания. Внезапно с улицы в кафе, толкнув стеклянную дверь, вошли двое незнакомцев — один худой и невзрачный, другой огромный, с забавным черным хохолком. Подойдя к стойке бара, он приказал хозяину выключить радио. Вид у него был очень возбужденный. Среди общего молчания он начал что-то громко говорить, и Сент-Розу показалось, что его окружила стая серебристых насекомых и воздух наполнился их звоном. Человек рассказал, что на виа Разелла час назад было совершено покушение на группу эсэсовцев, около тридцати из них убито, а уцелевшие начали стрелять в кого попало.

— Ну чего городишь? — скептически спросил чей-то голос.

Незнакомец, видимо возмущенный тем, что ему не верят, принялся с жаром описывать, как час тому назад взорвалась огромная бомба. В кафе заметили далекую вспышку, но не обратили на нее особого внимания. Куски человеческих тел разлетелись во все стороны, бронированный автомобиль перевернулся, посреди тротуара остались глубокие ямы. Человек сказал, что ответные репрессии нацистов будут ужасны и что на улицах уже начались облавы. Сент-Роз слушал в оцепенении. Он подумал было, что опоздание Мари, возможно, связано с этим происшествием, но в эту минуту она вошла в кафе, очень бледная, и подтвердила то, что сообщил человек с хохолком. Взрыв произошел как раз тогда, когда подходила колонна эсэсовцев, и многих из них убило на месте. Мари была чрезвычайно взволнована; в том, что случилось, она видела акт справедливости, но с тревогой думала о последствиях. Начались массовые аресты, по улицам разъезжали моторизованные патрули.

Между тем человек с черным хохолком допил стаканчик и скрылся со своим спутником. Понемногу стали разбредаться и другие посетители кафе.

— Будьте очень осторожны, — сказала Мари. — Сейчас проверяют гораздо тщательнее.

Она сама подверглась полицейской проверке в автобусе, на котором ехала с площади Мадзини, и потому опоздала.

Сент-Роз взял ее руку, долго держал, и она ее не отнимала. Мари, обычно такую оживленную, сейчас нельзя было узнать. Она сказала, что думает о Филанджери и других арестованных друзьях. Теперь она волновалась за их судьбу еще больше, представляя себе, как ответят нацисты на это покушение. За стеклами кафе на улице мелькали неясные тени, словно призраки, множимые страхом.

12

— Я просмотрел донесение, которое касается вас, — сказал полицейский. — Любопытно.

Кабинет выходил окнами в сад, расположенный за домом. Сплошная стена, сложенная, видимо, из крупных плит песчаника, отделяла сад от улицы и до половины была увита плющом. Филанджери ждал. У него болела спина, пальцы покраснели и распухли, его преследовал едкий запах помещения, где он сидел вместе с человеком, руки которого были изуродованы тисками. И сейчас, в ярком свете весеннего утра — было уже 24 марта, — после бессонных ночей ему казалось, будто он долго валялся в каком-то подземелье, едва выбрался из него, но еще не избавился от тревоги. Человек, который вел допрос, вызывал у Филанджери страх. Он очень отличался от вчерашнего полицейского — лицо у него было худое и какое-то синее, голова облысела чуть ли не до макушки, а дальше к затылку были гладко прилизаны тщательно напомаженные волосы. Когда он улыбался, челюсти его обнажались, отчего лицо приобретало выражение зловещее и торжествующее. Глаза у него были глубоко запавшие, блестящие, желтые, как при желтухе. Может, это был вернувшийся на родину колониальный чиновник, оставивший на чужбине свои иллюзии и здоровье, а может, офицер итальянской полиции в штатском.

— Так вот, я прочел донесение и вижу, синьор Филанджери, что у вас на все есть ответ.

Тон несколько чопорный, но без чрезмерной иронии. Руки его не переставая теребили углы страниц, — руки цвета слоновой кости, с аккуратно подрезанными ногтями, хорошей формы, сильные и красивые, хотя и худые.

— Видите ли, синьор Филанджери, я ничего не знаю о вашем художественном таланте, но понимаю, что вы нас не любите.

Он произнес эту фразу, притворившись глубоко опечаленным, и руки его внезапно застыли, как два насторожившихся паука. Филанджери очень устал и понимал, что соображает он сейчас плохо и что ему не разгадать сразу скрытого намерения своего противника. Стало быть, отвечать следует лишь в самом крайнем случае. Ведь в том мире, куда он попал, трудно кого-то убедить и еще труднее — смягчить.

— Вы, синьор Филанджери, утверждаете, что ваш сосед, синьор Линарес, лжет. Вы сказали, что синьор Тавера тоже лжет. А вы? Не говорите ли вы сами неправду?

И снова эта эластичная улыбка, при которой выражение лица полицейского из мрачного становилось жутким и саркастическим. Он был настолько тощ, что его можно было принять за скелет из зоологического музея, который ватага развеселившихся карабинеров одела и усадила за стол. Но все же не следовало доверять этой странной учтивости.

— Я не лгу, — сказал Филанджери, — когда утверждаю, что мой сосед Линарес не вполне в здравом уме. Я не лгу и тогда, когда говорю, что Тавера заявил на меня по злобе, о чем, возможно, теперь сожалеет — по крайней мере если ему известно, к каким последствиям это привело.

Он подробно описал сцену, когда ему пришлось воспротивиться гнусному требованию Таверы, чтобы Мари разделась донага.

— Он перепил, — добавил скульптор. — И я настаиваю на том, что поведение этой девушки ни разу не было вызывающим, а напротив, оставалось безупречным. Все мои гости, начиная с капитана Рителли, могут это подтвердить.

— Охотно допускаю.

В это время в комнату вошел другой полицейский, худощавый, с засученными рукавами и револьвером, висевшим под мышкой на ремне, как у гангстера из американского кинофильма. Склонившись над ухом начальника, он шепотом сообщил ему что-то, очевидно не имевшее отношения к Филанджери. Старик подумал о том, что он дожил до старости и вот вся его жизнь должна завершиться этой безумной историей. И одновременно он вспомнил своего несчастного соседа по камере. Это был каменщик, которого схватили, когда он раздавал экземпляры подпольной газеты. А за окном, будто покрытые лаком, блестели на солнце темно-зеленые листья плюща, кое-где меченные желтыми пятнышками. Они трепетали от малейшего дуновения и странно наводили на мысль о свободе, о возможном счастье…

— Вернемся к делу, — сказал полицейский, когда его молодой коллега вышел из комнаты. — Стало быть, по вашему мнению, подозрения синьора Таверы вызваны вовсе не патриотической бдительностью, а весьма вульгарными побуждениями.

И снова улыбка, похожая на оскал черепа.

— Да, именно так, — пробормотал старик, которого поразили эти слова о «патриотической бдительности», сказанные без капли иронии.

— Однако можно выдвинуть следующее предположение, синьор Филанджери. Вы были смущены неожиданным визитом синьора Таверы и его друзей, потому что в это время у вас должна была состояться подпольная встреча и один из ее участников уже пришел. Второй участник явился позже и сразу же сбежал, предупрежденный лично вами, когда вы открыли ему дверь. И он, стало быть, мог предупредить всех остальных.

— Это всего лишь предположение. Ни на чем не основанное.

— Почему же в таком случае вы не хотите дать нам адрес этого Гуарди, Марчелло Гуарди?

— Потому что я не знаю его адреса.

— Как это правдоподобно!

— Столь же правдоподобно, как и то, что я мало знаю капитана Рителли. Капитан Рителли тоже впервые пришел в мою мастерскую и тоже не счел нужным сообщить мне свой адрес.

Полицейский просмотрел бумаги и под конец, не поднимая головы, мягко сказал:

— Вам повезло, что ваши показания подтвердил капитан Рителли.

Все внимание Филанджери сосредоточилось на этой фразе. Не значит ли она, что Рителли показал в его пользу?

— Остается только другой посетитель, — продолжал полицейский.

— Я уже сказал, что не знаю его и что, скорей всего, это опытный спекулянт с черного рынка, человек достаточно ловкий, чтобы заполучить настоящий или фальшивый пропуск.

— Спекулянт с черного рынка, однако с пустыми руками — ведь при нем ничего не было.

— На этой полутемной лестнице он мог скрыть все что угодно, но мне-то какое было дело? Пришел он весьма некстати. Меня ожидали гости, а кроме того, я не столь богат, чтобы покупать продукты у спекулянтов.

Полицейский снова углубился в бумаги. Стоило ему опустить голову, и он казался существом хрупким, державшимся исключительно на нервах. Когда же он отводил взгляд от Филанджери, старик чувствовал себя еще неуверенней, будто отсутствие зрительной связи между ними изолировало его еще больше и лишало всякой надежды на чью-либо помощь. Продолжительное молчание. На каждом этаже дома до самого подвала другие заключенные, так же как и он, ожидали решения своей судьбы, сознавая, что они уже не принадлежат к человеческому сообществу, нормы существования которого можно уразуметь. Он знал, что человек, во власти которого находится другой человек, вероятнее всего, попытается по меньшей мере его унизить. Уж не говоря о том, что он может дать волю своим тайным инстинктам. Казалось, полицейский размышляет о чем-то, его сухой лоб наморщился. Потом он посмотрел на старика своими желтоватыми, словно из желатина, глазами, снова улыбнулся ему все той же прямоугольной широкой улыбкой, выставив напоказ все свои зубы от самых десен, и сказал, что он проверил его показания относительно источника продовольствия — молока и сахара, — сопоставил версии, касающиеся инцидента с Таверой, и что все это факты второстепенные. Важно найти Марчелло Гуарди, человека во многих отношениях подозрительного, даже если допустить мысль, что Филанджери ни о чем не подозревал и его утверждения вполне искренни.

— Забудем этого таинственного посетителя, явившегося после затемнения. Забудем и мужской голос, который каждый вечер слышался вашему соседу. Допустим, ваш сосед, как вы говорите, действительно сумасшедший.

Филанджери уже ждал, что начнется игра в кошки-мышки. Он насторожился. И в самом деле, тут же полицейский спросил:

— А вот по поводу своей раны на ноге что вам рассказывал Марчелло Гуарди?

— Что он на прошлой неделе обварился кипятком у себя на кухне.

— Но синьору Тавере он говорил другое.

— Не знаю, что он ему говорил, но мне сказал именно это.

— Синьору Тавере он сказал, что упал с мотоцикла.

— Возможно, он пошутил.

— Откуда он родом?

— Я его не спрашивал.

— Но вы, конечно, заметили, что у него какой-то акцент?

— Пожалуй.

— И вам не пришло в голову спросить, откуда у него такой акцент?

— Нет.

— Почему?

— Должно быть, я не столь любопытен.

— Но вы, наверно, делали какие-то предположения?

— Я подумал, что он, вероятно, из Генуи. Не только по причине акцента. Во время нашей беседы он два-три раза упомянул Геную.

Все это придумывалось на ходу, с убежденностью актера, вполне вошедшего в свою роль, с тем же чувством раздвоенности. В комнате было душно, и Филанджери хотелось пить. Полицейский что-то пометил на полях листка в его деле и сказал:

— К сожалению…

Тут раздался телефонный звонок. Полицейский, сморщившись, поднял трубку. В его «К сожалению…» Филанджери почудилась смутная опасность. Неужели его силой заставят сказать правду, которую этот проницательный тип учуял с начала допроса? И снова предстал перед ним образ истерзанного пыткой каменщика («Комиссар Риера, господин полковник», — произнес внезапно более резким голосом полицейский), но от этого Филанджери не обезумел, не потерял мужества, а, напротив, укрепился в решимости не сказать ничего, что могло бы поставить Сент-Роза в опасное положение («Да, господин полковник!» — Голос звучал глуше, стал почти неслышным), но кто мог бы поклясться, что он сумеет до конца сопротивляться жестокому насилию? Он чувствовал, как у него по затылку и по щекам течет пот. В комнате было жарко (позади него на расстоянии одного метра находилась печка), и это совсем изнуряло Филанджери, особенно после бессонницы. Почему этот тип свою фразу начал словами «К сожалению…»? Что должно за этим последовать? Какую новую западню он готовит? («Точно пятнадцать, господин полковник».) Колючие стрелы то и дело впивались в его мозг. Да к тому же эта жажда. Голова полицейского еще больше напоминала череп. То, что он слышал в трубке, его, очевидно, весьма огорчило. Он совсем пожелтел, и кожа вокруг глаз, сухая и морщинистая, приобрела лиловый оттенок. Итак, остался капитан Рителли. Филанджери гадал, каково может быть его влияние. Уж не ему ли он обязан относительно спокойным допросом? И даже не столь агрессивным поведением этого полицейского, его, в общем-то, корректными манерами? Конечно, все это могло и не предвещать ничего хорошего, но Филанджери не терял надежды. К тому же полицейский не выражал недовольства ответами Филанджери. («Слушаюсь, господин полковник».) Но старик еще не мог забыть это «К сожалению…» и ломал себе голову, пытаясь разгадать смысл этих слов, а жажда и жара продолжали терзать его. («Конечно, но только при наличии письменного приказа, господин полковник».) Филанджери подумал о жене, о сыне Карло, о том, каково будет их горе, если история эта плохо для него кончится. Он пытался отогнать от себя гнетущие мысли, чтобы не утратить остатки энергии, которая через несколько секунд снова ему понадобится, сердился на дурака, столь неуместно позвонившего по телефону и обрекшего его на томительное ожидание, а потом повернулся к окну. Плющ по-прежнему блестел. Два воробья, прыгавшие на стене, нырнули вниз и исчезли, оставив в душе Филанджери тоскливый след («Всего доброго, господин полковник».) Полицейский положил трубку, внимательнее, чем прежде, взглянул на Филанджери, не отнимая руки от телефонного аппарата. Его сузившиеся зрачки блестели, как булавочные головки. В этой странной тишине Филанджери захотелось крикнуть: «Ну говори же! Говори наконец!» — как кричал Донателло, работая над статуей Цукконе[15], чья уродливая внешность и большой безвольный рот точь-в-точь повторились в полицейском. Мысли Филанджери смешались, он не мог сосредоточиться ни на одной из них и додумать до конца. Затем комиссар Риера — да, да, сейчас он уже знал его имя! — должно быть, нажал какую-то кнопку, в комнату вошел все тот же часовой в форме. Лицо у него было, как прежде, безразличное, но что-то в нем неуловимо изменилось. Теперь, кроме револьвера, при нем была еще и винтовка на ремне, и он внимательно смотрел на своего начальника. Тот сделал едва заметное движение рукой, потом устало закрыл папку, черная картонная обложка которой вздрогнула, как птичье крыло…

Филанджери сидел на табурете у изголовья каменщика и пытался понять, связан ли перерыв в допросе, сделанный комиссаром Риерой, с тем волнением, которое царило во дворе, шумом мотора, шарканьем ног, какими-то приглушенными возгласами. Смеркалось, в окно был виден кусок стены, покрытый тенью. На этой стене висело вылинявшее полотнище с выведенной черными поблекшими буквами фразой из какой-то речи Муссолини: «Fare della propria vita il proprio capolavoro»[16]. Но что могли значить для старого, попавшего в беду человека эти слова диктатора? И что могли они значить для самого Муссолини? Филанджери не стал больше раздумывать над этим, ибо его внимание вновь привлек необычный шум в коридорах. Что нарушило суровый порядок этого дома? Он видел, что караульные нервничают, бегают с места на место, лихорадочно переговариваются. Это тревожное напряжение выводило из себя Филанджери еще и потому, что каменщик около него лежал неподвижно, как труп, так что казалось, будто он умер. Это был человек лет тридцати. Он почти ничего не сказал с тех пор, как Филанджери посадили сюда. Его зверски били в живот. Он был слишком слаб, чтобы подняться, и мочился кровью прямо на койку. Филанджери знал только то, что у несчастного трое детей и что его схватили по доносу. «Сделать шедевр из собственной жизни». Он все еще думал об этой фразе, когда шум голосов из коридора стал слышен уже в камере. Скульптор поднялся и посмотрел на дверь. С силой толкнув створку двери, вошел часовой в каске, ремешок которой был крепко стянут под подбородком, отчего лицо его приобрело холодное и злое выражение. Два других солдата остались немного позади. Филанджери их ни разу не видел. Они чуть пошатывались, глаза у них были воспалены, и он подумал, что они пьяны. Первый, направившись к каменщику, заорал: «Вставай, Фоска!» Но тот не отвечал, и часовой стал трясти его за плечо:

— Сказано тебе, вставай!

Каменщик застонал и попытался сесть.

— Ведь ты Фоска, да? Фоска Амадео? Так? Пошевеливайся, кретин!

Филанджери охватил ужас, но он взял себя в руки. Однако он не знал, как вмешаться. Часовой был в ярости, и его грубость парализовала старика. Чуть подавшись вперед, он сказал:

— Но ведь он не может шевельнуться!

Часовой повернулся:

— А ты, старый хрыч, заткнись! Тебя не спрашивают. Будешь говорить, когда спросят. Понял?

Глаза у него злобно блестели.

— Он у нас пойдет на земляные работы, — сказал добродушно один из солдат. — Ему тоже надо там потрудиться.

— Но он же на ногах не стоит, — пробормотал Филанджери.

— Разве? Сейчас увидишь! — завопил часовой. — Я одну штуку знаю. Он у меня сразу станет шустрым, как лань!

Одним движением он сбросил с плеча винтовку и ударил каменщика прикладом в поясницу. Тот упал на спину, глаза его побелели, рот стал влажным.

— Пошевеливайся! От тебя еще и разит, скотина!

Свободной рукой солдат схватил несчастного за шиворот, но каменщик сопротивлялся — скорее по инерции, чем сознательно.

— Подлюга! — заорал солдат.

В бешенстве он едва не стащил его с койки, и каменщик, потеряв равновесие, свалился на пол; одна его нога продолжала судорожно дергаться. Двое других солдат с отвращением взирали на эту сцену, словно арестованный разыгрывал перед ними нелепую комедию, каких они уже навидались.

— Стеллио, скажи ему, что мы сходим за каретой!

— Или принесем ролики!

С тяжким усилием, перекосившим все его лицо, каменщик едва поднялся с пола, опершись о койку левой почти лилового цвета рукой. Стоя он выглядел еще ужасней — сгорбленный, с отвалившейся челюстью, похожий на отупевшую обезьяну. Лицо у него обросло бородой. Нос распух. Ноздри были полны запекшейся крови.

— Вот и хорошо. Ну что, видишь? Стоит только захотеть…

— Пошли! — сказал солдат по имени Стеллио.

Легкий толчок заставил каменщика рухнуть на койку.

Он осклабился точно в улыбке; можно было подумать, что он доволен тем, как ему удалось разыграть этих людей.

— А ну двинь ему по морде, Стеллио!

— Хватит, поиздевался над нами!

— Ткни его штыком в задницу! Сразу побежит, вот увидишь!

— Теперь вы сами убедились, — сказал Филанджери. — Я ведь вас предупреждал.

— А ты пожалеешь, что суешься не в свое дело! — зарычал Стеллио, ткнув в него пальцем. В своей блестящей каске он напоминал чудовищное насекомое.

— Если вы оставите его в покое, — сказал Филанджери, — я готов его заменить. Хоть я и стар, но с лопатой и киркой справлюсь лучше, чем он.

Солдаты — все трое — разом повернулись к нему и внезапно застыли, будто у них перехватило дыхание. Их странно пронзительный взгляд встревожил Филанджери еще до того, как он осознал, что вошло в комнату вместе с ними. Воздух стал плотным и душным. Он не только глушил все звуки, но создавал впечатление, будто между Филанджери и солдатами что-то плавно покачивается, незримое, напряженное и опасное, как змея, стоящая на хвосте.

Стеллио шевельнулся и подошел ближе.

— Ты тут не значишься, — сказал он, и звук его голоса как будто потек к тому месту, где стоял Филанджери. — Хотя ты бы справился лучше.

— Ну, это уж точно! — сказал другой. — Этого, по крайней мере, нести не надо.

— Он хоть и старый, но гляди, какие ноги!

Очевидно, они подбадривали друг друга, и Филанджери стало страшно. Большое зеркало в глубине комнаты отражало тусклый, вечерний свет. Стеллио сказал: «Нужно-то определенное количество, а остальное неважно», и старик понял, что речь идет о древнейшей формуле, перешагнувшей через века, столетиями звучавшей среди обширных топей и бескрайних пустынь.

И снова зеркало отражает, словно конец рода людского, эти окаменевшие лица и его собственное распухшее от бессонницы лицо с блестящими глазами.

Это он — этот старик, и жалкий взгляд затравленного животного — это его взгляд. Он всего лишь человек. И жизнь у него всего одна. Разум его объят страхом, страх обрушился на него, как огромная змея, что бросается с высокого дерева на свою жертву и обвивается вокруг нее кольцом, чтобы задушить насмерть.

— Ну что? — спросил один из солдат и повернулся к нему. Филанджери подумал, что настало время, что он, как видно, достиг конца длинного, очень длинного пути и уже никогда не вернется обратно. Он подошел к каменщику, который лежал навзничь, подогнув ноги, кажется, без сознания. На тюфяке виднелись темные пятна. Филанджери поглядел на это изменившееся лицо, схожее с японскими масками, в которых гротескное величие тесно сплетено с глубоким страданием, но не физическим, а душевным.

Потом он молча вернулся на свое место с ощущением, будто высокий воротник свитера чудовищно сжимает ему горло. В верхней части зеркала свет рассеивался в мельчайшие сверкающие лучи, словно длинная серебряная рыбка безвозвратно уходила в подводную глубину. Солдаты глядели на него из-под касок, не спуская глаз. И Филанджери почувствовал, что в него вошла тень, ее черное пятно ширилось внутри, распространялось все дальше и дальше. И вот она уже накрыла его сердце. Какой-то звук заставил его вздрогнуть. Каменщик в полузабытьи вытянул ноги. Он потерял башмак. Голая нога задвигалась, такая же живая и человеческая, как и лицо. Филанджери поднял голову и прошептал: «Пошли». Можно было подумать, что он обращается к зеркалу.

В тот же день, 24 марта, Сент-Роз после непродолжительной прогулки вернулся в Париоли из центра города, куда он ходил, чтобы разобраться в обстановке. Лица у прохожих были мрачные. Сент-Роз позвонил Мари по телефону, желая хотя бы услышать ее голос, но Мари была занята по службе и не могла с ним встретиться. День кончался; по улицам мчались военные машины. Говорили, что ночью Гитлер отдал приказ в ответ на покушение, совершенное накануне на виа Разелла, за одного убитого эсэсовца казнить десять римлян. Такое решение обрекало на смерть триста человек. Говорили также, что только в одной тюрьме Реджина Коели будет расстреляно сто восемьдесят заложников, а остальных возьмут в полицейских участках. Чтобы избежать весьма опасной виа Фламиния, Сент-Роз направился через сады Пинчо, но в этот час даже сады внушали опасение — там было полно патрулей. Он шел по аллеям, напрягая зрение и слух, и вздохнул свободней, лишь когда достиг наконец виа деи Монти Париоли. За Филанджери он не тревожился. По телефону Мари сказала, что утром получила добрые вести от «родственников» — это слово у них означало старого скульптора.

Дома он узнал от привратника, что синьора уже была. Это показалось ему странным: она сама ведь условилась с Сент-Розом, что их следующее свидание состоится послезавтра. Если здесь нет ошибки, то, может, Лука… При этой мысли Сент-Роз почувствовал, что внутри у него все запылало.

— Когда же она была?

— Сразу после вашего ухода.

— Она поднималась наверх?

— Да.

— И долго там оставалась?

— С часок.

«Значит, она ждала меня», — решил про себя Сент-Роз.

Привратник заговорил о взрыве на виа Разелла. Он считал это покушение ужасной ошибкой, за которую римлянам придется дорого заплатить.

— Те, кто его совершил, поступили безответственно!

Он добавил, что все разумные люди разделяют его мнение и что только безумцы могли одобрить эту акцию, которая будет иметь трагические последствия. Ему явно хотелось услышать мнение Сент-Роза, но тот молчал. Сент-Роз продолжал размышлять о приходе Сандры — что еще могло побудить ее прийти, если не появление Луки. В своем старом широком пальто Сент-Роз продолжал стоять у стеклянной двери в комнату привратника, а тот считал, что Сент-Роз его слушает.

— Город святого Петра, синьор, духовную столицу христианства, затопит море крови!

— Не обязательно, — заметил Сент-Роз.

— Вы тоже думаете, что вмешается папа? Что он спасет заложников?

— Не могу вам сказать.

Сент-Роз отвечал уклончиво, чтобы не давать этому славному, но чересчур уж разговорчивому человеку повода для продолжения беседы.

— Немцы готовы шкуру с нас содрать, — сказал привратник.

Когда он возмущался, лицо его делалось серым, густые брови высоко поднимались, а глаза становились похожими на глаза совы.

— Синьора не оставила для меня записки?

— Записки? Нет, синьор.

— Вы мне сказали, что она провела здесь целый час.

— Приблизительно. Может, и больше, может, и меньше.

Сент-Роз быстро поднялся по лестнице. Лифт не работал. Едва отперев дверь в квартиру, он с радостью увидел («Ах, а я-то сомневался!») конверт, оставленный Сандрой на комоде. Он нервно вскрыл его, подошел к окну, где было светлее. Пять листков, вырванных из блокнота. Почерк крупный, четкий. Но Сандра писала только о себе, о своих чувствах к Сент-Розу, о том, какую перемену он в ней произвел. Бесконечное, длинное письмо. И ничего о Луке. Абсолютно ничего. Сент-Роз разочарованно скомкал листки и с досадой бросил их на стол. На улице какой-то старик, согнувшись в три погибели, с трудом толкал в гору свою тачку, и мускулы Сент-Роза сами собой напряглись. Он снова взял письмо, разгладил его рукой, вновь перечел одну страницу за другой в надежде найти какую-нибудь пропущенную второпях важную подробность. Но нет, Сандра занималась лишь собственными переживаниями, вспоминала свое прошлое, детство, Луиджи. Весь Рим думал теперь только о заложниках, которых вот-вот могли расстрелять, а эта женщина в такой день пустилась в истерическую болтовню о своих чувствах и убеждала Сент-Роза, как сильно она его любит. Подумать только, а он-то обрадовался, что она приехала в Париоли, чтобы поскорее сообщить ему долгожданную новость! Что она сразу отправилась в путь, чтобы передать ему указания Луки! Но чего можно ждать от такого легкомысленного создания? Раздосадованный, он порвал письмо и конверт и бросил клочки в корзинку для бумаги. В сумраке розовый балдахин над кроватью, его колонки, бахрома и мягкие складки напоминали о любовных утехах, о мире радостей и эгоистических наслаждений. Он в раздражении отвернулся. Затем, когда появился электрический свет, включил радио. Говорила Римская радиостанция. Сначала передали сводку последних известий из Берлина: союзники ведут тяжелые бои в районе Анцио и Монте-Кассино, Лондон пылает под бомбами, русские отступают на севере, англичане увязли в Бирме. Затем подробно сообщалось об извержении Везувия и об огромных потоках лавы, двигающихся к морю. Но Неаполь находился уже вне опасности. И это все. Ни слова о заложниках, о трагедии, повергшей в ужас весь город. Сент-Роз повертел ручку настройки, и, пока он пытался поймать какую-нибудь передачу союзников, его мысли снова вернулись к Сандре, но на этот раз он думал о ней спокойнее. Сандра была натурой неуравновешенной, противоречивой, развращенной, но отзывчивой. Она не раздумывала над тем, как поступить, несомненно, была истеричной. Что же побудило ее пойти в этот день в Париоли? И почему, ожидая его, она написала это странное письмо? Он был заинтригован, но разочарование его было еще так свежо, что пересилило сожаление об уничтоженном письме.

Запах крупы в этом зале, казалось, исходил от самих стен, до половины выкрашенных отвратительной серой краской. Вся мебель — две длинные деревянные скамьи. На них было еще много места, но Филанджери предпочел ждать стоя. В соседней комнате звонил телефон — звонил настойчиво, неутомимо. Всего тут ожидало человек пятнадцать, считая и того, кто вошел последним; это был парень лет двадцати с запухшими глазами и кровоточащим ртом. Он шатался, и солдаты вели его, поддерживая за плечи и за руки. Пятнадцать — именно эту цифру называл комиссар Риера. Зачем их тут собрали? Их внешнее безразличие резко контрастировало с напряженностью взглядов. Филанджери не знал о покушении, совершенном накануне на виа Разелла. Окно с толстой зеленой решеткой находилось слишком высоко, и потому во двор нельзя было выглянуть, были видны только укрепленные на фасаде дома изоляторы на железных кронштейнах, от которых далеко в темнеющее поднебесье уходили электрические провода. Телефонные звонки в соседней комнате рождали иллюзию полной заброшенности, хотя и было совершенно ясно, что за дверью стоят часовые. Воображение Филанджери неслось вперед, как несутся подземные воды через запутанную систему каналов. Может быть, после недавних бомбардировок действительно необходим был наряд с лопатами и кирками для расчистки завалов в окрестностях города? Или, возможно, союзники начали быстро продвигаться вперед и надо послать людей строить укрепления? Или с разных фронтов свезли трупы немецких солдат и их надо захоронить? Неподалеку от Филанджери стоял человек с длинным лицом и тонким прямым носом — глубоко сосредоточенный вид придавал ему сходство с византийскими иконами. У другого лицо было плоское, жирное, глаза испуганные, с непомерно расширенными зрачками. Эти двое были настолько непохожи на остальных, что Филанджери на время отвлекся от своих мыслей. А кругом стояли люди с серыми, неподвижными лицами, исполненными достоинства.

Почти все молчали, лишь двое заключенных в глубине — один молодой, другой намного старше, очень похожие друг на друга, должно быть, отец и сын — время от времени обменивались короткими репликами. Внезапно телефон умолк, и воцарившаяся за стеной тишина словно превратила этих людей в каменные статуи. Тишина, едва нарушаемая легким шелестом невидимых бумаг. Что говорить? О чем спрашивать? Ощущение близкой и неминуемой беды сдавило горло. Филанджери чуял эту беду, как чуяли ее и остальные. Все походило на сон, когда видишь человека, но не можешь обратиться к нему, не можешь даже подать ему знак. Рассудок был объят ужасом, мысли рассеивались, как это бывает при голоде, безумно стучало в висках. Сейчас могло произойти самое страшное. Филанджери ощущал, как все в нем содрогается, протестуя, отказываясь покинуть этот мир, и он был не в силах унять эти дикие судороги. Справа и слева — лица, на некоторых заметны следы побоев, но все освещены этим предсмертным светом. И как тогда, рядом с изувеченным каменщиком, Филанджери снова охватило чувство жалости — более сильное, чем недавняя растерянность.

И вот опять телефонный звонок за стеной. Он стряхнул с людей лунатическое оцепенение. На Филанджери он тоже подействовал, словно электрический разряд, в ту самую минуту, когда ему удалось наконец подавить в себе воспоминания о прошлом, увидеть в них собственную слабость. Затем послышался шум шагов в коридоре, раздались короткие приказания. И когда дверь открылась — ключ бесконечно долго с лязганьем поворачивался в замочной скважине, — показался немецкий часовой и рявкнул: «Raus!»[17] Другие солдаты стояли шпалерами в коридоре и тоже рычали: «Schnell! Schnell!»[18] Маленькая жалкая группа из пятнадцати человек вышла в сад, где ее овеяло свежим воздухом наступающего весеннего вечера. Солнце еще слегка освещало верхние этажи домов, бросая на них большие золотистые блики. Кто-то позади Филанджери споткнулся. Конвоир тут же стукнул споткнувшегося кулаком. За окнами можно было угадать присутствие остальных заключенных. В середине унылого серого квадрата, посыпанного гравием, стоял крытый брезентом грузовик. Грузовик вермахта. За спиной Филанджери шептались:

— Нас везут в Германию.

— Сомневаюсь.

— А как же вещи?

— Трудно их будет требовать.

Диалог походил на жалкий писк лесных грызунов. Филанджери, еле поспевая за остальными, с чьей-то помощью вскарабкался на грузовик. Разум его уже совершенно отказывал, отступив перед животным инстинктом — предчувствием грозящей опасности. Немецкие солдаты грубо запихнули пятнадцать человек в глубину фургона, влезли сами и нацелили на заключенных автоматы. Солдат было четверо, все светлоглазые, с ничего не выражающими лицами. Филанджери понимал, что человечность им столь же чужда, как доисторическим существам. В стоявшем впереди грузовике, на который не успели натянуть брезент, сидела группа итальянских солдат. Выше поблескивали стекла соседнего дома. Рядом у фасада лежал букетик пурпурной герани. Мотор вдруг заурчал, и грузовик медленно тронулся с места.

Каждый раз, когда слабо натянутый брезент вздымался от ветра, заключенные замечали то магазин, то подъезд какого-то дома, то газетный киоск, быстро мелькавшие перед глазами. Машина ехала по пустынным улицам. Снова чей-то шепот:

— Мы едем на Юг.

Скрытый смысл этой фразы Филанджери расшифровал так: «Мы едем на Юг, к району их действий, стало быть, предположение о каких-то оборонительных работах подтверждается». Ворота святого Себастьяна!

Две массивные башни золотистого цвета. Действительно ехали на юг. Может, все так и есть? Пыль, смешанная с едким запахом выхлопных газов, вызвала кашель у одного из конвоиров, и это неожиданно придало ему нечто человеческое и было так же удивительно, как если бы вдруг заговорил камень. В памяти Филанджери возникло воспоминание об одном наброске, вдохновленном Мари, — утешающий призрак. Справа вновь послышался шепот:

— По какой дороге мы едем?

— По Аппиевой.

Опять тряска, вереница устремленных к бледному небу кипарисов, потом грузовик замедляет ход, поворачивает направо. Филанджери заметил на перекрестке часовню Quo Vadis, воздвигнутую на том месте, где, согласно легенде, апостол Петр встретил Иисуса. Стало быть, ехали не по Аппиевой дороге, а по Ардеатинской, и это, видимо, подтверждало, что ехали просто-напросто в район Анцио. Внезапно крутой поворот, потом остановка. Конвоиры тут же засуетились, закричали:

— Всем выходить! — и направили дула своих автоматов на оторопевших людей.

У грузовика на земле стояли другие конвоиры — откуда они только взялись? — и на их лицах была написана такая холодная ярость, что сжималось сердце.

— Быстрей, быстрей!

Солдаты окружили заключенных, били их, подгоняя ударами и криком, скручивали им руки за спиной. Еще один грузовик с шумом объехал их, подняв в ясном вечернем воздухе клубы мельчайшей пыли.

Все стало ясно, послышался ропот отчаяния. Глаза людей лихорадочно блестели. Они видели высокую насыпь, поросшую соснами и изрытую входами в старые песчаные карьеры. Повсюду суетились немецкие солдаты. Из пещер доносились отрывистые выстрелы, и Филанджери казалось, что какие-то чудовищные летучие мыши ударяются о стены. Среди военных машин сновали немецкие офицеры в фуражках с высокой тульей. Во всем было что-то нереальное. И в заключенных со связанными за спиной руками. И в волшебном трепете лучей заката на вершинах сосен и кипарисов. Филанджери знал, что скоро умрет, как он ни старался отбросить это предчувствие, которое возникло, еще когда он покидал камеру. Он стремился это сделать так же слепо, как когда-то отказывался верить, что болен раком. Всю жизнь он готовился к этой минуте, и все же что-то неистово протестовало внутри, искало выхода, стремилось жить. Из самой дальней пещеры — той, что слева, — послышались выстрелы, вызвавшие стоны среди тех, кто в кольце солдат ждал своей участи. Лучше было умереть сражаясь, чем такое убийство, чем эта бойня.

— Нет даже священника, — раздался чей-то тихий голос.

Над сгрудившимися людьми стали опускаться сумерки.

Заложников начали подталкивать к пещерам; согбенные, обессиленные, они шли покорно или едва сопротивляясь, а выстрелы гремели вновь: сначала четыре подряд, потом пятый, шестой — с промежутками. Какой-то юноша молился в быстро наступавшей темноте. Он стоял у грузовика рядом с неподвижным, огромным эсэсовцем в черной форме. «Отче наш иже еси на небесех…» Затерянные во мраке голоса, повторявшие молитву, почему-то вдруг напомнили Филанджери одну статую, очищенную от археологических наслоений, которую он видел лет пятнадцать назад в Тоскане. Он вспомнил, как в ярком сиянии летнего солнца явилось это мраморное чудо, освобожденное от налипшей земли, прекрасное, не тронутое временем лицо, полные, округлые груди, все совершенство форм. Он вспомнил свой восторг, ликование, радость обладания этим сокровищем… Из пещеры опять раздался крик, приглушенный расстоянием. Убивали, видимо, очень далеко, в лабиринте галерей. Так было и две тысячи лет тому назад, когда здесь скрывались преследуемые христианские общины. И тогда тоже наступала ко всему безразличная ночь. И ярко сияла над соснами первая звезда. И опять возникла перед Филанджери улыбка найденной статуи, а солдаты уже подошли к его группе и взяли шестерых, один из которых громко воскликнул: «Прощайте, товарищи!» Нежная улыбка статуи, явившейся из-под земли, дружеская мягкая ирония ее чуть сощуренных глаз наводили на мысль о том, что возвратившееся существо узнало тайну, запрятанную в глубине веков. Филанджери внутренне откликнулся на эту улыбку и пошел за немецким солдатом, указавшим на него рукой.

13

В последующие дни Сент-Роз каждое утро в один и тот же час выходил из дому, чтобы соседи думали, что он где-то работает, и у них не возникало никаких подозрений. Он ежедневно принуждал себя к долгим прогулкам. Ведь предстоящий переход через горы требовал большой выносливости, и он к нему готовился. Но эти два соображения были не единственными, заставлявшими его уходить из дому. Ему претило собственное бездействие и угнетали мысли о судьбе Филанджери, о долгом, затянувшемся молчании Луки, о внезапном исчезновении Мари. Когда он позвонил ей, к телефону подошла Ванда.

— Да, Мари в отпуске.

— Она куда-нибудь уехала?

— Не думаю.

— Может, нездорова?

— Скорей всего, взяла отпуск по семейным обстоятельствам.

В тоне звучала какая-то скованность.

— Вы не знаете, когда она вернется?

— Через неделю.

— Передайте, пожалуйста, что звонил Пьетро.

— Непременно.

Из осторожности приходилось быть лаконичным. Сент-Роз мысленно повторил короткие реплики Ванды, пытаясь уловить в них какой-то скрытый смысл. Ванда сказала «семейные обстоятельства», а это могло быть связано с Филанджери. Но по телефону другой разговор невозможен. Как невозможно незаметно подойти к Ванде, когда она выйдет из здания Радио Рима, ибо он не знал ни как она выглядит, ни в котором часу кончает работу.

Он нередко заходил в кафе передохнуть. На раненой ноге лежала повязка из тонкого полотна, но все-таки шрам воспалялся. Сент-Роз экономно расходовал деньги, которыми его снабдил доктор Марко, и заказывал самые дешевые напитки, внимательно прислушиваясь к тому, что говорят посетители кафе о заложниках. Казнили их не в Колизее, как полагали раньше, а в песчаных карьерах при выезде из Рима. Невзирая на приказы, которыми предусматривалось набирать жертвы из числа приговоренных к смертной казни или же пожизненному заключению, солдаты, случалось, хватали людей, обвиняемых в пустяковых проступках и еще не представших перед судом. Некоторые из арестованных верили в то, что их действительно забирают на расчистку завалов. И чтобы хоть ненадолго выйти из смрадной атмосферы тесных, набитых камер, многие сами вызывались ехать, не зная, что их ждет. Еще одна страшная деталь: несмотря на опубликованное в печати официальное сообщение о том, что расстреляно триста двадцать человек, число жертв было больше и превосходило соотношение, установленное самим Гитлером: за каждого убитого немца — десять итальянцев.

Когда два дня спустя Сандра пришла на квартиру в Париоли, она обнаружила клочки своего письма в корзинке для мусора и, не сказав ни слова, засмеялась. Сент-Роз поцеловал ее и похвалил ее новое платье. Вешая в гардероб свое пальто, Сандра спросила:

— А вы до конца прочли то, что я вам написала?

— Что за вопрос?

Она, не мигая, посмотрела на него своими расширенными зрачками, невыносимо спокойная, как бы застывшая. Сент-Роз подумал, что Сандра снова накурилась «грифа».

— Да, у меня есть такая слабость, — сказала она, — особенно когда остаюсь в одиночестве. Вы себе представляете мое разочарование? Я надеялась вас видеть, побыть с вами, а вы, оказывается, уже ушли. Привратник не знал, когда вы вернетесь. Сначала я решила дождаться вас — нелепая мысль! — а потом написала вам это дурацкое письмо. Вам следовало бы его уничтожить…

Она открыла печь, взяла корзину и все ее содержимое вытряхнула в огонь. Пламя взметнулось, окрасив ее лицо теплым персиковым цветом.

— Я принесла вам немного провизии. Наверное, ваши запасы уже иссякли.

С этими словами она вышла в кухню. Ее узкое платье плотно облегало бедра. Вернувшись, Сандра сбросила туфли, уселась в глубокое кресло, вынула из сумочки сигарету.

— Последняя, — сказала она. — Не хотите ли пополам?

Он жестом отказался.

— Надеюсь, вы не придали особого значения моим разглагольствованиям?

— Разумеется, ведь я вас знаю.

Уютно свернувшись в кресле и поджав под себя ноги, она наблюдала за ним, прислушиваясь не столько к смыслу его слов, сколько к интонации, с какою они произносились.

— Отлично! — воскликнула она. — Но то, как вы обошлись с этими страничками, свидетельствует, пожалуй, о некотором раздражении.

Ее темные бархатные глаза с искусно подкрашенными веками, опушенные огромными ресницами, по-прежнему пристально смотрели на него.

— Я сделал это машинально.

— Понимаю.

— Кроме того, я очень беспокоился. С одной стороны, покушение. С другой — молчание Луки…

— Ну естественно, что все это взяло верх над изъявлениями моей нежности.

Она опять засмеялась, лукаво прищурившись, и тут Сент-Роз понял, что письмо было не более чем игрой, просто иронией, которую она умела обращать даже на себя самое. Действительно, стоило ей появиться, как возникало ощущение, что вот-вот поднимется занавес, зажгутся прожекторы и она тут же, на глазах, станет другой. Когда же она была сама собой?

— Признаюсь, я очень встревожен тем, что Лука так задержался.

— Может ли он при нынешних обстоятельствах думать о вас? После покушения проверки стали гораздо строже. За теми, кого подозревают, охотятся самым безжалостным образом. Может, и вашего Луку уже арестовали?

Сент-Роз не без запальчивости сказал, что, будь он в этом уверен, он бежал бы один и сам добрался бы до Сульмоны.

— Это было бы безумием, — спокойно ответила Сандра. — За тем районом усиленно наблюдают. Вы бы и двадцати километров не прошли.

— Я шел бы только ночью.

— Ну что вы ерунду говорите! Подумайте немного, и сами придете к выводу, что разумнее ждать.

— Ждать — чего? Прихода союзников?

— Они не задержатся, я полагаю.

— Они и так уже чересчур задержались.

Она бросила сигарету и стала снимать кольца. Потом вытянула одну, затем другую ногу, чтобы снять чулки. Сент-Роз подумал, что Сандра точно так же вела бы себя с любым другим мужчиной, и не ощутил при этой мысли ни досады, ни ревности. Раздеваясь, она иногда поглядывала на него то вкрадчиво, то иронически. Лицо ее быстро менялось, словно она внезапно надевала на себя маску. Сент-Роз вспомнил, что пожалел о разорванном письме; подумав, он решил, что в нем могло содержаться нечто большее, чем упражнения в стилистике. Но сейчас это не играло существенной роли, а история с письмом потеряла всякое значение и смысл.

Сент-Роз продолжал выходить по утрам из дома, удрученный непонятным молчанием Луки и отсутствием Мари. Он позвонил Ванде на службу, но она отвечала ему столь же лаконично, как и в первый раз.

Однажды утром, прежде чем встретиться с Сандрой, Сент-Роз зашел в кафе на виа Россини и устроился за столиком против какой-то бродяжки. Это была совсем молодая женщина с увядшим лицом и пустым взглядом. Она вынула из сумки целлулоидную куклу, расстегнула блузку и обнажила грудь, которая, к удивлению Сент-Роза, оказалась очень полной. Сумасшедшая прижала к груди игрушку, одетую в лохмотья, и стала смотреть на нее с нежностью матери, кормящей младенца. Через несколько минут лицо ее изменилось, и на нем появилась злобная гримаса. Она заворчала на своего «ребенка», не желавшего сосать, и в приступе безумия вдруг начала, издавая стоны, бить куклу. Блузка ее при этом расстегнулась до самого пояса.

— Да замолчи же! — крикнул хозяин кафе.

Испугавшись, сумасшедшая привела себя в порядок, засунула куклу в сумку и застыла в неподвижности, лицо ее было в тени, и Сент-Розу показалось, что безумные глаза следят за ним. Когда он возвращался назад, тревога его не покидала. Шел дождь, и пальто у него промокло насквозь. Вернувшись, он не без удивления узнал, что Сандра пришла уже с полчаса тому назад. Он заметил, что она одета более нарядно и элегантно, чем обычно, что на ней длинные серьги из венецианского хрусталя и несколько очень тонких браслетов. И в то же время ему показалось, что она нервничает — возможно, устала от ожидания. Обняв ее, он сразу почувствовал примешавшийся к духам дурманящий запах «грифа». Он спросил, как поживает маркиза. Сандра рассказала ему, что свекровь была потрясена историей с заложниками, что ей стало плохо и пришлось вызвать доктора Марко.

— Она добрая женщина, — сказал Сент-Роз, огорченный этим сообщением.

В эту минуту по улице чеканным шагом прошло небольшое немецкое подразделение, распевая: «Ich hatt einen Kameraden…»[19] Сент-Роз подбежал к окну и застыл, глядя на солдат сквозь тюлевую занавеску. Он вспомнил, что на виа Разелла эсэсовцы тоже пели, даже подходя к месту, где была заложена бомба. Эта подробность едва мелькнула в его сознании, но, повернувшись, он встретил взгляд Сандры и догадался, что ей пришла в голову та же мысль. Она курила сигарету, несколько странно держа ее между большим и указательным пальцами почти у самого рта. Дым стлался легкой волнообразной вуалью, за которой блестели ее глаза.

— Рим — не открытый город, — сказал Сент-Роз, — и это была чисто военная акция! Однако какая варварская реакция!

— Но те, кто совершил покушение, должны были знать, что оно вызовет варварскую реакцию.

К такому соображению, высказываемому очень часто, Сент-Роз обычно относился спокойно, но сейчас оно обожгло его мозг, словно Сандра бросила в него пылающую головешку.

— Если бы я летел на боевое задание, то могли быть те же результаты, то есть погибло бы десятка три немцев. Что же, прикажете отказаться из-за этого от бомбежек? Предоставить нацистам свободу действий?

— В чем тут разница, вы знаете не хуже меня. Немцы не признают за итальянскими антифашистами права воюющей стороны.

Она говорила это очень тихо, почти шепотом, как говорят с детьми, чтобы успокоить, урезонить их, и это возмутило Сент-Роза больше, чем смысл ее слов. Отряд, шедший по улице, уже удалялся. Песня растаяла в воздухе, от нее осталось лишь легкое эхо. Сандра насмешливо проговорила:

— Подойдите к окну. Взгляните. Быть может, вы увидите страшное зрелище — тридцать трупов с оторванными головами и вывороченными в канаву внутренностями.

— Я делаю различие между жестокой солдатской смертью, ибо солдаты — исполнители гнусных приказов, и гибелью ни в чем не повинных людей, которых одного за другим загоняют прямо по трупам в пещеры, ставят на колени и хладнокровно стреляют им в затылок.

— Но разве одно не является следствием другого?

Воцарившуюся затем напряженную тишину нарушала лишь немецкая песня, сейчас еле слышная, как слабое жужжание насекомого.

Сандра сидела в кресле и продолжала смотреть на Сент-Роза, а когда она подносила к губам сигарету, браслеты ее тихонько позвякивали. Сент-Роз думал о том, что их жизнь и их мысли идут в противоположных направлениях. Он видел ее тонкие ноги, с которых были тщательно удалены мельчайшие волоски, ее маленькие уши, поблескивающие серьги, светлый треугольник декольте. Он находил ее красивой, но душевно пустой.

— А вы знаете, — сказал он, — до чего дошла жестокость оккупационных властей. Они отказываются назвать имена заложников! Представляете себе, что означает для семей такая неизвестность?!

— Прекрасно представляю, уверяю вас. Впрочем, имеются списки, которые тайно продают чуть не за десять тысяч лир. Мне с трудом удалось достать один для свекрови.

— Она за кого-то тревожилась?

— Да, за одного старого друга. Очень близкого. Видимо, они были друзьями в молодости.

— Он спасся?

— Нет.

Сент-Роз подумал, что, должно быть, Сандра стала реже посещать эту квартиру из-за состояния здоровья маркизы.

— Если бы вы в тот раз сообщили мне, что у нее горе, я бы навестил ее, — сказал он.

— Стоит ли рисковать? Во всяком случае, теперь ей лучше.

— Я отношусь к ней с большой симпатией. Мне хотелось бы ее увидеть.

Сандра ничего не ответила, и он спросил:

— Вы, конечно, читали этот список?

— Вовсе нет. Должна предупредить вас, что он не полный. Там не хватает около сорока имен.

Она бросила недокуренную сигарету в пепельницу, встала и, улыбаясь, подошла к Сент-Розу.

— Жак, я здесь не для того, чтобы говорить об этих ужасных вещах, а, наоборот, чтобы мы вместе постарались забыть о них, хоть ненадолго.

Глаза ее сверкали, как и хрустальные серьги. Обняв Сент-Роза за шею, Сандра добавила:

— Можно ли винить человека за то, что он хочет немного счастья? Пусть даже без особых иллюзий? Пусть даже самого маленького счастья? Рюмку рома за минуту перед концом!

На следующее утро Сент-Роз заторопился к маркизе, движимый прежде всего благодарностью и добрыми чувствами, но и смутной тревогой: Сандра почему-то не спешила сообщить ему о нездоровье свекрови. Не на это ли намекала она в своем пресловутом письме? К тому же зачем преувеличивать риск, с которым связан его приход в палаццо? Может быть, состояние маркизы в действительности гораздо серьезнее (она ведь стара, и страшные новости могли нанести ей сильный и тяжелый удар), а сдержанность Сандры продиктована простой деликатностью, желанием избавить его, так тепло относившегося к маркизе, от лишних волнений. Но и список заложников тянул его в палаццо. Тревога за судьбу Филанджери не давала ему спать, всю ночь вызывала кошмары, и ему снился список заложников, в котором он читал одно-единственное имя — имя старика скульптора, повторявшееся сотни раз.

По дороге Сент-Роз вспомнил, что накануне Сандра держалась приветливее, чем обычно, — видимо, хотела, чтобы он забыл о некоторых раздражавших его высказываниях. Эта переменчивость, которую он называл «чисто женским свойством», стала для нее привычной. С Сандрой он утолял свои плотские желания, и ему бывало неловко, когда он ловил себя на том, что, удовлетворив их, мечтает, чтобы она ушла. Иногда Сент-Роз даже опасался, как бы она не догадалась о его равнодушии: ведь оно могло ранить ее, как это случилось в тот раз в ее спальне в палаццо. Хотя тогда необходимость расстаться с ней была вызвана вполне понятной осторожностью.

Что заставило ее, точно девчонку, написать эти пылкие слова, не вязавшиеся ни с ее характером, ни с возрастом? Сделав усилие, он восстановил в памяти последнюю фразу: «С Вами я воспринимаю мир обновленным сердцем, наслаждаюсь его красотой и знаю, что не пожалею жизни, чтобы дать Вам настоящее счастье». Всего лишь! Он вспомнил, как накануне в минуту отдыха, лежа на смятых простынях, она шептала ему слова, полные обожания. Это было столь неожиданно и удивительно, что он склонился к ее лицу с припухшими губами, с нежными утомленными веками и подумал: это, видимо, лишь признательность, рожденная пылом любовных ласк и наслаждениями плоти. Странная женщина! В другой раз она вскочила с постели и ходила по комнате обнаженная, с гримасой на лице, словно какая-то страшная мысль или воспоминание о непонятной обиде навсегда разделило их, охладило пыл. Напрасно он расспрашивал ее. Ни слова не говоря, она снова бросилась в постель, трепещущая, охваченная страстью. Сент-Роз не сомневался, что нервы у нее расшатаны чрезмерным употреблением наркотиков.

Продолжая думать о Сандре, он подошел к палаццо Витти. Сначала внимательно оглядел прохожих и убедился, что на маленькой площади нет ничего подозрительного. Сквозь тучи пробивался сумрачный свет, ложился на крыши, бросал отблеск на оконные стекла, пересеченные бумажными полосками в виде буквы «X». Эта буква на каждом окне да еще некоторые надписи казались Сент-Розу предупреждающими знаками: Рим предостерегал его. Он пошел по переулку. «Al ricovero!»[20] — гласила надпись под стрелкой на зеленоватой от сырости стене; стрелка указывала путь в бомбоубежище. С облезлого фасада на него глядела львиная голова. Дверь ему открыл удивленный и улыбающийся Джакомо.

— Ах, синьор, это вы? Заходите.

— Как поживает маркиза?

— Хорошо. Сейчас уже лучше. Слава богу, ничего серьезного! А вы, синьор, вы, гляжу я, успокоились?

Сент-Роз решил, что речь по-прежнему идет о маркизе, и ответил:

— Да, пожалуй.

Тогда Джакомо, просияв, доверительным тоном продолжал:

— Знаете, мы с Софией были очень довольны. И все же будьте осторожны.

— Вы о чем?

— Да о пареньке, которого вы ждали!

— Когда он приходил?

— Когда? Право, синьор… Да разве синьора Сандра вам не сказала?

— Все-таки расскажите.

Сердце у Сент-Роза отчаянно забилось. Старик, видимо, смутился.

— Он был на прошлой неделе. На другой день после событий на виа Разелла, около полудня. Мы с Софией как раз говорили о казнях, которые готовят немцы. Мы были здесь, когда он пришел.

— Он назвал себя?

— Конечно. Лука, как вы нас…

— Он был один?

— Нет, в грузовичке у подъезда его кто-то ждал.

Сент-Роз почувствовал, что волнение его слишком заметно, а напряженное состояние встревожило старика, и попытался взять себя в руки.

— Ну-ну, и как же он выглядел?

Портрет соответствовал описанию, которое дал ему Филанджери, такие же усы и вздернутый нос.

— С кем он виделся после вас?

— София сказала ему, что оба мы были предупреждены о его приходе. Она хотела отвести его к маркизе, но маркиза была очень подавлена и никого не желала видеть. Она перед этим узнала, что немцы готовят репрессии, и…

— Так. Значит, его приняла синьора Сандра?

— Вот именно, именно так. Синьор Луиджи был в отъезде, пришлось ей.

— Он заходил в дом?

— Сначала не хотел. Попросил, чтобы вы сами спустились в швейцарскую, — думал, что вы еще здесь. Тогда София сказала ему, что из предосторожности вы решили укрыться в другом месте.

— Значит, он все-таки зашел в дом!

— София оставила его в гостиной с синьорой Сандрой А я стоял у выхода и следил…

— Спасибо, Джакомо.

Теперь все было ясно. После встречи с Лукой Сандра, заранее приняв решение, отправилась в Париоли, не застала там Сент-Роза и, вместо того чтобы рассказать ему, как было дело, написала письмо, в котором даже не упомянула о Луке. Что же произошло в ее полубезумном мозгу? Джакомо стоял с раскрытым ртом и простодушно глядел на Сент-Роза. Через двери швейцарской была видна клумба, засаженная цветущей фуксией. Ее красные колокольчики напоминали брызги свежей крови. Сент-Роз вспомнил смущение, охватившее его при чтении этого письма. Интуиция его не обманула. Для такой женщины, как Сандра, подобные излияния были весьма необычны. Он припомнил некоторые ее жесты, интонации. Вспомнил и то, что она умолчала о недомогании маркизы, а потом уговаривала его не приходить в палаццо. К счастью, он решил пренебречь этим советом. Его левая рука, засунутая в карман пальто, нервно задрожала, и он никак не мог совладать с этой дрожью. Весь он покрылся потом и почувствовал, как ожесточается от ярости.

Он закрыл дверь, пересек двор и поднялся на крыльцо. София, услышав его шаги, вышла навстречу.

— Вы довольны, синьор? Теперь уже скоро…

— Надеюсь.

В камине пылал огонь. По большим гобеленам волнами пробегали тени, заставлявшие двигаться вытканные на них фигуры. Тысячи искр сверкали в подвесках люстр, превращая их в кинжалы, напоминающие о восточной жестокости.

— Я предупрежу маркизу. Она в постели, и у нее в гостях две приятельницы. Но она вас примет, я уверена.

— Предупредите и синьору Сандру, если она дома.

— Она еще спит. Встает около полудня, уж не знаю, можно ли ее побеспокоить.

— Пожалуйста, сделайте это, прошу вас.

София пошла наверх предупредить маркизу о его приходе, а Сент-Роз остался один в гостиной, хотя его и обуревало желание броситься к Сандре в комнату, поднять с постели и потребовать немедленного объяснения. Сама мысль о том, что она спокойно спит здесь рядом, только разжигала его ярость. Из недр его памяти стали рваться наружу бранные слова, которым он, бегая в детстве по улицам, научился у хулиганов. И в то же время что-то в нем вспыхивало, становилось колючим, как эта люстра с ее острыми гранями и подвесками. Как мог он довериться такой женщине? Ведь его же предупредили, что она безнравственна, цинична! Любая девка проявила бы больше преданности. Но как встретиться с Лукой? Неужели упущена последняя возможность? В голове опять вихрь мыслей. Но София уже вернулась и сверху, с галереи, стоя среди семейных портретов, сделала ему знак. Казалось, будто она только что вышла из огромной вычурной рамы и все другие лица, изображенные на портретах, тоже могут внезапно ожить и начать двигаться.

Мерцающий свет свечей по обе стороны кровати распадался на мелкие блики в хрустальных флаконах и бокалах. Он причудливо освещал голову маркизы, которая покоилась на отделанной кружевами подушечке, словно гипсовая голова замученного фанатика с посеревшими губами на серебряном блюде.

— Заходите, заходите, мой бедный друг! — сказала маркиза, протягивая ему свою высохшую руку.

Она представила Сент-Роза как Марчелло Гуарди двум старым, одетым в черное дамам, которые сидели, сгорбившись, у ее изголовья, похожие на зябких, облезлых птиц.

— Видите теперь, на что способны нацисты? Убедились?

Она застонала. Сквозь ее реденькие волосы Сент-Роз видел розовую кожу. Неужели в этой законопаченной комнате на самом деле так душно? Войдя, он снял пальто, но уже вспотел. Он все еще думал о Луке и списке заложников. Маркиза жаловалась, а ее старые приятельницы то и дело вздыхали, подтверждая ее слова кивками головы.

— А святой отец? Вы думали, папа вмешается? Да ничего подобного. А ведь он римский епископ. Разве эти несчастные люди — не его чада? Их повели на гибель, а он и пальцем не пошевелил! Он допустил, чтобы свершилось такое преступление!

У нее перехватило дыхание, и она замолчала; одна из старых дам поднялась и осторожно вытерла ей губы кончиком носового платка.

— Не надо так волноваться, — сказала дама. — Вам это вредно.

Хрустальные подвески блестели в полумраке, царившем здесь из-за плотно задернутых портьер. Запах горячего воска создавал духоту.

— Он изменил своему пастырскому долгу, — продолжала маркиза, покачивая головой.

— Успокойтесь, прошу вас, — повторила старая дама.

Сент-Роз понимал всю глубину страданий маркизы, и ему вспомнились ее стойкость и благородство во время прихода двух немецких танкистов. Одновременно он подумал о Сандре, о том, что ее, наверно, уже предупредили.

— Папа молчал, когда преследовали римских евреев! Он молчал, когда начали депортировать наших рабочих! Ни словом не обмолвился по поводу пыток. И продолжает молчать, когда его собственных сынов волокут на бойню!

Ее отчаяние взволновало Сент-Роза, которого до сих пор мало заботила сложная дипломатия Ватикана. По его мнению, папа Римский боялся быть осмеянным и отстраненным нацистами и потому не выступал против них. Какой бы духовной властью ни обладал этот человек в белой мантии, он был бессилен даже против одного-единственного батальона эсэсовцев. Но разве крик ужаса не стоил бы больше, чем такая покорность?

Маркиза в изнеможении откинулась на подушки, закрыла глаза, и лицо ее стало спокойным и удивительно некрасивым. Стоявшие сбоку свечи едва освещали это худое лицо без обычных румян, с высохшей от пудры кожей; веки были закрыты, опухли, как у больных малярией, и выглядели, как два коричневых бугра.

Сент-Роз осторожно склонился над постелью маркизы и попросил разрешения прочесть список заложников. Усталым жестом маркиза указала на шкафчик, прошептав: «Это слишком жестоко!» И он почувствовал к ней такую жалость, что взял ее за руку, не находя слов утешения. Список был отпечатан на машинке с указанием возраста и профессии каждого заложника. Там значились подростки от пятнадцати до семнадцати лет, рабочие, студенты, фермеры, артисты, коммерсанты, служащие. Имя Филанджери в списке не фигурировало. Можно было думать, что он не полон, так что оставалась маленькая надежда. Перечитав список, Сент-Роз положил его обратно, а когда повернулся, то увидел Сандру, которая стояла, прислонясь к двери, и смотрела на него. Поглощенный чтением, он не слышал, как она вошла. Сент-Роз поздоровался с ней, и ему показалось, что Сандра держится настороженно. Приподнявшись на постели, маркиза спросила его, не нашел ли он того, кого искал?

— Нет, — ответил Сент-Роз.

— Буду молиться, чтобы вам не пришлось оплакивать друга.

В кропильнице распятия, висевшего над шкафчиком, в котором Сент-Роз взял список, была веточка букса. Каждая деталь, каждый предмет в этой комнате начали казаться Сент-Розу какими-то странными после того, как здесь появилась Сандра. Он недоверчиво поглядывал на мебель, бархатные портьеры гранатового цвета, зеркало в резной раме, украшенной ангелочками, хотя мог бы поклясться, что оно ничего не отражает, как зеркало в импрессионистском фильме. Весь город за стенами этой комнаты словно вымер, превращенный в руины. И его волнение сменилось подавленностью. Своими большими темными глазами Сандра продолжала наблюдать за Сент-Розом и как бы читала его мысли. На ней был все тот же домашний елизаветинский халат. Она стояла напротив Сент-Роза, напряженно вытянув шею с небольшой, гладко причесанной головкой, и, сощурившись, внимательно смотрела на него.

— Можно поговорить с вами? — спросил Сент-Роз.

Очевидно, она ждала этого вопроса, ибо, не говоря ни слова, повернулась, толкнула дверь и вышла. Сент-Роз, учтиво простившись со старыми дамами, последовал за Сандрой в портретную галерею. Сандра уже спускалась по лестнице, слегка подобрав свой длинный халат, чтобы удобней было идти. Внизу в большой гостиной у камина возилась София, подбрасывая в огонь лозу. Сандра подошла ближе к камину и уставилась на пламя.

— Почему, — спросил Сент-Роз, подойдя к ней, — вы скрыли от меня, что сюда приходил Лука?

Еще на лестнице он дал себе слово, что будет держать себя в руках, но тут же почувствовал, как заколотилось его сердце. Перед ним в напряженной позе, вытянувшись, стояла Сандра, словно окутанная желтой дымкой. Она молчала, и Сент-Роз подумал: «Повсюду на земле сражаются и гибнут миллионы людей, а она, эта безумная женщина, живет так, словно всей этой трагедии не существует».

— Итак? — спросил он.

Не двинувшись с места, даже не повернувшись к нему, она прошептала:

— Значит, вы ничего не поняли?

— Что еще понимать, кроме того, что вы снова решили позабавиться и устроили настоящий фарс! Как в тот раз с танкистами. Когда идет война, не слишком много поводов для смеха! А вам ведь так скучно! Зрелище разрушенных кварталов в конце концов надоедает — всегда одно и то же, никакого разнообразия! А на допросы в гестапо светский Рим — увы! — не приглашают! Не зовут и на великолепный спектакль в Ардеатинские пещеры. Вот вы и стараетесь наверстать упущенное! Отличная шутка! Не считаете ли вы, что я должен веселиться вместе с вами, да еще находить все это остроумным?

Запальчивость и саркастический тон Сент-Роза привели Сандру в замешательство, и она долго смотрела на него.

— Вы говорите чудовищные вещи!

— Ах, вот что! Значит, я еще должен выслушивать ваши упреки?

Взволнованный, он отошел от нее в глубину комнаты и остановился у балюстрады лестницы.

— Когда вы мне сказали, что на вас нельзя положиться, я это учел, но вам все же удалось усыпить мое недоверие. Конечно, я сам виноват и вас обвинять не вправе. Мне следовало быть начеку. Но вы превосходно разыграли эту комедию! Поздравляю!

Она держалась с высокомерным пренебрежением, и ему хотелось причинить ей боль, уязвить ее, заставить платить за разочарование. Чтобы не встревожить Софию, занятую на кухне, он старался говорить тихо, и губы его дрожали.

— Ну отвечайте же! — сказал он. — Нечего строить из себя оскорбленную невинность!

Он хотел унизить ее. Самые жестокие слова, как обезумевшие осы, роились в его мозгу. Сандра снова отвернулась и, держась за доску камина, глядела в огонь. В волосах ее играл отблеск пламени, на лице было написано такое удивление, словно она только что открыла неведомую для себя истину, которую до сих пор не могла уразуметь. Сент-Роз понимал, что вразумительного ответа от этой наркоманки не добиться, но все же сделал шаг в ее сторону:

— Послушайте. Вы понимали, что значит для меня приход Луки? Насколько он для меня важен? Как же вы могли поступить так легкомысленно? Неужели вам совершенно чужды человеческие чувства?

Сандра сделала легкое движение, и Сент-Роз подумал, что она наконец-то ответит ему, но ошибся.

— Дело не в вашей нравственности, — сказал он жестко. — Можете спать с кем угодно, это ваше дело. Я сам попал в число счастливых избранников, ну что ж, благодарю вас! Но постель для меня еще далеко не все!

Он ждал, неотрывно глядя ей в лицо, а кровь продолжала стучать у него в висках.

— Отказываетесь отвечать? Не хотите сказать, что говорил вам Лука? Даже теперь не желаете возвратить то, что принадлежит, в сущности, только мне?

«Она просто безумная», — с горечью подумал Сент-Роз, глядя на оцепеневшую Сандру. Он знал, что если подойдет к ней вплотную, то не сможет сдержаться. Но любое физическое насилие ему было противно, и, хотя временами ярость омрачала его разум, он все же владел собой.

— Ваши симпатии к нацистам зашли слишком далеко. Так, да? Я не ошибся? Вы хотите лишить меня возможности причинить им малейшее зло?

Он произнес это не без иронии, но обвинения были явно натянуты, а стало быть, неубедительны, и Сент-Роз это понимал. Впрочем, с такими женщинами… как знать? Он искал любую возможность растормошить ее, вывести из наркотического состояния, заставить говорить. Он видел, как при каждом вдохе раздуваются ее ноздри. Ему казалось даже, что Сандру знобит. Не было ли это признаком того, что она сама хочет освободиться от оцепенения, вызванного, видимо, ее губительными сигаретами? Ему казалось, будто и он увяз в тине, пытается выбраться из засасывающего болота, грозящего поглотить его. И вся комната словно была полна тошнотворным запахом стоячих вод. А наверху, на гобелене, Гектор и Андромаха на фоне розового неба взирали на горизонт, ощетинившийся пиками и дротиками. Неожиданно Сандра очнулась, направилась к креслу, села, положила руки на подлокотники и скрестила ноги. Она была в домашних туфлях, и одна из них упала с ноги, которой она нервно покачивала. Казалось, Сандра приняла какое-то решение, лоб у нее наморщился, она явно хотела сосредоточиться.

— Вы правы, — хрипло сказала она. — Я должна вам передать то, что мне поручено. Лука действительно приходил двадцать четвертого. Я объяснила ему, почему вам пришлось перебраться из этого дома. Он просил предупредить, что двадцать шестого будет вас ждать на Центральном вокзале. Я должна была отправиться вместе с вами, чтобы облегчить встречу, но в Париоли я вас не застала и, уступив велению сердца, ничего не сообщила вам. Нет, позвольте мне договорить. Лука добавил, что если по какой-либо причине вы не сможете явиться со мной на вокзал, то вы должны сделать все возможное, чтобы встретиться с ним в Сульмоне до десятого апреля. Я записала место встречи и те данные, которые он мне оставил.

Сент-Роз был так удивлен услышанным, что долго молчал. Значит, еще не все потеряно! Это его несколько успокоило, но впечатление осталось прежним: Сандра «играла» так же, как и в тот вечер с танкистами. Он продолжал смотреть на нее, а она покачивала ногой. Маленькая ножка с голубыми прожилками и подкрашенными ноготками соблазнительно высовывалась из-под халата.

— Почему же, — спросил Сент-Роз, — вы скрыли от меня эту встречу?

— Ни о чем меня не спрашивайте.

— Вам не хочется объяснить причину?

— Вы ее никогда не узнаете.

— Пусть так. Гораздо важнее для меня быть уверенным, что вы мне рассказали все.

— Я вам сказала все. Что касается Сульмоны, то записку с адресом и указаниями Луки я надежно спрятала в своей комнате. Я отдам вам ее перед вашим уходом. Насчет того, как туда добраться, я поговорю с мужем. Можете не сомневаться, он вам поможет.

Легкость, с которой менялось ее настроение, обычно приводила в замешательство. Но вот Сандра перешла на свой обычный насмешливый тон. Однако теперь казалось, что она смеется над самою собой.

После разговора у Сент-Роза осталось какое-то горькое недоброе чувство, которое он даже не пытался подавить, а, наоборот, поддерживал в себе, снова и снова перебирая какие-то мысли, какие-то воспоминания; несмотря на то что Сандра выразила сожаление о содеянном и пыталась исправить ошибку, он ей не доверял. Сандра больше не приходила в Париоли, и он был признателен ей за это. Если бы она явилась, он не смог бы скрыть враждебности. Он видел ее мельком в палаццо, куда время от времени наведывался — конечно, соблюдая осторожность, — чтобы навестить маркизу, уже немного успокоившуюся, и переговорить с Луиджи относительно предстоящей поездки. Безусловно, Сент-Розу понадобятся другие документы взамен тех, на имя Марчелло Гуарди, которыми снабдил его доктор Мантенья, ибо полиции это имя уже, видимо, известно. Сандра сообщила мужу о встрече, которая будет у Сент-Роза в Сульмоне, естественно умолчав о том, что поддалась «слабости», помешавшей свиданию на Центральном вокзале. Луиджи согласился сопровождать Сент-Роза и с этой целью подготовил вполне официальную командировку якобы для решения с местными властями кое-каких финансовых вопросов. Он намеревался достать для Сент-Роза все необходимые документы и пропуск на имя депортированного шофера из министерства финансов. Опытная рука кое-что подправит в них и заменит фотокарточку.

Но еще одна мысль не оставляла Сент-Роза. Мари уже вернулась и однажды утром сама подошла к телефону. Вряд ли он когда-нибудь забудет, с каким блаженством слушал ее голос. Мари назначила ему свидание на следующий день в шестнадцать часов, но по старому уговору встреча должна была произойти на день раньше, в полдень, и не в баре «У Пьетро», а на виа Мадзини. Сент-Роз никогда в жизни не был по-настоящему влюблен и считал себя человеком не сентиментальным, не подверженным тем пламенным вспышкам, которые приписывают любви, но сегодня он не желал скрывать своих чувств и надежд. Может быть, понадобились эти месяцы одиночества в Риме, чтобы он освободился от сердечного оцепенения и постиг самые сокровенные, самые чудодейственные законы жизни? И кто знает, быть может, Сандра отчасти способствовала этой перемене, этому превращению?

Добравшись до улицы Мадзини, он увидел, что по указанному адресу находится церковь Христа Вседержителя, и без колебаний вошел внутрь. В тот час в церкви было мало верующих. Сент-Роз оглядывался по сторонам, но на него никто не обращал внимания. Затем он стал в маленькой часовенке, где среди цветов ярко горели свечи, образуя как бы светящийся куст; все это было красиво, но рассудок подсказывал ему, что надо вести себя осторожно. Странная мысль — выбрать для встречи подобное место! Он надеялся, что скоро узнает причину такого решения, но главное сейчас было дождаться Мари, и он почти с болезненным напряжением ждал ее, прислонившись к стене, покрытой мраморными дощечками с короткой надписью всего из трех букв — Р. G. R.[21], и в своем длинном поношенном пальто был, конечно, весьма заметен на ее белом фоне.

Вскоре в часовенку, чуть сгорбившись, во всем черном, вошла какая-то женщина, скрестив руки на груди и спрятав ладони под мышки, чтобы немного их согреть. Она шепнула Сент-Розу, чтобы он следовал за ней в ризницу. Там и стояла Мари со старым священником, который поздоровался с Сент-Розом и исчез. В ризнице было так холодно, что у Сент-Роза сразу сдавило виски.

— Мари! — воскликнул Сент-Роз, взяв ее за плечи.

В ответ она печально улыбнулась ему, и несколько секунд они молча стояли, глядя друг на друга. Сент-Розу показалось, что она стала еще более красивой, более земной и сияющей. Из-под шапочки ниспадали ее длинные волосы, и ему так хотелось зарыться в них лицом. Высоко под самым потолком висела огромная потемневшая от копоти картина, изображавшая ночь в Гефсиманском саду.

— Может, пойдем в другое место? — спросил он.

— Мне нужно встретиться здесь еще с одним человеком.

Сент-Роз знал, что и на этот раз она тайком ушла с работы и что ей дорога каждая минута.

У стены стояли хоругви с золотым шитьем, вышивка на них сверкала, и холодом, казалось, веяло от темной живописи, находившейся выше. Мари сказала, что брала недельный отпуск, чтобы на свободе заняться розысками Филанджери, но, хотя имя его не значилось ни в одном из самых подробных списков заложников, которые ей удалось раздобыть, следов его не было нигде, даже в тюремных лазаретах. Возможно, Филанджери вывезли в Германию, но это предположение до сих пор ничем не подтверждалось. К тому же капитана Рителли перевели на Север, и Мари лишилась его ценной помощи. Она упросила Джину и Адриано поговорить с Таверой. Тот мог по крайней мере помочь выяснить место заключения. Но Тавера отказался.

— Разве Фило не выставил меня за дверь? Да или нет? Там, за дверью, я и останусь.

Мари рассказала и о том, что в последовавшие за покушением и репрессиями дни любые попытки хлопотать в официальных инстанциях вели лишь к бесконечному ожиданию и безрезультатным встречам. Повсюду низость, безразличие, лицемерие. И все же Мари будет искать Филанджери наперекор всем препятствиям, и ее вера в успех не иссякла. Но эти новости огорчили Сент-Роза.

Когда Мари узнала, что на следующий день он уезжает в Сульмону, у нее вырвалось:

— Берегите себя, Жак! Прошу вас.

— И вы тоже себя берегите, — ответил Сент-Роз, взволнованный тем, как она это сказала.

Оставалось несколько часов до их разлуки. Неужели она не догадывалась, какое могучее чувство проснулось в нем?

— Я вернусь, — сказал Сент-Роз. — Вернусь ради вас.

— Ради меня?

Мари улыбнулась без всякого кокетства, и он подавил в себе желание прижать ее к груди, заключить в свои объятия.

— Освобождение Рима для меня неотделимо от встречи с вами. Они неотделимы друг от друга, как любовь и свобода.

За легкостью тона он постарался скрыть тревогу. Мари смотрела на него сейчас очень серьезно, несколько раз кивнула головой — видно было, что и она взволнована не меньше его.

— Не говорите так, — сказала она под конец. — Я не легкомысленна, и есть слова, которые имеют для меня абсолютный смысл.

— Как и для меня.

Она задержала на нем взгляд, словно желая убедиться, что он говорит искренне. Глаза ее лихорадочно заблестели, щеки внезапно покрылись румянцем. И его пронизал трепет, он ощутил бурный бег крови. В эту минуту снова появился старый священник и подал знак пальцем. Он был почти лыс, только по бокам на голове еще сохранились серые прядки.

— Меня ждут, — сказала Мари. — Пора идти.

— Мари!

Мари молчала, словно прислушиваясь к эху, которым отозвался в ней этот возглас, полный тоски и страсти. Потом она сказала:

— Возвращайтесь, Жак.

— Вы этого действительно хотите?

— Да.

— Скажите еще раз, что вы на самом деле этого хотите.

— Хочу всем сердцем.

Он взял ее руки и поцеловал их, одну за другой.

— Я вернусь, Мари.

— Я уже жду вас.

При этих словах она слегка придвинулась к нему и коснулась губами его губ. Это было едва уловимое прикосновение, но он успел почувствовать ее дыхание, вдохнуть нежный запах ее кожи. Мари отстранилась, толкнула дверь, и ему показалось, что хлынувший поток света исходит не из соседнего помещения, а от нее самой, от ее тела.

14

На следующий день лицо Мари уже грезилось Сент-Розу среди заснеженных вершин и серебристых утесов Абруцци. Он вел большой «фиат» в качестве шофера министерства финансов. В зеркальце он видел Луиджи в тяжелом пальто и серой шляпе. Шея у него была обмотана шарфом, а длинный нос побелел от холода. Луиджи сидел задумавшись и больше, чем обычно, напоминал старого, мудрого грифа. Они выехали рано. Сент-Роз, как было условлено, явился в палаццо, где с вечера во дворе ожидала готовая к отъезду машина, и распрощался со всеми домочадцами. Слезы маркизы — она наконец поправилась, — сердечные пожелания Джакомо и Софии. И улыбка Сандры, даже не осветившая ее лица. Сент-Розу она показалась усталой, лицо было помято, будто она провела бессонную ночь. Но Сандра уже отошла далеко, в самую темную область его памяти, а мысли его витали вокруг Мари.

До сих пор все шло благополучно. Они спокойно прошли первую проверку на выезде из Рима, около Понте Салярио, моста через небольшой приток Тибра. Несколькими километрами дальше немецкие жандармы лишь проверили документы Луиджи и паспорт машины, а шофером не поинтересовались, словно бы пассажир уже был достаточной гарантией его благонадежности. Каждая оставшаяся позади застава вызывала в памяти Сент-Роза сны, которые он видел, и бесконечные кольца каких-то крепостных стен, которые появлялись в его ночных кошмарах. Время от времени Сент-Роз обменивался с Луиджи несколькими словами. Но всякий раз мысль о Сандре как бы становилась между ними, мешала ему. Когда они проезжали через деревни, Луиджи показывал ему местные достопримечательности — красиво украшенный фасад, герб на фронтоне дома, деталь старинного фонтана. У Сент-Роза давно сложилось определенное мнение о Луиджи, но теперь оно казалось ошибочным — это был деликатный, образованный человек, который весьма тактично делился с Сент-Розом своими познаниями.

Военные машины на дороге появлялись редко — видимо, опасались налетов союзников. Валявшиеся на обочинах почерневшие остовы грузовиков вермахта свидетельствовали об успехах патрулирующих «Мустангов», «Спитфайеров» и «Сандерболтов». «Фиат» продолжал взбираться по горным склонам, и вот в свете апрельского утра Сент-Роз и Луиджи увидели плакаты, извещавшие: «Achtung! Bandengebiet!» Партизанская зона. По мнению Луиджи, встреча с группой партизан была не безопасной, если они узнают, что машина принадлежит учреждению.

— Я всегда ношу на шее военный жетон, — сказал Сент-Роз.

— Будем надеяться, что вы успеете его достать. Вообще-то они ребята неплохие, но всегда слишком спешат.

А Сент-Роз думал о том, что обманул доверие человека, рисковавшего сейчас из-за него своей жизнью и свободой, и всякое воспоминание о Сандре он так настойчиво отгонял от себя, словно Луиджи мог догадаться. Но что же знал он о своей жене? О ее жизни, поведении, чувствах? Подозревал ли ее? Сент-Роз ловил себя на том, что следит за его лицом, за интонациями. Он думал, что ему скоро тридцать и что он уже приближается к вершине, за которой виден склон. Но как же трудно неотступно идти туда, куда ведет сердце! И как занять свое место на земле, не причиняя горя другим? Он осторожно вел машину; по пути встречались бедняки, работавшие на полях. Иной раз мощные автомобили немецких связных на полном ходу обгоняли его «фиат».

После одного поворота им встретились фашистские полицейские, сооружавшие заграждение из старых бочек. Их было человек десять, все в форме, молодые, со злыми лицами. На откосе справа виднелась надпись на немецком и итальянском языках: «Внимание! Партизаны! Оружие держать наготове». Это новое «кольцо» они прошли с такой же легкостью, как и прежние. И на этот раз, внимательно проверив документы Луиджи, военные едва взглянули в бумаги Сент-Роза. Новым было лишь то, что офицер, командир отряда, посоветовал им быстрее ехать через лес и по возможности избегать всяких остановок. В этот момент на высоких холмах, покрытых соснами, раздался выстрел. Звук его подхватило мелодичное эхо, словно кто-то тронул струну арфы.

— Можете ехать! — сказал офицер.

На нем были черные перчатки. Серебряные знаки — череп и скрещенные берцовые кости — сверкали на его офицерском кителе, и он улыбался, желая подбодрить проезжающих. Сент-Роз включил мотор, объехал бочки и заметил, что дальше деревья росли теснее и их залитые солнцем макушки почти сходились, так что дорога шла как бы в зеленом туннеле. Сент-Роз снова думал о том, что из-за него Луиджи подвергает себя опасности, и сердце его замирало всякий раз, когда спутник обращался к нему. Он боялся услышать что-нибудь вроде: «Знаю я вам цену — не больно она велика!» Но каждый раз, когда Сент-Роз поглядывал на него в зеркальце, он видел все такое же невозмутимое лицо. Только один раз Луиджи сказал, как бы разговаривая сам с собой:

— У них отличные снайперы.

Сент-Роз промолчал. Он видел впереди лес, а над ним безоблачное молочно-голубое небо. И дорога тянулась бесконечно, и, быть может, один из этих снайперов уже следил за ними в оптический прицел своего ружья. Но знает ли о чем-нибудь Луиджи? Догадывается ли он, что было между Сандрой и им, Сент-Розом? Поздно, слишком поздно думать об этом. Справа по склону холма цепочкой вытянулись полицейские, направив винтовки в сторону леса. Большинство из них не проявило никакого интереса к автомобилю и продолжало стоять в настороженной позе. Еще несколько километров, затем справа на пустынной дороге гулко раздался одиночный выстрел.

— Совсем уж нелепо, — спокойно сказал Луиджи, — получить пулю от своих.

Сент-Роз снова промолчал. Какая-то хищная птица с царственной беспечностью описывала круг над усеянным камнями пространством, расстилавшимся за лесом. Он и сам не понимал, почему это зрелище навело его на мысль о Сандре. Не ей ли пришла в голову экстравагантная идея объединить мужа и любовника и отправить их вместе в эту опасную дорогу? Сент-Роз прибавил газ, но с таким скверным горючим на «фиате» далеко не уйдешь. Наконец они достигли какой-то деревни и выехали на площадь, в середине которой был прелестный фонтан. Над входом в мэрию — бывший княжеский дворец — развевался черный флаг полиции. С другой стороны в тени устроила привал группа альпийских стрелков. Это были здоровяки в каскетках с длинными козырьками. Все они носили эмблему горно-стрелковых войск и награды за русский фронт. Их командир — молодой лейтенант — посмотрел на проезжавший мимо автомобиль и дружески помахал Сент-Розу. Тот машинально чуть было не ответил ему.

Еще несколько километров, и они въехали в Л’Акуилу и остановились неподалеку от собора, чтобы пообедать. До Сульмоны оставалось немного. Но нельзя было не принимать в расчет неожиданностей, которые могли подстерегать в районе, примыкавшем к прифронтовой зоне. За столом Луиджи начал рассказывать о достопримечательностях города, и в частности о церкви Санта-Мария-ди-Коллемаджо, сожалея, что нет времени посетить ее. Он припомнил историю отшельника (гробница его находилась у самого клироса), которого забрали из монашеского уединения, чтобы сделать папой, и он на осле приехал в Л’Акуилу, где собрались князья церкви и важные прелаты. Спустя пять месяцев добрый Целестин V наотрез отказался от папской тиары и вернулся к своим козам. Смирение Целестина было жестоко наказано: его бросили в темницу, где он и умер.

Сент-Роз сидел напротив Луиджи и, слушая все это, наблюдал за ним. Его манеры и выражения казались несколько наигранными, как у актера, усердно пытающегося сыграть роль. Луиджи интересовал Сент-Роза все больше и больше. Жесты, голос, то, что он говорил, манера подносить вилку ко рту, пить, незаметно вытирая губы краем салфетки, — все это, в сущности, было не ново и казалось «необычным», вероятно, потому, что он играл в некое равнодушие. Но порой в поведении Луиджи можно было заметить желание произвести впечатление, а в иные минуты он улыбался, жмурился, отвечал на вопросы как человек, полный дружеского расположения. Видимо, некоторым женщинам нравилось это преждевременно состарившееся лицо, сохранившее, как ни странно, в своих чертах твердость и вместе с тем нечто женственное, особенно в свежем, красиво очерченном рте. Но иногда во взгляде Луиджи появлялась холодность, смущавшая Сент-Роза, — казалось, что его спутником владела какая-то неотвязная мысль.

В конце обеда, когда они взяли по сигарете и закурили (остаток пачки пошел на то, чтобы задобрить официанта и добыть еще бутылку вина), Луиджи начал говорить о своей матери, о том, какой удар нанесло ей известие о страшной бойне в Ардеатинских пещерах, о том, как она помогала преследуемым римским евреям, но он ни разу даже намеком не упомянул о Сандре. Было ли это умышленно? Свидетельствовало ли это умолчание об их полном отчуждении? Или оно означало что-то другое?

Случай, происшедший вскоре, еще больше встревожил Сент-Роза, так что у него закололо сердце. При выезде из города небольшое эсэсовское подразделение проверяло редкие гражданские машины, ехавшие к Сульмоне и фронтовой полосе. Они обыскали «фиат» с тупой тщательностью, ощупали сиденья, проверили все, вплоть до шасси. Столь же тщательно унтер-офицер, командир подразделения, проверил документы и лично перерыл багаж. Он начал с вещевого мешка Сент-Роза, в котором лежало немного белья и кое-какие туалетные принадлежности, в том числе допотопная бритва с весьма впечатляющим лезвием — подарок Джакомо. Затем унтер-офицер взялся за туго набитый чемодан Луиджи. Все шло хорошо до тех пор, пока он не увидел кожаный портфель Луиджи и не потребовал его открыть. Луиджи возразил, сказав, что там нет ничего, кроме служебных документов. Немец не обратил внимания на его слова, вытащил подряд все папки и тут же положил их обратно, оставив у себя в руках нечто вроде книги в кожаной обложке. Сент-Роз заметил, что Луиджи заволновался, и начал опасаться, как бы тот не сорвался. Однако это была не книга, а небольшой альбом с фотографиями, переложенными листами прозрачной бумаги. Все это были фотографии Сандры. На одной из них она была снята в профиль, лицо было ярко освещено, а взгляд чист и безмятежен — как видно, ее фотографировали в тот редкий момент, когда она находилась в ровном и добром настроении, — Сент-Розу были знакомы эти редкие случаи. Унтер-офицер холодно сунул альбом в портфель и отдал его Луиджи. Сент-Роз, который приблизился было, опасаясь, как бы не произошло неприятности, быстро отошел, и все его мысли разлетелись, как внезапно вспорхнувшие птицы.

Они поехали дальше и, словно сговорившись, молчали до самой Сульмоны. При въезде их ожидала еще одна проверка, у поста итальянских карабинеров, которая обошлась без осложнений. Проспект Овидия и чудесный дворец Аннунциаты. Не останавливаясь — повсюду прохаживались патрули, — они выехали через Неаполитанские ворота, и с этого момента все ориентиры, указанные Лукой, начали появляться один за другим. В конце проселочной дороги у подножия холма, покрытого виноградниками, стоял дом, который они искали, — ничем не примечательный дом с огромным, обращенным в сторону шоссе плакатом-рекламой аперитива (об этом тоже упоминал Лука). Из трубы над крышей струился дымок. Не показываясь на улице, яростно залаяли собаки. Наверное, они были на привязи или взаперти. Оставив Луиджи в машине, Сент-Роз пересек двор, завернул за угол и направился к застекленной двери, за которой, как он заметил, двигались занавески. Дверь открылась прежде, чем он ее коснулся. Человеку, спросившему, кто ему нужен, он ответил, что ищет некоего Франко Пьятелли.

— Это я.

— Я от Луки.

— Знаю.

— Вы меня ожидали?

— Я и есть Лука.

Сент-Роз протянул ему руку и сказал, что он вполне соответствует описанию, которое дал ему Филанджери.

— А вы соответствуете тому описанию, которое дал мне Бургуэн.

Оба засмеялись, и Сент-Роз в нескольких словах рассказал о том, как они с Луиджи добирались из Рима.

— А почему же он остался? Сходите за ним!

Сент-Роз опять завернул за дом и направился к «фиату», стоявшему у входа, но, к его великому удивлению, машина уже шла в направлении Сульмоны. Солнце играло на ее заднем стекле, а выхлопные газы создавали легкое синее облачко. Что означал этот отъезд? Встревоженный Сент-Роз вернулся к Луке, который стоял у порога и поглаживал двух огромных псов, чтобы успокоить их.

— Да, это странно, — сказал он. — Но может, он не любит выслушивать благодарности. Многим добрым людям это бывает неприятно.

Сент-Розу показалось, что эта фраза прозвучала с некоторой иронией.

— Вас это как будто задело, — продолжал Лука. — Разве самое важное не в том, что вы сюда добрались?

Действительно так. И все же радость от того, что первый этап пройден благополучно, была омрачена странным поведением Луиджи, вызывавшим у Сент-Роза беспокойные мысли. Лука ввел его в комнату, потолок которой пересекали большие деревянные балки. Здесь блестели медные кастрюли, на столе, покрытом клеенкой, стоял глиняный кувшин, чашки, расписанные цветами, какая-то деревянная утварь — все очень простое, обычное, плод человеческого труда. Сент-Роз понимал, что мог бы опьянеть от счастья, но его душевная подавленность была сильнее. Обе собаки, сидевшие у порога, не переставали рычать и следили за ним своими красными глазами.

Вечером маркиза и Сандра долго сидели у камина. Два часа назад Луиджи позвонил из Л’Акуилы и в разговоре употребил условную формулу, означавшую, что поездка прошла успешно. Сандра пребывала в каком-то оцепенении, почти не слушала свекровь, пока та не начала говорить о Сент-Розе, восхищаясь его сердечностью. (Вряд ли можно было предположить, что маркиза что-то подозревает.) Сандра жаловалась на бессонницу, и маркиза пообещала прислать с Софией таблетки, которые выписал ей доктор Марко, когда она болела. Старуха встала, оперлась на палку, повернулась лицом к огню, безжалостно осветившему ее набеленное лицо, кроваво подкрашенный рот, веки, усыпанные блестками.

— Пойду помолюсь за Жака, — сказала маркиза. — Ему еще предстоят тяжелые испытания.

И она стала медленно подниматься по лестнице, теряя в этом сумраке все краски, кроме белой и черной. Казалось, сейчас она войдет в одну из больших барочных рам там, в галерее, и останется в ней навечно со своей саркастической улыбкой и застывшим взглядом.

Шел дождь, и Сандра внимательно прислушивалась к шороху дождевых капель на маленькой площади, словно за окном кто-то ходил взад и вперед на цыпочках и искал, как пройти. С ней уже случались такие галлюцинации. После смерти дочки. Те же быстрые шаги, едва касавшиеся земли, она слышала и тогда, хотя вокруг никого не было. Вначале она оборачивалась назад с трепещущим сердцем. А затем продолжала идти, ожидая, когда шаги послышатся рядом. Однажды между шелестящими от ветра деревьями в безлюдной аллее на вилле Боргезе она вдруг повернулась с безумным криком: «Дорогая моя, дорогая!»

Позднее София спустилась от маркизы и пожелала Сандре спокойной ночи. Сандра еще немного посидела в кресле, затем разбросала угли в камине, потушила свет в гостиной и отправилась к себе в комнату, где сразу же почувствовала себя пленницей. В доме воцарилась гробовая тишина. Иногда издалека чей-то голос кричал: «Свет!» — и крик этот вонзался в сознание Сандры, будоража его, как луч света будоражит ночью гладь озера. Не обращая внимания на холод, сводивший ей ноги, Сандра сбросила домашние туфли и, застыв в сонной неподвижности, босиком стояла на ледяных плитках. Она друг увидела себя в зеркальном шкафу и вздрогнула: «Пора ложиться, я простужусь», но поняла, что любое движение бессмысленно, и обвела глазами комнату — широкую кровать, покрытую парчовым покрывалом, картины, свадебную фотографию, красивые настенные часы XVII века, которые давно уже стояли, альбомы по искусству, которые собирал Луиджи. Присутствия Луиджи в этой комнате, пожалуй, не ощущалось, и на Сент-Роза Сандра уже не сердилась. Исчезло возмущение, подтачивавшее ее в течение последних дней, место его заняла ирония, позволявшая взглянуть на себя со стороны и не дававшая возможности себя жалеть. Тем не менее вспоминалось, как накануне она долго смотрела на черную машину, увозившую Сент-Роза и Луиджи, и как шофер из министерства, их сообщник, помогал им перед отъездом. Еще она вспомнила, что провожала их без особого волнения, будто уезжали чужие ей люди, и чувство покинутости, которое она испытывала, не имеет к ним никакого отношения.

Сандра еще не ложилась, но всю ее пронизывал холод, шедший от плиток пола, и она села на ручку кресла, зарыв ноги в ковер. Отсюда она все еще видела себя в зеркале. Да, этот призрак с мутным взглядом и горькой усмешкой — она, и Сандра вновь вздрогнула. «Дело не в том, что все кончено, — думала она, — главное — знать, как жить в пустоте, ведь у меня больше ничего не осталось». Мысли роились у нее в мозгу, держали в плену, уводили в тупик, далекий от реальной жизни. «Я больна, должно быть, у меня жар». Она вспомнила, что уже находилась в таком состоянии, когда ощущение времени утрачено. Образ Сент-Роза уже не имел власти над ее чувствами, не поднимал в ней той светлой волны, которая прежде придавала ей силы. Но как могла она так себя обмануть? Ну и холод! Весь город точно вымер, и только возглас «Свет!» пролетал над ней, как большая белая птица. На этот раз Сандра, даже не сбросив халата, забыв о гимнастике и ночном туалете, скользнула под одеяло. Но, погасив свет, она не могла перенести темноты и, стуча от озноба зубами, снова села, зажгла лампу и обнаружила, что все предметы в комнате кажутся ей чужими. Часы в доме пробили одиннадцать. Или двенадцать? Она не считала. Выходит, что такую женщину, как она, вроде бы неглупую, обманул мираж. Было над чем посмеяться. Старые часы на комоде, как всегда, показывали четыре часа, точнее — четыре часа двенадцать минут, и их белый глаз, казалось, наблюдал за ней. Спать. Она хотела уснуть, но как заставить себя погасить свет? А свет мешал ей, выводил из оцепенения, в котором она находилась. И ни единой сигареты. Она давно не выходила из дому, чтобы раздобыть их. Особенно ей не хватало «грифа». Сандра встала, принялась бродить взад и вперед по комнате с таким чувством, словно она топчет собственное сердце. «Как я могла так обмануться?» И в то же время она понимала, что этот мучивший ее вопрос не был столь важен, что главное заключалось в другом. Главным было растущее безразличие ко всему, овладевшее ею с тех пор, как на нее обрушились ярость и упреки Сент-Роза. Разве он не понимал, что она поддалась страху тут же потерять его? «Еще мгновенье, палач!» Ирония тоже может стать прибежищем. В зеркале шкафа она увидела осунувшееся, бесплотное лицо, следствие недавних бессонниц, спутанные волосы, бледные губы. По комнате плыл слабый запах камфары, которую маркиза заставляла Луиджи носить с собой против тифа, и этот запах казался запахом ее души, медленно разлагавшейся и распадавшейся на мелкие осколки. Никогда уже она не составит из этих обломков что-то единое, гармоничное. Она внимательней присмотрелась к себе. После разговора с Сент-Розом Сандра перестала следить за своей внешностью, и вот результат — сухая кожа, помятые веки. Конечно, она быстро изменилась, хотя по-прежнему прекрасны были ее глаза. Еще недавно в любовном пылу мужчины шептали ей слова восхищения, но теперь все это становилось уже безразличным. Она чувствовала себя душевно опустошенной, беззащитной, стареющей. Сколько лет было бы сегодня ее дочке? Да-да, восемнадцать! При этой мысли у нее пробежал мороз по коже. Сандра подумала, что с таблеткой снотворного она бы уснула, но маркиза забыла передать ей с Софией свое лекарство, а сама она об этом не позаботилась.

Сандра вышла из комнаты и поднялась к свекрови, не зажигая света в гостиной. Свет, падавший из комнаты маркизы, достаточно хорошо освещал лестницу. Ночник на тумбочке у ее изголовья придавал спящей восковой оттенок, что делало ее похожей на разбинтованную мумию, с кожей, прилипшей к черепу, с пустыми глазницами, а ледяной холод, зеркала и мрамор усиливали сходство ее спальни со склепом. Сандра прошла в ванную, включила все лампы и на столике, уставленном румянами, помадой и кремами, которыми София каждое утро подкрашивала свою хозяйку, наконец обнаружила снотворное. Это был гарденал, и она взяла одну таблетку. «Достаточно», — подумала Сандра. Она уже налила воды в стакан, но, подняв глаза, снова увидела в зеркале закутанную в одеяла маркизу, и странная мысль пришла ей в голову. Держа в руке стакан и пакетик с гарденалом, Сандра бесшумно пересекла спальню, всколыхнув огонек ночника над стеклянным сосудом с маслом красивого золотистого цвета, и вышла. У себя в комнате она поставила стакан, положила снотворное на столик под лампой и сделала еще несколько шагов, зябко пряча руки под мышками. Ей казалось, что она стоит на краю огромной темной пропасти, голова у нее кружилась, и она села в кресло, боясь, что не удержится на ногах, если подойдет к столику, на котором лежало лекарство. Сент-Роз — это всего лишь несчастный случай, камень, о который она споткнулась. В стакане с водой, в самой глубине, поблескивали искорки света. Однажды, когда Сандра была еще девочкой, какой-то человек бросился под поезд. Он потерял сына, и друзья говорили, что тоска извела его. Сегодня Сандра поняла смысл этого выражения. Она теперь узнала, что такое крах, полный разгром, что значит дойти до предела. Встав с кресла, она подошла к столику, взяла стакан. «Что я собираюсь делать?» Она долго и пристально смотрела на игру света в стакане воды. «А ведь, боже ты мой, достаточно выйти, пройтись по улицам, чтобы это стало невозможным!» Но выйти из дома нельзя, улицы погружены в холод и тьму, дежурные кричат, требуя соблюдать затемнение, а она боялась темноты. Едва поставив на стол стакан рядом со снотворным, она поняла, что теперь между нею и этими двумя предметами уже такая близкая связь, такой тесный сговор, что он сметет ее сопротивление, сделает его бессмысленным. Каждый раз, проходя мимо стакана с водой, глядя на игру огней в нем, ей казалось, что такие же огни загораются, гаснут и таинственно сплетаются у нее в мозгу. Она схватила снотворное и высыпала таблетки на столик. Они были белые, к середине слегка утолщенные, и на них виднелись какие-то буквы. Она долго их рассматривала, не пытаясь сосчитать, хоть и знала, что понадобится порядочная доза. Холод объял ее сердце, но не проник внутрь. Сандра поджала ноги, легла на край кровати, лицом к столику. Дом был по-прежнему как бы придавлен тишиной. А там, на другом конце света, стакан с водой ловил лучи лампы, а за ним на комоде мертвые часы показывали четыре часа двенадцать минут, и эти два времени — «неподвижное» время и то, которое продолжалось, — вскоре должны были слиться и всего на одно мгновение создать ту же иллюзию, которая жила в ней. Жалела ли она, что встретила Сент-Роза? Отдалась ему не в обычном смысле слова, а всем своим существом. Поверила, что благодаря ему в ней вновь родилось то, что казалось угасшим? Но к чему теперь эта проснувшаяся нежность? Шаркающей походкой она подошла к часам, посмотрела на них — «Я схожу с ума», — легла поперек постели, закрыла глаза. И как обычно, когда ей не хватало «грифа», Сандра испытала неприятнее ощущение, будто земля вращается вокруг своей оси все быстрее и быстрее, и, хотя заснуть ей не удавалось, она продолжала лежать до тех пор, пока часы в гостиной не пробили четыре раза. Тогда она поднялась, сбросила халат, ночную рубашку и стала одеваться, как одевалась обычно, собираясь в город: выбрала тонкое белье, натянула чулки, проверив, целы ли, надела туфли с пряжками — правая подметка протерлась, на левой сносился каблук, — в голову пришли и эти мелочи, но их мгновенно поглотил стремительный вихрь, бушевавший в сознании, потом открыла шкаф, достала свое любимое платье с длинным рядом пуговиц на спине, смутно понимая, что дух и тело ее уже в разладе друг с другом, что она уже плохо воспринимает реальность, не отдает себе отчета в назначении многих вещей. Когда Сандра была совсем готова, она посмеялась над собой, как могла бы посмеяться над другим человеком, чье поведение показалось бы ей забавным. Четыре часа двенадцать минут на этих неисправных часах, служивших в комнате всего лишь украшением, и четыре часа десять минут на ее ручных часиках. Цифры на эмалевом циферблате в малюсеньких розочках редкого совершенства были лишь игрой воображения, издевкой судьбы. Она так резко схватила стакан, что часть воды выплеснулась. Выждала, пока вода устоится и на ее поверхности образуется тонкая серебристая пленка. Сандра больше не думала ни о муже — «Бедный, бедный Луиджи», — ни о Сент-Розе, ни о маркизе, ни о ком, сосредоточилась на одной только мысли, сжимавшей ее все тесней, затягивавшей все туже вокруг нее свою петлю, отдалявшей ее от того, что было в ней еще живого и могло бы ее спасти. Эти часы, эти дни и предстоящие годы добавятся к другим и образуют бесформенную массу прошедшего времени, времени прожитого — невыносимого тяжелого бремени. «Я могу проглотить два раза по две таблетки уже лежа», — подумала она и, сев на кровати, оглядела свой туалет. «Быть может, кто-нибудь и поплачет обо мне», — эта мысль камнем, сорвавшимся с выжженной солнцем горы, прокатилась в ее сознании. И она проглотила первые две таблетки.

15

Кто мог бы предположить, что под фермой и под бугром, поросшим виноградником, находится целая вереница небольших подземных помещений, образующих бывший некрополь древней цивилизации, о которой Лука и его брат Паскуале даже понятия не имели? Здесь обычно хранили бочки и жбаны с вином, закрытые не пробками, а слоем масла и картонной крышкой. В некоторых погребах еще стояли саркофаги, вмурованные в стены и украшенные хорошо сохранившимися барельефами. Самый примечательный из них изображал женщину, сидящую на возвышении и принимающую в дар пальмовые листья и цветы. Подопечные Луки и Паскуале (два англичанина, американец и голландец), скрывавшиеся здесь, встретили Сент-Роза сердечно. Эти пятеро жили в подземелье без дневного света — его заменяли им керосиновые лампы, — спали они на походных койках. Столами и стульями им служили ящики. Лука ждал еще двух пилотов, после чего предполагалось известить проводников.

Англичане были единственными уцелевшими членами экипажа «Веллингтона», подбитого над Адриатикой после выполнения задания на Далматинском побережье. Они были захвачены в плен немецким катером в момент, когда, совершив побег из поезда, который вез их в Германию, на надувной лодке отчаливали от берега. Американец, пилот «Мустанга», был сбит над Анконой. Он выбросился с парашютом и приземлился в горах, его подобрали местные крестьяне. Что касается голландца, то это был не летчик, а офицер-механик с английской плавучей базы, наткнувшейся на мину во время боев за Анцио. Из воды его вытащили немцы и лечили ему ожоги в военном госпитале, а однажды ночью, во время воздушного налета, он сбежал.

Несмотря на глубину подземелья, всякий шум в этом убежище был запрещен. Запрещалось также приближаться к некоторым проломам, сообщавшимся с поверхностью. Ведь немцы использовали ищеек с отличным нюхом и жестоко преследовали проводников, помогавших переходить границу. При малейшем подозрении эсэсовцы и полиция запирали подозреваемых вместе с семьями и скотом в их доме, подкладывали взрывчатку, и все взлетало на воздух. На склонах за Сульмоной обугленные развалины напоминали о беспощадной жестокости этих репрессий. Окрестности были разорены карательными отрядами, преследующими партизан. Каратели пускались на всевозможные хитрости и, в частности, минировали тропы, по которым, как они подозревали, пробирались беглецы. Однако чаще мины уничтожали скот или же убивали мирных пастухов.

В течение долгих часов ожидания Сент-Роз играл в шахматы с пилотом «Мустанга». Шахматные фигурки были выточены из белого дерева и пробковых пластинок. Пилота звали Рой Фрейзер. Он руководил спортивной школой в Филадельфии и был худощав и гибок, как балетный танцор. Этот задумчивый человек приспособился к жизни в древних подземельях, привык к тишине склепов и мерцающему свету ламп, от которого скульптурные процессии, украшавшие саркофаги, казалось, приходили в движение. Его сбивали уже вторично, но в первый раз ему в пылающем самолете удалось сесть на территории союзников. Он убеждал Сент-Роза в том, что жизнь отнюдь не веселое приключение, а осуществление неумолимой судьбы. Он сомневался также, что человек способен к совершенствованию, но главным для него было «выкладываться» до конца. Он говорил, что скоро погибнет, но говорил об этом как-то очень застенчиво, словно о помолвке с чересчур молоденькой девушкой.

С наступлением ночи затворники выходили на часок во двор под охраной Луки и Паскуале и в сопровождении двух собак. Все молча наслаждались свежим воздухом. В такие минуты Сент-Роза особенно упорно обуревали воспоминания о Мари, будто она действительно стала для него главным смыслом существования. Он вспоминал минуту расставания с нею в церкви и другую, когда он оказался один на виа Мадзини, чувствуя, будто железный крюк вонзается в его сердце. Ферму окружали горные вершины, они подступали так близко, что небо казалось беззвездным. Скоро Сент-Розу придется пробираться там, среди нагромождения скал и снегов, но каждый его шаг будет шагом, ведущим к Мари.

Иной раз ему приходила на память Сандра. Однажды она сказала: «Вы, значит, ничего не поняли?» — и этот вопрос сейчас буравил его мозг. В первую ночь, которую Сент-Роз провел в этих подземельях — правда, представления о дне и ночи здесь путались, — он показал своим товарищам несколько хитроумных карточных фокусов. Но когда захотел продемонстрировать самый сложный — тот, который тогда вечером в палаццо вызвал такое раздражение у Сандры, — у него ничего не получилось. При каждой попытке карта, которую надо было вытащить, ускользала. А когда за дело взялся Фрейзер, ему все удалось без всякого усилия, да еще три раза подряд.

— Вы удачливей, чем я, — сказал ему Сент-Роз несколько уязвленно.

— Вовсе нет, — ответил маленький американец, глядя ему в глаза. — Дело в том, что этот фокус требует полной сосредоточенности, а вас что-то беспокоит.

Сент-Роз чувствовал, что внутри у Фрейзера словно ледяная глыба, и этот странный холод заставлял его содрогаться.

Девятого апреля прибыли наконец те два человека, которых ждали. Это были пилоты, уцелевшие после гибели подбитой вблизи Перузы «Летающей крепости». Они оказались весельчаками и сразу потребовали вина, чтобы отпраздновать столь знаменательный день. Поскольку девятое апреля совпало с Пасхой, Сент-Роз спросил, какое же событие они все-таки собираются отмечать.

— Да то, что мы попали в рай!

При этом они показали на стоявшие вокруг бочки, жбаны, бутылки.

Один из них, родом из Сент-Луиса, штат Миссури, начал петь ковбойские песни. Его как следует напоили, чтобы он замолчал. Другому, таксисту из Детройта, после обильного возлияния пришла в голову идея — открыть саркофаги и вытащить оттуда ценные предметы. Не так-то просто оказалось убедить парня в том, что его давным-давно опередили и что найдет он только кости, не представляющие особого интереса. Он продолжал упорствовать и в конце концов раздобыл себе череп, который решил привезти в качестве сувенира своей молодой жене.

Сент-Роз сказал ему, что это, быть может, череп Нерона.

— What’s Neron?[22]

— Тогдашний Гитлер!

— Very exciting![23]

— И вот все, что от него осталось!

— Las, poor Yorick[24], — тихо прошептал Фрейзер.

Десятого апреля Паскуале зашел предупредить, что для побега все готово и к полуночи придут проводники. Ночью они и явились, но странно — собаки на них не залаяли. Проводников было трое, старшему на вид лет сорок. На них были вельветовые коричневые или черные пиджаки и брюки, башмаки с железными подковками и кепки с наушниками. Самый молодой нес на ремне бурдюк из козьей шкуры, в котором, видимо, хранилась водка. Никто из них вроде бы не был вооружен. Их одежда пахла хлевом. Они оглядели всех своими узкими глазами с доброжелательной и спокойной серьезностью. Пожалуй, несколько удивились, а потом посмеялись, увидев череп, который держал под мышкой парень из Детройта. Старший проводник дал необходимые инструкции, и Фрейзер кое-как перевел сказанное на английский язык.

Но до выхода оставалось еще немного времени. Ночь была тихой. Холод напоминал, что рядом заснеженные громады гор, словно шапкой покрытые туманом.

Сент-Розу вспоминались все виденные им лица, все события, случившиеся с тех пор, как ветреным зимним днем он выпрыгнул из пылающего самолета на морское побережье Италии. Ему было грустно и тревожно, словно весной 1944 года в Риме, двадцати восьми лет от роду, он приблизился к разгадке своего существования. И, прощаясь с Лукой и его братом, он чувствовал, что прощается с молодостью, от которой отныне осталась лишь горстка снега в расщелине скалы.

Этого лейтенанта авиации с серебряными нашивками летчика на кителе я отлично знал: Сент-Роз! Жак Сент-Роз!

— А я-то считал, что тебя нет в живых! Откуда ты взялся, Лазарь!

Мне говорили, что он погиб в море на борту своего самолета, возвращаясь с задания над территорией Италии. Сент-Роз коротко рассказал мне, как ему удалось уцелеть.

— Вот так история! А если я напишу об этом?

— Да брось ты!..

— Давай выпьем по рюмочке!

— Спасибо. Я тороплюсь. Мне бы пригодился твой джип.

— Дать тебе «Леди Памелу»? Да ты в уме ли?!

— Мне нужно немедленно.

— С ней надо обращаться осторожно, когда переключаешь скорость, я один только с этим справляюсь.

— Тогда подвези меня.

Когда мы вышли из бара, Жак рассказал мне, что на рассвете в группе из пятнадцати «В-26» он бомбил сортировочную станцию недалеко от немецких позиций. Его пулеметчику прямо в лицо попал осколок снаряда. Раздробило челюсть, задело глаз. Последовал приказ сесть на ближайшей посадочной площадке неподалеку от Рима, доставить раненого в госпиталь, а затем присоединиться к эскадрилье в Сардинии. Он только сейчас из госпиталя и ищет, на чем бы ему добраться до своих.

— Будем откровенны, — сказал я. — Госпиталь или база могли бы тебя выручить. Не подумай, что мне неохота возить тебя по Риму! Тем более что я искренне рад тебя видеть, да еще целого и невредимого.

— Речь идет не о прогулке.

— Ага, значит, молчок! Секретное поручение! Браво! Можешь на меня положиться, я не разболтаю.

Он был невысокого роста, но хорошо сложен, лицо тонкое, грустный взгляд. Мы плыли с ним вместе на транспортном судне из Марселя в Алжир незадолго до высадки союзников в Северной Африке.

Поскольку у меня то и дело просили мой джип, то, чтобы это прекратить, я пристроил его в одном военном гараже под охраной полицейского, а для большей надежности запер руль замком с железной цепью. Я показал полицейскому пропуск и предложил Сент-Розу сесть в машину. На улице июльское солнце слепило глаза.

— Куда мы едем?

— Я тебе покажу дорогу.

До возвращения на аэродром Сент-Розу надо было заехать в два места. Я вел машину, следуя его указаниям, и по дороге он рассказал мне о переходе через Абруцци вместе с другими беглецами. После долгого, утомительного пути по снегу в труднопроходимом районе они добрались до передовых постов Восьмой британской армии. Двое английских пехотинцев крикнули им из блокгауза: «Come on, boys!»[25], — и по этим приглушенным ледяным воздухом голосам они поняли, что дошли. Было это на рассвете. Сент-Розу запомнилось, что повсюду торчала проклятая проволока и над горными вершинами начинало светлеть. Потом я рассказал ему о некоторых общих друзьях, в частности о Серже Лонжеро, раненном во время наступления на Рим.

Вскоре мы доехали до небольшой площади. Сент-Роз вышел и постучал в дверь какого-то особняка. Ему открыл сгорбленный, худой, наголо остриженный мужчина с крупной головой крестьянина.

— Я хотел бы видеть маркизу Витти.

— Маркизу? Но она уехала, синьор.

— Куда же?

— В Витербо. К своему старшему сыну. У них там имение.

— Я знаю. И в доме никого нет? А где София и Джакомо?

— Вы знакомы с ними?

— Когда Рим был занят немцами, я здесь скрывался.

— Понимаю. София и ее муж уехали с маркизой.

— А синьор и синьора Павоне?

— Они уехали к родственникам синьоры в Беневенте.

— Как они поживают?

— Синьора была очень больна.

— Чем же?

— Она злоупотребляла снотворными и всякими наркотиками. Вы знаете, что за жизнь была в Риме в те времена, как трепали людям нервы.

— Когда же синьора заболела?

— Не могу сказать.

— Я бежал отсюда в начале апреля, и тогда она чувствовала себя неплохо.

— Вроде бы София называла именно начало апреля. Ведь незадолго до того произошла эта страшная ардеатинская трагедия.

— Верно.

— Маркиза тоже была глубоко потрясена. Сейчас обе они немного оправились.

— Я очень рад!

Я взглянул на Сент-Роза. Для человека, который чему-то радуется, у него был несколько растерянный вид. Однако я понимал, что ему хотелось повидать людей, которые, рискуя собой, устроили его побег во время немецкой оккупации. Старый привратник смотрел на него с любопытством.

— Нельзя ли мне заглянуть на минутку хотя бы в гостиную? — сказал вдруг Сент-Роз. — Вы не возражаете?

— Разумеется.

Я запер руль «Леди Памелы» и последовал за ним. В гостиной было темно, кресла стояли в чехлах, на потолке висела большая венецианская люстра, а по обеим сторонам камина — два превосходных гобелена. Пахло мастикой. Сент-Роз озирал знакомую ему обстановку, а привратник и я стояли в отдалении. Гобелены, казалось, излучали слабый свет. Надписи разъясняли, что на них изображено: бег Аталанты, Гектор и Андромаха на бастионах Трои.

Сент-Роз написал записку маркизе (привратник снабдил его конвертом), и мы поехали в город.

— А тебе, должно быть, не так уж скверно жилось в этой роскошной клетке!

Сент-Роз не ответил. Машина шла вдоль Тибра, искрившегося под раскаленным добела небом; Сент-Роз попросил меня сначала свернуть в одну улицу, потом в другую и остановиться у большого желтого здания. Было очень жарко. Стало чуть легче, когда мы наконец оказались в тени. Обезумевшее солнце припекало крыши, и я думал о тех, кто сейчас дрался к северу от Рима и к кому послезавтра я должен был присоединиться. Приняв необходимые меры предосторожности в отношении «Леди Памелы», я вошел за Сент-Розом в вестибюль.

— Пойду с тобой, — сказал я, — конечно, если не помешаю.

— Пойдем.

— И здесь ты скрывался?

— Нет.

Я заметил, что он чем-то озабочен и не желает делиться своими мыслями. Выйдя из лифта, я прочел на двери: «С. Филанджери». Нам открыла старая дама. Это и была синьора Филанджери. Она говорила очень тихо, и я понял только, что ее мужа нет дома. Но Сент-Роз вдруг страшно разволновался, и я стал прислушиваться внимательнее. Скульптор Филанджери ушел навсегда. Иначе говоря — его не было в живых. В квартире царила освежающая прохлада. Я узнал, что этот несчастный был убит нацистами в Ардеатинских пещерах. Какой смысл искать «бумагу», которая подтверждала бы случившееся, ведь об этом уже неоднократно писали в прессе. Старая дама пояснила, что ее муж находился в числе тех заключенных, чьи имена не должны были значиться в списках заложников. Однако до сих пор еще никто не мог точно сказать, при каких обстоятельствах Филанджери был туда включен. Она не плакала, голос у нее дрожал. Ее усталые глаза с высохшими морщинистыми веками смотрели на Сент-Роза с отчаянием. За эту войну мне пришлось многое повидать, но горе стариков трогало меня больше всего. Сент-Роз взял ее руку в свои и говорил с ней так тихо, что я — увы! — ничего не слышал. Я оставил их наедине, а сам зашел в мастерскую скульптора. Мне было известно, что с начала июля итальянцы принялись откапывать трупы из этих пещер, заминированных нацистами. Я знал, что там только что обнаружили две огромные пирамиды, сложенные из трупов; запах стоял ужасающий, все кишело червями, гигантскими мухами, повсюду сновали крысы, устроившие себе норы даже в черепах. Окно мастерской было раскрыто навстречу жаркому солнцу. Сквозь балюстраду террасы открывалась панорама Рима — черепичные крыши, колокольни, соборы, белые от зноя. Я обошел мастерскую. Своим зеленым глазом за мной следила кошка. Она лежала на площадке игрушечного замка среди марионеток, вытянув вперед правую лапу с красивыми черными подушечками, и я вспомнил, что в Японии на кошачьем кладбище видел на фасаде фреску, изображающую котов с поднятой в таинственном приветствии лапой. Согласно китайским и японским поверьям, душа человека, умершего насильственной смертью, может переселиться в тело кошки и даже говорить ее голосом.

— Манеки неко, — сказал я тихонько и погладил кошку по спине.

Этой магической фразе меня научили в Токио, ею можно заставить говорить кошку, хозяина которой убили. Но эта кошка только вздрогнула под моей рукой. Позади меня стояли синьора Филанджери и Сент-Роз, и я услышал, что они говорят о какой-то Мари.

— Ничего о ней не знаю, — сказала старая дама. — Но мне говорили, что она была в оккупированной зоне, кажется в Турине. Боже мой, как теперь разобраться?

— По приезде я звонил на радио, но безрезультатно. Там все переменилось.

— Мари пришлось покинуть Рим, когда ее начали в чем-то подозревать. Она уехала, чтобы избежать ареста. Кажется, это было в конце апреля.

Сент-Роз спросил у синьоры Филанджери, можно ли ему писать Мари на ее адрес, чтобы по возвращении она получила его письма.

— Ну конечно. Пишите на мой адрес. Я все для нее сохраню. Уверяю вас, она вернется.

Она в первый раз улыбнулась, и глаза ее словно помолодели. Я подумал, что и мне следовало бы сказать ей то же самое по поводу ее мужа, и я вспомнил стихи Данте, настолько память моя была начинена цитатами:

Per me si va nella citta dolente,

Per me si va nell’etemo dolore[26].

Но тут возле окна я вдруг заметил глиняную статую, сразу приковавшую мое внимание. К несчастью, никто давно не увлажнял лежавший на ней защитный покров, и статуя высохла, покрылась трещинами, чешуйками, но, невзирая на эти непоправимые повреждения, она чудом сохранила свою прелесть. Я спросил у синьоры Филанджери:

— Что это? Кто она?

— Возможно, Венера. Или рождение Весны. Или еще что-нибудь.

Сент-Роз тоже смотрел на статую и тоже — я мог бы поклясться — был глубоко опечален тем, что она так пострадала. Я заметил, как он помрачнел, как запульсировала вена у него на шее.

— Ваш муж вам ничего не говорил об этой работе?

— Венера, или Весна, или Афродита — каждый раз он говорил другое. Однажды он даже назвал ее Еленой.

— Еленой? Еленой Троянской?

— Да, и сказал что-то о греках, которые сражались за нее, то есть за красоту и честь.

Мы стояли рядом под лучами палящего солнца, которые потоком лились из окна, выходившего на террасу, наши взоры были обращены к статуе, хоть и поврежденной, но излучавшей торжественную безмятежность, будто спустя тысячелетия ее вырвали из чрева земли по закону вечного возрождения. Сент-Роз молчал, но был очень бледен. Хотя, возможно, это мне показалось из-за яркого солнца, заливавшего его своим светом. Сам не знаю отчего, я почувствовал себя взволнованным. И спросил:

— Итак, синьора, вы думаете, что это Елена?

— Нет, я ничего не думаю, — ответила она. — Вернее, я думаю, что мой муж сам этого не знал и что, скорей всего, это просто мечта.

И она улыбнулась мне своей мягкой, трогательной улыбкой. Мне бы хотелось еще немного поговорить с ней, но, к сожалению, Сент-Роз не мог задерживаться, и я должен был срочно везти его на аэродром.

В лифте я спросил его:

— Скажи правду: почему они не уберегли такое прекрасное произведение?

— Когда Филанджери арестовали, жена его находилась в Сполето. Мастерская, наверно, долго пустовала.

Лифт со скрипом полз вниз. Сент-Роз о чем-то задумался.

— Скажи, а ты знал женщину, послужившую для этой статуи моделью?

— Знал.

— Счастливчик! У нее на самом деле была эта королевская осанка?

— Да.

Еще немного, и мы очутились внизу. Я видел, что Сент-Роз не склонен откровенничать.

— А эта Мари? Можно ли об этом говорить с тобой? Ты думаешь, она вернется?

— Я уверен. Только, прошу тебя, оставим эту тему.

— Как хочешь. Но ты, видно, не терял времени в «заточении».

— В данном случае это совсем не то, что ты думаешь!

— Ну, тогда прости меня. Значит, она вернется.

— Мы назначили встречу в Риме.

Я едва не начал иронизировать по поводу такого ответа и такой уверенности, но мы уже вышли в вестибюль, и дверь на улицу очертила огромный прямоугольник яркого солнца.

— Ты прав, Жак. — Я вдруг глубоко поверил в то, о чем говорю. — Да, Жак, ты прав. Рим всегда был городом решающих свиданий. И не было человека, который бы не пришел сюда на свидание.

Примечания

1

Военным корреспондентом (англ.).

2

Трогать запрещается! (итал.)

3

«Иллюзия, ты — сладкая химера» (итал.).

4

Сопротивляться, чтобы победить! (итал.)

5

Побеждает тот, кто хочет победить! (итал.)

6

Бедняга! Жаль его! Какая грустная жизнь! (итал.)

7

Вперед! (итал.)

8

Mae-vest (англ.) — надувной жилет на случай аварии самолета, названный так по имени популярной голливудской кинозвезды.

9

Римский муниципалитет! Въезд запрещен (итал.).

10

Римский муниципалитет. Профилактические прививки против бешенства (итал.).

11

«Три лилии» (нем.).

12

По Африке катятся танки… (нем.)

13

«Немецкий Красный Крест» (нем.).

14

Танцы в 10 часов вечера (итал.).

15

Имеется в виду скульптура Донателло «Пророк Иов», прозванная Цукконе (по-итальянски — тыква) из-за сходства головы пророка с тыквой. — Примеч. пер.

16

«Сделать шедевр из собственной жизни» (итал.).

17

Выходите (нем.).

18

Быстрей! Быстрей! (нем.)

19

«Был у меня дружок…» (нем.)

20

В укрытие! (итал.)

21

Per grazia ricevuta — за полученную милость (итал.).

22

Кто это — Нерон? (англ.)

23

Потрясающе! (англ.)

24

Увы! Бедный Йорик! (англ.)

25

Валяйте сюда, ребята! (англ.)

26

Мне ведом город печали,

Мне ведома извечная печаль (итал.).

Content

Эмманюэль Роблес
Однажды весной в Италии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания