«Если» Журнал

Де Ченси Джон

Браннер Джон

Макоули Пол Дж.

Дилэни Джозеф

Спархоук Бад

Гарсиа-и-Робертсон Родриго

Лукин Евгений

Петухов Валерий

Ростоцкий Станислав

Дауров Константин

Никифоров Сергей

Белоручев Константин

Ройфе Александр

Байкалов Дмитрий

Стругацкий Борис

«Если», 1998 № 11-12

От редакции

Уважаемые подписчики журнала «Если»!

Сегодняшний номер, к сожалению, последний в этом году. Стремительный взлет цен на полиграфические материалы и типографские работы, вызванный обвалом рубля, моментально вычерпал средства, полученные за подписку, — основной источник дохода литературных и научно-популярных журналов. Редакция «Если» благодарит издательство «Любимая книга», которое в этой сложной ситуации все же нашло возможность оплатить выпуск этого номера.

Мы постарались, чтобы «Если» не был сдвоенным лишь формально. Основная (черно-белая) часть журнала выросла по сравнению с обычными номерами на 48 страниц, и к тому же был несколько уменьшен размер шрифта ряда материалов, что позволило добиться большего объема текста.

Считаем необходимым предупредить своих читателей о возможных изменениях условий подписки. Вы прекрасно понимаете, что подписная стоимость «Если», установленная в благополучном апреле нынешнего года, сейчас имеет прямое отношение к фантастике, но не к действительности. Такое же положение практически у всех газет и журналов. Поэтому агентства, занимающиеся подпиской, сейчас проводят консультации с редакциями и издателями. На момент подписания этого номера в печать единого решения еще не принято, но, скорее всего, агентства будут проводить дополнительную подписку на второй квартал 1999 года. Поскольку эта подписная кампания будет короткой, просим наших читателей, желающих получать журнал и во втором квартале, внимательно следить за сообщениями СМИ.

Для тех, кто не успел подписаться на первый квартал, сообщаем: комментарии Б. Н. Стругацкого к основным произведениям авторов будут опубликованы именно в первом квартале следующего года. Равно как и работы известных отечественных фантастов. Так что если вы имеете возможность и желание подписаться на журнал, поспешите.

Наш журнал, появившийся на свет в 1991 году, уже вполне можно считать ветераном. «Если» сумел пережить реформы 1992 года и кризис 1993–1994 годов — но только с помощью преданных жанру читателей, которые, несмотря на свои личные трудности, хотели сохранить единственный в России и странах СНГ журнал фантастики. Так что с очередным чудовищем мы сможем справиться лишь сообща.

Редакция

Проза

Джон Де Ченси

Метлочерви и носовертки

Откуда мне было знать, что оставленная во дворике метла станет причиной моего знакомства с замком Сондергард и его коллекцией зоологической экзотики? Во вторник поздним вечером я сидел за компьютером и печатал, а между тем смерч и обитающий внутри него домоед уже приближались. Подрагивал карниз, вибрировали стены, сотрясалась крыша. Скоро домоед, так сказать, отбросит маскировку, выскользнет из столба пыли и пара и нанесет удар. Домоед не столько пожирает дома, сколько разбивает их в щепки, чтобы поискать среди обломков лакомый кусочек — хрустящий кусок деревянной балки или вкусную полоску фибергласа… но я забегаю вперед.

Вернемся лучше к тому вечеру. На следующий день мне предстояло вести семинар по классической этике, а я еще не успел проверить студенческие контрольные. Такое часто случается. Я по натуре ленив и люблю откладывать все на потом; но, надо признать, кретинские писульки моих студентов вряд ли можно назвать побуждающим стимулом. Как ни печально, они отражают убогие знания нынешних выпускников. Некоторые из них словно написаны человеком, только что научившимся грамоте. Грамматика и пунктуация? «Кошмарные» — это еще мягко сказано, но если бы проблема заключалась только в этом… Но тут уж ничего не поделаешь. В последние годы аудитории Академии широко распахнули двери перед кем угодно — независимо от таланта, мозгов и подготовки. Я тоже сторонник равноправия, но есть все же нижний предел знаний для поступления в высшее учебное заведение. Вот черт… я опять отвлекся, да?

Довольно. Чтобы еще дольше оттянуть сражение с контрольными, я решил подмести кухню, но не нашел метлу. В поисках метлы я случайно выглянул во внутренний дворик, который выходил на лужайку, отгороженную заборчиком из деревянных столбиков. Там прислоненная к заборчику стояла метла. Я вернулся в кухню, несколько раз провел метлой по линолеуму, и тут, к моей досаде, из пучка соломы вырвался целый поток забравшихся туда насекомых — по большей части уховерток с клешнями на хвосте. Парочку я растоптал, но остальные проворно попрятались в щели и трещины. Тогда я перевернул метлу и заглянул внутрь растрепанной соломы — нет ли там кого-то еще? Я уже решил было, что избавился от всех поселенцев, и тут заметил нечто: жирную, влажную темно-коричневую массу, уютно угнездившуюся среди желтых стебельков соломы. Пытаясь избавиться от нее, я постучал метлой по полу. Поначалу я принял это за кокон, но потом заметил, что существо извивается и стремится забраться поглубже в солому. Что же это? Слизняк? Да, похоже на садового слизня, но чересчур активного и подвижного. Личинка? Тогда чья?.. Нечто толстое, коричневое, червеобразное. Может, выползок?

Зазвонил телефон, и я с перевернутой метлой в руках пошел брать трубку.

Звонила моя бывшая жена, но я не стану пересказывать отвратительные подробности нашего разговора. Каждый разговор с Алиной — это, как минимум, разведка боем, если не полномасштабная битва. Алина и ее адвокат весьма преуспели в изящном искусстве раздевания мужчины и лишения его средств к существованию. Я уже потерял дом и большую часть зарплаты. Теперь она нацелилась на капитал моего трастового фонда. Оказывается, как утверждает Алина на пару со своим паразитом-адвокатом, она имеет право на львиную долю прибыли. И плевать, что после этого мои ежеквартальные дивиденды упадут практически до нуля, а значит, я должен признать себя банкротом либо работать круглые сутки, чтобы оплачивать ежемесячные расходы — а они, отягощенные алиментами, мягко говоря, внушительны. По словам Алины и ее никчемного братца, я ей должен по гроб жизни.

Ее никчемный братец. Бездельник-шурин — традиционный персонаж всех салонных драм, но мой-то шурин самый что ни на есть настоящий. Его зовут Брент. Брент Рис Осборн, из бостонских Осборнов, привилегированной касты, к которой, естественно, принадлежит и Алина. Подобно многим современным отпрыскам фамилий с голубой кровью, он считает себя «активистом» защиты окружающей среды и прав животных. Он любит птичек, любит пчелок. На людей же ему наплевать, он с небрежной легкостью заявляет, что люди — прирожденные неудачники, которые не стоят забот и хлопот. Более того, люди, согласно его любопытной теории, есть не что иное, как вирусы, терзающие измученное тело матери-Земли.

— И кто станет заниматься антисептикой, Брент? — как-то спросил я его. — Ты и твои обнимающиеся с деревьями приятели? Ведь вы, насколько я понял, хорошие вирусы?

Брент презрительно усмехнулся.

Почти все время Брент сидел без гроша. И причина тому была очень проста: несмотря на весь свой эгалитаризм, он любил тратить деньги на себя, и чем больше и быстрее, тем лучше. Работать он, естественно, отказывался. Он был. выше такого плебейского занятия, как зарабатывание на жизнь. Американские аристократы переняли этот обычай от своих британских кузенов. Семья обеспечила его состоянием, но этот капитал был за несколько лет промотан, пав жертвой аристократического образа жизни Брента. Однако Брент полагал, что его и сейчас должен кто-то содержать, поэтому он присосался к капиталу сестры и пакету ее акций, а покончив с ними, нацелился на мой трастовый фонд. Он жил в нашем доме два года и беспрестанно тянул из нас деньги, одновременно строя всяческие козни, чтобы подтолкнуть к разводу. Деньги моего трастового фонда были для него недоступны — разве что в том случае, когда суд при разводе начнет раздел имущества. Теперь я избавился от его гнусной ухмылки, но не от зияющей утробы его постоянной экономической потребности, в которую моя бывшая жена хотела швырнуть большую часть моих денег. Ведь не могла же она допустить, чтобы ее несчастный братик лишился своего причала в яхт-клубе Салема.

Я, кажется, опять отвлекся? Извините.

Червяк в метле не очень-то меня встревожил, но вопрос о том, что же это такое, ворочаясь где-то в закоулках сознания, не давал мне покоя всю неделю. Я мог не спешить с ответом, но по натуре я скептический рационалист и не люблю необъяснимых вещей. Поэтому я хотел, чтобы мне объяснили, что это за штука — странный червяк, живущий в метле, — и желательно простыми и понятными словами.

Друзей на факультете биологии в университете у меня не было, зато имелся знакомый — заведующий кафедрой Джон Бракнер, и он вполне мог помочь. Загвоздка же состояла в том, что я не представлял, к какому из сосудов биологической мудрости мне следовало припасть.

— Тебе, наверное, нужен энтомолог, Фред, — сказал доктор Бракнер. — Думаю, профессор Сондергард как раз тот, кого ты ищешь.

— Сондергард? Никогда его не встречал.

— А он тип эксцентричный и общества не любит. У него странная область исследований. Сондергард специализируется в обнаружении и классификации новых видов всяких ползучих гадов. На его счету уже несколько открытий.

— Ясно. Похоже, док Сондергард — как раз то, что мне надо.

Бракнер дал мне его телефон и адрес. Я набрал номер и услышал в трубке голос с легким акцентом.

— Профессор Сондергард?

Услышав подтверждение, я представился и, не теряя зря времени, спросил про странного обитателя метлы.

— У вас есть образец?

— Э-э… нет. Он куда-то уполз. Вы мне не скажете, что это такое?

— Молодой человек, вы не хотите этого знать.

И он положил трубку.

Твердо решив добиться своего, я немедленно перезвонил.

— Послушайте, профессор Сондергард. Мы с вами работаем в одном и том же университете. И если вы хоть немного представляете, что такое профессиональная вежливость…

— Ни слова больше, — устало отозвался Сондергард. — Извините, что бросил трубку. Но вы бы меня простили, если бы знали.

— Что знал?

— То, о чем вам не следовало спрашивать.

— Я просто поинтересовался вашим профессиональным мнением о необычном виде… насекомого, как я полагаю.

— Черви — не насекомые. Они относятся к совершенно другому классу.

— Разумеется. Но можете вы сказать, что за существо поселилось у меня в метле?

— Это был метлочервь.

— Понятно.

— Мой ответ вам помог?

— А они редкие?

— Чрезвычайно. В некотором смысле они почти не существуют… за исключением определенных обстоятельств.

— Каких же?

— А таких, что их кто-то видит.

— Вот как? А не скажете ли вы, почему?..

— Молодой человек… извините, как вас зовут?

— Доктор Фредерик Мэллори, факультет философии и символической логики.

— Ага, значит, вы сможете оценить философское значение того, что я сейчас скажу. Вот уже много лет я занимаюсь исследованиями в области криптозоологии. Это наука о странных и неизвестных формах жизни.

— А я думал, она исследует жизнь на других планетах или что-то вроде того.

— Это ксенобиология. Доктор Мэллори, известно ли вам общее число различных форм жизни на нашей планете — то есть количество индивидуальных видов?

— Я слышал различные цифры.

— Все это лишь предположения. Ответ состоит в том, что этого никто не знает. Не проходит и месяца, чтобы какой-нибудь энтомолог не открыл новый вид насекомых.

— Да, но насекомые…

Я говорю о биологической экзотике, которая обосновалась у нас прямо под носом, но которую никто не замечает. Возьмем, к примеру, вашего метлочервя. Он родственник обыкновенного выползка, но живет не в земле. Он устраивает себе жилище среди стеблей в густых зарослях камыша и других прибрежных растений. А иногда заползает на людскую территорию и здесь находит себе уютное прибежище.

— Очень интересно. Значит, они действительно существуют?

— Вне всякого сомнения. Но это очень редкий вид. Поэтому я и спросил, есть ли у вас образец. Мне очень хочется получить экземпляр.

— Буду начеку. То бишь, стану держать метлу наготове.

— Спасибо. Но случаи, когда они попадаются на глаза, чрезвычайно редки. Вы второй, кто сообщил о таком наблюдении лично мне.

— А откуда вы узнали, что метлочерви существуют на самом деле?

— Коллега из Венгрии утверждает, что у нее есть экземпляр. Однако мне не довелось его видеть.

— А что вы там говорили насчет того, что они существуют лишь тогда, когда их видят?

— Это тонкий философский вопрос. Знаете ли, криптозоология как наука, изучающая неизвестные формы жизни, официально не признана. У нас нет ни профессиональных журналов, ни международных конференций. В определенных кругах биологов нас просто не принимают в расчет. «Материал для бульварных газетенок». Вроде ихтиозавра, живущего в шотландском озере.

— Но если у вас есть образцы…

— Их очень и очень мало. Действительно, я установил существование нескольких новых видов и для подтверждения имею их образцы. Но они весьма невзрачны и не представляют особого интереса. Видите ли, доктор Мэллори, у нас под ногами ползают сотни, если не тысячи, совершенно неизвестных видов жизни — как насекомых, так и других. Некоторые из них просто поразительны.

— Вы так и не объяснили философскую часть проблемы.

— После нашего отчаяния и неверия в то, что нас когда-нибудь признают… после холмов отвергнутых статей на тему возможного существования того или иного экзотического вида, где честно признавалось, что данные основаны на случайных наблюдениях и слухах, некоторые из нас выдвинули теорию о том, что причина наших неудач в ином. Возможно, не каждый способен наблюдать эти существа. Лишь некоторые наделены даром особого восприятия. И то, что подобные живые существа практически совершенно неизвестны, может объясняться тем, что подавляющее большинство людей просто-напросто не способно их увидеть.

— Теперь я понял, как это связано с ихтиозавром или НЛО. Знакомая аргументация.

— Ах, если бы наша задача была такой же тривиальной, как проблема НЛО! Да ведь НЛО видели миллионы людей. Зато практически никто не наблюдал и документально не зафиксировал истинную экзотику. Некоторые из этих живых существ воистину поразительны. Если я их вам опишу, вы в половине случаев мне попросту не поверите. А некоторые из этих существ весьма опасны…

— Опасны? Например?

— Носовертка.

— Носовертка?

— Да. Скажите, не случалось ли с вами такого: идете вы себе, скажем, погожим летним днем, и вдруг что-то залетает вам в нос?

— Да, — рассмеялся я.

— И что вы в таком случае делаете?

— Ну, извините, засовываю в нос палец и пытаюсь выковырять мошку. Или сморкаюсь.

— А вам когда-нибудь удавалось ее убить или поймать?

Я усмехнулся.

— Нет, пожалуй, не удавалось. Но такое редко случается. Да насекомое, конечно, само улетает.

— А почему вы в этом настолько уверены? Откуда вам знать — вдруг оно заползло в носоглотку, а оттуда еще выше — в носовую пазуху?

— Никаких последствий я не испытывал.

— А бывают у вас приступы мигрени?

— Конечно, но это не значит…

— Проникновение носовертки может стать фатальным. Это существо — кстати, чрезвычайно маленькое — способно преодолеть мозговой барьер, пробраться в полость черепа и сильно повредить мозг. На это могут уйти годы, но результат всегда один — смерть.

— Чушь!

— О, вы так полагаете? В таком случае я считаю, что разговор можно закончить.

Он положил трубку, и на сей раз я не стал перезванивать.

* * *

Настоящий псих, решил я.

Так я полагал до пятницы, когда шел через университетский городок и заметил грузную фигуру бредущего мне навстречу Джона Бракнера.

— Фред! Ну как, звонил Сондергарду?

— Да.

— И он тебе помог?

— Очень. Он сказал мне, что у меня поселился метлочервь.

Джон хихикнул.

И тут я согнулся пополам, зажав руками нос и отчаянно пытаясь достать нечто щекочущее и жужжащее, залетевшее в левую ноздрю.

Мгновенно сориентировавшись, я выхватил из кармана комок мятых бумажных салфеток (так уж совпало, что утром меня одолел приступ чихания из-за аллергии на домашнюю пыль и некоторые виды пыльцы), прижал его к носу и сильно высморкался. Очень сильно. Наверное, такой звук издает охваченный любовным томлением гусь.

— Что? — спросил Джон, попятившись. — Опять аллергия?

Я не ответил. Мне показалось, я что-то поймал — между большим и указательным пальцами что-то шевелилось. Нечто маленькое, но твердое. Я затолкал его в комок салфеток и изо всех сил сжал, стараясь раздавить. Бракнер смущенно наблюдал за этими манипуляциями.

Я посмотрел на него и робко улыбнулся.

— Извини. Какое-то дурацкое насекомое залетело мне в нос.

— Фу-у… ненавижу, когда такое случается.

Меня внезапно охватило острое смущение. Стою, как дурак, сморкаюсь на людях и сжимаю в кулаке некий неупоминаемый продукт носоглотки. Надеясь, что наглый поганец действительно мертв, я сунул комок влажных салфеток в карман.

Из носа потекла кровь.

Избавлю вас от новых неприятных описаний. Достаточно сказать, что я торопливо попрощался и пошел домой. Смущение быстро сменилось любопытством — так что же лежит у меня в кармане внутри комка салфеток?

Войдя к себе в квартиру, я сразу прошел в столовую, взял деревянную салатницу и накрыл ею комок салфеток на столе. Затем отыскал лупу, доставшуюся мне в комплекте с компактным изданием Оксфордского словаря, и прихватил из ванной пинцет. После чего уселся, осторожно поднял салатницу и начал тщательные изыскания среди влажных окровавленных салфеток.

Работа была не из приятных, но мои усилия оказались вознаграждены. Вот она — зажатая пинцетом крошечная черная и твердая точка. Я осторожно поднес к ней лупу. Господи, это и в самом деле какое-то насекомое. К счастью, мертвое…

Еще через пять минут я уже шел к профессору Сондергарду. Останки не-знаю-чего надежно покоились в кармане пиджака, упакованные в пластиковую аптечную бутылочку.

Дом Сондергарда оказался замком. Не настоящим, разумеется, а одним из тех псевдоготических чудовищ, к которым испытывали непонятную слабость некоторые архитекторы прошлого века. Там были и башенки, и аркбутаны, и все, что полагается. Подходящее жилище для эксцентрика.

Я нажал кнопку звонка и услышал внутри звук, напоминающий гонг. Терпеливо ожидая, я задрал голову и стал наблюдать за кружащими над домом воронами. Порывы ветра встряхивали сикоморы в боковом дворе, от чего их сухие ветви шуршали и потрескивали. Кинематографически вся сцена быстро смещалась от Бергмана к Корману.

Через некоторое время дверь открылась, и я увидел Сондергарда — высокого, худощавого и седого. Он смотрел на меня через толстые линзы очков.

— Полагаю, доктор Мэллори?

— Как вы догадались?

— Я предполагал, что вы рано или поздно объявитесь. Заходите, если есть необходимость. А она, я полагаю, действительно есть.

Я вошел. Прихожую тускло освещали окошки под потолком, забранные грязноватыми стеклами. Хозяин провел меня через полумрак в гостиную в стиле Эдуарда какого-то.

— Добро пожаловать с замок Сондергард, — сказал он, указывая на резное кресло из розового дерева. Выглядело оно удобным, и я уселся.

Отклонив предложение выпить, я приступил к делу.

— У меня есть нечто. Я его поймал. И хочу, чтобы вы на него взглянули.

— Понятно. И что это?

— Хочу, чтобы вы сами мне это сказали.

— Хорошо. Пройдем в мою лабораторию.

В жизни не представлял, что мне кто-то скажет: «Пройдем в мою лабораторию». Но ведь сказали же.

И я вошел следом за Сондергардом в его лабораторию, которая оказалась не таким уж и страшным местом. Зато о доме я подобное сказать не могу, потому что по дороге успел заметить, что он служит заодно и музеем. Повсюду в ящиках и витринах из дерева и стекла были выставлены насекомые. Витрины стояли вдоль стен, а ящики громоздились на мебели. Под стеклом, пришпиленные булавками и снабженные ярлычками, располагались бесчисленные насекомые: бабочки, мотыльки, жуки, комары, кузнечики, пчелы, осы, саранча и многое другое.

В лаборатории я увидел очередные ящики с насекомыми, несколько чучел каких-то мохнатых животных (я так и не смог их идентифицировать) и длинный стол с обычным лабораторным оборудованием — бунзеновская горелка, несколько колб и парочка реторт. На столике у окна стоял старинный микроскоп.

— Итак, друг мой, показывайте, что у вас там.

Я протянул бутылочку:

Профессор поднял склянку к свету и заглянул внутрь, но ничего, разумеется, не разглядел и уселся за столик. Он взял стеклянную пластинку, положил ее на столик и осторожно перевернул сосуд. На стеклышко упала черная точка. Профессор капнул на нее из пипетки прозрачной жидкостью.

Выждав несколько секунд, он поместил стеклышко под микроскоп и заглянул в окуляр.

Потом посмотрел на меня и широко и удовлетворенно улыбнулся.

— Носовертка.

— Так это она! — я изумленно покачал головой.

— Вам очень повезло, что вы ее поймали. В противном случае, вам предстояло умереть в страшных мучениях. Могу я спросить, не собираетесь ли вы сохранить этот образец? Если нет, я был бы счастлив…

— Да ради Бога, профессор, оставьте ее себе. У меня и в мыслях не было начинать коллекционирование всяческих курьезов.

— Большое вам спасибо, доктор Мэллори. Я мечтал о таком образце годами. Десятилетиями!

Я обвел взглядом бесчисленные ящички с насекомыми.

— А у вас есть и другие подобные редкости?

— Да, и немало. Я предпринял несколько экспедиций в тропики для сбора образцов.

— Тропические насекомые? А как же прочая живность, о которой вы говорили, вроде носоверток?

— Я уже давно отказался от намерения коллекционировать любые доказательства в поддержку утверждений, которые будут отвергнуты сходу, невзирая на любые образцы. Вы должны понять, что для меня и многих моих коллег вся эта область исследований есть, по существу, хобби. Финансировать ее никто не станет.

— Расскажите еще об этих странных и неизвестных формах жизни. Пожалуйста.

— Сейчас я могу это сделать без колебаний, потому что у вас, похоже, есть способность их обнаруживать. Как я уже говорил, это особый талант. Я также им обладаю и проклинаю тот день, когда этот дар во мне проявился.

— Почему?

— Потому что с вами станет происходить то же самое. Носовертки начнут вас искать и залетать в нос. Ваш дом превратится в обиталище всяческих созданий, о существовании которых вы даже не подозревали. В стенах подвала заведутся туннельные муравьи…

— Туннельные муравьи?

— Да, туннельные муравьи. Жуткие твари, около дюйма длиной. Они изгрызут вам весь фундамент, прокладывая ходы и устраивая гнезда, и дом со временем рухнет.

— Но ведь такое называют усадкой или провалами!

— Чушь! Это туннельные муравьи.

— Понятно.

— И обнаружить их сможете только вы. Если вы приведете в подвал дезинсектора, он увидит дырявые блоки фундамента, но мысль о туннельных муравьях ему и в голову не придет. Ведь он о них и не подозревает. А если вы ему скажете, что видели их, он решит, будто вы свихнулись.

— А что еще интересного я увижу?

— Многое. У вас есть дар.

— А есть ли другие существа, способные нанести ущерб моему дому?

— Мне очень не хочется вам говорить.

— Почему?

— Из опасения, что вы и в самом деле их увидите.

— Прошу вас, скажите!

— Хорошо. Страшнее всех домоед. Это инсектоидная форма жизни, но очень крупная. Размах крыльев превышает двадцать футов. Почти все время они пребывают в спячке, пока не возникают определенные погодные условия: жара, высокая влажность, резкое падение атмосферного давления и повышенная электрическая активность.

— Как перед грозой?

— Как перед возможным смерчем, торнадо. Когда такие условия возникают, домоед просыпается и взлетает. Если он видит смерч, то прячется внутри него и вылезает лишь для того, чтобы разрушить дом и полакомиться обломками.

— Он прячется внутри смерча… Но, профессор, это какая-то сомнительная логика. Разумеется, торнадо способно многое разрушить, но неужели вы и вправду полагаете…

— Я это знаю, доктор Мэллори, а не полагаю. Я их видел. Они работают молниеносно и за несколько секунд разносят здание в щепки.

Я не сумел удержаться от усмешки.

— Профессор Сондергард… Я искренне извиняюсь, сэр, но моя доверчивость не беспредельна.

Сондергард пожал узкими плечами:

— Мне тоже искренне жаль.

— Вы и сейчас настаиваете на том, что наблюдатель каким-то образом является частью процесса, вызывающего возникновение этих существ?

— Как я уже говорил, доктор Мэллори, это сложный философский вопрос. И я охотно предпочел бы его не касаться. Кстати, ведь это ваша епархия, не так ли?

— Вы абсолютно правы.

Того, что я услышал, было достаточно. В тот момент я совершенно не опасался туннельных муравьев и домоедов и был готов отнести профессора Сондергарда и его диссидентскую науку к той же сомнительной области, которую населяют бульварные газетенки и жадные до сенсаций ток-шоу.

Профессор проводил меня до выхода, и я направился домой, гадая по дороге, почему никогда прежде не замечал некую разновидность зеленого прыгающего насекомого, более смахивающего на богомола, чем на кузнечика. Они скакали в траве вдоль дорожки, лужайки ими просто кишели, а воздух дрожал от их стрекотания и пощелкивания.

Приближаясь к дому, я заметил и многое другое. В воздухе носились пурпурные мухи, зависали на несколько секунд рядом со мной и уносились прочь. Дорожку пересекали какие-то странные многоножки. В соседском дворе в кустики азалии заползла розовая змея почти трех футов длиной.

Войдя в дом, я отправился прямиком в подвал. И точно — в дальнем углу обнаружилось несколько ослабевших блоков фундамента. А ведь всего неделю назад я расчистил этот угол. Вся стена в этом месте просела и выпятилась.

* * *

— Фред! Что привело тебя сюда?

В глазах Алины затаилось подозрение, но она очень старалась вести себя приветливо. Ее лицо до сих пор сохранило изумительную красоту. Она вполне могла стать супермоделью.

— Да просто решил зайти поболтать.

— Что ж, заходи. Почему небо такое темное?

— По телевизору передали ураганное предупреждение. Опасность торнадо сохранится до пяти часов дня.

— Стоит ли волноваться? Когда в наших краях в последний раз видели торнадо?

— В тысяча девятьсот пятьдесят шестом. Погибло двадцать человек.

— А у тебя отличная память.

— Я провел кое-какие розыски. Брент дома?

— Спит наверху. Присаживайся. Так о чем ты хотел поговорить?

— О наших расчетах. Я хочу, чтобы ты отозвала своих юридических шакалов.

Да, признаю, не очень-то приятное начало разговора. Но и Алина внесла свою лепту. Кончилось тем, что мы принялись орать друг на друга, и я хлопнул дверью.

Тем временем назревала настоящая гроза. Небо еще больше потемнело, потом приобрело тошнотворный желтовато-зеленый оттенок. В ушах у меня щелкнуло — упало атмосферное давление. Я расположился на порядочном расстоянии от дома, но остался в саду рядом с несколькими серебристыми кленами.

Итак, мне предстояла эмпирическая проверка философской теории. Объявится ли жуткий домоед исключительно из-за моего присутствия возле дома? И станет ли мое желание увидеть его предпосылкой для возникновения смерча?

Будем рассуждать здраво: надвигающаяся гроза — не дело моих рук, ведь живу я на Среднем Западе, где торнадо возникают чуть ли не каждый день. Но прежде в этих краях торнадо очень редко разрушали дома. И если я сейчас увижу смерч, это станет почти абсолютным доказательством безумной теории профессора Сондергарда.

И надо же! — я этого смерча дождался. Челюсть у меня отвисла. Я никогда прежде не видел торнадо воочию. Инстинкт побуждал меня бежать, но если Сондергард прав, бояться нечего. Домоеды пожирают дома, а не людей.

Хлестнул порыв ветра, и я на мгновение усомнился в этом безумном эксперименте… Однако если теория верна, смерч сам по себе никакого урона не приносит. Поэтому мне ничто не грозит.

Да, а как же летающие обломки? Куда от них деваться? Выходит, я продумал эксперимент не столь тщательно, как следовало. Я растянулся на земле и прикрыл голову плащом.

По широким кленовым листьям застучали капли дождя. И я услышал паровозное шипение и пыхтение торнадо, точно на меня мчался локомотив. Жуткий звук — правда, мне-то ничто не грозит. И все равно было немного страшно. Похоже, я совершаю безумную глупость.

Смерч шел прямиком на дом Алины, но на пути у него стоял соседний дом Бекеров. Нет, так мы не договаривались. Я с ужасом смотрел на приближающийся смерч, но в последнюю секунду он свернул.

Однако дом Бекеров это не спасло. Я что-то заметил — но все произошло настолько быстро, что я даже усомнился в увиденном. Намек на огромные двойные крылья, множество ног, длинное коническое тело и многочисленные клешни в районе головы — некая помесь толстой стрекозы с крабом. Перекрывая рев ветра, послышалось нечто вроде жужжания гигантской циркулярной пилы. Существо выскочило из воронки смерча и обрушилось на дом. Во все стороны, как при взрыве, полетели обломки. Существо сработало молниеносно, и в тот же момент в черных тучах сверкнула молния. Через секунду половина соседнего дома превратилась в щепки, а другая половина, как ни поразительно, осталась цела.

Быть может, дом Бекеров оказался для него недостаточно лакомым кусочком?

Вот и хорошо, а теперь иди к соседям.

Я уже стоял с фотоаппаратом в руке. Я обязан получить снимок этого существа, чтобы убедиться в трезвости собственного рассудка. Я должен иметь некое вещественное доказательство существования этой загадки.

И я вышел из-за деревьев как раз вовремя, чтобы запечатлеть на пленке уничтожение моего бывшего дома. Он разлетелся на миллион кусочков.

Я щелкнул затвором, так и не зная, произошло ли это в нужный момент. Квадратик снимка быстро выскользнул из щели камеры и столь же быстро перебрался в мой карман, где и предстояло завершиться чуду химических превращений света в изображение.

Издав напоследок короткое громкое жужжание, существо нырнуло обратно в воронку, и смерч двинулся дальше. Ветер стих, зато дождь усилился.

Я вышел из-под деревьев, но направился не к Алине и развалинам дома, а к заднему двору Бекеров, и стал осторожно пересекать заваленную обломками лужайку.

Когда я приблизился к дому, задняя дверь с выбитыми стеклами открылась и вышел Сэм Бекер.

— Фред? Я думал, ты переехал. Как ты…

И тут он заметил последствия катаклизма у своих соседей.

— Слушай, тебе везет куда больше, чем нам. Как ты ухитрился уцелеть? Так уж получилось, что дети были уже в подвале, а мы с Джен побежали туда, как только заметили идущую грозу. Господи, подумать только — а если бы мы опоздали всего на минуту!

С моей души упал камень. Я сказал Сэму, что смерч обрушился на дом, когда меня там не было, и спросил, не нужна ли ему помощь. Когда я услышал, что ему ничего не нужно, то перебрался через живую изгородь между двориками, как будто собирался взглянуть на свой дом.

Но я этого не сделал, а отправился прямо к Сондергарду, чей замок от разгула стихии ничуть не пострадал. Я позвонил и стал ждать.

Сондергард открыл дверь, бросил на меня быстрый взгляд и сказал:

— Вы притянули сюда торнадо.

Войдя, я кивнул:

— Это еще не все, профессор. — Я вытащил из кармана фотографию домоеда и гордо продемонстрировал ее профессору. — Взгляните.

Он взял фотографию и с огромным интересом ее рассмотрел.

— Замечательно. Просто замечательно. Ваш талант развился до поразительного уровня, доктор Мэллори. Никому прежде не удавалось подобраться к нему так близко… Но пойдем, пойдем.

Мы прошли в лабораторию, где он изучил фотографию при ярком свете и под лупой. Проработка деталей оказалась не очень хорошей, но никаких сомнений в реальности существа не осталось. Камеры не лгут. Заглядывая через его плечо, я заметил, что мне удалось очень хорошо заснять голову. Клешни у домоеда были пугающе многосуставчатыми и на вид вполне могли справиться с любым зданием меньше небоскреба. А над жутким зубастым ртом отчетливо был виден единственный и почти звериный глаз. Не полуслепой фасетчатый глаз насекомого, а именно звериный. До сих пор я был окрылен успехом, но тут по моему телу пробежала легкая дрожь.

И когда Сондергард наконец поднял на меня глаза и произнес слова, предсказывающие мою судьбу, дрожь сменилась холодным и резким, как электрошок, чувством.

* * *

Алина и ее брат погибли, и ее юридическим махинациям пришел конец. Фактически, ее смерть меня озолотила. По странной иронии судьбы она не стала вычеркивать мое имя из списка тех, кто имеет право на долю страховой премии в случае ее смерти. Страховая компания без единого слова выплатила мне сто тысяч.

Однако визит в замок Сондергард обошелся мне дорого. По ночам я не могу спать из-за шуршания и стрекота существ, у которых даже нет названия. Не могу спокойно посидеть во дворике — на лужайке тут же начинают ползать всевозможные змеи и рептилии. Туннельные муравьи источили весь фундамент дома. Мне постоянно кажется, что еще день — и он рухнет.

Метлочерви обосновались во всех уютных местах — от кухонной метлы и широченной швабры в гараже до щеточки в платяном шкафу.

Но со всем этим я еще могу кое-как мириться. Однако настоящим дамокловым мечом стали слова Сондергарда о приближающейся встрече. Он сказал:

— Боюсь, что теперь вы и это существо обитаете в одной реальности. И вам ничего не изменить. Вы начали жизнь в обычном нормальном мире, но увидев метлочервя, запустили необратимый процесс взаимопроникновения и перекрестного опыления. Зная о другом мире и заглядывая в него лишь время от времени, вы могли растягивать этот процесс бесконечно. Но, обладая уникальным талантом, вы пересекли черту и запустили последнюю и окончательную фазу процесса. Посмотрите сюда, мой бедный друг. Вы поняли?

Я наклонился. С фотографии на меня смотрел единственный глаз домоеда — похожий на половину сваренного вкрутую яйца, нечеловеческий и лишенный эмоций, но странным образом неумолимо-пронзительный.

— Понимаете, доктор Мэллори… ведь не только вы увидели это существо. Оно тоже увидело вас.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Публицистика

Валерий Петухов,

кандидат психологических наук

Черный ящик

При всей необычности рассказа Де Чанси в его основу положен традиционный вопрос, мучивший философов еще со времен Аристотеля: насколько объективно человек воспринимает окружающий мир? Психологи, со своей стороны, добавили в решение этой проблемы понятие адекватности человеческого восприятия и реакций. Естественно, в беседе с профессором кафедры общей психологии МГУ мы можем лишь очертить контуры проблемы.

— Давайте начнем с главного: что же это такое — «внутренний мир человека» с точки зрения психолога?

— Здесь возможны, по крайней мере, два ответа — один аккуратный психологический, другой, скорее, из сферы обыденной жизни.

Сто лет назад внутреннее являлось для психолога главным предметом изучения. Если другие науки интересовались окружающим миром как таковым, то психологию волновали те переживания, ощущения, впечатления, которые этот мир вызывает. Главная проблема тогда состояла в том, чтобы испытуемый мог донести свои переживания до исследователя-психолога. Людей специально учили передавать непосредственные ощущения, не прибегая к речевым штампам, стереотипам… Потом, когда психология расширила свой понятийный аппарат, накопила достаточную экспериментальную базу, стало очевидно, что невозможно учить всех подряд непосредственности самовыражения. Родоначальник психологии поведения Джон Уотсон совершил своего рода революцию, заявив, что внутреннего вообще нет (в том смысле, что его невозможно изучать). Важна внешняя реакция человека на внешнее же воздействие.

Но воздействие может быть одно и то же, а реакции разные. В сходных ситуациях кто-то, столкнувшись со сложной проблемой, постарается ее разрешить, кто-то проигнорирует, кто-то впадет в депрессию… Все зависит от того, как тот или иной человек воспринимает мир.

Крупнейший отечественный психолог Алексей Леонтьев пытался ввести такую категорию, как «образ мира». Заметим, не мир как таковой, а образ мира — ведь речь шла о восприятии, а единица восприятия — образ. Аналогично можно было бы говорить и об эмоциональном переживании мира, научной модели мира… Когда ученые начали моделировать психические процессы с помощью машинных программ, то внутреннее стали понимать как «черный ящик» (выражение тех, кто занимался кибернетикой и позже информатикой). То есть, мы не знаем, что внутри, но знаем, что там что-то есть.

Практические психологи принимают во внимание прежде всего отношение человека к происходящему. Потому что, с точки зрения психологии, реальностью является именно представление.

Приведу такой пример. Для любимого мною Достоевского (вообще говоря, я считаю его русским Фрейдом) слово «психолог» являлось издевательским. В романе «Братья Карамазовы» — глава «Психология на всех парах» (суд над Митей) — дана пародия на объяснение того, что произошло. Адвокат, ссылаясь на различные внешние обстоятельства — условия жизни Мити, его отношения с отцом, другими людьми, — просит пожалеть своего подзащитного… Но при этом исходит из того, что Митя убил отца! А Митя не убивал. И это все переворачивает с ног на голову.

Достоевский в письме поэту Майкову пишет буквально следующее: «Я не психолог, я лишь реалист в высшем смысле этого слова». Изображать глубины души человеческой — вот реализм по Достоевскому.

— Насколько я поняла, вы пытаетесь объяснить, что реальность психологическая не совпадает с обыденной?

— Верно. И когда внешние обстоятельства вступают в противоречие с представлением о них, тогда возникает проблема, для разрешения которой человек должен выйти за пределы прежнего опыта, сменить точку отсчета.

Есть широко известный лабораторный опыт: испытуемому предлагается построить четыре треугольника из шести спичек, не ломая их. Чаще всего человек начинает раскладывать их перед собой на столе так и эдак. Ничего не получается. Исследователю, разумеется, известно решение проблемы — отказ от плоскости и создание пространственной фигуры, тетраэдра. Но он не должен подсказывать. Иначе испытуемый никогда не додумается до этого сам. А смысл решения творческой задачи в том и состоит, чтобы осуществить контакт собственных представлений о реальности и объективно существующих законов.

Те же закономерности действуют при решении любых жизненных задач. Грубо говоря, любой человек ведет себя так, как ему выгодно, ориентируясь на собственные потребности. Пускает в ход проверенные средства, чтобы решать свои проблемы. Есть набор социальных клише, которыми владеет любой взрослый человек: как одеваться, как вести себя в магазине, в кинотеатре, в метро, на работе… В социальных штампах нет ничего плохого — они необходимы, чтобы упорядочить социальную жизнь. И они работают, пока внешние условия сохраняются. Но вот что-то изменилось. Человек улыбается, выполняя рекомендации Карнеги, но ему почему-то не отвечают. Как быть? Можно выйти на более высокий уровень, уровень социальных игр (они достаточно полно описаны в популярной работе Эрика Берна «Игры, в которые играют люди»). Стереотип поведения станет более разнообразным. Но все жизненные ситуации просчитать невозможно. Вот наш герой играл, играл и доигрался. Очередная проблема оказалась ему не по силам. Поэтому третий уровень взаимоотношений с окружающим миром американские психологи описывают как барьер, препятствие. Готового рецепта не существует. Человек должен найти адекватное решение вне «плоскости» сложившихся представлений…

— Но это как раз самое непонятное: как найти адекватное решение? Чем измерить адекватность? Буквально это слово значит «соответствие чему-либо». На сей счет могут быть разные мнения, в том числе диаметрально противоположные. Один и тот же поступок можно назвать смелым, а можно — наглым. Борцов за независимость можно именовать партизанами, а можно — бандитами…

— Представитель гуманистической психологии Карл Роджерс считает, что существуют три вида знания: субъективное, объективное и межличностное. Субъективное мнение принадлежит конкретной личности. Объективное добывается таким образом: собирают группу экспертов, просят их дать оценки. Результат — коллективное мнение. Но и оно может быть коллективной ошибкой. А подлинным, по Роджерсу, является знание межличностное, то, которое возникает в ходе открытого общения. Допустим, один человек что-то говорит, другого просят это повторить. Он повторяет, быть может, не совсем теми же словами. Меняет интонацию. Первый оратор возражает — простите, но я совсем не это хотел сказать! И уточняет свою мысль. Затем опять повторение — диалог, который длится до тех пор, пока собеседники не добьются полного взаимопонимания.

— Вы говорите об общении между людьми, но реальность — это не только люди…

— Ну, если объект совершенно ясен, психологи употребляют слово отражение. Здесь нет психологической проблемы. Если на пути встретится гора, ее придется либо обойти, либо преодолеть. Море нельзя перейти — нужно плыть. Реальный мир диктует поведение. Если же объект не столь однозначен, вступает в дело механизм построения реальности.

Американский методолог Дж. Ройс представил в виде схемы три пути к освоению реальности: научный, он же логический, образный — художественный, и символический — религиозный. Они не пересекаются. У каждого человека свои предпочтения: к истине ведут разные дороги. Причем, Ройс обращает внимание на то, что опыт постижения истины одним человеком ничего не значит для другого.

— Даже если речь идет о науке?

— Нет такого знания, которое не зависело бы от субъекта. Знание может не иметь никакого значения — но только до тех пор, пока человек не столкнется с необходимостью его использовать.

Еще один американский методолог и историк науки Томас Кун задается вопросом: почему ученый не принимает научных открытий, совершенных другим ученым, хотя им дано логическое обоснование? Почему великий Галилео Галилей не принял открытых и обоснованных не менее великим Иоганном Кеплером законов движения планет? Да потому, что любые знания — не просто информация о мире. Помимо познавательного, они имеют аффективный статус, то есть несут с собой эмоциональные переживания, которые способствуют или препятствуют их усвоению. Они имеют и волевой статус, определяя, достанет ли у человека усилий, чтобы действовать в изменившемся для него мире.

— И человек может сказать: нет, я не могу этому поверить?

— Галилей словно говорит своим неприятием: если планеты движутся не по окружностям, а по эллипсам — я отказываюсь познавать мир!

— Но как же стремление к беспредельному знанию, о котором столько сказано и написано?

— Помните, был такой советский пионерский киножурнал с абсолютно невротическим названием «Хочу все знать!» Вот непременно хочу знать ВСЕ! А это невозможно. Любая вещь, как заметил Кант, сама по себе непознаваема (к этому в нашем отечестве долгое время относились с большим неодобрением). Она познается лишь в явлении, проявлении, взаимодействии с другими. Можно стремиться ко все более полному знанию об окружающей действительности, но есть ограничения. Особенно хотелось бы подчеркнуть позитивный смысл этого слова (негативный лежит на поверхности — что-то мешает познавать мир). Но когда четко понимаешь границы собственного познания, тогда открываются и возможности.

У познания есть свои правила. Главное в том, что познавать можно, лишь сравнивая умозрительные построения с реальностью.

— Разве подобное возможно на абстрактном уровне?

— Там свое правило. Кстати, уровней познания реальности всего два: конкретный (его можно называть эмпирическим или просто бытовым) и абстрактный (логический). В тридцатые годы у нас в стране психологом Александром Лурия проводились любопытные эксперименты. Психологи задавали вопросы, требующие логического мышления, взрослым жителям Узбекистана, которые отказывались учиться в школе. Каждая из предлагаемых задач была построена в форме незавершенного силлогизма: большая посылка, малая посылка, а вывод в форме вопроса. Например: там, где тепло и влажно, растет хлопок. У хижины старика Нурбиева тепло и влажно. Растет ли там хлопок?

Испытуемый отвечает: «Конечно! Обязательно скажите старику, пусть сажает хлопок около своей хижины». Кажется, получен утвердительный ответ, значит, логика сохранна. Но вот меняется материал: на Севере, где вечные снега, живут белые медведи. Хижина старика на Севере. Водятся там белые медведи или нет? Тот же испытуемый говорит: «Не знаю. Лучше спроси того старика. Я там не был и лгать не буду».

Можно было до бесконечности менять условия задачи, спрашивать испытуемых хоть об австралийских кенгуру, хоть о рыбах в море, они продолжали твердить — чего не видим, о том не говорим!

Взгляните, как разумно устроено мышление человека даже на этом первом уровне: он не ошибется, потому что не может говорить о том, чего не видел сам. Критерий достоверности — эмпирический. Для того, чтобы научиться абстрагироваться, необходимо образование. Именно поэтому крестьяне и сами в школу не хотели идти, и детей не пускали — потому что в школе человека «учат лгать», то есть говорить о том, чего не видел сам.

На абстрактном уровне условие познания другое — логика, логическая форма. Для логических операций необходимы понятия. Огрубляя Канта, можно сказать — не рассуждай о том, чего не понимаешь.

Если у человека нет понятийного аппарата, а есть то, что можно назвать «предпонятиями» (комплексы, наглядная интуиция), его картина мира, конечно, окажется искаженной. Но он сам об этом может не подозревать и преспокойно существовать в мире своих представлений.

— Речь идет о неврозах?

— Не обязательно. Любой человек — больной ли, здоровый — не может жить в мире, определенным образом не представляя его. У обычного человека есть и конкретное, и абстрактное мышление. Скажем, едва ли разумно вести себя в обыденной ситуации на абстрактном уровне, задумываясь над каждой деталью. Но если столкнулся с проблемой — надо выходить за границы своего опыта и рассуждать абстрактно.

А вот человек с мозговым поражением имеет только конкретный уровень. Он способен существовать лишь в стабильном мире, который для него «построили» врачи, близкие. Лишенный такого мира больной неминуемо впадает в тяжелейшее аффективное расстройство. Наличие представления о реальности — не только проблема познания. Это проблема психического существования в мире.

Конечно, все сказанное касается и общественной жизни. Смена представлений об общественных отношениях — то, что происходит в России — утрата мира, утрата реальности для большого числа людей. И в результате растерянность, паника, невозможность действовать.

— Утраченные иллюзии, идеалы, вера в человечество… Скажите, а почему люди фантазируют?

— Фантазия — это способ объяснения действительности, примирения с нею, разрешения конфликтов. В эксперименте Курта Левина испытуемому предлагали достать цветок, не выходя за пределы очерченного на полу круга. Дотянуться до него было невозможно. Реакций масса. Одной из них было фантазирование — а вдруг возникнет порыв ветра и цветок сам прилетит в руки! Фантазирование — это смена условий задачи.

— Иллюзия связана с фантазией?

— Иллюзия — это обман чувств. В некотором смысле тоже результат включенности в мир, в котором мы живем. Простейший пример — оптическая иллюзия Мюллера Лайера, когда испытуемому предлагают оценить отрезок прямой, ограниченный стрелками, повернутыми вовнутрь и вовне.

Первый отрезок видится более коротким. Почему? Мы живем в мире прямых углов, и он напоминает угол дома, который как бы приближается к нам. А другой, скорее, похож на угол стены, который от нас удаляется. Один мы недооцениваем, другой переоцениваем. Интересно, что, если предложить такую задачку африканцам, живущим в тех районах, где строят округлые хижины, у них такой иллюзии не будет.

Один из современных психологов восприятия, Ричард Грегори, носит с собой маску лица человека, как бы вывернутую наизнанку, так что самой дальней точкой является кончик носа. Если на эту маску смотреть прямо, возникает полная иллюзия того, что ты видишь лицо: так ее строит наше восприятие. Можно даже сфотографировать это «лицо», иллюзия сохранится!

Для психолога иллюзия — закономерность восприятия.

— Это касается и социальной жизни?

— Конечно. Только здесь я бы говорил не об иллюзии, а об утопии. Нужны ли фантастические картины социальный жизни, как, например, утопический социализм? Наверное, они необходимы — настолько, насколько вообще необходимы схемы, модели. Потому что человеку для более адекватного понимания реальности нужно представлять различные ее варианты.

Но чего делать нельзя, так это путать исследования и жизнь. В свое время Фрейд и Маркс совершили сходные открытия. В несколько упрощенном виде это выглядит так. Фрейд: не смотрите на симптом, ищите причину в реальной жизни. Маркс: не слушайте болтовню идеолога, ищите реальный экономический интерес. Я не хочу обидеть никого из последователей Маркса, но задавшись вопросом — в чем же отличие? — приходится ответить, что Фрейд очень четко понимал разницу между схемой и реальностью, в отличие от Маркса. Фрейд в исследовании сводил все к сексуальности, в терапевтической практике, разумеется, воздерживаясь даже от намека на интимную близость. Представляете, а если бы он перепутал исследования и жизнь и вышел бы с соответствующими лозунгами!

— Классовая борьба стала реальностью для сотен тысяч людей… И все-таки практика — критерий истины?

— Маркса понимают упрощенно. Например, фраза «Бытие определяет сознание» совершенно справедлива.

Но часто упускают из виду то, что фраза как бы двусторонняя: сознание тоже часть бытия.

Человек строит все новые и новые картины действительности, но проверяется это тем, как данная реальность позволяет разрешать проблемы самому человеку. Философ Мераб Мамардашвили говорил: чтобы понять устройство этого мира, в нем необходимо устроиться. Вот этот критерий и будет универсальным.

— Валерий Викторович, все-таки вне зависимости от «черного ящика» нашего сознания существует реальность?

— Психолог никогда не ответит на этот вопрос однозначно. Я бы так сказал: мир, разумеется, объективен — просто потому, что проблемные ситуации в принципе разрешимы. И не беда, если человек не понимает до конца всех тонкостей взаимодействия между субъектом и объектом. Важны попытки решать проблемы. Хотя это довольно трудный путь…

Случались вещи странные весь день со мной вчера:

Я к ящику почтовому с письмам пришел с утра.

А ящик улыбнулся мне, и из-под козырька

Вдруг протянулась за письмом — не верите? — рука!

Я тотчас побежал домой, чтоб взять свою тетрадь

И это происшествие подробно описать.

По тут запрыгало перо, к столу подъехал стул…

Тогда раздумал я писать и в кухню улизнул.

Джеймс Ривз. «Странные вещи».

Факты

Все музеи пройдут диспансеризацию

Теперь наконец можно будет анализировать химический состав произведений искусства не в специальной лаборатории, а прямо там, где они экспонированы! Новый неразрушающий метод основан на использовании рентгеновского детектора, который прежде применялся лишь для нужд астрофизики. Портативный прибор разработан в мюнхенском Физическом институте при Обществе им. Макса Планка.

При воздействии на картину или скульптуру рентгеновскими лучами атомы анализируемого экспоната сперва поглощают излучение, а затем частично отдают его. При этом длина отраженных волн изменяется в зависимости от материала объекта, и для каждого химического элемента есть свой характерный показатель. Так, во время первых же испытаний в Сикстинской капелле детектор обнаружил, что знаменитая «Мадонна с младенцем», которую эксперты единодушно датировали XV веком, на деле является «новоделом»… Рентген обмануть не удалось!

Пластмасса тоже может давать электроток

Надо наделить ее соответствующими свойствами, вот и все… Именно так и поступили американские ученые из Университета Джона Гопкинса, введя в нетоксичный твердый полимерный гель некие неметаллические добавки, обладающие, однако, характерными особенностями металлов (конкретные сведения об этих веществах — тайна за семью печатями). Новый материал играет ту же роль, что кислота в традиционных батареях, обладая при этом неоспоримым достоинством: ведь пластмассе-то можно придать любую форму! Действительно, почему аккумулятор непременно должен выглядеть… аккумулятором? А копию кредитной карточки не хотите? Куда как удобно носить с собой! Впрочем, в свободную продажу плоские источники питания еще не поступили.

Как навести порядок на улицах?

Штутгартский физик Дирк Хельбинг не в восторге от типичной планировки старых европейских городов: улицы в центральных кварталах, как правило, довольно узкие, а ведь там фланируют целые толпы народу, чье передвижение совершенно не управляемо. Словом, люди теряют массу времени, нервничают — и давка может возникнуть в любую минуту! И вот с помощью метода компьютерного моделирования Хельбинг нашел простые, но весьма эффектные способы разрядить напряженную обстановку… К примеру, в местах скрещения людских потоков обязательно следует устроить какое-либо препятствие (скажем, возвести памятник): пешеходы поневоле станут двигаться «по кругу», что поможет избежать столпотворения. Посреди широкой многолюдной улицы стоит посадить кусты или поставить деревья в кадках, которые естественно разделят толпу на два потока, двигающихся в противоположных направлениях… и т. д. и т. п.

Что же до устройства выходов со стадионов или из концертных залов, то они должны напоминать воронку: вот тогда в минуту паники никого не оттеснят в угол и не раздавят!

Проза

Джон Браннер

Действо на планете Иан

I

В ночной темноте Кольцо Иана выгибалось серебряным луком, посылая вниз огненные стрелки метеоров. Доктор Игаль Лем устал за день; было ясно, что перетруженный мозг не даст ему заснуть. Не желая без необходимости включать преобразователь предметов обихода, он сменил официальную одежду землян на просторное, тонкое, как паутина, ианское одеяние, сунул ноги в сандалии и вышел на веранду, чтобы насладиться умиротворяющим зрелищем своего сада. Мадам де Помпадур, его домашняя чабби, путешествовавшая вместе с ним по семи планетным системам, решила, что он сейчас ляжет спать, и уже забралась в спальню. Поняв, что хозяин пошел куда-то, она коротко, жалобно пискнула и, собравшись с силами, побрела за ним. Двигалась она с трудом. Помпи, как и хозяин, постарела.

В теплом воздухе чувствовалось обещание весны, уже начали появляться самые ранние бутоны на знаменитых кустиках ай доктора Лема. Несколько лет назад он попытался выправить дефектный ген этого местного вида — из-за порочного гена растения иногда возвращались в дикое состояние, с некрасивыми цветами, похожими просто на шары с зеленым пушком. И добился заметных успехов, скорее, благодаря везению, чем умению — на этом он всегда настаивал, когда его пытались хвалить. В юности он действительно изучал физмедицину и получил диплом с отличием по специальности «восстановление хромосом», но уже десятки лет не обращался к этой области, а занимался психологией.

Сейчас его сад был окружен не имеющей себе равных по великолепию живой изгородью: даже Старейшина Кейдад снисходил до того, чтобы сорвать цветок-другой. Бутоны покачивались на высоких стрельчатых стеблях; в бледном сиянии Кольца они были похожи на полированные черепа — завтра или послезавтра раскроют челюсти и наполнят воздух изумительным благоуханием.

Поняв, что хозяин никуда больше не пойдет, Помпи улеглась и удовлетворенно заурчала, свернувшись меховым вопросительным знаком на гладких плитках веранды. Из соседних домов временами слышался то требовательный зов ребенка, то смех, то печальный свист ианской флейты — кто-то учился играть. Но было уже поздно, и помимо случайных звуков, говорящих о том, что еще не все спят, доктор Лем отчетливо слышал шум стремительного течения большой реки Смор.

Его дом стоял на вершине самого высокого холма в округе. С противоположных концов изогнутой веранды можно было видеть и поселение землян — небольшую колонию, над которой возвышались Врата нуль-транспортировки вместе с куполом информата, — и город местных жителей Прелл, прорезанный черной рекой, мчащейся между мощенными камнем улицами. Светящиеся шары качались и прыгали на форштевнях барж, пришвартованных у причала Исум, словно блестящие плоды на колеблемых ветром ветвях. При свете одного из них доктор безошибочно узнал очертания «корча», ящика, похожего на гроб, в которых ианских младенцев, родившихся сегодня или накануне, увозили от матерей вверх по течению, в Лиганиг, или на океанский берег, во Фринт. Существовали достаточно веские причины, по которым люди Иана не числились хорошими моряками… во всяком случае, в нынешнее время. Но они занимались торговлей на реке и океанском побережье.

«Надо бы узнать, чей это ребенок. Рождение ребенка — событие у ианцев», — подумал доктор.

Но не успела эта фраза окончательно сложиться у него в мозгу, как сменилась другой, довольно зловещей:

«Интересно, чье место он займет».

Он тут же рассердился на себя. Думать о шримашее было непорядочно. Разумеется, будучи психологом, он должен был обособиться, воздерживаться от человеческих оценок относительно чужих обычаев. В любом случае тот, чье место должно быть занято, не может оказаться кем-то из его знакомых; равновесие соблюдается везде — в Лига-ниге, или в Фринте, или где-либо еще дальше от Прелла.

Эта мысль сменилась другой: «Какая ирония в том, что, празднуя рождение, они еще и справляют поминки, смещенные во времени — поминки по тому, кто еще не умер, кого они никогда не видели!»

Он со всей решительностью постарался отодвинуть эти мысли подальше, но напрасно. Они возвращались, тенью обволакивая его сознание. Ощущение надвинувшейся тьмы было настолько сильным, что он против воли оглянулся, словно некая беззвучная опасность, затаившаяся поблизости, угрожала ему сзади; взгляд его задержался на хрустальных Столбах, силуэтом вырисовывавшихся на нижнем уровне Кольца: это были колонны Мандалы[1] Мутины.

«Ианцы предпочитают отгораживаться от подобных таинственных мест холмом, а лучше — двумя, — думал доктор. — Поэтому они так охотно предоставили нам участок для строительства — от вершины моего холма до дальнего края долины. Я тогда подумал: как чудесно видеть каждое утро этот великолепный памятник исчезнувшему величию, осененный светом нового дня; видеть, как он озаряется в полдень знаменитой Вспышкой! Но, однако…»

— Помпи! — сердито воскликнул он.

Полусонная чабби, потягиваясь, лизнула его пальцы длинным голубоватым язычком. Но на самом деле он был рад, что она отвлекла его от созерцания Мандалы, ближайшего и самого поразительного из всех невероятных древних сооружений, разбросанных случайным образом, словно конфетти, по поверхности Иана — случайным образом, конечно, на взгляд человека. Возможно, у их создателей было на этот счет другое мнение.

Он отвернулся от города, и реки, и прозрачных крыш домов землян — цветных полотнищ, беспорядочно потухавших одно за другим по мере того, как обитатели домов ложились спать. Сел в кресло, обращенное к Северному Кряжу. Там свечение Кольца отражалось в леднике на склонах Монт-Фли подобно белому драгоценному камню в черных, разделенных пробором волосах королевы. Там, в вечных снегах, брала начало река Смор. «Ледник плачет», — говорили ианцы.

Обитатели Иана действительно обладали способностью плакать. И это было не самое удивительное проявление их сходства с людьми.

Справа и слева расстилались заселенные земли: плодородные долины Рхи, расчерченные полями и садами — рисунок этот за тысячелетия не изменился; живописные склоны Хома, испещренные зарослями орешника — там бродили стада робких созданий, похожих на оленей, с длинными толстыми серебристо-серыми хвостами; покатое плоскогорье Бло, где растения вроде грибов росли на жирном слое грязи в расщелинах растрескавшихся от солнца и времени скал. Ианцы собирали и сушили споры этих грибов — из них готовили утренний напиток, отдаленно напоминающий кофе.

За спиной Лема, к югу, располагался Кралгак: по-иански это слово означало «Опасная земля». По ночам было видно, как туда, подобно острым белым копьям, валятся метеориты — падают из Кольца, в котором непрерывно сталкиваются каменные глыбы. Это была страшная местность, с поверхностью изодранной и бугристой, словно кожа прокаженного. Ни люди, ни ианцы не осмеливались забредать туда, дабы не попасть под небесные молоты. Далее к югу (эти места соответствовали земной субтропической зоне) простирались земли дикарей, выродившихся родичей ианцев-северян; их язык сводился к нескольким невыразительным словам, а единственными орудиями были палки для выкапывания корней.

Полушарие планеты, противоположное тому, на котором стоял Прелл, занимала водная гладь, океан Сканда. И на этом полушарии под экваториальной зоной Кольца с неба валились камни, и океанская вода кипела и бурлила.

Лучше было среди ночи не смотреть в ту сторону, не вспоминать о Кралгаке и о дикарях. Потому земляне и строили свои дома высоко на склоне холма, чтобы вид открывался на благодатный север, в том направлении, куда сейчас смотрел доктор Лем. Стараясь не вспоминать, какой ценой досталась этой планете возможность созерцать прекрасную сияющую арку, пересекающую небо, он взглянул на звезды, мерцавшие сквозь легкую дымку пыли в стратосфере подобно редким каплям дождя на меховой шкуре. Вокруг каждой звезды светилось маленькое радужное гало; днем подобное гало окружало солнце, обволакивало его разноцветным туманом, смену красок которого предсказать было труднее, чем изменение узора в калейдоскопе.

«Почему я решил приехать сюда?»

Вопрос, возникший в подсознании, застал его врасплох. У него часто спрашивали, почему он сюда перебрался. Часто, поскольку каждый год путешественники — по преимуществу совсем молодые — прибывали через Врата на Иан в поисках неизведанного… и все чаще именно Лем оказывался в числе старожилов, с которыми этим перелетным птицам хотелось побеседовать. Любопытное ощущение быть… популярным? Не так. Знаменитым? Тоже неподходящее слово. Но, как бы то ни было, выступать в роли посредника, о котором слышали в разных частях галактики.

Визитерам нравилась Помпи, и они, негодяи, безобразно ее раскормили.

«Да, о чем это я? Ну, конечно».

К тому, что он решил обосноваться на Иане, имелись весьма убедительные и лежащие на поверхности причины. Доктор мог сказать, и достаточно честно, что почти исчерпал возможности путешествовать: он тяжело переносил физические и душевные перегрузки при пользовании Вратами, ведь Лем приобщился к путешествиям слишком поздно, чтобы обрести адаптационную гибкость. Начал пожилым человеком. Более того, утратил ту жизнерадостность, которая прежде помогала ему справляться с радикальными переменами в образе жизни на планетах, заселенных людьми. Фигурально выражаясь, их обитатели могли за две недели пережить целое столетие.

Поэтому он и стал подыскивать себе что-то постоянное — но такое, что могло бы предложить нечто большее, чем возможность размышлять и вести растительную жизнь. Он понял, что его привлекает спокойное, чуть ли не пасторальное существование Иана. При том, что весь Иан изобиловал тайнами, над которыми почти столетие бились ученые. «Во всяком случае, я надеюсь, — говорил он своим молодым посетителям с некоторым пренебрежением в собственный адрес, — что постоянное созерцание этих чудес поможет в разрешении загадки». А визитеры даже отдаленно не подозревали о тайне, скрытой за мандалами, ватами и менгирами[2], разбросанными по всей планете. О тайне сооружений, выходящих далеко за пределы возможностей современных ианцев, причем некоторые памятники старины — наподобие Маллом Ват — превышали даже возможности человечества.

Итак, он прожил здесь тридцать с лишним лет, сражаясь с загадкой шримашея… и отчаянно выискивая семантические эквиваленты ианских понятий, которые выполняли те же лингвистические функции, что «наука», «техника», «естественное право», но совершенно и бесспорно не могли быть переведены этими словами… и, разумеется, ломая голову над самой главной загадкой ианцев, над вопросом: как вид, так удивительно похожий на человеческий, в той же степени разумный, в той же мере состоящий из самых разных особей, мог сделать то, что совершили ианцы тысячелетия назад, когда сочли, что ими найден правильный образ жизни? А затем тысячи лет придерживались этого образа жизни без каких-либо заметных перемен…

Не однажды доктору Лему казалось, что он близок к решению всех проблем — решению внезапному, словно ты годами беспрерывно переставлял в ящичке фрагменты головоломки и вдруг, подойдя к ящичку, увидел… Нет, не законченный рисунок, но нечто новое, позволяющее понять, как нужно сложить оставшиеся фрагменты.

И каждый раз, приглядевшись внимательней, обнаруживал, что ошибся. Правда, в действительности он никогда не надеялся, что время, проведенное им на Иане, приведет к какому-то успеху. Знал, что дело безнадежное.

«Нет, в последний раз я, кажется, к чему-то пришел», — подумал доктор.

Иан одновременно прекрасен и ужасен: здесь обнажена сущность вещей. Такой диапазон контрастов — от ужасов Кралгака до райской идиллии Хома — можно обнаружить почти на любой обитаемой планете; но здесь, на Иане, все очень просто. Каждый элемент из составляющих контрастное целое существует только в единственном числе: один большой океан, одна суровая пустыня, одна восхитительная, похожая на сад, прерия…

«Я чувствую себя опустошенным», — подумал доктор. Поднял руки, провел пальцами по лицу, воображая, что увидел бы в зеркале. Изборожденный морщинами лоб, копна седых волос; щеки запали, жилы на шее напоминают натянутые веревки. Он ощутил, как свежесть весенней ночи оборачивается пронизывающим холодом приближающейся старости.

«Старею, — сказал себе Лем. — Следует подумать, где я хочу умереть. Здесь? Но одно дело выбрать планету, чтобы на ней жить; другое — чтобы умереть».

Когда мысли приняли такое направление, он понял, что самое время лечь спать. Слегка повернулся в кресле, протянул руку, чтобы погладить Помпи, и застыл. Над отдаленным силуэтом Мандалы Мутины всходил белый диск луны.

Но на Иане нет луны! И не было уже около десяти тысяч лет.

II

Пока поднималась эта невероятная луна, Марк Саймон уныло брел из дома Гойдела, где продолжался прием. Он плелся за Шайели, своей любовницей-ианкой, которую сегодня совершенно вывел из себя.

Нынешним вечером он пришел в бешенство — впервые с того дня, когда решился оставить колонию землян и поселиться в квартале Прелла, где жили скульпторы, поэты и художники-ремесленники. Добиться Шайели оказалось намного проще, чем решиться переехать в маленький домик с тремя комнатами и прудом, где росли водяные лилии: одно казалось продолжением другого.

Может ли это продлиться долго? Помимо прочих обстоятельств, женщины-ианки обычно не живут больше года с одним и тем же мужчиной… На секунду им овладело искушение представить себе, что перемена любовницы могла бы пойти ему на пользу. Но затем, посмотрев на Шайели, шагавшую впереди него по крутой улочке, время от времени попадая в свет круглых фонарей над дверями домов — мальчишески стройную, настолько красивую, что дух захватывало, — он понял, что только в своем теперешнем подавленном состоянии мог пожелать с ней расстаться. Занять ее место хотели многие. Но вероятность, что он найдет такую же красавицу, была равна нулю. Хотя…

Марк поймал себя на том, что пытается вообразить, каково было бы снова заняться любовью с девушкой, у которой есть грудь, у которой вся кожа одного цвета, которой иногда нужно прервать поцелуй, чтобы перевести дыхание. Но это не имело никакого отношения к его проблеме. Ни малейшего. Время от времени у него возникала такая возможность, но он ни разу ею не воспользовался.

«Нет, меня беспокоит совсем не это, а…»

Конечно, если бы только Шайели была способна понять, чего ему стоило ради вечера у Гойдела оторваться от своих переводов. Ведь сам он прекрасно знал, что даже черновые варианты хороши, потому что на них лежит отблеск таланта — большего, чем у него самого. И чего ему стоило решиться предложить слушателям собственное сочинение на ианском языке.

И вдруг обнаружить, что происходит шримашей, что вся компания отключилась и бессмысленно колышется в псевдотанце, что все присутствующие под воздействием наркотика скатились вниз по эволюционной лестнице — неизвестно, на сколько ступеней!..

Возможно, это спасло его от весьма неловкой ситуации. Может быть, то, что он собирался предложить гостям — всего лишь посредственные стишки. Скорее всего, он бы не услышал такого отзыва. Ианцы вежливы всегда, а в особенности с поэтами. Если речь шла о поэте-землянине, любезность переходила все границы. Хотя старшее поколение ианцев не разделяло абсолютного преклонения перед землянами, охватившего молодых ианцев (земляне пренебрежительно именовали их «обезьянками»: они копировали манеру землян одеваться, их манеры и привычки; пересыпали речь земными словечками), Земля и все, что связано с Землей, наложило неизгладимый отпечаток на жизнь этой планеты. Так что любое выступление получило бы здесь теплый прием.

Спросить мнения Шайели? Бесполезно… Она была фантастически красива — тонкие черты лица, огромные темные глаза, гибкий стан, не говоря уже об этом органе, венерином гроте, по сравнению с которым аналогичный орган любой земной женщины казался бы жалким механическим протезом. Иногда Марку чудилось, что это — отдельное живое существо, и сравнение было почти правильным, поскольку орган контролировался специальным нервным узлом у основания позвоночника.

Перед тем как пойти к Гойделу, ему пришлось долго уговаривать подругу надеть платье, которое он больше всего любил: тунику тускло-синего цвета из местной ткани «волнистая паутинка». Сама она собиралась надеть земное платье — разумеется, с прорезями подмышками, для доступа воздуха к дыхальцам. Она никогда бы не стала его любовницей, если бы не преклонялась перед Землей и землянами. Она была совершенно глуха к великолепию эпических поэм Мутины, считая их устарелыми, интересными только для стариков-ретроградов, и воспринимала любовь Марка к ианской поэзии как плату за то, что ей завидовали все ее сверстники-ианцы.

«Парадокс, — думал Марк. — Ведь мне бы не удалось наслаждаться Шайели, не будь у нее этого идиотского пристрастия ко всему земному, этой тяги, так мне ненавистной!»

Марк был невероятно зол — просто убит горем, — когда обнаружил, что у Гойдела идет шримашей. Он схватил чашу с наркотиком шейашримом и уже намеревался проглотить его, хоть и знал, что он действует на землян не так, как на ианцев — разумеется, не передает контроль над телом нервному узлу внизу позвоночника (у людей его нет), зато ненадолго отключает кору головного мозга, заставляя конечности непроизвольно содрогаться, а сфинктеры — расслабляться. Но Шайели выбила чашу у него из рук и совершенно внятно растолковала ему, какой он дурак.

«Да. Вот и шел бы я сейчас на дрожащих ногах, а от меня разило бы этой дрянью».

Здесь был еще один вопрос, который Марк обычно старался игнорировать, но сегодня не мог. Почему она позаботилась о нем, почему не дала ему выставить себя идиотом: из-за него самого или просто потому, что он — ходячее чудо света, землянин?

Он представил себя со стороны, словно вылетел из собственного тела, устроился на крыше дома, мимо которого проходил, и разглядывал стройного, даже худого молодого человека, чьи черные волосы и смуглая кожа свидетельствовали о примеси северо-африканской крови к французской, наградившей его и именем, и вкусом к словесному узору, такому строгому и стройному, вкусом к стиху, в котором слышно, как слова кричат под грузом значения, возложенного на каждый слог. Он мог бы носить земную одежду, но не делал этого. Решив жить среди ианцев, принял и их манеру одеваться — в хейк, похожий на тогу, и плащ-вельву.

К его глубокому сожалению, степень ассимиляции ограничивали внешние обстоятельства. Марку приходилось время от времени возвращаться в колонию землян, хотя он и старался сводить эти посещения к минимуму. Он мог дышать ианским воздухом, пить ианскую воду, иметь любовницу-ианку, от красоты которой у него при каждом взгляде перехватывало горло, но это был мир, созданный не для его расы, и иногда приходилось покидать этот мир, чтобы купить необходимую еду или лекарство, и сталкиваться с недоуменным пожиманием плечами, презрительными взглядами, шепотом за спиной…

Обитателей колонии раздражала не только его связь с Шайели, он был в этом совершенно уверен. Они прекрасно относились к Элис Минг, у которой в этом смысле была схожая ситуация. Она, не в пример ему, всегда первая звонила в библиотеку, когда прибывала партия новых видеозаписей с Земли: они с любовником собирали у себя компанию «обезьянок» для просмотра. Любовника звали Рейвором, но ианец просил называть себя Гарри.

«Она демонстрирует статус, соответствующий своей расе, — с горечью подвел итог Марк. — А я сделался „туземцем“. Предателем».

Хотя в чем же суть пребывания на планете с разумными обитателями, если не в том, чтобы жить рядом с ними и изо всех сил, пытаться их понять? А это требует большего, чем близость с любовницей-туземкой. Такой опыт, Марк был уверен, уже приобрел каждый взрослый в колонии (за исключением, возможно, старого доктора Лема). А уж этот высокомерный тупица, управляющий Чевски! Ни одной не пропустит и при том похваляется, что ни слова не говорит по-иански!

Неужели для них не имеет значения, что Мандала Мутины уже возносилась, высокая и прекрасная, когда варвары на Земле еще не воздвигли египетские пирамиды?

Вероятно, нет. Но Марка, напротив, в его ианском доме приводило в восхищение странное чувство: дом был частью старины, тех времен, когда совершилось нечто чудесное, нечто окончательное, оставлявшее неизгладимое впечатление. Для Марка ианцы были… как бы сказать? Законченными. Он не раз пытался внушить Шайели и ее друзьям свой взгляд на относительные достоинства свершений землян и ианцев, он хотел, чтобы они поняли, почему случайный поиск, который человечество ведет в межзвездном пространстве, сам по себе не означает превосходства — он не сможет привести ни к какому окончательному результату. Как можно провидеть окончательную цель странствий человечества? Люди тянутся от солнца к солнцу, словно побег вьющегося растения, без надежды достичь конечной цели, которая могла бы увенчать весь замысел. Но на Иане — Марк не сомневался — все было по-иному. Он безоговорочно верил, что здесь был задуман, предпринят и завершен некий труд, решена колоссальная задача — можно было предположить, что именно она описана в одиннадцати книгах «Эпоса Мутины». И теперь, когда все усилия остались позади, ианцы мирно отдыхали.

Шайели перестала слушать такие разговоры. И ее друзья тоже. Вряд ли можно было сказать, что они восстали против национальных обычаев, ибо никто из старшего поколения их особенно не осуждал, разве что позволял себе саркастическое замечание, — но молодые отошли от исконного образа жизни. Они считали, что все земное чудесно, они предпочитали синтолон «волнистой паутинке», чужие видеозаписи — своим древним утонченным произведениям культуры. Марк знал, что вместо того, чтобы идти на прием к Гойделу (это казалось ему небывалой честью, ибо все считали Гойдела законодателем вкусов в Прелле), Шайели предпочла бы визит к Элис Минг. Там, потягивая с притворным удовольствием земные напитки, она проболтала бы целый вечер как на чужом языке, так и на своем.

«Да. Она смирилась со мной. Наши отношения пришли именно к этому».

На мгновение он погрузился в отчаяние. Затем вдруг осознал, что Шайели, словно раскаиваясь в своей недавней вспышке гнева, остановилась у двери дома и ждет его. Он ускорил шаг, и взял ее за руку, и заставил себя улыбнуться, распахивая перед ней дверь. Дом не был заперт. Воровство противоречило обычаям ианцев; это означало, что оно немыслимо в буквальном смысле слова.

Они вместе вошли в крытый портик; на дальнем конце овального пруда, среди листьев водяных лилий, бил фонтан. Этот обычный ианский дом, где поселился Марк, соединял в себе нечто римское и нечто японское; вместо внутренних стен — ширмы, которые в хорошую погоду можно было отодвинуть, и тогда мощеный внутренний дворик становился продолжением трех небольших комнат, скупо меблированных и изысканно украшенных. Фонтан был его собственной идеей, которую тут же скопировали многие друзья Шайели.

— Не хочешь выпить… на ночь? — спросила Шайели, начав фразу на своем языке и кончив на языке землян.

На секунду он пришел в ярость: сколько раз я должен говорить, что ненавижу эту обезьянью манеру мешать ианские слова и человеческие? Но сдержался и кивнул. Она ушла в комнату, а он двинулся к своему любимому каменному сиденью над прудом. По дороге достал из висевшего на поясе мешочка девятую книгу «Эпоса Мутины»; он недавно снова просмотрел свой перевод этой части и сегодня взял рукопись с собой к Гойделу на случай, если его собственные стихи…

«Нет, что за смысл обманывать себя. Не на случай, если мои стихи будут настолько хороши, что попросят почитать еще что-нибудь. Нет, на случай, если в последний момент мне не хватило бы смелости…»

Глядя на водяные лилии, отметив, что в теплом весеннем воздухе бутоны уже почти раскрылись, он стал бормотать строфу, с которой пришлось изрядно повозиться:

Твердо к воде подойдя и отвагой исполнясь,

Дерзко ступил он в угрюмый поток, рассекая неспешно

Влагу податливых струй…[3]

Досадливо махнул рукой. Не так. Не вышло. Просто не могло выйти. Стих хромает, словно хилая лошадь, которой приходится тащить тяжелую поклажу. Выражение «податливые струи» потеряло парадоксальность оригинала, поскольку там слово «струи» подразумевает ножи или резцы, твердые и острые, в то время как изначальная ассоциация в ианском языке предполагает, что орудие мягче обрабатываемого материала — наподобие воды, размывающей скалу. Слово «размывающий» соотносится с длительным геологическим процессом, но в ианском стихе ясно, что все происходит моментально.

— А, черт! — произнес он вслух. — Есть ли смысл продолжать? Есть ли смысл пытаться выделить определенную историческую основу в этих непостижимых эпических поэмах? Совершенно ясно, что за этими поныне существующими памятниками — менгирами, мандалами, ватами, — за фантастическими описаниями затонувших континентов и расколотых лун должна крыться объективная истина. Но сколько там ее, этой истины?

Общепринятая трактовка была рациональной; около десяти тысяч лет назад, как утверждалось, произошла катастрофа — возможно, ианская луна была стянута с орбиты при вторжении в звездную систему какого-то тела приблизительно тех же размеров; возможно, произошло столкновение. Система была близка к пределу устойчивости. Местную луну то ли разбило на куски, то ли она была притянута достаточно близко к планете, чтобы разлететься. Ее обломки образовали Кольцо.

Согласно рациональному объяснению, после такого фантастического бедствия вместе с луной пропала и уверенность ианцев в себе. Этот честолюбивый, сильный духом народ, обладавший значительными научными знаниями, пришел в упадок, почувствовал себя побежденным. Половина его планеты сделалась недоступной из-за метеоритного дождя, падающего с Кольца, большинство технических достижений было заброшено, ианцы радовались хотя бы тому, что уцелели.

Пытаясь утешиться в теперешнем полупримитивном существовании, оправдывая свой упадок, они придумали миф о прошедшем Золотом веке, который бесполезно пытаться возродить, поскольку величайшие и самые сильные личности, гении ианцев, наполовину поэты, наполовину ученые, которых земляне называли «созидателями» или «постановщиками», — все они погибли.

Но согласно мифу, Постановщики сами вызвали разрушение луны. В каком-то смысле это, возможно, было правдой. Какой-нибудь опасный эксперимент. Правда, непохоже, чтобы это было высвобождение взрывной энергии, поскольку ианская «наука» развивалась в другом направлении. Но, может быть, они умели воздействовать на внутримолекулярные связи и так разрушили спутник своей планеты.

Но определить, верно ли это, было невозможно. У землян существовал корпус знаний, именуемый «наукой», который начал развитие со стали и паровых машин и сумел породить Врата и межзвездные корабли. При этом на каждой стадии весь корпус знаний был единым и опирался на человеческий образ мышления. По мнению же ианцев, такая система знаний дает практические результаты вне связи с теоретическими постулатами и не благодаря им, а неким магическим путем! Землянин может доказывать, что его точка зрения верна, поскольку машины работают, когда их включают. А его оппонент-ианец — хотя ианцы не опускались до такого рода дебатов — мог бы процитировать Книгу седьмую «Эпоса Мутины» и указать на Кольцо как на свидетельство того, что в Книге тоже содержится истина.

«Чтобы узнать вкус пудинга…» — подумал Марк и услышал шаги. Шайели принесла питье. Он обернулся, протянул руку за чашей и увидел, что Шайели изумленно уставилась в небо. Он последовал ее примеру и увидел луну.

III

Из всех жителей Прелла, спавших, когда появилась луна, едва ли не первыми были разбужены Старейшина Кейдад и его теперешняя «хозяйка» — это общепринятый термин, обозначающий женщину-ианку, которая живет с мужчиной и ведет его хозяйство, но не родила ему ребенка. Впрочем, анализ семейных отношений ианцев — дело весьма сложное.

Их сын и дочь — соответственно, ее сын и его дочь — оказались среди семнадцати молодых людей, проводивших вечер с Элис Минг и Рейвором. Их крики и переполошили весь дом.

А семнадцати горластых юнцов, рассыпавшихся по городу, вполне достаточно, чтобы перебудить все его население. Началось что-то вроде цепной реакции. Те, кто уже увидел луну, поднимали тех, кто еще спал; шаровые фонари оживали, пробыв выключенными не более получаса, и скоро весь город расцвел, словно поле фантастических цветов — синих, красных, желтых, зеленых, белых. В колонии лихорадочно жужжал коммуникатор, была пущена в ход редко употреблявшаяся срочная связь — жители будили своих друзей или требовали объяснений от информата. Земляне и ианцы, одетые и голые, оставив сны, видеозаписи, музыку и любовь, выбегали из дверей и с изумлением таращились на луну. Вскоре даже маленькие дети очутились перед ликом странного небесного светила — родители схватили их и вынесли на улицу.

— Значит, твои усилия увенчались успехом, — сказала хозяйка Старейшины Кейдада уважительным тоном, каким обращаются к людям выдающимся и значительным.

Он решительно возразил:

— Нет. Наблюдай и думай. Это не луна.

Кейдад не мог скрыть злости и огорчения.

Действительно, в течение нескольких секунд после появления этой луны стало ясно — во всяком случае всем, кто интересовался подобными вещами, — что она не может быть гигантским и отдаленным небесным телом. Она двигалась слишком быстро, и орбита ее проходила внутри Кольца, но тем не менее это был огромный предмет. До сих пор никакого объекта таких размеров не было видно поблизости от Иана, разве что десять тысяч лет назад, прежде чем луна была…

На том большинство наблюдателей заканчивало свои размышления.

Доктор Лем ухватился за резные деревянные перила веранды, чтобы тверже держаться на ногах. Что-то коснулось его голени. Решив, что это Помпи, он проговорил:

— Ничего, старушка, все в порядке. — И попытался потрепать ее по голове.

Пальцы коснулись гладкого холодного металла, и Лем с досадой понял, что вмонтированные в дом медицинские датчики направили к нему поддерживающий аппарат. Помпи же спала, ровно дышала, и ее изящные усики поднимались и опускались в такт дыханию.

Доктор резко оттолкнул аппарат, сделал глубокий вдох и попробовал на старинный манер определить угловой диаметр объекта, плывущего по небу. Вытянул руку, поднял большой палец, подвел его к диску и понял, что новая луна примерно в два раза меньше. Другими словами, угловые размеры этого предмета около четверти градуса. Однако будучи гораздо ярче, чем Кольцо, под которым он перемещался, диск казался значительно крупнее. Несомненно, лукавая память впоследствии заставит людей утверждать, что луна занимала восьмую часть неба.

И эта возрожденная луна подавала знаки своего присутствия — так же, как Кольцо низвергало вниз метеоры.

Явления начались далеко на севере, где — как в любом подобном мире — солнце активизировало молекулы верхних слоев атмосферы. Благодаря постоянному распылению частиц Кольца, на Иане были яркие полярные сияния вне зависимости от времени года. Но сейчас мощные пласты полярной стратосферы вытянулись в длинные пологие сияющие огнем полосы, словно божественный перст поманил их к экватору. Огромные ниспадающие светящиеся занавеси встряхивали свои складки над рекой Смор, отливая синим и желтым, а временами становились темно-красными. Свободные радикалы, рассеянные в атмосфере, вызывали все новые реакции, так что, казалось, занавеси расходились, колыхались и становились огромной двойной перевернутой радугой с меняющимися цветами. На небесной сцене, для которой сейчас полярное сияние создавало нечто вроде изогнутой рампы, начался великолепный фейерверк. Переливались невероятные самоцветы, расходились пылающие кольца, вспыхивали молнии, столь яркие на фоне черно-серебряной ночи, что глазам было больно.

За этим зрелищем последовало другое, абстрактно-декоративное: ряд за рядом возникали изящные светящиеся кривые. Линии сменяли друг друга так, словно искусный мастер играл на органе, издававшем не слышимую, а зримую музыку, и решил испробовать гармонии заурядной темы, заданной ему великим композитором, прежде чем обратиться к партитуре и начать настоящее исполнение. Это зрелище длилось минут десять, за ним последовала новая серия — символы и знамения. Огромное огнедышащее чудовище двигалось, изрыгало языки пламени и в конце концов сожрало собственный хвост. Затем две фигуры в доспехах, с мечами и щитами, сошлись в схватке посреди неба, а закончив сражение, преобразились в цветок с синими лепестками и белым венчиком. Под конец почти все небо закрыло сверкающее желтое колесо, которое, бледнея, крутилось на невидимой оси и, казалось, по мере вращения втягивало в себя окружающую тьму.

Элис Минг побелела от испуга и так раскрыла свои миндалевидные глаза, что их косой разрез стал незаметен. Она стояла на балконе, позабыв о том, что обнажена по пояс, и земляне, пробегающие внизу, могут видеть ее увядшие груди — землянам они не покажутся экзотическим чудом, как ее Рейвору-Гарри. Она вцепилась в локоть своего любовника и простонала:

— Что… что это?

Рейвор все еще был в земной одежде — не успел снять после посещения семнадцати «обезьянок», гостивших у них весь вечер. Он проглотил комок в горле, пытаясь подобрать ответ, который не разочаровал бы ее. И ничего не придумал. Наконец проговорил с трудом:

— Я не знаю.

Это было сказано по-иански: испуг выбил из его памяти земные слова.

— Но ваши легенды! Ваши древние сказания, ваш фольклор! — Слова потоком вырвались из уст Элис; когда же она замолкала, у нее стучали зубы и дрожал подбородок. — Разве в них не говорится о временах, когда у вашей планеты была луна?

Рейвор-Гарри храбро ответил:

— Выдумки! Ты сама много раз так говорила.

Однако его самообладания хватило только на эту скептическую фразу. Затем он, сам того не желая, начал бормотать молитвы — просьбу ианцев о заступничестве, не адресованную ни одному богу (ианцы, если и поклонялись некогда сверхъестественным существам, то давно забыли их), но призывающую на помощь силы, лежащие вне познания, вне науки, вне веры.

Еще одним очевидцем зрелища стал Ветчо, почтенный ианец, у которого не было в Прелле ни должности, ни звания — поскольку само понятие власти чуждо умам ианцев, — но который держался так, что земляне считали его весьма влиятельной персоной. Первая реакция Ветчо была двойственной, однако последовала мгновенно — подвижность, по большей части обусловленная спецификой ианского организма. С одной стороны, он думал так же, как и любовница Старейшины Кейдада: что это благая весть, ниспосланная его народу. С другой стороны, он был удивлен и раздосадован, что такое важное событие произошло без его участия.

Затем до него дошла истина. Народ Иана должен либо осуждать это, либо проклинать. И притом более проклинать, чем осуждать. Он думал: «Эти дьяволы, эти изверги! Так от нас может ничего не остаться. Неужели они готовы уничтожить нас даже из-за тени нашей гордости?» Но решил, что до уничтожения пока не дошло, хотя это последнее издевательство прибавилось к длинному ряду непозволительных оскорблений: они поселились неподалеку от Вспышки Мутины, они понаставили автоматы вокруг Врат, чтобы помешать ианцам путешествовать к другим мирам, они пытаются проникнуть в тайны «Эпоса», они…

В этот момент к Ветчо подошла его хозяйка. Он обошелся с ней неучтиво — не по-иански грубо. И даже не намекнул, что луна вовсе не луна. Пусть догадывается сама.

Управляющий Чевски спал и во сне храпел. Он был пьян. Его жена Сидоуни лежала рядом без сна. Несколько раз пыталась повернуть мужа, чтобы он перестал храпеть. При последней попытке он ударил ее, не просыпаясь, и теперь Сидоуни раздумывала, не будет ли утром заметен синяк.

Это была не единственная неудача сегодня ночью. Когда они легли в постель, она пробовала склонить мужа к близости и получила резкий отказ. Вспомнив об этом, она села, привалилась к подушкам и уставилась на него с угрюмой ненавистью. Неужели этот подонок больше ничего не хочет? Завел любовницу? Какую-нибудь ианку? Неужели хоть кто-то из этих изящных, хрупких созданий пожелает взглянуть на него?

Секунду или две это воображаемое зрелище — ее тучный муж, совокупляющийся с молоденькой ианкой, — казалось необыкновенно смешным. Но вскоре она перестала веселиться, потому что слишком хорошо знала ответ. Единственный ответ — да, они-то захотят. У туземцев свои, совсем иные обычаи.

«Тогда, может быть, мне стоит вести себя так же?» — подумала Сидоуни. Хотя знала, что никому в колонии, ни одному мужчине не придет в голову затеять с ней интрижку. Не только потому, что ей шестьдесят пять и фигура уже не та, гораздо важнее, что она жена управляющего.

«Но для кого-нибудь из этих молодых ианцев, этих „обезьянок“ я могла бы стать наградой. Нечто экзотическое, чудесное. А Элис утверждает, что ианцы…»

Что такое?! Вспышка, сияние, игра света и красок сквозь прозрачную крышу над головой! Сидоуни вскрикнула, задрала голову, моргая, не веря своим глазам. Муж по-прежнему храпел во всю мочь. Она дотянулась до кнопки, цветные прозрачные панели раздвинулись, и стало без всяких преград видно небо.

«Боже, это может быть только… Помню, много лет назад, на планете Тамарр… Нет. Это больше похоже на какого-нибудь из его подражателей. Но в любом случае — событие! Какое событие!» Она в крайнем возбуждении вылезла из постели, ей хотелось крикнуть, разбудить мужа, даже ценой того, что он ударит ее еще раз.

Но она удержалась. «Нет. Пусть этот нажравшийся боров узнает последним. Возможно, из-за этого он потеряет работу. Ну что ж, я-то не заплачу».

Стараясь двигаться как можно тише, Сидоуни, набросив по дороге халат и сунув ноги в тапочки, вышла на балкон, чтобы насладиться игрой света, разворачивающейся в ночном небе — все шире и шире.

— Помпи, замолчи, — отрезал доктор Лем.

Чабби надулась, потому что хозяин действовал вопреки ее пониманию соответствия вещей: сейчас было не время садиться за коммуникатор. Но, несмотря на обиду, Помпи безропотно повесила усики и улеглась, свернувшись клубочком, — Лем вспомнил время, когда она была еще совсем крошкой и он учил ее, как нужно себя вести в человеческом жилище, — свернулась, ушла в себя наподобие устрицы, как бы говоря: если я не вижу тебя, то и для тебя — меня нет.

— Ха! — воскликнул доктор Лем, искренне желая, чтобы все оказалось так просто. Ему очень хотелось верить: сейчас он закроет глаза — и эта штука исчезнет с небосклона.

Вдруг его охватило непрошеное чувство ответственности. Он не занимал в колонии никакого формального поста (такая должность была только у Чевски), но Лем с течением времени сделался неофициальным главой, и люди относились к нему с почтением. Даже в небольшом сообществе, вроде этого, время от времени возникают проблемы, кому-то требуется психиатрическая помощь, и в таких случаях он помогал, сколько мог.

Он чувствовал, что есть люди, которые должны представлять себе, что произошло на самом деле. Начать с его коллеги Харриет Покород, врача сообщества землян; затем — Джека и Тоси Сигараку, учителей маленькой школы (детей здесь было немного). Еще был Педро Филлипс, торговец; Гектор Дуччи, главный инженер, в чьем ведении находилась, прежде всего, работа Врат, а затем и вся техника поселения землян…

Очевидно, все они уже общаются по коммуникатору. Во всяком случае, с кем он ни пытался связаться, везде слышался сигнал «занято»… Кто еще? Управляющий Чевски? Нет, разумеется, нет. Его должны были уведомить первым, и он наверняка уже занят по горло.

Лем в огорчении откинулся на спинку кресла. Он хотел — должен был — сделать что-нибудь, пусть даже поговорить с приятелем. Или с информатом, подумал он, внезапно осознав, что до сих пор пользовался догадками и косвенными данными. Дрожащими пальцами набрал код информата и тут же убедился не только в том, что его выводы были правильны, но и что тридцать восемь человек опередили его.

— Что это? — наконец прошептала Шайели. Она вцепилась в руку Марка и сжимала ее так крепко и долго, что от кисти до плеча побежали мурашки.

— Это… ну, это реклама, — хрипло ответил Марк. Он выбрал наиболее подходящее ианское слово — оно означало много больше, чем его буквальный эквивалент в человеческом языке, но в данном случае преувеличения не было.

— Реклама! — воскликнула Шайели. — Но это же ерунда! Что тут, по-твоему, рекламируется?

— Прибытие… — Марк помешкал, вытирая лоб краем плаща. — Ну, — сказал он наконец, — ты слышала когда-нибудь наши разговоры о человеке по имени Грегори Чарт?

Она покачала головой, широко раскрыв глаза. Эти жесты привились на Иане со времен первого контакта с людьми и стали неотъемлемой частью поведения туземцев.

— Услышишь, — вздохнул Марк. — Теперь уж точно услышишь.

IV

Если кто в Прелле и спал в эту ночь, так это грудные младенцы да немощные старики.

Ианцам — не поодиночке, а целиком, как расе — были знакомы подобные небесные явления, и местное население бодрствовало. Велись споры между пожилыми консерваторами, цитировавшими таинственные места из «Эпоса Мутины» и других древних источников, и их молодыми противниками, утверждавшими, что это еще одно замечательное проявление человеческой культуры, превосходящей их собственную, и состоит оно в том, что весь небосвод используется в качестве гигантского рекламного плаката. Информация, которой Марк поделился с Шайели, быстро вышла за пределы круга ее ближайших друзей. Это заняло не более часа.

Но по мере того, как появлялись новые подробности, споры стали стихать и вдруг приобрели иное направление.

«Три икса вниз, — сказал себе Эрик Свитра, пролетая над Вратами в мелькающих синих и пурпурных лучах. Он устал, ему казалось, что усвоенная под гипнозом последовательность мысленных операций никогда не кончится. — Икс по диагонали; „пи“ к „е“…

Врата зазвенели в тональности фа-мажор. Эрика вдруг словно обдало холодной водой, и он ощутил под ногами гладкую сталь. Путешествие окончилось. Давно пора, подумал Эрик. Если бы он знал, как трудна и длинна эта последовательность, он бы еще прикинул, стоит ли совершать прямое, без остановок, путешествие на Иан. Ну ладно — в конце концов, дорогостоящие гипнотические инструкции перенесли его туда, куда надо. Он со вздохом облегчения положил на землю свою сумку и, стоя у края Врат, взглянул на Кольцо, изображения которого видел не раз.

И вдруг заметил нечто движущееся по орбите под Кольцом… Луну.

— Какого черта!

Выхватил из кармана путеводитель и заглянул в него — в сотый раз. Никакой луны, ясное дело.

— Вот негодяи, они отправили меня не на ту планету! Засужу мерзавцев!

Но сегодня — никаких дел. Он отчаянно устал. Сейчас надо поскорее найти пристанище. Эрик мрачно надел на плечи сумку и начал спускаться с холма.

Разумеется, новость за считанные минуты распространилась среди землян, и не только потому, что люди затребовали объяснения у информата и получили их, но и потому, что многие не нуждались ни в каких объяснениях. Например, мама Дуччи была на Илиуме, когда туда прибыл Чарт; Сидоуни Чевски побывала на Тамарре, кто-то видел Чарта на Сайнуле, а кто-то — на Вейле… Каждому хотелось потолковать о нем, и разговоры, и обмен самыми фантастическими сведениями кончились только перед рассветом.

Тем временем управляющий Чевски, в отличие от всех остальных, спал и похрапывал, как и прежде.

Как бы то ни было, луна закатилась, когда встало солнце. Она уменьшалась в размерах по мере схождения, по мере того, как исчезали эффекты искривления пространства, использованные для того, чтобы она казалась огромной за пределами стратосферы. Тем не менее и в момент заката она выглядела очень большой: гладкий белый шар, на глаз — пятисотметровой высоты. Когда он двинулся за горизонт, плоскогорье Бло, казалось, вздрогнуло, словно Атлас, уставший держать на плечах небо.

Некоторые люди утверждали, что ощущают на Иане некую законченность, завершенность. Но доктор Лем наблюдал лишь слабость и дряхлость. Это было заметно и в пейзаже: со времени разрушения луны и «растворения» ее в Кольце горы начали проседать под собственной тяжестью, и в результате суша осталась лишь на одном полушарии. Даже неглубокий океан, омывающий другое полушарие, казалось, находится в движении только из-за постоянных метеоритных бомбардировок и слабого солнечного притяжения, вызывающего едва заметные приливы и отливы.

Вне полярных областей уцелела горная гряда, достаточно крепкая и высокая, чтобы постоянно и горделиво носить снежные шапки и ледники — всего одна, последнее напоминание о мощных процессах горообразования в юные годы планеты. Вокруг Бло и Хома не было значительных возвышенностей, одни лишь холмы, выветрившиеся, округлые, на которые ничего не стоило подняться. Более того, Прелл не всегда стоял в устье Смора — он пришел на смену прибрежным городам, когда их затопили морские воды. Теперь можно было в ясный день пройти на веслах пятнадцать километров к югу от Прелла, чтобы полюбоваться развалинами прежнего порта. Во время зимних штормов между волнами мелькали дома и башни погибших городов, похожие на истертые желтые клыки старого пса.

И в это грозное утро, на рассвете, доктор Лем сидел около пульта коммуникатора. Поступало все больше сведений о событиях, о том, что происходило во взбудораженной колонии — сведений, все более обескураживающих, — и он ощущал огромную, пронизывающую его до костей усталость. Мозг его бодрствовал, так как он принял противосонные таблетки, но никакие таблетки в галактике — он твердо знал это — не могли побороть слабость, овладевшую планетой.

Марк Саймон наблюдал за небесным зрелищем и постепенно, хотя и смутно, осознавал, что может произойти. Он сидел на плоской крыше дома: они с Шайели часто, по ианскому обычаю, спали там в теплую погоду. Крыша оказалась превосходным наблюдательным пунктом.

От входной двери донесся звонок, сначала тихий, а потом такой силы, что можно было перебудить всех соседей. Шайели пошла открывать и, как предположил Марк, пересказывать своим друзьям то, что он сообщил ей, причем, возможно, перевирая все на свете. Его это не волновало. Он едва мог мыслить связно, его раздирали противоположные чувства.

С одной стороны, говорили, что Грегори Чарт — величайший творец всех времен, и очевидно, в этом утверждении было зерно истины, потому что никто до него не проделывал подобной работы в таком масштабе. Самому Марку не довелось увидеть ни одного представления Чарта, зато он видел последствия спектакля на Хайраксе, где они ощущались спустя десятилетия.

Разумеется, всем и каждому хотелось бы полюбоваться на представление Чарта. Но если то, что он сотворил на Хайраксе, было образчиком его работы, тогда воздействие его приезда сюда, на Иан…

Позади послышались шаги. Кто-то мягко тронул его. Марк повел плечами, словно сгоняя докучливую муху.

— Марк, — проговорила Шайели, — это Гойдел. Он пришел.

Что? Марк вскочил с подушки, на которой сидел, поджав ноги, на ианский манер (у него ушел месяц на то, чтобы выучиться сидеть так, не выпрямляя ног). Действительно, в овальном люке над лестницей, ведущей на крышу, показалось знакомое лицо его… покровителя — это самое подходящее слово в языке землян… правда, здесь не подразумевалась финансовая поддержка, только возможность для художника представить свои работы на суд благодарной и проницательной аудитории.

Как хорошо, значит, он не погиб во время шримашея, подумал Марк и понял, что именно этот невысказанный страх, охвативший его несколько часов назад, заставил совершить глупость, схватить чашу наркотика шейашрима. Но на Гойделе шримашей никак не сказался — разве что это пятнышко мази на лбу, где, очевидно, был вырван клок волос.

Невозможно было представить себе эту степенную, достойную личность в куче извивающихся, сражающихся тел… Кто же оказался убит, и был ли кто убит? Кто-нибудь из моих друзей?

Но спрашивать было нельзя. Об этом можно было узнавать только окольными путями. Ведь иногда все оказывались целы.

Марк подошел к люку, извиняясь за то, что пожилому человеку пришлось преодолевать крутые ступени. Гойдел решительно возразил, причем не на ианском, а на земном языке, на котором говорил с отличным произношением, безошибочно пользуясь идиомами.

— Нет, мой юный друг, я намеренно поднялся именно сюда, поверьте. Такое прекрасное зрелище нельзя пропустить! Скажите мне, верно ли, как я слышал, что эти явления означают прибытие одного из ваших величайших художников?

Марк хлопотал вокруг гостя, что не входило в ианские правила гостеприимства. Притащил подушку, чтобы усадить его, шепотом приказал Шайели принести кувшин утреннего напитка и печенье и вообще суетился, как примерная домохозяйка, которую застали врасплох. Наконец справился с собой, выровнял дыхание и, убедившись, что Гойдел удобно устроен, расположился напротив, приняв продуманно непринужденную позу. Сияние к этому времени почти закончилось, но в свете еще не потухших сполохов и занимающейся зари они прекрасно видели друг друга.

Некоторое время оба молчали. Затем Шайели принесла еду, и Марк робко произнес по-иански:

— Что касается человека, который устроил это зарево над нами… Да, его можно считать художником.

И вновь вежливо, на языке хозяина дома, Гойдел спросил:

— Какого рода художник этот человек — Чарт?

— Ну, он… — Марк заколебался, но решил все-таки говорить на языке, который предпочел Гойдел. Это ни в коей мере не облегчило задачу. Как можно вкратце охарактеризовать Чарта? В нескольких фразах? Невозможно. Ни на каком языке!

Все же надо попытаться. После долгого размышления он сказал:

— Что ж, прежде всего я должен заметить, что ни разу не видел его работ, а только слышал рассказы очевидцев. Я полагаю, что он… ставит спектакли в колоссальном масштабе. Действа. Их персонажи — жители целой планеты. В основе сюжета — мечта, сон. Или какой-то исторический период. Или с десяток возможных вариантов будущего. Я полагаю, выбор может быть огромным.

— Впервые представитель вашей расы прибывает в наш мир на космическом корабле. Он всегда путешествует таким образом, а не с помощью Врат?

— Мне кажется, да. — Марк облизнул губы. Ему всегда было трудно говорить о межзвездных путешествиях с ианцами; многие из них завидовали свободному передвижению людей в космосе, однако существовало твердое правило, запрещающее инопланетянам пользоваться Вратами. А звездолетов ианцы не имели.

— Он всегда извещает о своем прибытии столь странным образом?

— Мне рассказывали, что то же самое он проделал на Хайраксе. Сначала в небе появилась еще одна луна — луна на Хайраксе красная, как сушеное мясо, а новая луна была серебристая, такая, какую вы видите сейчас. Затем появились сияния, хотя и не столь разнообразные. Об этом свидетельствуют видеозаписи. Разумеется, можно было ожидать, что его техника с годами усовершенствовалась…

— А каково было содержание представления?

— Ну… на Хайраксе это был сон. С плохим концом. — Марк состроил гримасу. — О счастливой жизни под властью династии Куэйнов. Пожалуйста, не спрашивайте меня о подробностях. Я пришел к выводу, что правители, пригласившие Чарта, ожидали зрелища, способного развлечь людей, примирить их с тяжким существованием. Они думали, что их подданные будут рады еще туже затянуть пояса, дабы заплатить Чарту его гонорар. Он запрашивает немало. Но сон кончился, вернулась действительность, а народ Хайракса, как я слышал, платит до сих пор.

Гойдел кивнул. Марк понимал, что есть достаточно причин, по которым ианцы ухватятся за идеи, лежащие в основе работы Чарта. Если в туманном традиционном фольклоре Иана и была какая-то историческая правда, то она касалась некоего явления, за которое приходилось платить до сих пор — спустя тысячелетия.

— Каким образом достигаются подобные эффекты? — после некоторого молчания осведомился Гойдел.

Марк сделал вид, что неверно истолковал вопрос.

— Ну, я думаю, все это — усложненный вариант техники управления погодой, применяемой на многих планетах и регулирующей перепады температуры и давления в различных слоях атмосферы, и сверх того, распыляющей группы активированных молекул…

Под спокойно-бесстрастным взглядом Гойдела он умолк и, чтобы скрыть замешательство, глотнул кофе. Утренний напиток ианцев содержал вещество, разрушавшее аскорбиновую кислоту, и у землян, которые его пили, развивалась цинга.

— Что же касается способа, которым он вовлекает в свои представления все население планеты, — сказал Марк, отставив чашку, — здесь, к сожалению, мне известны только самые общие контуры. Я знаю, вначале он применяет мощную технику, чтобы воздействовать на эмоции — опять же через погодные явления. Затем он создает разные сооружения, которые обусловливают реакцию людей, находящихся вблизи них, — или своей формой и цветом, или излучениями, воздействующими на подсознание — и в этих декорациях ставит спектакль, выводя на сцену запрограммированных добровольцев или же андроидов. Если на планете есть средства массовой информации, он их использует. Полагаю, он может также применять наркотики, растворенные в питьевой воде или рассеянные в воздухе. Но не думаю, чтобы кто-либо, кроме самого маэстро, досконально знал его методы.

— В таком случае, он единственный, кто занимается этим искуством?

— Думаю, у него есть подражатели. Но никого не ценят так высоко, как самого Чарта.

Новая пауза. Наконец Гойдел произнес по-иански:

— Скажите, не было бы неверным предположить, что вы не испытываете особого энтузиазма в связи с его прибытием сюда?

— Не было бы, — подтвердил Марк после того, как распутал все отрицания, украшавшие замысловатую конструкцию фразы. Ни один современный человеческий язык не сумел бы втиснуть так много в столь малое количество слов. Он ждал, что теперь Гойдел задаст вопрос, почему он не испытывает энтузиазма. Но пожилой ианец не сделал этого — просто осушил свою чашу и поднялся.

— Вам уже пора? — спросил Марк, тоже вставая. Ему хотелось продолжить разговор, рассказать о дурных предчувствиях, постараться объяснить свое беспокойство по поводу приезда Чарта на Иан. Но Гойдел, сохраняя безукоризненную вежливость, сделал вид, что не понял намека.

— Ваше гостеприимство было щедрым, — сказал он. — В столь неподходящее для социального общения время было бы неподобающим злоупотребить им из-за непредвиденного события.

Марк наконец ответил по-иански:

— Не смею возражать.

V

Дискуссии и споры продолжались, а между тем белый шар опустился на раскрошенные скалы и лег там, словно дожидаясь какого-то великана, который придет и покатит его между домами-кеглями Прелла — разноцветные огни городка были ясно видны с вершины холма, на котором помещались Врата.

Измученный Эрик Свитра опустил свой багаж на землю задолго до того, как дошел до Прелла. Почва была покрыта какой-то нежной растительностью — даже при свете Кольца и этих необычных сияний он не мог рассмотреть ее как следует, — а чашевидная низина поросла кустарником, сулившим убежище. Сначала ему хотелось лишь немного отдохнуть, но в конце концов он уснул.

А сейчас внезапно проснулся — от зуда.

Эрик поморгал глазами и увидел, что сквозь листву видно солнце; оно стояло в нескольких градусах над горизонтом, окруженное именно таким гало, какое он ожидал увидеть на Иане. Но не это привлекло его внимание в первую очередь. Ноги у него раздулись и стали пупырчатыми, наподобие огромных гусиных окорочков — очевидно, он расчесал их во сне, поскольку виднелись кровоточащие пятна.

«Вот дьявольщина, — подумал путник и полез в сумку за лекарством. — Вот это везение. Не успел я здесь появиться — и уже аллергия». Он напылил на ноги тончайшую пленку снадобья и, засовывая баллончик на место, услышал шаги. Осторожно выглянул и увидел приближающегося человека, явно страдавшего от жестокого кожного заболевания, с темными пятнами на обеих…

Наконец-то Эрик понял. Вчера он решил, что попал не на ту планету. Но это не так, ведь вот же Кольцо, вот гало вокруг солнца и, наконец, человек с типичной для ианцев окраской кожи. То есть это действительно Иан. Но происходит что-то странное.

В двух шагах за ианцем… ианкой?.. да, это девушка, решил он, снова заглянув в свой путеводитель. В двух шагах позади нее шел уж точно настоящий землянин, с нормальной человеческой бородой, хотя и одетый довольно экстравагантно.

Эрик встал и окликнул его:

— Послушай, приятель!

Мужчина и его спутница едва взглянули на незнакомца.

— Послушайте, я только что от Врат! Где мне найти гостиницу и кому я должен сообщить о своем прибытии?

— Сообщить? — сонно переспросил землянин.

Его подруга посмотрела на Эрика странным изучающим взглядом. Да, на этой планетке можно было бы… Но это подождет. Хотя он предвкушал, что займется выяснением того, насколько правдивы рассказы об Иане.

— Ну да, сообщить, доложиться. — Эрик выкарабкался из своей ложбинки, продрался сквозь ветки кустарника — сейчас он видел, что кусты покрыты необычными сероватыми цветами — и предстал перед странной парой. — Понимаете, я исследователь наркотиков, частное лицо. Решил вот приехать сюда, чтобы поработать с этой здешней штукой, этим шей… Шейшером? Не помню точно. Поэтому, мне кажется, я должен кому-то сообщить о своем прибытии и найти какое-то жилье.

— Здесь нет гостиниц, — мрачно ответил землянин. — И я не знаю, кому вам нужно доложиться. Но если вы настаиваете, я думаю, вам нужно найти управляющего Чевски. Он внизу, в колонии. — Бородач неопределенно махнул рукой назад. — Спросите, где живет управляющий, и вам покажут. Пойдем, Шайели.

Мужчина взял девушку за руку, и они быстро пошли дальше. Эрику очень хотелось крикнуть, что так не встречают гостей, он гневно посмотрел им вслед и вдруг увидел неясно вырисовывавшийся сквозь деревья огромный корпус межзвездного корабля.

— А это еще что, во имя галактики?..

Нервно облизнул губы и огляделся — направо, налево. По дороге из города шло множество людей в том же направлении, что и неприветливая пара. Он сможет спросить у них. Эрик взвалил на плечи сумку и стал дожидаться, пока кто-нибудь приблизится.

Что там такое впереди? Доктор Лем щелкнул пальцами, пытаясь поторопить Помпи, которая явно считала, что ей следовало поспать еще часок, и потому постоянно отставала от хозяина. Решив разглядеть странное явление получше, доктор воспользовался тем, что вдоль дороги тянулась метровая насыпь. Неужели у корабля целое сборище? На этой планете просто не бывает толп; сбиваться в стаи не в обычае и не в привычках ианцев. Действительно, здесь собралось не больше трехсот человек, в том числе множество детей.

Но все же это была настоящая толпа. И к ней подтягивалось все больше и больше народу. Лем не оглядывался назад с тех пор, как вышел из дома. Теперь он обернулся и увидел, что за ним следуют Джек и Тоси Сигараку, а чуть поодаль тянутся, очевидно, все ученики маленькой школы колонии землян. Многие детишки знали Помпи и радостно загомонили, увидев ее на насыпи.

— Что происходит? — спросил доктор у Тоси Сигараку, когда та подошла поближе.

Учительница пожала плечами.

— Сегодня было бессмысленно проводить обычные занятия. Поэтому я посмотрела в энциклопедии информата статью «Чарт, Грегори», и вот мы здесь. Урок вне расписания на открытом воздухе.

Дети обступили Лема, они так и сияли от удовольствия.

— Что-нибудь произошло? — спросила Тоси. — Я хочу сказать, с тех пор как сел корабль. Мы слышали, он уже здесь.

Лем покачал головой.

— Нет, я пытался связаться с Гектором Дуччи — если кто может об этом знать, так это он. Не думаю, что корабль сел без предварительного оповещения. Я пробовал связаться с Чевски, но у него никто не отвечает.

— Возможно, он уже на месте, — предположила Тоси. — Кажется, все уже собрались.

Детский смех и радостный визг привлекали внимание ианцев, спешивших в том же направлении. Их дети не учились в школах и вообще не воспитывались в группах; ианцы их отсылали от себя сразу же после рождения. По невероятно разветвленной сети коммуникаций дети могли попасть в десяток других городов или деревень, дабы постепенно обучаться «образу жизни» своей расы. Как правило, этот процесс заканчивался к сорока годам — ианцы долгожители, и весь ритм их существования нетороплив. Известно, например, что Старейшине Кейдаду около двухсот земных лет. Иногда «образование» заканчивается раньше; например, Шайели, любовница Марка, закончила его к тридцати с чем-то лет. Иногда, хотя и очень редко, на образование уходит больше времени: у Старейшины Кейдада кроме дочери, которая живет вместе с ним и его хозяйкой уже около года, есть еще сын, который не приобретет самостоятельности до сорока семи лет.

«Нет, — подумал доктор Лем. — Для них понятие группы не имеет ничего общего с образованием. У ианцев это нечто совсем другое». От этой мысли его пробрала дрожь, несмотря на теплое утро.

Толстое смуглое лицо с кустистыми бровями и выхоленными усами неопровержимо свидетельствовало об итальянском происхождении Гектора Дуччи. Он был крупным, солидным человеком, но, вопреки своей полноте, весьма подвижным, так что первым добрался до места, где сел корабль. Счел это своей обязанностью, хотя и значился прежде всего смотрителем Врат, и к тому же отвечал за все техническое оборудование земной колонии. Корабли же были такой редкостью, что твердых правил их встречи не существовало. Правда, обычно об их прибытии планету извещали заранее. И вот он уже стоял у корабля, а все остальные жители городка — как будто, все — подтягивались к нему по дороге, пробитой в желтоватых скалах плоскогорья Бло. Дуччи, разумеется, пришел пешком. Это общепринятый способ перемещения на Иане; самим ианцам ничего не стоит передвигаться пешим ходом от рассвета до заката, и так хоть две недели.

Пришел-то он пришел, и стоит здесь уже целый час — а корабль сел много раньше и все еще покоится на камнях, гладкий, безликий, недвижимый. И молчит, как проклятый, не отвечает на вызовы по портативному коммуникатору. Гектор детально рассмотрел его в бинокс, но информации не прибавилось. Куда, дьявол его задери, подевался управляющий Чевски? Это его забота, вне всяких сомнений! Зачем еще управляющий, как не для того, чтобы разбираться с событиями подобного рода?

Кризис, подумал он с мрачным удовлетворением. Да, именно это и должно было случиться. Снова поднял бинокс и повел им вокруг: удивительно, но ничего толком не изменилось, кроме того, что на краю тени, которую отбрасывал корабль, столпилось гораздо больше ианцев, чем землян. Считается, что именно люди отличаются ненасытной любознательностью. Ианцы — совсем другая публика. Когда с ними заговаривают об их выродившихся родичах-дикарях в Южном полушарии, они, по общему мнению, не выказывают никакого интереса или удивления и вообще остаются совершенно равнодушными. Значит, большинство собравшихся — «обезьянки».

Он повернулся спиной к кораблю, чтобы посмотреть в сторону Прелла; краем глаза он увидел Врата. Оказалось, что Врата не бездействуют — их окружала толстая пелена голубого тумана, и оттуда доносился характерный неприятный, раздражающий звук.

— Зепп! — крикнул Дуччи.

Его старший сын Джузеппе, восемнадцатилетний парень, еще худой, хотя темные волосы и широкая кость обещали, что со временем он превратится в точную копию отца, отделился от толпы, стоявшей метрах в пятидесяти.

— В чем дело, папа?

— Пойди глянь, что там делается во Вратах!

— Разве это так важно?

Дуччи-старший еще раз посмотрел в бинокс, немного подождал, чтобы разобраться как следует; наконец туман рассеялся. Это был…

— Черт возьми, да! Важно! — воскликнул папаша, растопырив усы.

— Только этого нам сейчас не хватало! Должно быть, его известили.

— Кого, папа? — Джузеппе подбежал к нему и схватил бинокс. — А, это же просто мехрепортер. Что нам до него?

— Вот это ты и выяснишь, — мрачно ответил Дуччи. У него были предчувствия насчет этого мехрепортера, причем самые дурные. — Иди туда и прогони проклятую машину.

— Но это противозаконно! Им разрешено бывать везде, если они не вторгаются в личную жизнь, — возразил Джузеппе.

— Я не прошу тебя ее ломать, — раздраженно ответил отец. — Просто останови на некоторое время. — Дуччи снова взял бинокс и рассматривал угловатый блестящий аппарат. Три длинные ноги с крючками для лазанья, всасывающая обмотка вокруг устройства для поглощения энергии и пучок раздвижных сенсоров. — Еще повезло, что это старая модель, «Эпсилон», наверное, а не последняя, вроде «Каппы» или «Ламбды». Такому нужно порядочное время, чтобы сориентироваться. Беги — выдай ему какой-нибудь слух, чепуховину, направь его на ложный след. Это важно!

Джузеппе нахмурился и пустился в путь без малейшего энтузиазма. А его отец опять повернулся к кораблю и опять не обнаружил никаких признаков жизни. А толпа все нарастала. Он видел школьников во главе с учителями, супругами Сигараку, и… Итальянец дважды посмотрел в бинокс, не поверив собственным глазам. Ба! Неужели это сам Старейшина Кейдад и с ним Ветчо, человек, который держится как его представитель или ассистент? Можно было ждать, что сюда явятся все «обезьянки», но вот идут старые консервативные ианцы, твердолобые, можно сказать! Когда Дуччи прибыл на планету — это было лет десять назад, — он пытался держаться с ними дружески, полагая, что их заинтересуют технические достижения землян. Но ианцы были настолько холодны и сдержанны, что он оставил свои попытки.

Вообще-то Гектор Дуччи не отличался богатым воображением. Но в создавшейся ситуации и он ощущал некую жуть — можно сказать, волосы вставали дыбом…

Сумасшедший город! Сумасшедшие люди! Очередной приступ раздражительности накатил на Эрика Свитру. Это даже встревожило его: полностью ли он оправился от этой штуки, которую открыл на Гросейле, от этого наркотика «гифмака», создающего путаницу в перцептивных областях мозга. Самый большой успех Эрика, благодаря которому он смог стать независимым экспертом. Конечно же, его должны были вылечить. Во всяком случае, врачи заверили, что курс успешно завершен. Однако теперь он начал сомневаться в этом. Все люди — и земляне, и туземцы — тащатся из города, чтобы посмотреть на межзвездный корабль — огромный, конечно, впечатляющий, и однако…

— Идиоты, зачем им межзвездный корабль? — ворчал Эрик вслух.

— С таким же успехом можно таращиться на паровой локомотив! Даже куда как интересней, потому что идиотские штуковины вроде этого корабля все время шастают вокруг!

В конце концов он, кажется, нашел то, что искал. Десяток раз пришлось спрашивать дорогу; часть пути он прошел по основному, ианскому району города, где стояли небольшие яйцевидные конструкции с плоскими, частично открытыми крышами. Двери были распахнуты настежь — по всей видимости, обитатели ушли к кораблю. Затем Эрик совершил очередной подъем. Сумка оттягивала плечо, но здесь не было ни движущихся тротуаров, ни антигравитационных тележек, которые можно взять напрокат. Теперь он наконец-то шел вниз, радуясь новому зрелищу: это была так называемая «колония» — дома небольшие, не выше двух этажей, но явно устроенные на земной лад.

А вот и дом, который, судя по объяснениям, должен быть жилищем управляющего Чевски. Дом побольше, чем другие; обширный балкон; у двери — обычный звонок с переговорником. Эрик нажал на контакт и произнес фамилию хозяина.

Через некоторое время из дома донесся крик: «Сид! Проклятие, подойди ответь!» Однако «Сид» не появился, и Эрик снова нажал пластинку. Снова крики, затем на балкон выплыл, завязывая халат, крупный мужчина с всклокоченными волосами и красными глазами. Он озирался, щурясь так, словно сильно перебрал накануне. Эрик опытным глазом определил, что у толстяка именно алкогольное похмелье, а не абстиненция после какого-нибудь экзотического наркотика. С едва заметным презрением он спросил:

— Вы управляющий Чевски?

— Да, будь я проклят! — Толстяк протер глаза. — Куда, черт возьми, подевалась моя жена? И все… где же все? — добавил он, очевидно, только сейчас заметив, что улица пуста.

— Они все с ума посходили. — Эрик пожал плечами. — Повалили из города смотреть на какой-то чертов межзвездный корабль… если это корабль. Так вот, я — Эрик Свитра и хочу…

— Какой корабль? — прервал его Чевски.

— Не знаю! — резко ответил Эрик. Положительно, его раздражала эта планета. Потом он подумал, что было бы глупо с самого начала испортить отношения с местным начальством, с управляющим. Даже очень глупо: людей, занимающихся наркотиками, далеко не везде принимают радушно. — Нет, кажется, знаю. Кто-то сказал, кто-то из тех, у кого я спрашивал дорогу, что тут на небе было целое представление, а потом появился этот корабль, понимаете? Его владелец, кажется… Карт? Нет, Чарт. Что-то в этом роде.

С полминуты Чевски смотрел на Эрика с такой яростью, что тот невольно отступил на шаг. Затем толстяк вдруг исчез и захлопнул двери.

— Эй! — крикнул Эрик. И еще раз. — Эй!

Ответа не последовало.

— А провались ты… — сказал он наконец, снова взвалил на плечи свой багаж и направился сам не зная куда. — Чем скорее выберусь с этой сумасшедшей планеты, тем лучше…

Но как выбираться-то? Пока он не совершит какого-то открытия — возможно, касающегося этой самой штуки, именуемой шейашрим, которую используют туземцы… Ему, хоть умри, не заплатить за «программирование», за то, чтобы ему под гипнозом дали указания, как совершить путешествие через Врата на другую, более перспективную планету. Не такую безумную.

— Лучше бы я сюда и носа не совал, — сообщил он теплому весеннему ветерку.

Сверх всего прочего, он был голоден, и у него болели натруженные ноги.

VI

Где же выход? Связаться с Землей и силой удалить непрошеный корабль Чарта? Этот вопрос неотступно бился в мозгу Лема, пока он с трудом, кряхтя, взбирался на откос, откуда был хорошо виден корабль. Но ведь он обыкновенный психолог и не уполномочен просить об этом. Сомнительно, что у кого-нибудь из здешних есть такая власть — кроме, возможно, Чевски. А Чарт знаменитость! Фигура. Известен по всей галактике. Он не так прост, чтобы призрачное, беспомощное руководство Земли могло вышвырнуть его с отдаленной планеты пинком под зад.

Даже если эта идея осуществима, зрелище масштабной полицейской акции, без сомнения, решительно изменит представления ианцев о человечестве. А для того, чтобы насильно выдворить гигантский корабль, потребуется именно масштабная акция. Туземцы испытывали холодное уважение — возможно, необоснованное — к этим едва цивилизованным существам, людям. Пусть это уважение основывалось на материальных достижениях Земли, но такая ситуация была все же лучше любой другой.

С другой стороны, деятельность Чарта также может повлечь за собой губительные последствия, причем гораздо менее предсказуемые…

Что же, какие-то перемены, очевидно, неизбежны. Жизнь в колонии была иной, нежели бытие на других, «человеческих» планетах — она была квазипасторальной, почти идиллической. Однако даже такое соприкосновение с людьми серьезно навредило ианскому обществу. Эти несчастные «обезьянки»… Лем с неудовольствием произнес про себя это слово, хотя и знал, что в худшем случае оно выражает покровительственное отношение, поскольку едва ли кто из обитателей колонии видел настоящую обезьяну хотя бы раз в жизни. Так вот, «обезьянки» были просто самым заметным симптомом.

Однако в том-то и заключалась суть проблемы. Когда земляне открыли Иан, у них, по крайней мере, имелась некоторая информация, почерпнутая из контактов с неземным разумом. Хотя и не было обнаружено других рас, совершающих космические полеты, Земля встретила семь цивилизаций, общение с которыми было возможно. Существовала даже убедительная теория, объяснявшая, почему все эти разумные существа — непременно двуногие, двуполые и двуглазые. Сверх того, земляне отыскали и негуманоидов; предполагалось, что эти существа разумны — на свой особый лад, но лишь время и длительные упорные исследования покажут, справедливы ли такие предположения.

В некотором роде ианцам повезло. Невероятное сходство с людьми спасло жителей Иана от того, чтобы их превратили в экспонаты зоопарков или в лабораторных животных. Знания о других расах для человечества собирали исследователи — например, те, которых посылали Куэйны, династия деспотов, свергнутая Чартом на Хайраксе. Эти исследователи не отвечали ни перед кем, кроме своих начальников, и добытые ими знания были результатом киднэппинга (так называемая «случайная выборка»), психологических истязаний («изучение реакции на стресс») и отравлений («исследование обмена веществ»).

Но затем, когда обнаружилось, что люди и ианцы могут заниматься любовью друг с другом…

Да, с этим невероятным фактом пришлось считаться. Сверх того, ианцы были в высшей степени миролюбивы. Но — вопреки всему — упорно продолжали практиковать свои опустошительные шримашеи, контролируя таким образом численность населения — грубый, слепой, насильственный способ контроля! И если кто-то собирался постичь это с помощью разума, ему следовало прибегнуть не к научным теориям и не к формулам, а к таким понятиям, как «сакральный» и «табу». К тому, чего трудно было бы ожидать от цивилизованной расы.

Сомнений не вызывало лишь то, что ианцы были разумны — обладали и развитым интеллектом, и самосознанием. И, как доказывают ваты, мандалы и менгиры, когда-то были в техническом отношении более развиты, чем нынешнее человечество. Хотя бы в некоторых областях. Но потеряли интерес к такого рода вещам. Давным-давно. Их общество остается стабильным в течение тысячелетий. Ими правят обычаи, а не правительства, у них нет чиновников или администраторов — только неофициальная категория ианцев, которые считаются «храт», «благородными». Другими словами, это те ианцы, которые отличаются особыми способностями и могут передать следующему поколению смысл того, что «правильно», «пристойно».

Тем не менее они пластичные существа. Когда прибытие чужаков со звезд поставило перед ианцами совершенно новую проблему, они отреагировали немедленно и должным образом. Избрали одного из своих и дали ему прозвище «Элгадрин»: «тот-кто-говорит-обращаясь-к-другим». По-земному — старейшина.

Доктор Лем удивленно заморгал. Пока он раздумывал, толпа отделила его от учителей и от детишек. Он стал оглядываться, пытаясь найти кого-нибудь, с кем можно поделиться дурными предчувствиями — Гектора Дуччи, например, или торговца Педро Филлипса. Но взгляд его вдруг натолкнулся на Старейшину Кейдада; этого почтенного ианца невозможно было ни с кем спутать. Он шел в сопровождении Вет-чо; оба они смотрели на него, Лема, и вежливо кланялись. Он хотел нырнуть в толпу и скрыться — невозможно! Под ногами крутилась Помпи — она была в восторге от внимания, которым ее щедро одарили дети, и урчала от удовольствия. Доктор позавидовал ее умению получать от жизни простые радости.

Ростом Старейшина был намного выше среднего ианца и казался еще выше за счет копны иссиня-черных волос, которые вздымались над его головой шапкой, от одного остроконечного уха до другого, а на спине достигали середины лопаток. Отсутствие характерных пучков волос над глазами было знаком его глубокой старости — но знаком, заметным далеко не сразу. Лицо Кейдада, разумеется, украшали шрамы; два сломанных пальца срослись криво, но это были неизбежные последствия шримашей и могли быть получены в любое время после шестидесятого года жизни.

При беглом взгляде на лицо Кейдада — как, впрочем, и любого ианца — могло показаться, что он носит маску. Лоб, кожа черепа и обводы глаз были бледные, цвета светлого дерева; щеки имели оттенок выдержанного красного дерева, а кожу на теле покрывали темные пятна размером с ладонь — в сетке неправильных светлых линий. Существовала гипотеза, что ианцы не развивались, подобно человечеству, среди зарослей у морских побережий, а были родом с открытых мест, заросших высокими травами, но доказательств тому не было ни малейших — ианцы с абсолютным равнодушием относились к истории своего биологического вида. Гипотеза основывалась на аналогиях с земными существами, например, с тигром или зеброй, но так и оставалась пустым предположением.

Внешне ианцы отличались от землян еще и тем, что на коленях и локтях росли пучки волос, а у обнаженного ианца-мужчины можно было увидеть генитальный хоботок, который в некотором смысле символизировал специфические сложности, возникающие при сексуальных контактах между ианцами и людьми.

Разумеется, во внутреннем строении тела выявлялось гораздо больше различий. Печень-почка ианца располагалась в передней части брюшной полости, сердце помещалось в полости таза, а по его сторонам, в тазобедренных суставах располагались парные органы, аналогичные грудям у женщин человеческой расы. Эти органы питали младенцев чистой сывороткой крови, вырабатываемой железами, смежными с кишечником (у мужчин эти «груди» были рудиментарные). По бокам торса располагались легкие, воздух поступал в них непосредственно через дыхальца между ребрами, и воздухообмен происходил непрерывно, словно в волынке. Звук голоса генерировался барабанной перепонкой и преобразовывался резонаторами глотки; он имел довольно приятный, хотя и монотонный, тембр. Голос Кейдада, например, напоминал звук виолончели, вибрирующей на одной ноте.

Лем не переставал удивляться, насколько — если не принимать во внимание эти различия — ианцы похожи на людей. Конечности, позвоночник, череп, глаза, рот — список общих черт гораздо длиннее перечисления различий. «Какое имеет значение, — частенько думал доктор, — что они способны тараторить, не нуждаясь в паузах, чтобы перевести дыхание? Пусть говорят — только бы мы слушали и могли воспринимать идеи, выработанные ианским мозгом!»

Старейшина Кейдад подходил все ближе. Дальше по дороге Лем видел неизменную компанию Элис Минг, «обезьянок» — они повсюду следовали за Элис и ее любовником. «Обезьянки» откровенно имитировали манеру землян одеваться, изо всех сил пытаясь скрывать дыхательные разрезы, проделанные в их одежде у подмышек. Как всегда, на их лицах была написана обида, как полагал доктор, вызванная тем, что люди не разрешали им посещать другие планеты.

Возможно, подумал он вдруг, это не так уж хорошо придумано.

Как ни странно, явление «обезьянок» позволило ему догадаться, зачем Кейдад ищет его, о чем хочет поговорить.

«Кейдад известен своей консервативностью, — думал доктор. — Он не шовинист, как Ветчо, и не интраверт, как — не могу вспомнить его имени — а, Гойдел… Кейдад предпочитает сохранение status quo. Если кто-то рассказал ианцам о Грегори Чарте, могу поручиться, что все молодое поколение горой стоит за его спектакли. В свою очередь, я уверен, что поколение Кейдада возмущено до глубины души: какой-то наглый землянин пытается нарушить их драгоценные древние традиции!»

Это единственное, что могло заставить Чарта приехать сюда. Что ж, такая реакция стариков может оказаться очень кстати. Совместными усилиями… Он улыбнулся Кейдаду и протянул руку.

— Папа! Произошло хоть что-нибудь? — выпалил Джузеппе Дуччи, подбежав к отцу.

— Старейшина Кейдад беседует с доктором Лемом, один на один, — буркнул Дуччи, не отрываясь от бинокса, словно тот был приклеен к его глазам.

— Я насчет корабля! — перебил Джузеппе.

— Нет, там все тихо. — Внезапно вспомнив, Дуччи обернулся к сыну, сначала забыв опустить бинокс. Когда он, наконец, отнял аппарат от глаз, на щеках остались полукруглые вмятины. — Ты справился с мехрепортером?

— Конечно! — Джузеппе рассмеялся. — Старая машина, как ты и говорил. Бестолковая. Может, слишком часто путешествовала через Врата. Завела свое обычное: какие, мол, события галактического масштаба здесь случались и прочую ерунду. Ну, я послал ее вниз, в Прелл — обойди, говорю, самый большой местный город. Она застрянет там надолго, пытаясь понять, какое бедствие его опустошило.

— Молодчина, — похвалил Дуччи, хлопнув сына по плечу.

— Здравствуйте, Гектор, привет, Зепп, — послышался озабоченный голос. К ним незаметно подошел Педро Филлипс, главный снабженец и коммерсант колонии. — Скажите, есть ли у нас какое-то подтверждение тому, что на корабле прибыл именно Чарт?

Филлипс привычно потирал руки. Он был человеком острого ума, хотя на вид казался типичным торговцем — дородный, хотя и не такой полный, как Дуччи, вечно улыбающийся.

— Пытался получить от него подтверждение, — ответил Дуччи, приподняв портативный экран коммуникатора. — До сих пор ни слова.

— Понятно. — Филлипс нахмурился. — Я начинаю сомневаться, Чарт ли это. То есть я не понимаю, что могло привести его сюда. Ведь не думает же он, что три сотни человек из колонии сумеют выплатить такой гонорар, какого он потребует? Не говоря уже об ианцах…

Дуччи кивнул. Денежное обращение у ианцев существовало, но оно было связано со сложной и тонкой системой личных обязательств и не годилось для того, что земляне называют финансовыми операциями.

— А если он просто прилетел посмотреть планету? — предположил Джузеппе. — Обычная поездка, познавательная.

— Исключено! — заявил Филлипс.

Дуччи согласно кивнул, дергая себя за ус и хмурясь. Нет, это не могло быть просто экскурсией. Межпланетный перелет — удовольствие дорогое, даже для людей вроде Чарта.

— Ты когда-нибудь видел, как он работает? — спросил Дуччи.

Торговец покачал головой:

— И видеть не хочу.

— А я хочу! — воскликнул Джузеппе. — Мама была на Илиуме, когда он туда приезжал. Вы слышали про Илиум? — добавил он, обращаясь к Филлипсу. — Говорит, это было чудесно!

— Видеть — не видеть… решать будем не мы, — помолчав, сказал его отец. — Смотрите, доктор Лем разговаривает со Старейшиной. Клянусь, я знаю, что они обсуждают. «Обезьянки» потребуют, чтобы Чарт устроил здесь представление, но старики примут это в штыки.

— Надеюсь, ты прав, — пробормотал Филлипс.

Живот у Эрика был так же пуст, как весь этот инопланетный город, в котором он очутился. Побродив по гулким улицам, он решил рискнуть и добыть пищи. В одном из домов отыскался аппетитно пахнувший хлеб местного изготовления и треугольный кусок чего-то похожего на сыр, твердого, но вполне съедобного. Эрик набил полный рот долгожданной едой, и тут послышался легкий стук в дверь. Он вскочил, подавился крошкой и отчаянно закашлялся. Потекли слезы, мир расплылся перед глазами.

— Все в порядке, все в порядке! — выдавил он, прокашлявшись. — Я просто оголодал. Я заплачу за…

Зрение наконец вернулось к Эрику, и он смог разглядеть посетителя: далеко не новый мехрепортер «Эпсилон». Во время путешествий через Врата ему довольно часто встречались такие машины.

— Ну-ну, — с горечью сказал он, — выходит, сегодня я единственная новость в этом городе?

Аппарат — казалось, он был взволнован, его сенсоры колебались в сложном ритме — произнес:

Сэр, поскольку вы, очевидно, единственный уцелевший в катастрофе, опустошившей этот город, каковая напоминает случай с легендарной шхуной «Мария-Селеста», будьте добры, проинформируйте меня о природе упомянутого явления.

— Катастрофа? — Эрик удивленно заморгал. — Какая катастрофа? Все ушли из города смотреть на корабль. Он сюда плюхнулся, этот корабль. Он принадлежит… — Эрик поискал в памяти имя, нашел. — Кажется, Грегори Чарту. Эй, послушай, я…

Но аппарат отреагировал на его слова самым неожиданным образом — втянул сенсоры, секунду-другую постоял, подрагивая, затем развернулся и безудержно рванул прочь.

— Что за мир! — вздохнул Эрик. — Сводит с ума даже машины!

И вернулся к хлебу с сыром.

VII

Корабль так долго не подавал признаков жизни, что на него уже перестали обращать внимание. Поэтому все были поражены, когда без какого-либо вступления раздался многократно усиленный, но приятно звучащий голос:

Приветствую вас! Я Грегори Чарт. Извините, что заставил так долго ждать подтверждения того, что вы, несомненно, уже предполагали. Но после длительного межзвездного путешествия необходимо было произвести надлежащие послепосадочные операции.

К этому времени над горизонтом поднялось солнце, окруженное разноцветным гало. Удивительно, но оказалось, что и люди, и ианцы не подходят близко к кораблю, остаются за пределами его расплывчатой тени. Корабль не окружили — все скопились на стороне, ближней к Преллу, образовав неправильный полукруг вроде подковы. И все как один повернули головы к источнику звука.

Я полагаю, что… да, он здесь! Среди вас находится знакомый моего друга и, как я понял, видный член вашего сообщества. Поскольку мы, к сожалению, еще не готовы встретиться с вами всеми, то были бы рады для начала пригласить его подняться на корабль. Немедля. Как только доктор Игаль Лем закончит беседу, которой он сейчас занят.

Секция корабельного корпуса скользнула внутрь или просто исчезла — так быстро, что невооруженный глаз этого просто не улавливал. Высунулся бледно-серый пандус, похожий на язык чабби, опустился на неровную скалистую почву. По пандусу мгновенно рассыпались розы — сотни, тысячи роз, а из проема в корпусе понеслись звуки фанфар. Ианские «обезьянки» весело захлопали в ладоши — еще одна привычка, которую они переняли у землян.

Затем, беззаботно шагая прямо по цветам, появился почетный караул — двухметрового роста гвардейцы в черной облегающей униформе, сапогах и высоких красных киверах. Они встали по пять человек с каждой стороны трапа и, повинуясь лающим словам команды, отсалютовали оружием. Громко забили барабаны, предваряя появление большой группы музыкантов в леопардовых шкурах. Они грянули простую маршевую мелодию с грубым, необузданным ритмом, обошли по земле вокруг пандуса, разбились на две группы и повернулись лицом друг к другу, продолжая играть.

— Ну кто бы мог подумать? — удивлялся Джузеппе Дуччи. Рассказ матери о представлении Чарта на Илиуме некогда произвел на него большое впечатление. — Старый доктор Лем знает таких знаменитых людей!

— Он знает только того, с кем встречался раньше, — рассеянно поправил отец, продолжая смотреть в бинокс и не замечая сердитого взгляда, которым наградил его сын.

Чевски пришлось потратить целую вечность на то, чтобы привести себя в приличный вид: принять душ, подобающим образом одеться, приколоть знаки отличия, побороть похмелье, совладать с депилятором, который все норовил пройтись по коже черепа и оставить глубокие кривые борозды в волосах, вместо того чтобы ограничиться щеками и подбородком. К концу всех этих сложных процедур Чевски был таким же потным и злобным, как и вначале.

Спотыкаясь на неровной дороге, ведущей к месту приземления корабля, он слушал звук фанфар и мысленно посылал жену в самый отдаленный ад самой дальней из известных ему планет.

— Мы бы не хотели, чтобы из-за нас вы откладывали встречу с другом, — сказал Старейшина Кейдад. Такая фраза, по ианским понятиям, была неформальным предложением действовать.

Доктор Лем попытался улыбнуться. Улыбаться было трудно. Он чувствовал, что все взгляды устремлены на него — такого количества собравшихся, наверное, не видывали на Иане с момента прибытия первого земного космического корабля, если тогда была толпа… Он очень не любил быть… как это раньше говорилось?.. ах, да: «в центре внимания».

Но выбора не оставалось. Доктор покорно направился к корабельному пандусу — как всегда, в сопровождении Помпи. Оказавшись у закругленного корпуса корабля, внезапно ощутил нелепый страх: вдруг эта махина опрокинется и раздавит его в лепешку. Поднял глаза к верхнему краю корабля и заметил необыкновенно яркую — даже при солнечном свете — вспышку метеорита, падавшего с Кольца на Кралгак. Уж лучше бы такого не видеть. Вспышка была слишком похожа на дурной знак. Этот громадный корабль тоже упал с небес.

Когда он оказался метрах в двадцати от почетного караула, гвардейцы и музыканты повернулись к нему, салютуя во второй раз. А что если Чарт избрал такой способ появления потому, что считает Иан отсталой планетой? — подумал доктор. Надежда слабая. Но сейчас слабая надежда все же лучше, чем безнадежность.

Едва доктор Лем ступил на пандус, как тот плавно понес его вместе с Помпи вверх. Чабби удивленно присела, всеми когтями вцепилась в то, что должно было быть — но не было — твердой почвой, и издала испуганный вопль. Нагнувшись, чтобы утешить Помпи, доктор рассеянно поднял одну из бесчисленных роз и рассмотрел ее со знанием дела. Забавно. Сорт «Мир» все еще выращивают, уже столько столетий! Помпи лизнула цветок, решила, что он ей не нравится, и для храбрости покрепче прижалась к ноге хозяина.

Так, вдвоем, они вошли внутрь корабля, но оказались не в шлюзе и даже не в коридоре, а в некоем подобии грота. Сверху нависали складчатые сталактиты, напомнившие Лему занавеси, повисшие прошлым вечером в ночном небе. Сталактиты были искусно и причудливо освещены. Откуда-то доносилось журчание воды, пахло лимоном.

Из-за каменных колонн выплыли грациозные красавицы в тончайших одеждах, обступили доктора и шепотом приветствовали его — на сотню разных голосов. Одна из них, в бледно-голубом одеянии, ласково попросила гостя пройти дальше. Следуя за ней, он оглянулся через плечо и увидел, что вход в корабль закрылся, исчез, словно его никогда не было. Лем снова взглянул на девушку в голубом, собираясь задать какой-то вопрос, и от изумления не смог сказать ни слова. Он увидел не белокурую красавицу в голубой прозрачной одежде, а гнусную тварь с зелеными клыками и глазами цвета гнилого мяса. В ноздри ударил запах серы, разъедавший горло и легкие; раздался резкий звук, словно вопил взбесившийся осел, а твердый пол под ногами превратился в хлюпающую тошнотворную грязь. Затем пала тьма.

Но, как ни странно, Помпи продолжала семенить рядом, слегка прижимаясь к его ноге. Ну и фокусы!

Некоторое время Лем молчал, потом все-таки заговорил:

— Не стоит пытаться произвести на меня впечатление. И уж точно вам не удастся озадачить мою чабби.

— В самом деле? — неизвестно откуда ответил мягкий голос, в котором слышались и веселье, и сарказм. — Ну что же, пожалуй, я перестану. Хотя немногие могут похвалиться тем, что видели зрелище, устроенное в их честь самим Грегори Чартом. Могу поручиться, что другой такой возможности вам не представится.

Загорелся свет, и уже не было ни девушек, ни грота. Лем оказался внутри огромного пустого пространства, огражденного внутренними фермами корабля, а перед ним помещалось нечто вроде прозрачного светящегося шара. На поверхности шара было колоссально увеличенное и искаженное изображение человеческого лица — с длинным носом, глубоко посаженными глазами, тонкими, поблескивающими губами и маслянистой, как старый пергамент, кожей.

Помпи такое зрелище тоже не понравилось, и она тихонько оповестила об этом и хозяина, и огромную физиономию.

— Так значит вы Игаль Лем, — произнесло десятиметровое лицо.

— Глава колонии землян, как мне сообщили. Воспользуйтесь, пожалуйста, подъемником. Он справа от вас.

Лицо стало удаляться, сжимаясь и уменьшаясь. У головы появились плечи, затем грудь и руки, затем все тело, которое продолжало уменьшаться. Внутри светящегося шара эта фигурка на какую-то секунду показалась доктору Лему ужасным гротескным эмбрионом, плавающим в светящейся амниотической жидкости.

Помпи наотрез отказалась ступить на подъемник, и пришлось взять ее на руки. По счастью, чабби, несмотря на свою толщину, весят немного. Устраивая Помпи на левой руке, Лем рассмотрел шар, в котором появлялся Чарт, и понял, что это «глаз» на передней стороне корабельного мозга, нечто вроде шишки, торчащей из черепа, словно из скорлупы. Его неровная прозрачная поверхность была составлена из чешуи видеоэкранов; доктор автоматически сосчитал — сорок на три-дать, — тысяча двести точек были установлены перед Чартом, создавая мозаичную, как у насекомых, картину мира.

Позади Чарта помещалась сетчатка «глаза» — панель четырехметровой высоты. С помощью этой панели Чарт мог ставить свои зрелища — голосом, касаниями, наведением тени или любыми другими способами, какие только мог придумать. «Палочки» и «колбочки» зрительных датчиков и датчики тактильные, звуковые, ощущающие температуру, а также — насколько было известно Лему — способные непосредственно улавливать импульсы человеческой нервной системы, покрывали всю панель. Они были тончайшие, тоньше ворсинок меха.

Над платформой, у которой остановился подъемник, высилась галерея. Там, облокотившись о перила, глядя на доктора сверху, стояла женщина с сальвадорским кречетом на запястье — прекрасным диким созданием в кроваво-красном, зеленом и сером оперении. На головке кречета был колпачок, он мешал птице, и она вздергивала крылья, так что путы на лапах позванивали бубенцами.

Как ни странно, голова женщины тоже была прикрыта колпачком-капюшоном; доктору приходилось слышать, что на некоторых планетах существует такой обычай.

За ним, на платформе рядом с подъемником, появилось мягкое кресло. Бесплотный голос Чарта пригласил гостя сесть, и он повиновался, успокаивая свою любимицу — чабби заметила птицу и принялась злобно повизгивать. Изображение Чарта на выгнутой стенке «глаза» превратилось в набор искривленных дуг, как будто все кости знаменитого режиссера стали мягкими, и тело обрело новую форму. Тем не менее было видно, что он худощав и одет просто — в синее пальто, не украшенное ничем, кроме золотой монограммы.

Лема не оставляло ощущение, что мозг его мечется внутри черепа, словно мышь в мышеловке. Чарт неспешно рассматривал доктора сквозь прозрачный шар, будто это был объектив микроскопа, а посетитель — любопытный препарат.

«Спросить его, кто наш общий друг? — думал доктор. — Нет, это мелочь. Есть только один важный вопрос, который я должен задать». Он наконец-то обрел голос и смог спросить:

— Что привело вас на Иан, господин Чарт?

— В основном вот это… — Чарт вытянул руку — на секунду она превратилась в устрашающе огромную дугу, вернулась, обрела нормальный вид и поднесла к стеклу прямоугольный предмет.

Доктор мгновенно узнал его и с изумлением спросил:

— Книга?!

— Вот именно. Думаю, вы ее знаете… хотя, может быть, не различаете заглавия… — Он повернул большой толстый том к Лему.

— Это же «Эпос Мутины» в переводе Марка Саймона!

Чарт улыбнулся.

— Теперь странно видеть даже поэтические произведения в книжной форме, не правда ли? Мне объяснили, что творение Саймона опубликовали таким способом из-за малого спроса. Впрочем, я отвлекся. Итак, вы получили ответ на свой вопрос?

Лем словно бы слышал какой-то шум на краю сознания, похожий на гул горного обвала. Он сидел, поглаживая дрожащее тельце Помпи. Наконец спросил:

— Вы знакомы с автором?

— Нет еще. Собираюсь встретиться. Наверное, его можно найти — издатели, правда, говорили, что он живет не в колонии, а среди ианцев. Это весьма помогло ему при переводе, я думаю. На мой непросвещенный взгляд — блистательная работа.

Лем растерянно покивал.

— Если Саймон и стал, э-э, аборигеном, — рассуждал Чарт, — он вряд ли настолько отдалился от нас, что откажется от встречи, а? Или все-таки откажется? Не напрасно ли я предпринял путешествие, как вы полагаете?

Доктору очень хотелось отереть лицо; он был покрыт потом, хотя температура здесь была вполне комфортная. Дело в том, что едва увидев книгу, он понял, что не он сам, а Марк был другом того друга, о котором говорил Чарт. Лем не видел Марка в толпе, стоящей у корабля, но нечего было сомневаться, что Шайели привела его сюда. Так что Чарт мог пригласить Саймона в корабль хоть сию секунду. Впрочем, молчать далее было уже неприлично, и он заставил себя ответить:

— По моему мнению, он будет в восторге, когда узнает, что вам понравился его труд. Все-таки вы преодолели десятки парсеков из-за литературного произведения…

— В чем и сознаюсь. — Чарт лукаво хихикнул.

— Однако…

— Доктор, не стоит говорить со мной обиняками, — неожиданно устало произнес хозяин. — Я здесь потому, что жив и нахожусь в добром здравии. Я побывал повсюду, совершил почти все, что хотел, и теперь ищу новую аудиторию.

Не просто горный обвал, подумал Лем. Всепланетное крушение… Расправил плечи, представляя себе, как потешно он выглядит рядом с величественной фигурой в прозрачном шаре: маленький, тощий, сжимающий пушистого зверька. Проговорил:

— Вам не следует искать ее здесь.

— Почему же?

— Потому что… Потому что я побывал на Хайраксе. А вы — когда вы там были? Шестьдесят лет назад?

А, Хайракс… — мягко ответил Чарт. — Да, многие считают то выступление моим шедевром. Но понимаете ли, я не могу довольствоваться прежними заслугами. По мне, каждое новое свершение должно превосходить предыдущие.

— Пусть оно состоится где-нибудь еще, — настойчиво сказал доктор. — Вы приносите хаос на планеты, заселенные людьми, и мы не вправе рисковать благополучием чужой расы.

Лицо Чарта мгновенно стало жестким: глаза сузились, губы поджались.

— С каких пор планета Иан стала вашей собственностью? Я прибыл сюда не затем, чтобы вести дебаты с доктором Лемом или иным землянином. Я намерен поставить спектакль для ианцев, и дело касается только их.

Лем сидел очень тихо. Он знал, какое решение примут ианцы — Старейшина Кейдад уже говорил с ним, просил поддержки. Вопреки всему, вопреки всякой логике, не только ианская молодежь, восхищающаяся землянами, но и влиятельные, консервативные старцы хотели, чтобы Грегори Чарт устроил представление на их планете.

Возможно, грохот, который почудился Лему, все-таки не был всепланетным крушением. Только разрушением луны.

VIII

После долгого молчания Лем сказал:

— Значит, в конце концов вы не устояли перед соблазном сыграть роль бога, не так ли?

Сначала показалось, что ему удалось вывести Чарта из себя: тот подался вперед, к стенке шара; голова и плечи деформировались, снова стали огромными, лоб чудовищно распух, как у эмбриона, и навис над маленьким ротиком. Он сразу взял себя в руки, но Лем понял, что нащупал его слабое место, и решил при случае этим воспользоваться.

— Сыграть роль бога? — переспросил Чарт. — Почтенный доктор, от такого человека, как вы, я ожидал большей проницательности. Кажется, вы психолог? Тогда вам следовало бы понять, какого сорта мое честолюбие. Я никоим образом не страдаю мегаломанией. Я стремлюсь, скажем так, к полной реализации своих способностей и сделал почти все, что хотел. Об этом уже говорилось. Остается очень мало пространства для новых свершений.

— То есть, вы успели надоесть своим зрителям? Или у вас появились талантливые подражатели и заняли ваше место? — спросил доктор, стараясь говорить саркастически, чтобы больнее ударить по самолюбию Чарта.

Бесполезно — тот возразил со смехом:

— Вы слишком давно живете среди ианцев, уважаемый. Мне говорили, что они фантастически вежливые и миролюбивые создания. Вы просто забыли, что такое — бить наотмашь. Угадал? Правда, меня очень трудно зацепить… Тем не менее я опровергну ваши предположения — это упростит дело. Во-первых, никакие подражатели не «занимали моего места». Им до меня далеко. Зрителям я отнюдь не наскучил: меня приглашали, как минимум, по одному разу все планеты, заселенные людьми, и каждая просила повторить представление — включая Хайракс, о котором вы упомянули.

— Не могу в это поверить, — отозвался Лем.

— Вот как? А, понятно… — Чарт потер подбородок чудовищно искаженной рукой. — Полагаю, вы там были после моего визита?

— Да.

— И до того не бывали?

Лем покачал головой.

— Так я и думал. При Куэйнах было мало шансов посетить эту планету. — Чарт экспансивно взмахнул рукой. — Я вам скажу, что там было, когда я туда прилетел: дьявольская тирания, она оправдывала себя тем, что обеспечивала «безопасность» и «спокойствие». Все мужчины, женщины, дети были скованы незримыми кандалами, они были собственностью Илайеса Куэйна — словно заклеймлены, как скот, раскаленным железом. Так это или не так?

— Желаете сказать, что вы действовали во имя свободы, не преследуя личных интересов? — с деланной насмешкой спросил доктор.

— Ну нет! Народ Хайракса мне заплатил, причем сумма была согласована с Куэйнами до последнего гроша. Люди выжали из них деньги — сообразили, что настало их время — столько веков их грабили правители!

— Если вы так гордитесь своей освободительной миссией, то почему бы ее не повторить? Назову вам с полдюжины планет, ситуация на которых…

— Я же сказал: это не по мне. Я никогда не повторяюсь, слышите? Оставляю это глупцам-подражателям. Я, Грегори Чарт, творю! — он откинул голову и воздел сжатые кулаки.

Доктор смотрел на него и думал: «Это самый опасный человек во всей галактике».

— Здесь вы не найдете того, что вам нужно, — внезапно сказал он.

— Здесь древний мир. На Иане нельзя творить, можно только…

— Копировать? — тихо подсказал Чарт.

— Не решался употребить это слово.

Опять наступило молчание. Затем Чарт заговорил, не глядя на Лема:

— Не исключаю, что в некотором смысле вы правы. Но! Это сообщает мне новый стимул. Я выступал на многих планетах, заселенных людьми. Но что делать теперь? Я не развалина. Лета мои преклонны, не скрою, но вот здесь, — он сделал указательный жест, — под черепом мечутся идеи, рвутся наружу, словно дикие звери. Я могу придать солнечной короне странные и чудесные очертания, творить поэмы в плазме солнца. Но для кого?! Кто может оценить творения такого уровня? Не ставить же спектакли для самого себя и бессловесных зрителей на иных звездах! Может быть, мне стоит собрать звезды в новое созвездие? Можно сделать и это. Но зачем? Оставить после себя памятник, новое созвездие или дать свое имя забытой богом планете? Не желаю памятников! Я художник, слышите? Мне нужна аудитория — самая чувствительная, самая разборчивая и отзывчивая! Но я уже покорил всех зрителей, кроме…

— Кроме инопланетян, — закончил за него Лем. Доктора пробирала дрожь.

— Именно. — Чарт воодушевился. — Никогда не выступал перед инопланетной аудиторией. Но думаю и верю, что и она станет моей.

— Папа! Дай на секунду бинокс, — попросил Джузеппе. — Взглянуть на Врата, они опять пришли в действие.

Дуччи рывком повернулся, сам посмотрел на Врата в бинокс и загремел:

— Ну-ка! Быстро туда… Diavolo! Слишком поздно! Ты же сказал, что задержал его на много часов, этого мехрепортера!

Джузеппе попятился подальше от отца, непредсказуемого в гневе. Захныкал:

— Так и было! Я его послал искать вчерашний день.

— Тогда почему он во Вратах, в состоянии срочной рассылки?!

Джузеппе схватил бинокс и всмотрелся. Точно. Старомодная машина приблизилась к самым Вратам и систематично разбирала себя на части: каждая секция содержала пакет новостей и уходила через Врата в нужном направлении.

— Вот вам! Теперь вся галактика узнает, что к нам прибыл Чарт! — бушевал Дуччи. — Начнется столпотворение! А ты, ты!..

— Уймись, папа, — фыркнул Джузеппе. — Чарт и так наверняка уже всем раззвонил. За такой знаменитостью мехрепортеры ходят по пятам, и этот, скорее всего, явился следом за ним.

— Возможно, — без всякой охоты согласился Дуччи. — С ума сойти! Почему этот подонок не отправился куда-нибудь еще?

— Не понимаю, почему ты так злишься…

В толпе зашумели. Отец и сын оглянулись — к ним приближался управляющий Чевски, явно жаждавший крови.

Чарт приподнялся в кресле. Стеклянный шар странно и причудливо исковеркал его лицо и руки.

— Прежде чем продолжить беседу, позвольте мне заранее ответить на ваши возражения. Вопрос оплаты обсуждаться не будет: у меня обширный кредит на Тубалкейне. Пожелаю воспользоваться — хватит до конца моих дней.

Лем кивнул. Он не бывал на Тубалкейне, но все знали, что там самая развитая промышленность во всей галактике. Жизнь на этой планете почти невыносима, поскольку все, вплоть до воды и кислорода, производится искусственно, но техника столь развита, что продукция экспортируется на полдюжины планет и даже на Землю. Лем подумал, что надо заглянуть в энциклопедию и выяснить, зачем люди с Тубалкейна нанимали Чарта. А тот гнул свое:

— Кроме того, могу предположить, что вы решили представить петицию или нечто подобное, чтобы меня в официальном порядке выдворили с Иана. Не выйдет. Землян здесь только терпят. По закону и на деле власть принадлежит самим аборигенам. С ними я готов обсуждать свои дела, и не в ваших силах помешать этой встрече, не так ли?

— Что вы, конечно, нет! У вас и у вашего персонала те же права, что у всех людей, прибывших обычным путем, через Врата.

— Персонал? Не имею никакого персонала! Давным-давно у меня были помощники. Но они решили, что всему научились и сами могут работать, даже лучше, чем я. Представляете? Ничего у них не вышло. Они по очереди стали проситься обратно, но я всех отверг. Научился управляться без посторонней помощи, без единого человека — если не считать моей возлюбленной. — Чарт показал на галерею. Лем обернулся и посмотрел на женщину, стоявшую у перил.

Женщина подняла руку, словно хотела снять колпачок с кречета, но секунду помедлив, откинула собственный капюшон. Спросила:

— Помнишь меня, Игаль?

И время остановилось.

В здании не было ни души, Эрика Свитру никто не останавливал, и он решил обойти дом, чтобы узнать, как здесь живут люди. Обследовал пять комнат (всего их было девять) и понял, что это вовсе не жалкое жилье для нескольких постояльцев: оно предназначено для одной-единственной семьи! Сначала он в это не поверил. Там, откуда он прибыл, здания были гораздо выше, но на семью приходилось всего три-четыре комнаты.

Так вот почему все предметы меблировки имеют одну, постоянную форму! Нет смысла заводить вещи, меняющие свой облик, если у вас достаточно места, чтобы держать отдельный предмет для каждого хозяйственного назначения. Вещи старомодные, конечно же, но при такой меблировке не приходится затевать спор: превращать обеденный стол в кровать сейчас или через полчаса. Или вот эта штука, которую Эрик сначала принял за неказистый стеллаж — скорее всего, лестница! Ведь нет ни намека на лифт, который поднимает на второй этаж.

— Ага, и в детской игровой комнате нет тренажеров… Аборигены, наверное, упражняются на этой лестнице, таская свое тело наверх при силе тяжести, равной земной.

Интересно!

Эрик задумчиво потер подбородок. Его давно занимал вопрос: почему люди забираются сюда, в этот «медвежий угол», битком набитый потешными туземцами, а не едут на планеты, управляемые землянами? Сейчас он задумался о противоположном: почему здесь не толпятся люди, ищущие тихой жизни и старого доброго комфорта?

Однако в доме была и вполне современная вещь — терминал коммуникатора с обычным широким набором функций. Эрик пощелкал по клавиатуре, проверяя разделы: новости, энциклопедия, личные переговоры, зрелища в реальном времени, помощь на дому, библиотечные каталоги. Почти неосознанно выбрал энциклопедию и отстучал имя: ЧАРТ, ГРЕГОРИ.

Просто чтобы проверить — настолько ли хороша система, как оно кажется.

Лем вышел из корабля и увидел, что нет ни цветов, ни солдат, ни музыкантов. Только голый серый пандус. Помпи, очутившись на свежем воздухе, пришла в восторг, вывернулась из рук хозяина и помчалась с пандуса на землю. Кувыркнулась в пыль, не рассчитав скорости, но нисколько не огорчилась, словно опять стала малышкой. Лем подозвал ее и двинулся вниз. Удивительно! Ни одна живая душа не стояла у пандуса, никто не ждал его, чтобы спросить, о чем он беседовал с Чартом. Зато поодаль, метрах в ста от корабля, собралась густая толпа. «Какая-то неприятность, — подумал доктор. — Жестикуляция у всех нервическая».

Внезапно Лема заметил Гектор Дуччи и широким шагом пошел навстречу. За ним — его сын Джузеппе и те обитатели колонии, которых Лем назвал бы ответственными людьми; иными словами, те, кто мгновенно осознал опасность визита Чарта, кому ни на минуту не затуманила голову слава незваного гостя. Лем разглядел Тоси Сигараку — ее муж Джек еще занимался со своими учениками — и Педро Филлипса. Здесь были все, кроме Харриет Покород, врача. Юный Джузеппе обогнал старших и прокричал:

— Доктор, произошла ужасная вещь!

— Нас ждет много ужасных событий, — проворчал доктор и спросил: — Итак, с чего они начались?

— Это Чевски! Он побил свою жену! На виду у всех, все могли видеть — ухватил за волосы и ударил. По-настоящему ударил!

— Чистая правда, — подтвердил Дуччи-старший. — Отроду не видел таких гадостей, прямо как в Темные века! Он вроде с вечера напился и проспал все небесное зрелище. И теперь винит ее, что не разбудила.

Педро Филлипс добавил:

— Харриет ее лечит. Только подумайте: рассечена губа, под глазом — синяк… Ужас!

— Нам лучше убраться отсюда, — тихо сказал Дуччи. — Управляющий в бешенстве от того, что великий Чарт пригласил вас, а не его… Да! О чем вы с ним говорили?

— Не так важно, о чем мы говорили. Важно, кто с ним прибыл.

— Персонал? — вскинулся Дуччи. — В смысле, много народу?

— Нет, только он и его дама. Чарту не нужны люди, у его корабля такой мозг, какого я в жизни не видел… в такое совершенство трудно поверить. Чарт сказал, что последний контракт у него был с Тубалкейном; думаю, он получил корабль в счет оплаты, — объяснил доктор и потер глаза. Солнце светило очень ярко, несмотря на дымку. — Так вот, дело в его спутнице. Вы можете ее и не помнить, Гектор, но Педро, без сомнения, помнит. Это Мораг Фенг.

— Мораг вернулась?! — недоверчиво спросил Филлипс и отвесил челюсть.

IX

Марк Саймон, мучимый неясными предчувствиями, брел по изрытому грунту за космодромом; глаза у Марка были красные от недосыпа, он сжимал в руке диктофон, который всегда носил с собой, чтобы записывать новые языковые обороты. Шайели заставила его выйти из города вместе со всеми — она желала осмотреть огромный корабль, покоящийся на ложе из раскрошенных желтоватых скал, подобно яйцу какого-то невероятного динозавра. Они постояли в толпе, убедились, что на корабле ровно ничего не происходит, а затем Шайели стало скучно, и она попыталась отвести Марка к компании «обезьянок», собравшихся вокруг Элис Минг и Рейвора-Гарри. Элис с важностью рассуждала о работах Чарта, однако Марк был уверен, что сама она не видела ни одного представления. Так что он оставил Шайели развлекаться и побрел в сторону Мутины Мандалы. Отойдя на некоторое расстояние, услышал, что позади грянула музыка; оглянулся — у корабля наконец-то началось какое-то действо.

Возвращаться не хотелось. Марк отметил, что Врата активированы — впрочем, в этом не было ничего особенного. Наступила весна, а весной на Иан всегда прибывал десяток-другой туристов. То ли, чтобы уйти от зимы на своей планете, то ли от вечного холода, поселившегося в душе. Например, этот круглолицый парень, который вылезал из кустарника — с голыми коричневыми ногами, вымазанными какой-то мазью. Марк нахмурился. Он тогда думал о своем и едва обратил внимание на незнакомца. Как он представился — эксперт по наркотикам, частное лицо? Значит, собирается раздобыть дозу шейашрима. Надо бы его предупредить, чтобы не пробовал… а может, и не стоит. Пусть сам разбирается. Марку не хотелось заботиться о шустрых парнях, снующих с планеты на планету в поисках новых способов отключения людей от реальной жизни. С другой стороны, надо быть терпимым. Как говорится, галактика велика, и места хватает для самых разных людей… И вообще, не ему быть строгим к другим — после вчерашнего вечера у Гойдела…

Он шел по тропинке на стыке Бло и Рхи. С одной стороны громоздились неприступные скалы, с другой — сады и огороды; и то, и другое тянулось на сотни километров. То здесь, то там возвышались стройные деревья, множество ручьев струилось в сторону Смора. Вдоль такого ручейка и побрел Марк. Кромку воды окаймляли растения, похожие на голубой мох, а в самом ручье жили странные создания, не то растения, не то животные, которые почти весь год были неподвижны и цвели, а весной выдирали корешки из грунта и медленно, по-змеиному, отправлялись в поисках другого места. Марк отыскал гладкую скалу и уселся — спиной к городу. Долго, пока не начало рябить в глазах, смотрел на солнечные зайчики, бегущие по воде. И вдруг достал диктофон и заговорил: безответный механизм был единственной аудиторией, которой он мог поверять свои мысли.

— Почему мне сдается, что прибытие Чарта одновременно неизбежно и губительно? — говорил Марк. — Ладно, оно было неизбежно потому, что Чарта должно было потянуть на спектакль для инопланетян. Я не видел его работ, но результаты представления на Хайраксе наблюдал — спустя полсотни лет — и могу представить себе размах деятельности Чарта. Не знаю, справедливо ли его называют великим художником, но его достижения неоспоримы. Чарт создал совершенно новые выразительные средства в искусстве, и вот что необычно: никому из последователей не удается его повторить. Он опережает всех, в том числе и своих учеников. Думаю, из-за этого другие мастера чувствуют себя неуверенно. Похоже на то, как если бы основоположник отлил статую в бронзе, и другие скульпторы убедились, что в мраморе ничего подобного не выходит… или когда изображение фиксируется на головизоре, или… Как это называлось? Не слой, не лента… А, на пленке! Когда театральные режиссеры обнаруживают, что видео или кинофильм могут состязаться с живыми актерами…

Да, он таков — фигура галактического масштаба… Стоит Чарту направиться куда-нибудь, как впереди него бежит молва, и начинаются споры во всепланетном парламенте. Так что его должно неодолимо тянуть к новым завоеваниям. И однако… Не этим обусловлена неизбежность его появления здесь…

Марк умолк, подумав, что мысли у него какие-то глупые, но затем упрямо заговорил снова:

— Нет, само его существование родственно духу Иана. Конечно, Чарт — драматург. Но он нечто большее, чем обычный драматург. К нему почти точно подходит то слово, что люди нашли при переводе с ианского — для этих героев, творцов, для неизвестных властителей, главных персонажей «Эпоса Мутины». Подобно им, Грегори Чарт — Постановщик. Созидатель.

«Но что это означает? — подумал Марк. — Правильно подобрать слово — очень важно; оно выражает суть понятия, и кто бы его ни отыскал, я ему обязан. Однако же…»

Он вздохнул и выключил диктофон. Огляделся и обнаружил, что тени стали совсем короткими. Вот как, скоро полдень, и он, Марк, здесь — почти у входа в Мандалу Мутины!

Он едва не впал в панику. Прошло много месяцев — возможно, больше, чем год, — со дня, когда он видел Вспышку Мутины изнутри Мандалы. И он намеревался испытать это еще раз, понемногу подбираясь к Мандале все ближе, и как-нибудь… Нет, прочь это все — мысли о проступках и глупостях, которые с этим связаны… Марк побежал к холму, возвышающемуся над ручьем. Почти у вершины холма росло могучее дерево гжул, орехи которого составляли основу питания ианцев. Ветви дерева были широкие и плоские, подобно естественной лестнице. Марк решил влезть наверх. С высоты в пятнадцать — двадцать метров он должен был ясно увидеть все плоскогорье Бло вплоть до обрыва, с которого начинался пологий спуск протяженностью в пятьсот километров к соленому озеру Гхеб. Между плато и озером были и города, в том числе более крупные, чем Прелл, но ни один не был расположен в такой красивой местности и у такой широкой реки.

Марк потянулся к нижней плоской ветви, и тут что-то полоснуло его по пальцам. Он вскрикнул, отскочил — по костяшкам текла кровь. Вверху, в тени ветвей, что-то двигалось, слышался шелестящий звук.

Птица?! На Иане?! Но здесь ведь нет птиц!

— Ох, извините, он вас поранил? — сказали у него за спиной.

На холм поспешно, хрустя подошвами по камням, поднималась женщина в обтягивающей зеленой одежде — высокая, почти с Марка ростом; длинное лицо, волосы цвета меди собраны в пышный хвост. На руке — крага, украшенная бриллиантами.

Марк тупо смотрел на женщину, не задумываясь о том, почему не встречал ее раньше: если один человек сегодня прибыл через Врата, то мог прибыть и другой. В данный момент его заботило, как он умудрился не заметить ее.

Ага! У ее бедра мелькнул золотой отблеск — устройство для невидимости. Дорогой аппаратик, запрещенный на многих планетах, но не такой уж необычный. Она спросила еще раз, с оттенком беспокойства:

— Вы не ранены?

— Ранен? — Марк отряхнул кровь с руки, посмотрел и убедился, что это всего лишь царапина. — Думаю, ничего серьезного.

— Он ударил клювом, так что не беспокойтесь. Инфекция может быть от когтей, хотя, конечно, они автоматически очищаются, когда он садится мне на руку. На место, сатанинская тварь! Эй, на место, на место!

Женщина вошла в тень дерева; птица с недовольным писком подлетела к запястью, хозяйка надела на нее колпачок и проговорила:

— Он не станет извиняться, предоставляет это мне. Каждый раз тревожится, попав на новую планету — воображает, что все вокруг его преследуют. Эта порода — сущие параноики…

— Зато красавец, — похвалил Марк, оборачивая палец листом гжула. Эти листья ускоряли заживление — если раненый имел счастье принадлежать к тем пяти процентам людей, у которых не было аллергии на гжул. — Что это за птица?

— Сальвадорский кречет. Кому-то пришла в голову блестящая идея, что соколы пригодятся на необжитых планетах, где еще нет дорог. Не только для охоты, они еще прирожденные пастухи. Мой унаследовал от своих предков чудовищное сознание собственной важности — правду я говорю, подлый злодей? — Она потрясла рукой, и кречет в ответ защелкал клювом.

Пока она говорила, Марк смотрел больше на нее, чем на птицу. Что-то знакомое было в ее облике, словно он некогда видел ее изображение — неизвестно, где и когда. Он успел составить впечатление об этой женщине и по какой-то неясной для него самого причине не желал реагировать на ее острый, возбужденный тон и речь-скороговорку. Упрекнул себя за это. Подумал, что слишком много времени провел на Иане — сначала среди досужих людей в колонии, потом среди ианцев, вся жизнь которых статична — и отвык от общения с импульсивными людьми, ведущими активную и напряженную жизнь. Он уже приготовился спросить, откуда прибыла гостья и не затем ли прибыла, чтобы дать своему кречету полетать на свободе, когда она проговорила врастяжку:

— Я… совершенная… дура. — Марк вздрогнул. — Законченная кретинка! Черт побери, на вас хейк и вельва, а я до сих пор не заметила!

— И что… — Марк поднял руку и потрогал свой ианский капюшон.

— А то, что если сюда не добрался мастер по пересадке кожи и не осчастливил «обезьянок», избавив их от полосатости… Впрочем, «обезьянка» бы не носила такую одежду… Итак, вы — землянин.

Она смотрела на Марка в упор — глаза у нее были темно-зеленые и такие же пронзительные, как у кречета. Помолчала и холодно резюмировала:

— В этом случае вы можете быть только одним человеком. Марком Саймоном.

Прокручивать статью о Чарте пришлось очень долго. Дочитав до середины, Эрик настолько увлекся, что забыл о хозяевах, которые могли вернуться, подтащил к экрану кресло и стал читать дальше — с открытым ртом. Неудивительно, что они все побежали смотреть на корабль!

Эрика не особенно интересовало искусство. Его больше занимали вещи реальные — вроде пилюль, порошков, газов и ингаляторов. Но выходило так, что когда этот деляга Чарт принимался за дело, народ балдел не хуже, чем от наркотиков. Ну и ну! Статья заканчивалась сообщением о контракте с Тубалкейном, где было указано, что просмотреть запись тамошнего представления можно за отдельную плату. Дочитав до конца, Эрик подумал: «Значит, у него свой кайф. А это уже по моей части. И все же…»

Немного поколебавшись, он набрал название статьи: «Иан»; разряд «межрасовые отношения»; подразряд «секс». Информат такого класса различает, когда ему даются неверные заголовки статей и разрядов, и предлагает вместо них правильные. Но Эрик увидел только пустой экран, и тут его осенило: эти ребята местные, из колонии, — зачем им искать информацию такого рода через коммуникатор? Они же здесь живут.

— Да, верно, — сказал Марк. — Но как вы узнали?..

— Я — Мораг Фенг, любовница Грегори Чарта.

Это имя отозвалось слабым звоном в памяти Марка — так же, как и лицо, — но он не мог вспомнить все до конца.

— Прочла ваш перевод «Эпоса Мутины», — проговорила Мораг. — Дала его Грегори, и это привело его сюда — ваша книга послужила поводом к его путешествию.

— Чарту понравилась моя работа?

— Понравилась? — Она грубо, неприятно рассмеялась. — Это же единственный в галактике перевод инопланетной поэмы! Ну-ка, пошли в корабль, раз-два! Я звоню Грегори и сообщаю, что наткнулась на вас. Он придет в восторг. Вы тот человек, с которым он и хотел поговорить на этой планете… — Она уже поднесла к лицу портативный экранчик коммуникатора, висевший на поясе, и вдруг спросила: — Что-то не так?

— Ну… Просто я несколько ошеломлен, — промямлил Марк. — Ведь перевод ужасен. Я набросился на него, едва успев здесь устроиться и оглядеться — вообразил, что знаю все об Иане и ианском языке. И только когда покинул колонию, понял, какая это грубая, поверхностная поделка…

— Однако она привела сюда Чарта, — заметила Мораг. — Это чего-то стоит, а? Пошли!

— Собственно говоря, я… — Марк оглянулся; солнце уже почти достигло зенита. — Я хотел дождаться полудня и посмотреть на Вспышку Мутины. Это…

— Знаю, что такое Вспышка, знаю. У вас еще будет достаточно времени, чтоб ее увидеть. И если все пойдет, как надо, скоро узнаете, что она такое и для чего предназначена.

— Что-о? — Марк был окончательно сбит с толку.

— А то, что вы слышали… — пробурчала Мораг и потянула его за собой. — Грегори сюда не для развлечений прилетел…

X

Филлипс стоял, открыв рот. Джузеппе Дуччи озадаченно переспросил:

— Мораг Фенг? Вроде я слышал это имя, но…

Он не договорил — неподалеку послышался грозный вопль:

— А! Лем вышел! Сейчас я за него возьмусь!

Вопил, конечно же, Чевски. Он пробирался в густой толпе, расталкивая людей, вспомнивших о древних обычаях сострадания — они собрались вокруг Сидоуни и Харриет Покород, которая обрабатывала ее раны.

На физиономии управляющего одновременно отражались робость и заносчивость, причем он изо всех сил старался выглядеть угрожающе. За ним по пятам шли еще несколько человек. Будучи штатным психологом общины, доктор Лем не мог позволить себе делить людей на приятных и неприятных, но если бы он разрешил себе такую роскошь, то нашлось бы несколько объектов для ненависти. Чевски жаждал внешних признаков власти и потому цеплялся за свой пустой титул. Та же психология была у его прихлебателей. Среди них доктор заметил Делиана Смита с женой; эти люди так стыдились своей работы по утилизации отходов и водоочистке — хотя были ценными и незаменимыми специалистами, — что стали закадычными друзьями Чевски и свысока взирали на остальных обитателей колонии.

«Люди, люди, — подумал доктор, — почему вы так ранимы и так чванливы?»

Чевски широким шагом подошел к Лему и, набычившись, уставился на него. Помпи почувствовала, что он готов причинить вред хозяину, расставила свои многочисленные лапки, оделась в защитную броню — шерсть вздыбилась и превратилась в иглы, острые, как у ежа — и открыла пасть, показывая клыки. Увы, она была стара, клыки ее стерлись и уже никого не могли испугать.

— Управляющий! — крикнули за спиной Чевски.

К нему бежала Харриет Покород, засовывая на ходу инструменты в докторскую сумку. Чевски не обратил на Харриет внимания — подбоченился и гаркнул:

— Ну, по крайней мере ты не пытаешься увильнуть! И не выйдет! Знаю, тебе нравится всех оттеснять, играть на человеческих слабостях, морочить нас, чтобы мы совсем одурели, но сейчас ты зашел слишком далеко!

Наступила мертвая тишина. Затем Гектор Дуччи спросил:

— Во имя галактики, что он мелет?

Чевски смерил его уничтожающим взглядом.

— Черт побери, ты знаешь, о чем я говорю: Сидоуни с твоей женой запанибрата! И знаешь, что Сид за моей спиной разбалтывает твоей тощей бабе всякое такое, что должно оставаться между мужем и женой! Так что не пробуй дурить мне голову, будто не по милости Лема она бросила меня спящим, когда все уже знали насчет Чарта! Неужели случайно, что управляющий последним узнает о прибытии такой знаменитости. Неужели случайно, что чучело, Лем, был первым приглашен на борт корабля?!

— И не вздумай наскакивать на управляющего — подумаешь, поколотил Сидоуни! — вмешался Делиан Смит. — На его месте я бы ее тоже проучил!

— С полным правом! — раздраженно добавила его жена.

Несколько секунд враждебного молчания. Наконец Лем проговорил:

— Видите ли, если бы первый человек, навестивший Чарта, был пьян в стельку, это не произвело бы должного впечатления. — Чевски побагровел, но доктор неумолимо продолжал: — Думаю, что выпивка была хороша, не так ли, Чевски?

— Правильно, — отозвался торговец и встал рядом с Лемом. — Последний раз он у меня купил шесть литров разных спиртных напитков.

— А у меня он самый серьезный клиент по части анальгетиков и желудочных средств, употребляемых при похмелье, — добавила Харриет, обошла Чевски и тоже заняла место рядом с Лемом, в спешке едва не толкнув Помпи. Попыталась ее погладить и отдернула руку — чабби еще была одета в защитную броню.

— Разве мужчина, у которого такая жена, как Сид, не вправе иногда выпить с горя? — возразил Делиан Смит.

Но говорил он не от всего сердца — вопрос прозвучал фальшиво, и Чевски решил обороняться сам.

— Заткнись, заступник! Не собираюсь это обсуждать! Если даже Сидоуни нашептала этому выродку Лему о моих делах, я сам с этим разберусь! Не могу гордиться своей женой, но мне видней, как с ней управляться. Меня нельзя отстранить от должности из-за разногласий внутри нашей семьи, а если я иногда выпиваю, что с того? Со своими обязанностями я справляюсь.

Объявив это, он свирепо уставился на противников — психолога, торговца и врача. Дуччи топтался за их спинами, не решаясь открыто выразить свои симпатии. Может быть, думал он, ему, как главному инженеру колонии, лучше сохранять нейтралитет.

— Нет, сейчас по-настоящему важно другое, — снова заговорил управляющий. — А именно: на планете объявилась самозванная группка, желающая помешать Чарту ставить у нас спектакль. — Сопровождающие Чевски неистово закивали. — А я прямо заявляю: хоть я не видел его представлений, зато говорил с массой людей, кто видел, и среди них была твоя жена, Дуччи! Не надо быть гением, чтоб усвоить: он творит эпохальные работы. Заполучить Чарта на планету — это историческое событие! И я вам прямо говорю: если вы попробуете мешать художнику, путаться у него под ногами, то увидите — последний мальчишка будет против вас, самовлюбленных педантов!

Супруги Смит и их товарищи опять принялись кивать. Лем выдержал паузу и ответил:

— Но Чарт не изъявил ни малейшего желания работать для нас.

— Это ложь! — Чевски придвинулся к нему.

— Почему вы решили, что он хоть пальцем шевельнет ради трех сотен людей? Он ставит спектакли для целых континентов, для целых планет.

— То есть вы говорите, что… — начал управляющий, но Смит отодвинул его в сторону и воскликнул с брезгливым ужасом:

— Что этот ублюдок хочет представлять для «обезьянок»?!

И сию же секунду, словно в ответ на его вопрос, с корабля грянул голос Чарта:

Как стало известно, здесь присутствуют три наиболее достойных члена ианской общины Прелла: Старейшина Кейдад, храт Ветчо и храт Гойдел!

— Он говорит по-иански? — изумленно шепнула Харриет.

— А как ты думаешь, разве он явился бы на планету, не изучив все досконально? — также шепотом ответил Филлипс.

Если означенные господа пожелают войти на корабль, Грегори Чарт будет чрезвычайно рад приветствовать их на борту!

— Послушайте! — вскинулся Дуччи. — Но как насчет демонстрации новейшей техники инопланетянам, ведь… — Он не договорил, понимая, что вопрос пустой: выдвигать против Чарта подобное обвинение было бы напрасной тратой времени. Чарт уже более полувека сам творил собственные законы. И Гектор, растерянно поднеся к глазам бинокс, проговорил: — Да, они идут к кораблю.

Спутники Чевски в изумлении переглядывались. Их предводитель крикнул:

— Ну, мы еще посмотрим! — и ринулся прочь, расталкивая людей.

Помолчали. Наконец Лем промолвил:

— На самом деле нам не Чарта следует бояться…

— А кого? — спросила Харриет, оглядывая растерянные лица друзей.

— Мораг Фенг на корабле, — сказал Филлипс. — Она теперь его любовница.

Широкое подвижное лицо Харриет побелело; она уронила свою докторскую сумку и вскрикнула:

— Какой ужас!

— Что за чертовщина с этой Фенг? — спросил Дуччи. — Припоминаю, что слышал ее имя…

— Это произошло до твоего приезда, — устало объяснил Лем, запустив руку в шевелюру. — Я уже провел здесь… сколько же?.. лет четырнадцать, так что получается восемнадцать лет назад. Но вы-то ее знали, Педро?

Торговец покивал.

— Она явилась на Иан через Врата летом, после того как я перевез сюда семью.

— Примерно за два месяца до Элис, — процедила сквозь зубы Харриет.

— А! Вот оно что! — спохватился Дуччи. — Не та ли женщина, у которой Элис увела Рейвора?

— Именно она, — грустно ответил Лем. — И ненависть не угасла; я совершенно в этом убежден.

Эрик шел из города, сгибаясь под тяжестью дорожной сумки, и повторял в такт своим шагам: «Дурак, проклятый болван. Ты обязан был вспомнить имя „Чарт“, и вспомнить мгновенно! И должен был получить кредит за сведения, которые дал мехрепортеру. Тогда бы ты сумел затребовать плату через местный информат, большую плату, поскольку за Чартом так гоняются, — были бы средства, чтобы уйти с Иана через Врата».

Идиот!

Он встал как вкопанный. Раз уж он использовал информат в том доме, где раздобыл еду, почему он, болван эдакий, не вызвал статью о местном наркотике, этом зелье, способном вызывать такие роскошные оргии.

Он уже был готов повернуть обратно, к ближайшему пустому дому, чтобы снова обратиться к коммуникатору. Но внезапно впереди послышались голоса — человеческие голоса, громкие и возбужденные. Эрик остановился. Навстречу шли шестеро людей, впереди шагал тот самый управляющий, которого он разбудил, сам того не желая.

— Эй, глядите! — крикнул вожак. — Это же парень, который меня выручил, когда Сид так подло сбежала! Разбудил и сказал, что Чарт здесь! Здорово, приятель!

Он надвигался на Эрика, улыбаясь во весь рот и всем своим существом изображая радушие. Эрик вздохнул, бросил сумку и протянул ему руку.

— Мораг Фенг… — проворчал Дуччи, скривившись, словно в рот попало что-то горькое. — Да, слышал я о ней давным-давно… Ты тогда еще был младенцем, — пояснил он Джузеппе.

— Да, но я тоже о ней слышал, — возразил тот. — И понял так, что она тут устроила переполох, верно, папа?

— Я помню все в деталях, — спокойно произнес Лем. — Возможно, отчасти это произошло по моей вине. Не желаете ли, чтобы я поделился воспоминаниями?

Все были готовы слушать. Харриет добавила:

— Еще бы! Не те сведения, которые можно получить по коммуникатору, правда?

— Полагаю, что не те, — согласился доктор, печально улыбаясь. — Итак… Итак, основа событий такова. Колония была сравнительно молода — как вы знаете, я принадлежу ко второй волне иммигрантов, — и временами о ней сообщалось в программах новостей. Первый форпост людей на планете, заселенной аборигенами, и так далее. И конечно, сексуальная совместимость служила особой приманкой для авантюристов. Верно, Харриет?

Она не ответила, только громко фыркнула.

— Эта Мораг Фенг не сумасшедшая, но и не вполне нормальна. У нее были теории насчет Постановщиков, древней цивилизации Иана, и она решила доказать свою правоту. Появилась здесь, не пожелала жить в колонии, среди своих, и взяла в любовники аборигена. Рейво-ра. Это она назвала его Гарри — так он теперь себя и именует. А затем прибыла Элис Минг. Она поселилась в колонии и тоже хотела завести любовника из местных, но такого, чтобы он был… — Лем помолчал, раздумывая. — Скажем, в подчинении у нее. Думаю, это верное определение. А Мораг… я это знаю, потому что я был ее наперсником и, кажется, сам был в нее изрядно влюблен… Мораг хотела узнать, и безотлагательно: не кроется ли правда в «Эпосе Мутины», ватах и мандалах? И она ушла от нас, и пребывала на дне Мандалы Мутины во время Вспышки.

Несколько секунд все молчали. Наконец Дуччи спросил:

— Так же, как Марк Саймон год спустя?

— Да. Вы ведь знаете, к чему это привело — он примерно на три недели обезумел, верно? Он сказал, что это было так, словно годы психоделических ощущений сжались до тридцати секунд.

— Марк ужасно обгорел на солнце, — пробурчала Харриет.

— Так вот, Мораг — мускулистая и высокая, — продолжал доктор Лем, — а Элис — тоненькая и хрупкая. В ианском вкусе. Элис поняла, что настал ее момент, и увела Рейвора, пока Мораг блуждала по нагорьям Бло, бормоча невнятицу и дико хохоча, когда кто-нибудь оказывался поблизости. Поправившись, Мораг вернулась и некоторое время была со мной. Ей нужно было выплакаться. Я уговаривал ее уйти через Врата на какую-нибудь другую планету. Она так и сделала. А теперь вернулась. И привела сюда Грегори Чарта. Повторяю: женщина, которая привела Грегори Чарта на Иан, опасна!

XI

— Грегори принимает группу ианцев, — шепнула Мораг, когда они с Марком пошли к кораблю. — Но я проведу вас на борт.

Она включила свой маскирующий аппаратик и обхватила Марка за талию, чтобы поле прикрыло их обоих.

Марку хотелось бежать сломя голову. Но другая часть его сознания, доминирующая часть, желала знакомства с Чартом. Он страстно хотел услышать от знаменитости хвалу своим трудам на Иане. Местные жители не ценили его по-настоящему. Как максимум, они вздыхали или улыбались.

Жалкое утешение для человеческого существа…

Но по пути к кораблю Марк начал различать слабый звон колоколов памяти — эхо имени этой женщины звучало все сильней и сильней, пока наконец, как раз тогда, когда стали отчетливо видны очертания корабля, он не вспомнил окончательно. Харриет Покород бинтовала солнечные ожоги на его руках, ногах и лице, ожоги, которых никто не касался почти три недели. И говорила, что такой случай она последний раз видела…

Да, он вспомнил правильно. Мораг Фенг — так звали женщину, которая прибыла на Иан за десять лет до него, а возможно, и за двенадцать, жила среди ианцев и пыталась ощутить на себе воздействие Вспышки Мутины.

Стоило ему подумать о собственной попытке пройти это ужасное испытание, как голова пошла кругом. Что-то произошло, когда солнце оказалось под определенным углом к кристаллическим колоннам Мандалы. Создался резонанс, если можно так сказать. На расстоянии зрители видели только красочную игру света, слепящую и прекрасную. Но изнутри этой структуры…

Нечто неописуемое. Его опустошенное подсознание вытеснило давний план — медленно готовиться к этому, приходить день за днем и наблюдать Вспышку, подбираясь каждый раз все ближе и ближе, пока не удастся снова войти в Мандалу и постигнуть то, что творит в ней солнечный свет. До нынешнего дня Марк почти не вспоминал об этом.

Сейчас, шагая рядом с женщиной, он сотню раз собирался спросить: «Вы — та самая Мораг Фенг?»

И сотню раз не отваживался.

Когда они вышли на пустошь, зеваки толпились с другой стороны корабля. Женщина направила Марка прямо к нему и провела сквозь обшивку. Он вздрогнул, входя внутрь. За долгие годы, проведенные на Иане, он почти забыл о проницаемых дверях. Внутри был коридор, такой же гладкий и белый, как корабельный корпус, хороших пропорций, но без украшений.

— Грегори! — сказала Мораг в пустоту.

Из пустоты пришел ответ:

Господин Чарт сейчас занят с ианцами. Однако предполагается, что до конца встречи осталось не более четырех — шести минут. Обороты, уместные при прощании, были определены во время беседы.

— Прекрасно, — сказала Мораг. — Тогда перенеси нас, пожалуйста, в главную галерею.

Коридор мгновенно превратился в подъемник, и Марк ощутил неприятный толчок — изменилось гравитационное поле. Потрясающе. Оборудование у этого судна было просто фантастическое.

— Это и есть корабль, о котором вы говорили? — спросил он.

— Да. Понимаете, его построили на Тубалкейне специально для Грегори.

Через несколько секунд они очутились на галерее с серебристыми перилами, нависающей над центральным отсеком корабля — огромным, хотя он был только частью корабельного чрева, в котором, без сомнения, помещались также и двигатели, системы жизнеобеспечения и профессиональная аппаратура Чарта. На нижнем этаже, рядом с телевизионным экраном, была сооружена превосходная имитация ианской гостиной, и там сидел землянин — очевидно, Чарт, — беседующий со Старейшиной Кейдадом, Ветчо и Гойделом. Прошло довольно много времени, пока Марк сообразил, что разговор идет на местном языке.

— Неужели Чарт говорит по-иански? — спросил он.

— Сейчас? Конечно же, нет! — нетерпеливо ответила Мораг. — Корабль переводит на ианский. — Она уставилась на Марка горящими глазами и несколько мягче добавила: — Большую часть словаря взяли из ваших переводов. Можете гордиться. Ну вот, они уходят… Перенеси нас вниз.

Марка на мгновение затошнило: галерея наклонилась — самую малость, но слишком уж неожиданно — и вся целиком опустилась на главную палубу. Имитация богатого ианского дома исчезла, едва Чарт проводил гостей к двери, а когда он повернулся и увидел Марка и Мораг, на месте комнаты образовалась славная полянка, покрытая травой и окруженная деревьями.

— Должно быть, вы Марк Саймон.

Голос — самый обыкновенный. Не гулкий, подобный божьему грому, как Марк был склонен воображать. И вот он протягивает руку навстречу руке Чарта и обнаруживает, что рука у великого человека костистая и довольно вялая, что улыбка у него мертвенная, а тело совсем тощее.

Но глаза у него были огненные, и встретив их взгляд, Марк понял, почему этот человек велик.

Чарт погладил обнаженную руку Мораг и распорядился:

— Сядьте. Эй, чего-нибудь прохладительного! Без сомнения, Мораг вам сказала, что это огромное удовольствие для меня, долгожданное удовольствие.

Неизвестно откуда появились плетеные кресла и столик с кувшином охлажденного вина.

— Как же хорошо устроиться в кресле — к вашим ианским подушкам нужна привычка.

С этими словами Чарт опустил свое костистое тело на сиденье, взмахнул рукой, и вино само разлилось по кружкам. Одна кружка, налитая до краев, скользнула по столу к руке Марка. Мораг выбрала кресло, стоящее несколько в стороне, словно бы не желая участвовать в беседе.

— За ваше здоровье! — проговорил хозяин и поднял кружку, очутившуюся перед ним. — За здоровье человека, глубоко проникшего в культуру Иана! — Он вытер губы тыльной стороной ладони. — Кстати, что такое «шримашей»?

Все это происходило чересчур быстро для Марка, привыкшего за последние годы к неспешному ритму ианской жизни. Мораг тронула Чарта за руку и сказала:

— Ты его ошарашил. Простите его, Марк, если проект по-настоящему ею захватывает, он бывает очень порывист.

— И верно, верно! — Чарт захихикал. — Да, простите меня, в таком состоянии я малость перехватываю. Не обращайте внимания. Так можете объяснить насчет шримашея? Мне необходимо это узнать.

Марк ответил после короткого раздумья:

— Ну, прежде всего это средство для сохранения равновесия внутри популяции. Вы, наверное, и сами знаете.

— Да, конечно! У меня есть километры, световые годы, парсеки записей на эту тему!

Чарт поднял руку, часть лужайки исчезла, и появилось изображение шримашея, проходящего под открытым небом — вид со спутника на это редкое общественное событие, случающееся раз в десять или пятнадцать лет, в котором участвовала половина населения целого города. Эту запись Марк видел и прежде, но по спине пробежали мурашки, как будто он наблюдал это в первый раз: скопище взрослых, зрелых ианцев, громоздящихся друг на друге — извивающаяся, вспученная масса тел.

В тот раз было десять смертей.

— Сейчас нам известно, — проговорил хозяин, — что после рождения ребенка взрослые ианцы собираются группами и пьют этот наркотик, который отключает их разум, и тогда их поведением руководит нервный узел внизу позвоночника. Тот самый, что задействован при половом контакте. Верно?

«Половой контакт»… — подумал Марк. И внезапно вспомнил историю Мораг Фенг — он слышал ее когда-то, не заинтересовался ею… но сейчас его словно ударило. Он вяло ответил:

— Да, верно.

И подумал об Элис Минг: слышала ли она, что Мораг вернулась?

— Надеюсь, вы простите меня, — промурлыкал Чарт, — но вы живете с девушкой-ианкой, и я хотел бы спросить насчет половой совместимости…

Марк не успел ответить резкостью — Мораг угадала его намерения и вмешалась:

— Грегори получил информацию с женской точки зрения. Он хочет выслушать мужчину.

Марк в растерянности придвинул свою кружку к кувшину — кружка наполнилась, — откинулся на спинку кресла и заговорил:

— Ну, вы, наверное, знаете, у них есть этот орган, венерин грот, и когда он входит в контакт с мужским хоботком, то начинает… начинает вибрировать и этим массажем снимает с него чешуйки кожи. Чешуйки и оплодотворяют, но весьма неэффективно, поскольку оплодотворение у ианских женщин возможно только дважды за все время жизни, а половая активность у них длится с двадцати четырех до ста тридцати пяти лет. У них не так, как у нас, нет такой интенсивности, нет настоящего оргазма, но это… м-м… приносит им огромное удовольствие, они готовы делать это без конца. И еще — эмоциональные обязательства. Это не похоже на акт любви у людей. Больше походит на… Словно вместе отправляетесь на другую планету. Примерно так. Да, свершение.

— И у мужчин такая же — как вы это назвали? — такая же вибрация, — сказал Чарт. — Понимаю. Она управляется тем же нижним нервным узлом позвоночника, что активируется во время шримашея… Но это доставляет удовольствие и людям?

Было что-то отталкивающее в голосе Чарта, грязное, как у извращенца, подсматривающего в замочную скважину. Марк едва не ответил резкостью — хотя сам он был не в силах передать свои ощущения от близости с Шайели, рассказать о всех красках иллюзий, о решимости преодолеть межзвездную бездну — такой же решимости, какая, возможно, была в Темные века у немногих отважных людей, пытавшихся навести мосты между расами и языковыми группами. Марк молчал, и Мораг ответила нервно:

— Да!

Ему пришлось добавить, что это справедливо и для мужчин.

— Но высшая точка не достигается, — задумчиво возразил Чарт.

Не содержится ли некая правда во мнении, что шримашей — разновидность оргазма, мгновенная разрядка для невротических и асоциальных стремлений?

Марк мгновенно забыл о том, как неприятен был ему Чарт минуту назад, и уважительно подумал, что если Чарт так осведомлен, то он основательно изучил информацию об Иане, собранную исследователями-землянами. Отхлебнул из кружки и ответил:

— На этот счет имеется теория, и я к ней склоняюсь. Известно, что оргазм действительно снимает напряжение у людей. Можно ожидать, что аналогичная потребность есть и у ианцев. Но предполагают, что…

— Взамен оргазма у них катарсис, — предположил Чарт.

— Хорошо сказано! Да, наше слово «катарсис» лучше всего соотносится с понятием «шримашей».

— И этот катарсис действует, — пробормотал Чарт.

— Действует нечто, — возразил Марк. — Во всяком случае, их…

— …их общество тысячелетиями остается стабильным, — поддержан его мысль Чарт. — Я об этом слышал. Но вот что меня интересует больше всего: вам известно, что за последнее столетие на Иане регулярно проводились переписи?

— Что-о? Ведь ианцы… — Марк изумленно уставился на него, но сейчас же подумал: «А, понятно. Не они. Мы проводили».

— Вижу, вы соображаете быстро, — Чарт улыбнулся. — Верно, мы проводим регулярные переписи со времени первого контакта. Вы знаете, что здесь живут сто миллионов семь тысяч ианцев, и за последнее столетие ни разу не было отклонения больше, чем на пять тысяч?

Марк повторил про себя эти цифры, вскинулся, едва не разлив вино, и хрипло возразил:

— Такой точности быть не может!

— У переписи? — осведомился Чарт.

— Нет… У механизма контроля популяции.

— Очевидно, может, — вмешалась Мораг. — Когда я уехала отсюда… вы знаете, что я здесь не в первый раз? Вижу по вашему лицу, что знаете… Я решила раздобыть все, что известно насчет Иана, вплоть до тех сведений, которые земные бюрократы держат в секрете. Я потеряла счет мужчинам, которых пришлось соблазнить, пока не добыла все, что хотела, зато эти знания сослужили мне добрую службу — благодаря Грегори.

Чарт улыбнулся волчьей ухмылкой, которая странным образом его состарила.

— Это все из-за моих рабочих методов, — сказал он. — Из-за того, что в художественных целях я всегда использую технические новинки — вроде нового корабля, который мне построили на Тубалкейне взамен прежнего. А с помощью Мораг я отыскал несколько завитков ианской культуры, не различимых без техники. Конечно, земным поселенцам, решившим проводить переписи, известна точность, с которой шримашей регулирует население. Они не использовали эту информацию — только вели записи. А я глубоко увлечен мыслью о половом инстинкте, в котором содержится техника столь точного регулирования населения. Увлечен тем, что существует наркотик, вызывающий шримашей. Для меня это — подтверждение того, что так называемые Созидатели (или Постановщики) существовали. Вспышка Мутины, Маллом Ват, Световые Менгиры — статические объекты, не правда ли? Но ведь есть и динамический процесс, запущенный во взрослых членах многих поколений, действующий уже тысячелетия! И мало того, есть еще «Эпос Мутины», который вы так замечательно перевели!

— Причем здесь «Эпос»? — непослушными губами выговорил Марк.

— Сколько в нем книг?

— Ну… одиннадцать…

— Я полагаю, что их двенадцать, — с нажимом сказал Чарт. — При всем уважении к вам замечу: вы кое-что проглядели. «Эпос» — не только поэмы, это техническая инструкция, и к ней недостает только ключа!

XII

Подумав, Марк ответил:

— Боюсь, что не совсем вас понял.

— Алхимия! — воскликнул Чарт. — Вы знакомы с магическими и алхимическими инструкциями, написанными на Земле полторы тысячи лет назад?

Вопрос этот, конечно, подразумевал утверждение: мол, знаком. Марк чистосердечно признался, что он не читал ничего подобного.

— Пришлось в них заглянуть, когда меня последний раз подрядили на европейском континенте, — пояснил Чарт, придвигая кружку к кувшину. Он говорил и двигался лениво, с небрежностью человека, обладающего высшим знанием. — Эти штуки писали на закодированном языке, используя согласованные образы: драконы, астрологические символы и прочие тайные обозначения. В расчете, что посвященный прочтет все относительно легко. А несведущий просто запутается. Честно говоря, меня удивляет, что вы не знакомы с этой литературой. Из известного мне, ничто, кроме алхимических инструкций, даже издали не походит на ваш перевод «Эпоса Мутины».

— Но у вас ужасный вариант перевода! Да, я гордился им несколько лет назад, но теперь понял, какие в нем изъяны.

— Можете их устранить? — требовательно спросил Чарт.

— Ну… — Марк облизал пересохшие губы. — Некоторые смогу.

— Очень хорошо. Без сомнения, вы заметили, что этот корабль оснащен самым совершенным компьютером, последней тубалкейнской моделью, с мощностью примерно в шестнадцать тысяч мегабайт. Гораздо больше, чем нужно для работы Врат. Сейчас у меня есть две версии «Эпоса Мутины»: ваш перевод и факсимильный текст, подготовленный вами для издания; они сравнивались со всеми алхимическими инструкциями, которые мне удалось обнаружить. Есть очень высокий уровень соответствия между тончайшими характерными чертами и стилем. Могу вас уверить, что так называемые «великие ученые» этой планеты были заражены эстетизмом. Иными словами, это были художники.

— Странное дело, — отозвался Марк через секунду. — Как раз перед тем, как Мораг нашла меня, я думал, что вы ближе к ианским Постановщикам, чем любой другой человек.

Чарт поднял брови, но ответил без ложной скромности:

— Оч-чень интересно… Это сходство не ускользнуло от меня. Даже изучая ваш перевод — хоть вы его и принижаете, — я ощутил некий интеллектуальный контакт.

— Но послушайте — эта мысль, что «Эпос» на деле есть техническая инструкция… Конечно, интересная гипотеза. Но какие у вас доказательства?

Чарт передернул плечами.

— Думаю, об этом надо спросить у корабля. Он только что проанализировал мою беседу с Кейдадом, Ветчо и Гойделом. Но прежде — еще один вопрос. Верно ли я полагаю, что для переговоров с землянами ианцы выбирают самых консервативных своих сородичей? Я предложил проанализировать эту версию компьютеру.

— О, несомненно! Из разговоров я понял, что их общество устроено наподобие башни, наподобие Маллом Ват; оно гибкое — как раз настолько, чтобы выдерживать бури, не сопротивляясь им. И вершина башни, та часть, которая раскачивается сильнее всего, должна быть более совершенной.

— Понимаю… — Чарт задумчиво потер подбородок. — Маллом Ват, если я верно помню, одно из древних чудес, из тех, что нам трудно воспроизвести?

— Правильно! — Теперь разговор стал затягивать Марка; он подался вперед, уперся локтями в колени. — Она еще удивительней, чем Мандала Мутины: одинокая овальная колонна посреди океана Скан-да, сто тридцать метров над водой, двадцать под водой, и пятнадцать уходят в скальное основание. Вы слышали, наверное, что инженеры-исследователи первой экспедиции прикидывали, как ее воспроизвести, и не поняли, каким образом удалось установить ее вертикально. А кроме того, материал этой башни — что-то вроде фарфора — не выдержал бы удара.

— Наслышан, — сказал Чарт. — Но ведь в этой штуке нет смысла? Я имею в виду, такого смысла, как в Мандале Мутины.

— Ну, при сильном ветре она поет, как любая открытая труба. Но и только. — Марк взглянул на Мораг и нерешительно промолвил: — Между прочим, когда мы встретились, я не сразу вас узнал.

Она улыбнулась, но глаза остались мрачными.

— Теперь я вспомнил. Не вы ли первой испытали на себе Вспышку Мутины изнутри Мандалы?

Она сжала свою кружку так, что костяшки пальцев побелели. После напряженной паузы ответила нервно:

— Да, я. Разве я до сих пор в одиночестве?

— Я тоже это испытал, — сказал Марк.

— Вот как! И…

— Чуть не умер, — пробормотал он, глядя в кружку. — Потом обещал себе постепенно готовиться к повторению. Не вышло. Я даже долгое время не приближался к Мандале.

— Уж эта Вспышка… — отозвался Чарт. — Понятное дело, Мораг мне о ней рассказывала. Самый загадочный фокус древних памятников. Как по-вашему, что это?

— Я знаю только то, что сказано в «Эпосе».

— Да-да. — Чарт вздохнул. — Он гласит, что Вспышка есть полная информация об искусстве Постановщиков, хранимая в кристаллических друзах. Своего рода запись, которую солнце будет воспроизводить ежедневно и до конца мира. Вы верите этому?

— Наверное, верю. Только не убежден, что земляне когда-нибудь смогут прочесть сообщение. Я подозреваю, что для восприятия нужен нервный узел ианцев — тот, который включается под действием наркотика шейашрим.

— Но ведь ианцы не обращают внимания на памятники старины, — вмешалась Мораг. — Это верно?

— Верно, — ответил Марк. — Понимаете, дети иногда ходят посмотреть, но взрослые обычно игнорируют. Даже когда отправляются в дальний город, где никогда не были, не сделают крюка и в пять километров, чтобы взглянуть на памятник.

Чарт спросил:

— Вы действительно полагаете, что люди не могут воспринять послание Мутины, поскольку им недостает нервного узла вроде ианского? А не думаете ли вы, что причина заключена в Кольце, поскольку его пыль искажает солнечный спектр?

Марк долго молча смотрел на Чарта и наконец пробормотал:

— Я об этом не подумал. Интересная мысль! Ее можно проверить?

— Конечно. Я уже проверяю. Точнее, я начну получать результаты завтра после полудня. Раз уж ианцы не дают себе труда посещать памятники, то, наверное, не станут возражать, если я поставлю в Мандалу датчик моего компьютера. Задача простая: компьютер будет фиксировать Вспышку день за днем, отыскивая максимумы — сигнал, скрытый за шумами — и отфильтровывая помехи. Со временем, если повезет, я смогу воссоздать Мандалу здесь, в корабле, и использовать искусственный солнечный спектр, чтобы «разыграть» послание.

— Невероятно! — вскрикнул Марк.

— Одобряете?

— Одобряю?! — Марк чуть ли не подпрыгивал от волнения. — Будет чудесно, если получится! Так вот что вы имели в виду, когда говорили о двенадцатой книге «Эпоса»!

Чарт ухмыльнулся, оскалив зубы. В этот момент он походил на скелет.

— Конечно же. Это сама Мандала, которая сто веков торчит у всех под носом.

— Кодовый справочник для посвященных, — добавила Мораг. — Тот самый ключ.

— Это вы подали Чарту идею? — спросил Марк.

— Думаю, я его подтолкнула. Но главное — в нем самом, в его удивительном воображении. Вы знакомы с работами Чарта?

Он нерешительно ответил:

— Не особенно. Кроме Хайракса…

— Снова-здорово! — фыркнул Чарт. — Как будто освобождение кучки крепостных — единственная заслуга в моей жизни! Я полагаю это унизительным, почти позорным! К примеру, совсем недавно ваш доктор Лем осудил мою работу на Хайраксе — я сказал ему все, что думаю, и убежден, что он пропустил мои слова мимо ушей. А вот вы послушайте, молодой человек… Вы — поэт. Если вы не сможете понять мою философию и мои методы, то кто тогда сможет?

Марк слушал, как во сне. Не мог поверить, что он действительно здесь, на корабле Грегори Чарта — слушает лекцию великого человека об искусстве. А Чарт внезапно ожил. Огонь, скрытый в глазах, вырвался наружу, словно костерок на поляне запалил целый лес.

— Убежден, вы согласитесь со мной: величайшая творческая сила среди любых разумных существ на всех планетах — те, кто творит культуру. Мы должны склониться перед этой силой — перед поэтами, музыкантами, режиссерами, философами. Культура эволюционирует спокойно и без конца обновляется; это Вселенная, которая вбирает в себя все, это истинный венец творения! И дело не в личностях — разве что иногда появляется индивид, способный оставить свой след в текучем процессе культуры. Знаете, в чем она проявляется? В музейных экспозициях? Нет! В стишках, что лепечут дети, в литературных героях, которым они стремятся подражать, в жаргонных выражениях, в шутках, дающих квинтэссенцию социальных установок общества, чистую, как лекарство в шприце.

Марк покосился на женщину. Она сидела неподвижно, подобно статуе, но так, словно каждую секунду была готова кивнуть в знак полнейшего согласия.

— И все это входит в идеалы членов культурного сообщества, в обычаи народа, в его предпочтения, пусть они и кажутся маловажными, — говорил Чарт. — Теперь, когда появились Врата, мы свободны мчаться от одной к другой… сколько их, планет? Почти сотня. Девяносто одна, кажется — я недавно проверял. — Он коротко, хрипло рассмеялся. — Культура? В мире, где первопроходцы строят себе несколько хижин и здание для собраний и прячутся там, поскольку ненавидят аборигенов? В мире, где люди хотят иметь постоянный дом, чтобы он был с ними на десятках планет? Об этом мире я и пекусь. Я творю разные культуры. Переделываю их, по крайней мере. Драматизирую. Делаю живыми, доступными, открытыми для их обитателей. Иногда работаю с древними традициями — на Земле. Меня дважды нанимали в Северной Америке, трижды — в Европе, и по одному разу в Азии, Африке и Австралии. Звали в Южную Америку, но я отказался. Двигался дальше — на Сайнулу, Хайракс, Гросейл, Логр, Пе-т-Шве. И в каждом новом месте анализировал, изучал, отбирал все эти шутки, колыбельные, народные поверья, сказки, баллады, речения и символы, символы, в которых выражен опыт десятков миллионов людей. Есть ли гуманоидная культура в галактике? Если есть, то построил ее именно я. Я!

У Марка пересохло в горле. Он не осмелился бы возразить гордецу, даже если бы от этого зависела его жизнь.

— Понимаете? Мне сто сорок пять лет. Я творил почти на всех планетах, заселенных людьми — хотя бы по одному разу. Последнее и величайшее из моих творений создано на Тубалкейне, и там мне заплатили постройкой этого корабля. Учредить культуру на планете, управляемой машинами в такой полноте, что там нет буквально ничего, произведенного без участия этих машин — разве что дети… Даже воздух, питьевая вода, пища… Но я создал культуру. Не с помощью этого корабля, заметьте. С помощью старого, который я использовал полвека. И собственного мозга.

— И что же получили жители Тубалкейна? — шепотом спросил Марк.

— Ощущение принадлежности к человеческому сообществу. Я делал все, как обычно: ставил пьесу. Просыпались ли вы утром, желая… А! Не знаю, кто ваши герои. Скажем, просыпаетесь, чтобы увидеть героя, который приветствует вас и зовет с собой в поход, который войдет в легенды! Или команду воителей, которая принимает вас как равного и позволяет разделить с ними великую победу! В Азии я дал это чувство соучастия — на месяц — ста восьмидесяти восьми миллионам людей. Но, конечно, Земля так невероятно богата… — добавил он тихо.

Мораг улыбнулась и откинулась в кресле, словно до этого момента беспокоилась, сможет ли Чарт описать свою работу во всей полноте.

— Через десять тысяч лет, — сказал Чарт, — во мне увидят связующее начало людских колоний в космосе. Достаточная причина для того, чтобы сказать себе: хватит. К несчастью, я еще здоров, подвижен и не желаю останавливаться. Не повстречайся мне Мораг, я бы согнулся и в отчаянии даже мог бы покончить с собой. Но она меня нашла и предложила Иан. Я узнал, что ианцы — не люди, но удивительно похожи на землян. Великолепно! У них есть культура, гаснущая под мягким, едва заметным воздействием земной колонии. Нужно ли им, чтобы культуру укрепили, вновь драматизировали — после многих тысячелетий, когда они довольствовались лишь фольклором и древними легендами? Как по-вашему? Я собирался спросить об этом у корабля. Как раз сейчас он должен закончить анализ беседы с делегацией ианцев.

Марк вздрогнул — голос из воздуха заговорил снова:

Анализ подтвердил предварительные посылки. Действительно, их культура не в силах устоять перед высокими материальными достижениями человечества; ианская группировка хратов отчаянно пыталась возродить великое прошлое и тем воспротивиться так называемому «обезьянничанью» младшего поколения. Вопреки всем усилиям, это не удалось, и теперь они готовы использовать любые доступные им средства. С их стороны предвидится всемерная поддержка.

Когда голос умолк, Чарт повернулся к Марку.

— Могу я также рассчитывать на содействие величайшего из ныне живущих переводчиков с ианского? Думаю, мне это понадобится. Машины, как я убедился на Тубалкейне, очень далеки от совершенства.

Некоторое время Марк сидел молча. С одной стороны — опасность развала ианского общества, столь устойчивого и долговечного, под напором земных нововведений; с другой — волнующая возможность участия в первом спектакле Чарта, построенном на инопланетных традициях… Но если Чарт прав, если он действительно знает, как прочитать инструкцию, скрытую в «Эпосе»… И внезапно он ответил, не совсем еще приняв решение:

— Конечно, можете!

XIII

— Управляющий, письмо для вас, — взволнованно проговорил Эрик Свитра, войдя в гостиную Чевски. Едва познакомившись с управляющим, Эрик почувствовал, что уже втянут в какие-то интриги. В этом доме все дышало старомодным политиканством: целый день приходили люди, и хозяин совещался с ними, восседая в кресле. У Эрика появилось крамольное мнение, что Чевски, единственное официальное лицо в колонии, мог бы побольше выходить из дому, чтобы ощущать биение пульса своей общины.

Чевски оторвался от разговора с Делианом Смитом и вопросил:

— Какое еще письмо? О чем?

— Отпечатано только для вас. — Эрик подал ему маленькую капсулу, только что доставленную коммуникатором. Такой коммуникатор был редкостью и на более развитых планетах, и Эрик с первого дня заинтересовался, ради какой цели столь сложное устройство установили в маленькой и сравнительно бедной колонии.

Чевски приложил к капсуле большой палец. Через долю секунды она провела идентификацию, со щелчком открылась и развернула послание.

— Должно быть… — пробормотал Чевски и вдруг вскрикнул: — Мерзавка! Вот мерзавка!

Все уставились на него — в комнате было девять человек. Эрик знал имена некоторых, но после этого наркотика, гифмака, в памяти появились провалы.

— Сид! — рявкнул Чевски с величественным отвращением. — Это заговор, черт побери! Они под меня подкапываются!

— Кто? — спросила Рэйчел, жена Смита.

— Лем, Покород, Дуччи и вся самозванная банда самодовольных ублюдков! — Он скатал письмо и капсулу в шарик и бросил в мусоропровод. — Известно, что они сейчас делают?

Все покачали головами.

— Сид уехала, — объявил Чевски. — Купила поездку через Врата и отбыла, даже словечка не сказав!

На его глаза навернулись крупные театральные слезы. Рэйчел подала ему платок.

— Ничего в ней не было такого, но она мне жена, мужчине нужна женщина… — бормотал Чевски, всхлипывая. — Даже не попрощалась!

Все закивали так же дружно, как только что качали головами.

Интересно, как она провернула это дело, — думал Эрик. — Наверное, у нее был собственный счет… Счастливая! Эх, как бы мне оплатить поездку через Врата…

— Это все решает! — пророкотал Чевски. — Созываем городское собрание! Посылаем прошение на Землю и избавляемся от этих напыщенных мерзавцев! Мы ведь хотим увидеть представление Чарта, правильно?

— Правильно! — был общий ответ.

— Даже если оно будет опираться на местные традиции, а не на земные!

Эрик был убежден, что знает, кто настроил Чевски на эту волну. В Рэйчел Смит было некое наивное коварство, если таковое возможно, и она знала, как подсластить горькие пилюли. Ее влияние Эрик ощутил и в очередной тираде Чевски:

— Сверх всего, возможно, что великое искусство знаменитого художника поможет нам лучше понять наших соседей-аборигенов. И уж во всяком случае нам повезло, что Эрик не только помог мне… э-э… спасти лицо, когда моя жена хотела меня опозорить… — Несколько человек улыбнулись Эрику, и он попытался ухмыльнуться в ответ, хотя ему и было противно. — Не только! Он еще предупредил мехрепортера, который услышал о Чарте и рванул к Вратам прежде, чем Дуччи со своим проклятым сыночком смогли его удержать. — Чевски энергично скрестил руки на груди. — И теперь информат сообщил мне — этот мехрепортер сейчас на Земле. На Земле! Так что будьте уверены: новость о последнем визите Чарта расходится по всей обитаемой галактике.

Пауза — чтобы все прониклись важностью сообщения.

— Таким образом, мы приобретаем известность. Опыт показывает: куда ни прибудет Чарт, следом за ним являются компании богатых туристов с Сайнулы, Гросейла, Илиума; даже с Земли едут, чтобы увидеть новую работу мастера. Он в первый раз займется инопланетной культурой, так что они будут ждать поистине небывалого зрелища. Такой коммерческой перспективы у Иана никогда не было, верно?

— Не вижу здесь Педро Филлипса, — послышался голос из дальнего угла гостиной.

Эрик не знал говорившего, только слышал имя — некий Борис Дули, который, видимо, прибыл через Врата несколько лет назад и задержался на большее время, чем рассчитывал. Он занимался утилизацией отходов и водоочисткой вместе со Смитами.

Чевски наградил его сердитым взглядом и грозно спросил:

— Ты о чем?

— О том, что Педро — оптовый торговец колонии. И если бы предвиделся коммерческий интерес, он оказался бы на нашей стороне. Я хочу узнать, почему док Лем, Покород и все другие боятся Чарта.

Наступило враждебное молчание, и вдруг Эрик неожиданно для себя самого бахнул:

— А я…

Все повернулись к нему. Эрик облизнул губы и решительно продолжил:

— Ладно! Я помню, что попал сюда только вчера и не могу сказать ничего особенного об этом деле. Но я походил здесь вокруг, как уже делал на тридцати планетах, и у меня появилось какое-то скверное чувство по поводу Чарта. Землянин, который берется за эту огромную древнюю сцену, за Иан… Я помню, что тут есть вещи, которые мы не в состоянии воспроизвести, правда? И помню, что некоторые из ианцев не любят людей. И я… — Он беспомощно поднял свои пухлые руки, — …чувствую что-то очень плохое. Последнее место, где мне захочется быть — та планета, где Чарт принимается за дело.

Глядя на слушателей, он понял, что некоторым из них попал в больное место. Но тут Чевски добродушно прорычал:

— Эрик, послушай меня, дружище! Ты едва прибыл, ты же сам говоришь. Предоставь беспокоиться нам, а? Получай удовольствие от этой планеты, а ежели не нравится — вали обратно.

— Извините, — пробормотал Эрик и ушел в дальний угол.

— Ну хорошо! — заговорил Чевски. — Мы толковали о городском собрании, верно? Кто-нибудь считает, что без него можно обойтись?

Такого человека не нашлось.

— Ладно, тогда можем двигать дальше. Я полагаю, не будет преувеличением сказать, что здесь, в этой комнате, сидит представительная группа влиятельных людей Иана, так что если мы поведем игру правильно, то сумеем прокрутить дело с собранием примерно…

Эрик перестал слушать. Он прикидывал, хватит ли у него кредита, чтобы через Врата перебраться на другую планету. Не обязательно на такую, где он сумеет заключить хорошие сделки. Куда угодно, лишь бы подальше от Иана.

У него мурашки пробегали по спине каждый раз, когда речь заходила о Чарте и его спектакле для здешних обитателей. Он привык прислушиваться к острым предчувствиям, посещающим его время от времени, и теперь полагал, что наблюдать за этим спектаклем следует с какой-нибудь другой планеты. Хотя, конечно… Стыдно будет покинуть Иан, не испробовав этой знаменитой сексуальной совместимости. Однако…

«Великий художник, — подумал он. — Почему его нельзя оправдать? Он словно собирается разжечь солнце, чтобы изучить воздействие скачка температуры на обитателей планеты…»

В эту минуту Педро Филлипс беспокойно спрашивал:

— Есть ли способ объявить нашу группу юридическим субъектом?

Педро занимался межпланетной торговлей и нес ответственность за возможный кризис в местной экономике. Торговля руководствовалась массой законов и правил, которые он был обязан принимать в расчет. Так что соблюдение законности было его делом. Дуччи фыркнул и осведомился:

— Юридическим? Как можно об этом толковать, когда подобных прецедентов не было?

Остальные обменялись грустными взглядами. Они сидели в удобных креслах на веранде доктора Лема, выходящей на его знаменитую живую изгородь — именно те люди, которых Дуччи издавна полагал ответственными за дела в колонии вне зависимости от того, обладали они властью или нет. Помпи, лежавшая у ног хозяина, тяжело вздохнула. Как и все чабби, она, благодаря обширной обонятельной зоне на спине, чувствовала настроение окружающих и последнее время была раздражена — ее угнетал характерный запах, исходящий от возбужденных людей. Доктор вспомнил, что ночью у нее был кошмар, впервые по прибытии на планету. Помпи скребла когтями и рвала в клочья дорогой ианский ковер.

«И все этот эгоцентричный ублюдок Чарт, — подумал доктор. — Поджаривает нас, как на сковороде…»

— Давайте разберемся в том, что нам известно, — проговорил он успокоительно.

— В чем тут разбираться? — перебил его обычно флегматичный Джек Сигараку. — Известно, что за Чарта выступают многие, и не только молодняк, «обезьянки», но и пожилые ианцы-ортодоксы. Известно, что он заручился помощью Марка Саймона, и нравится кому или не нравится его поведение, надо считаться с фактом, что Марк — крупнейший знаток Иана. И он…

Не договорив, Джек махнул рукой и сел на место, но доктор Лем понимал, что все знают, о чем он умолчал.

— Если бы кто другой, а не Мораг Фенг заманил Чарта сюда. — пробормотала Тоси, жена Джека.

— Но это так, — фыркнул Педро. — Факт налицо. Насчет же того, чтобы мы стали юридическим субъектом, я справлялся в информате…

Зажужжал коммуникатор. Доктор потянулся к висящему в воздухе выносному экрану. Педро упрямо гнул свое:

— Я установил, что мы, как часть людского населения, имеем право объявить себя юридическим субъектом. Черт, забыл слово… А, партией! Сделать надо следующее. Когда назначат городское собрание…

Внезапно он понял, что никто его не слушает. Все уставились на экран, подплывающий к креслу доктора Лема. Изображение было бледное, звук — скрежещущий и прерывистый, однако тип сигнала определялся сразу.

— Это межзвездный вызов! — почтительно прокомментировала Тоси и добавила без всякой необходимости: — Тише!

Изображение скакало и менялось, но временами можно было различить пухлую привлекательную женщину с темными волосами и алыми щечками. Она сказала:

— Доктор Лем! В директории колонии вы обозначены как старейшина и единственная доступная персона кроме управляющего, который сейчас не отвечает на вызовы, так что не ответите ли…

— Кто вы? — перебил доктор, справившись с удивлением. — Откуда вы говорите и что вам нужно?

— Меня зовут Клодин Ша, я говорю с Земли.

На веранде все замерли. Разговор с Землей! Такое случалось не больше пяти раз со времени основания колонии.

— Я представляю бюро путешествий, — продолжала женщина, — которое давно намеревалось включить планету с Кольцом в перечень своих маршрутов. Побывавший у вас мехрепортер сообщил, что Грегори Чарт на Иане, и это, без сомнения, служит оптимальным условием для…

— Отменить разговор, — приказал доктор.

Экран послушно выключился. Доктор вяло оттолкнул аппаратик — тот уплыл в сторону.

Некоторое время все сидели молча.

— Вношу предложение, — заговорил наконец доктор. — В качестве группы ответственных лиц мы направим послание правительству Земли с… как это называется? А, с ходатайством. Чтобы господина Чарта убрали с Иана; при необходимости — силой. Необходимо не дать ему возродить Века Мутины…

XIV

Чарт подвесил свой скоростной флаутер над грунтом и пробормотал:

— Наконец-то посмотрю на знаменитую Вспышку Мутины.

Марк уже несколько лет не летал на флаутерах, а на столь совершенном — никогда. Абсолютно бесшумная машина, ни малейшей тряски или вибрации. Без сомнения, Чарт и ее получил на Тубалкейне в качестве гонорара.

Солнце как раз начинало окрашивать кристаллические колонны Мандалы — Чарт точнейше рассчитал время прибытия.

— Вы уже установили датчик? — спросил Марк.

— Да, конечно. — Чарт покосился на солнце, окруженное гало. — Но скорого результата ждать не стоит. Возможно, потребуется двадцать или даже сто записей, прежде чем удастся отделить сигнал от помех. Этот пыльный занавес должен отчаянно искажать солнечный спектр.

— Начинается! — сказала Мораг с заднего сиденья.

Полупрозрачные колонны понизу омыло огнем — словно заиграли бриллианты наилучшей огранки. Чистейшие цвета вспыхнули внезапно, как удар колокола, и стали сплетаться в ленты, полосы, спирали. Жемчужные отблески накладывались друг на друга, сливались, создавая новые цвета, и сияние становилось невыносимо ярким. Но люди не отводили глаз. У Марка и у Мораг зрелище пробудило ранящие воспоминания; человек не в состоянии получать удовольствие, вспоминая о своей болезни.

Волны цвета накатывали, дразняще намекая на какие-то смыслы и значения, словно на этих выветренных, полузарытых в грунт скалах было нечто написано, начертано буквами, забытыми тысячелетия назад. Невероятный взрыв сводящей с ума красоты — и вдруг она кончилась. Солнце прошло точку зенита.

Чарт громко вздохнул. Марк подумал, что он, наверное, не дышал все тридцать шесть секунд Вспышки.

— Невероятно, — почтительно произнес Чарт. — И за считанные секунды! Да, после этого мои фокусы с полярным сиянием кажутся младенческой мазней.

— Признался, — буркнула Мораг. — Ты ведь мне не верил по-настоящему, а? До этого момента?

— Настолько, — Чарт опустился в пилотское кресло, — не верил. И что, эти ваши ианцы не дают себе труда прийти и посмотреть?

— Не слышал, чтобы взрослые приходили, — подтвердил Марк.

— Невозможно! — Чарт потряс головой; казалось, он был ошеломлен. — Вы же знаете: я сооружаю сенсорные ядра для представлений. Предметы, конструкции — они излучают различные сигналы, повышают настроение, готовят аудиторию к нужному мне восприятию. Но ни разу я не придумал такой эффектной штуки, как эта. — Он потер глаза и взялся за рукоятку управления. — Куда теперь? Ах, да. К этой штуке, которая называется Менгирами Радости.

Итак, полный обзор древних памятников. Менгиры охватывали всю планету безупречным кольцом — и на суше, и на воде с интервалами в тридцать два и четыре десятых километра стояли одинаковые Столбы из синтетического камня, шестьдесят семь метров в высоту, четырнадцать квадратных метров в сечении, с закругленными углами. Маллом Ват поднималась из океана Сканда и тихо мурлыкала, когда ветер овевал ее открытую верхушку. Затем — обширный пустой зал, вырубленный в гигантской гранитной скале, со скамьями, на которых могли бы разместиться десять тысяч ианцев, но перед голой стеной. Затем — спиральный лабиринт, похожий на внутренность раковины, ведущий к центральному кругу, а оттуда — снова наружу. Дорога в никуда.

Флаутер летел все дальше. Они потратили день, и ночь, и еще день на то, чтобы посетить самые важные памятники в одном лишь Северном полушарии. Они ели во время полета, спали, пересекая океан; дважды их будила автоматика, чтобы они спустились и облетели вокруг таинственных небольших сооружений, торчащих из воды — не таких примечательных, как Маллом Ват, но столь же загадочных.

И при каждой остановке обнаруживалось, как глубоко Чарт изучил Иан. К своему переводу «Эпоса» Марк добавил приложение, перечень предполагаемых признаков тех объектов, которые упоминались в поэме. Некоторые было совсем легко опознать — Мандала Мутины упоминалась так часто, что спорить было не о чем; Маллом Ват и еще несколько памятников были столь же несомненны. Настоящие сложности возникали, когда можно было предполагать, что объект, упомянутый в тексте, более не существует — например, он помещался в Кралгаке и, возможно, был уничтожен метеоритным дождем. Но Чарт, осмотрев некоторые объекты, твердо спрашивал: «Не описан ли этот монумент в Шестой книге, там, где они выращивают лес?» Или: «Это напоминает мне строфу в начале Второй книги, где Постановщики собираются для совета на высоком нагорье».

Марк дивился и в меру своих знаний подтверждал или отрицал эти предположения. По временам Чарт внезапно указывал на подробности, которые сам Марк упустил. Поразительный человек!

К концу второго дня он объявил:

— Ну, хорошо! Теперь — в Южное полушарие.

Некоторое время Марк тупо смотрел на него. Наконец спросил:

— На этой штуковине? Прямо через Кралгак?

— Почему бы и нет? Я хочу осмотреть и южные сооружения. И, разумеется, должен взглянуть на дикарей.

— Однако…

Марк хотел возразить, но посмотрел на оборудование флаутера и промолчал. Наверное, эта последняя тубалкейнская модель могла пролететь над Кралгаком и остаться невредимой.

— Опасаетесь метеоритов? — промурлыкала Мораг. — Зря. Вы же не думаете, что я позволю Грегори рисковать жизнью? Я и свою жизнь достаточно ценю.

— Понимаю. Видите ли, я стал ощущать себя ианцем, а они и помыслить не способны, что можно пересечь Кралгак.

— Надеюсь, путешествие будет воистину волнующим, — объявил Чарт. — Но не из-за метеоритов. Глыба в двадцать тонн даже не собьет флаутер с курса. Однако мы пойдем через океан, а не напрямую через Кралгак. По моим сведениям, дикари гуще всего населяют ближний берег Южного континента, и отсюда мы можем лететь по большой локсодромии прямо к их поселениям.

Когда впереди показалась полоса белой пены на синей воде — граница зоны, где непрерывно валились метеориты, — Марк все-таки съежился и вцепился в подлокотники своего кресла. А Чарт не выказывал напряжения, только по временам поднимал брови при виде особенно мощного всплеска. Затем все небо над головой оказалось исчерченным огненными вспышками, послышался слабый дребезжащий удар, и Марк посмотрел вверх, опасаясь, что камень разбил прозрачный колпак флаутера. И увидел мерцающий отблеск Кольца, белую ленту, едва различимую на синем небе. Колпак был целехонек.

Ударил еще один камень; Марк вздрогнул. Услышав, что Мораг захихикала, он принудил себя смотреть вниз. Вода была мутная и вспененная, как в быстрой реке, текущей сквозь пороги, хотя под ней была глубина — донные скалы лежали в добрых сотнях метрах под волнами.

— Потрясающе, — сказал Чарт. — Великолепно!

«Да, в своем роде великолепно, — подумал Марк. — Признаю. Но эта красота не компенсирует потерю половины планеты».

— Смотрите! — вскрикнул Чарт и показал вверх, в зенит.

Огромная каменная глыба рушилась вниз, прямо по их курсу, прочерчивая в воздухе слепящую белую полосу. Ударила в воду, вызвав мощный взрыв: столб пара взвился на сотню метров и полетел по ветру. Колпак флаутера покрылся брызгами, но через секунду автоматически очистился и опять стал прозрачным.

— Хотелось бы составить по-настоящему четкое понятие об ианцах в период их величия, — пробормотал Чарт. — Постановщики оставили очень точную картину, как мне кажется, но вот над чем я ломаю голову — над уцелевшими. Марк!

— Да?

— Вы знаете людей. Представьте себе, что с человечеством случилась настоящая беда — давно, когда еще не было Врат. Представьте… ну, например, войну! Вы знаете, что такое война?

— Знаю.

— Или бедствие другого рода, которое уничтожило цивилизацию. Вы сможете поверить, что человечество было бы сломлено настолько, что не надеялось вновь подняться?

— Наверное… наверное, могу, — сказал Марк. — Но только, если общество стало бы первобытным, как у здешних дикарей.

— Именно так. Эти самые дикари, к которым мы летим… Человечество могло бы впасть в такое же состояние, но даже в этом случае, я уверен, спустя несколько столетий оно опять принялось бы за дело, а не погрязло в варварстве на десять тысяч лет. — Он говорил, не обращая внимания на стену огненного дождя, на бурлящий, встающий дыбом океан. — Но цивилизованные ианцы! Невероятно! Забыли все. Оставили в забвении вершины достижений предков и явно довольны таким существованием.

— Не так уж довольны, — отозвалась Мораг с заднего сиденья.

— Ты об этих — «обезьянках»? Понимаю. В их поведении — явный протест. Но он был спровоцирован контактом с человечеством сто лет назад, а что такое век в сравнении с предыдущими девяноста пятью столетиями? Получается так, словно Постановщики были другой породы, верно? Ничтожная группа, образец инициативы, самобытности, предприимчивости. И когда она исчезла… — Чарт потер руки, словно отряхивая песок с ладоней. — Но ведь они были той же породы, а?

— Не встречал предположений, что это был другой народ, — сказал Марк.

— А как насчет дикарей?

— Сам я их не видел. Но есть описания — вы можете свериться с информатом. Физически не отличаются от других ианцев, только невелики ростом и истощены.

— Понятно. Ага! Впереди вода почище — уходим из зоны метеоритов.

По колпаку снова ударило, и снова ничего не случилось — флаутер неколебимо держал курс.

Они нашли группу дикарей через полчаса после того, как достигли берегов Южного континента. Чарт привел флаутер в состояние невидимости, и машина беззвучно спланировала на красноватый береговой песок.

Дикарей было двадцать — двадцать пять. Голые; только вокруг шеи и талии гирлянды из листьев. Примерно поровну мужчин и женщин, плюс двое маленьких детей на руках. Дикари добывали песчаных червей, выкапывая их пальцами ног. Сейчас они не охотились, а ели этих червей. Только двое не принимали пищу, а уносили свою добычу; оба были мужчинами, и они бежали к женщинам, нянчащим детей. Отдали им примерно половину добытого.

— Отцы? — спросил Чарт.

— Нет, вряд ли, — подумав, ответил Марк. — Я припомнил кое-что из записей в информате. Они заботятся о детях поочередно. Это рудиментарный вариант отношений у северян. Вы знаете, что там новорожденных отправляют в специальных контейнерах к родственникам в другой город и пять-шесть лет дети не видят своих настоящих родителей?

— Конечно. Я изучал семейные отношения ианцев. — Чарт сосредоточенно разглядывал дикарей. — М-да, физически они очень похожи на северян… А не послушать ли, как они разговаривают?

Он щелкнул кнопкой. За этим ничего не последовало, и Марк спросил, в чем дело.

— Я послал туда невидимый микрофон, — объяснил Чарт. — Они не слишком разговорчивы, а? Ну-ка… — Он повернул ручку, и в кабине стал слышен тихий шум: мерный плеск зыби и временами хруст ног по низкорослой прибрежной растительности. — И оружия у них нет. И инструменты только грубые, для вскапывания, например… Я прав?

Марк кивнул в ответ, и Чарт объявил неожиданно:

— Думаю, они подойдут. Но мы сначала как следует убедимся. Подхватим-ка этого, остальные его не видят… — Одной рукой он показывал на мужчину, который забрел за большую глыбу, а другой рукой набирал команду на панели управления.

Дикарь вдруг взлетел вверх, взвизгнул и исчез.

— Что вы делаете? — закричал Марк.

— Просто изучаю его — пригоден или нет, — равнодушно ответил Чарт. — М-м-м! Отличное физическое состояние… малость истощен, но можно и подкормить… Да, дикари вполне подойдут, если перед нами типичный образец.

— Для чего подойдут? — медленно спросил Марк. Скверное, леденящее подозрение зашевелилось где-то в затылке.

— Чтобы подавить их центральную нервную систему и запрограммировать, конечно. — Чарт вздохнул. — У меня же нет способа соорудить ианских андроидов, верно? Это дьявольски сложная работа и очень дорогая. Но по ходу спектакля нам понадобятся запрограммированные актеры на роли Постановщиков.

— Объясните мне напрямую, — сдавленным голосом произнес Марк. — Вы намерены выпотрошить этих дикарей? Лишить их разума?

— Да я же объяснил! — фыркнул Чарт. — Мне необходимы первоклассные актеры, понятно?

Наступило мертвое молчание. Слышалось только пощелкивание аппаратуры, проверяющей физические параметры пленника.

— Отвезите меня в Прелл, — наконец потребовал Марк. Чарт повернулся и уставился на него. — Я сказал: отвезите меня в Прелл! Не желаю иметь с этим ничего общего!

— Ну Марк, ну что ты, будь благоразумен, — подала голос Мораг.

— Вы меня слышали? — прорычал Марк. — Опустите этого беднягу на землю и везите меня домой!

XV

«Кто же мы такие? Просители?» — думал доктор Лем. Он твердо вышагивал во главе самоназначенной делегации к дому Старейшины Кейдада, и всю дорогу его не оставлял этот вопрос. Рядом с доктором решительным, тяжелым шагом выступал Гектор Дуччи; за ними следовали супруги Сигараку, Харриет и Педро. Старейшина был их последней надеждой перед обращением за помощью к Земле — бесполезным, по всей видимости. Обращаться к Чарту было явно бессмысленно; вести переговоры с Чевски — просто абсурдно, ибо он уже решил, что спектакль Чарта, буде тот состоится при его правлении в колонии, сделает его знаменитым и, возможно, продвинет к важной должности на другой планете.

Минут пять назад они миновали едва различимую границу между людским и ианским секторами Прелла. Теперь вокруг были не прямоугольные человеческие дома, а ианские, почти яйцеобразные. Плоские крыши скрывались за верхушками выгнутых стен; снаружи эти дома казались голыми: все убранство было сосредоточено внутри, вокруг атриума и прудика, или клумб, или резных украшений — по вкусу владельца.

— Да где они все? — проворчал Дуччи. — Улицы пусты. Никогда такого не видел…

— Запаха не чувствуешь? — спросила Харриет, принюхиваясь. — Они готовят шейашрим.

— Что? Действительно! Я сначала не заметил, но как будто раза три пахнуло, когда мы шли мимо.

— Скорее, раз тридцать, — грустно произнес Сигараку. — Должно быть, варят его бочками.

Некоторое время все молчали, гадая, зачем столь сильный наркотик готовят в таком огромном количестве. Обычно он шел в ход после рождения ребенка. Тогда, словно по команде, идущей из коллективного подсознания ианцев, шейашрим торжественно распивали взрослые, целыми компаниями, а затем безудержно, по-звериному пускались в пляс и непременно сбивались в неистовые свалки, сокрушая друг друга.

— Не связано ли это с планами Чарта? — спросила Тоси.

Ее муж покачал головой.

— Понятия не имею. Как по-твоему, Игаль?

Доктор Лем ответил со вздохом:

— По «Эпосу Мутины» в переводе Марка шейашрим изобрели Постановщики просто для подготовки своего великого предприятия. Но я не читал «Эпос» в оригинале, могу лишь верить Марку.

— Уж этот ублюдок! — с сердцем сказала Тоси. — Одержимый! Связался с Чартом — он что, не понимает, чем это грозит?

Лем покосился на нее и возразил:

— В колонии к Марку относились не слишком хорошо, не правда ли? И вы с Джеком из тех, кто откровенно презирал его.

— Но в такой момент… — начал было Джек.

— Это я и имею в виду! — с несвойственной ему резкостью ответил доктор. — Понимаю, ты ценишь человеческую культуру и сердит на него потому, что он как будто предпочитает ианцев своим сородичам. Но он выбрал такой путь с определенной целью. И я предвижу, что мы еще будем благодарны ему за то, что он постиг язык Иана. Взгляните правде в глаза! Если бы не его перевод «Эпоса», как бы мы поняли, что может произойти?

— Не будь этого злосчастного перевода, Чарт не явился бы на Иан, — проворчал Джек.

— Если он решил устроить представление для инопланетян, то должен был явиться именно сюда. Это логичный выбор, — стоял на своем доктор.

— Больше похоже на то, что его привела Мораг, — вмешалась Харриет. — Вот что мы должны учитывать.

— Думаешь, ее привела месть? — спросил Педро.

— Нет. Что-то гораздо более опасное.

Доктор поднял руку и проговорил:

— Вот дом Кейдада. Нас ждут.

Круглая лампа над дверью светилась зеленым в знак того, что сейчас ждут назначенных гостей, а случайным визитерам лучше зайти в другой раз.

Рядом со Старейшиной стоял Ветчо — как и предполагалось. Но присутствовал и Гойдел, а его не ждали. Они до крайности сухо и официально приветствовали гостей и усадили их на традиционные ианские подушки. Крытый дворик этого дома был единственным в своем роде, насколько знал доктор. Неприятное место. Взамен пруда, или статуи, или цветущего куста в середине его помещался колодец два метра на четыре и, как минимум, двенадцати метров в глубину — без какого-либо ограждения. Доктор старался смотреть на многоцветные гобелены, развешанные по стенам.

И все остальное было не так, как следовало бы. Лем заметил это, едва вошел. Сильно пахло шейашримом. А затем домоправительница Старейшины предложила гостям освежиться настойкой ореха гжул. Напиток был восхитителен, но для людей ядовит: одна чашка вызывала желудочные колики, три чашки — беспамятство и бред.

Оскорбление. Намеренное оскорбление.

Предварительные разговоры длились положенное время: минут пятнадцать — двадцать. После этого хозяйка ушла, и Кейдаду полагалось спросить, с каким делом пришли гости. На их языке (до этой минуты из вежливости говорили по-иански).

Он и спросил, но на своем языке.

«Как вам угодно», — со вздохом подумал доктор Лем, надеясь, что его шаткие познания в ианском не приведут к недоразумениям.

— Эта планета принадлежит вам, а не людям, — сказал он. — И мы изменили некоторые свои привычки применительно к обычаям вашего народа. Надо обсудить дело большой важности. В части этого дела я есть элгардин. — Он употребил слово, соответствующее земному слову «старейшина».

— Нежелательно сомневаться в притязаниях того, кто делает такое важное заявление, — ответил Ветчо. — Но хотелось бы привлечь внимание к тому, что имеется персона, носящая титул, а именно управляющий.

Лем этого и опасался. Ветчо был куда большим консерватором и формалистом, чем Кейдад.

— Обязанности управляющего Чевски относятся к существованию колонии людей, но не к отношениям между нашими народами. Обыкновенные административные вопросы удобно решать с ним. Наше сегодняшнее дело — не из этого ряда.

Доктору хотелось вытереть лоб, но он решил, что не стоит. Во всяком случае, он обозначил свои позиции на хорошем и ясном ианском языке. Если бы и дальше так…

— Это дело касается… — начал Кейдад.

— Восстановления Грегори Чартом Веков Мутины, — ответил Лем.

Его спутники напряглись. Они ждали, что вводная часть беседы продлится дольше, и теперь опасались последствий столь прямого заявления.

Лицо Кейдада застыло, превратилось в каменную маску. Он проговорил:

— Это не подлежит обсуждению.

По-иански заявление прозвучало куда сильнее: Старейшина употребил философическую негативную модальность, абсолютное отрицание, применимое в подобных заявлениях как универсально-категоричное.

— То есть проблемы не существует? — рискнул спросить Лем, покопавшись в своем словаре официального местного языка. Он изучал его в первые годы по прибытию на эту планету, но затем не применял. — Или она… э-э… не подлежит обсуждению?

Древний сложный язык мог подразумевать оба понятия.

— Не подлежит, — ответил Гойдел.

Остальные ианцы выразили согласие.

— Иными словами, — сказал доктор на своем языке, — все будет исполнено, одобряем мы это или нет.

Молчание.

— Понимаю, — снова заговорил доктор Лем. — Следовательно, некогда гордый народ Иана настолько отчаялся воскресить свою древнюю славу, что нанял себе в помощь человека.

Сказал — и замер. В памяти возникли насмешливые слова Чарта: тот говорил, что из-за долгой жизни среди ианцев Лем позабыл, как надо формулировать оскорбление. Но сейчас, однако, Лем попал в точку — прежде он не видел ианцев в таком бешенстве. Гойдел трясся, сжимая кулаки. Кейдад двигал ртом, словно пытался что-то сказать. Только Ветчо не утратил власти над своим телом — поднялся и мгновенно вскинул руку, указывая на дверь. Приказал:

— Вон!

— Поднимайтесь медленно, — шепнул доктор. — Без спешки. Идите так, словно вам на них наплевать. Не прощайтесь.

Его друзья боязливо двинулись к двери. Он тоже встал — неуклюже, потому что затекли ноги, — и громко сказал:

— Очень жаль. Когда я сюда прибыл, то полагал, что ианцам должно быть присуще чувство гордости… — Говоря это, он думал: тогда было еще и самолюбие, и самоуважение, и чувство чести, и многое другое. — Теперь стало понятно, что гордость погибнет, если ее не поддержит иноземный наемник. Стыдно. Я разочарован. Возможно, нам надо поискать более достойную планету.

Последние слова он произнес, повернувшись спиной к ианцам. Харриет и Тоси выходили в дверь, Джек и Дуччи шли за ними.

Лема схватили за тощее плечо. Возможно, впервые в истории разгневанный ианец поступал так с человеком. И Ветчо воистину был разъярен: темные глаза горели на светлом лице, похожем на маску.

— Как хочешь, уезжай или оставайся! — прохрипел он. — Говоришь, будто мы наняли этого Чарта? Наняли? Глупец! Мы этого не понимаем — «нанять», заплатить кому-нибудь за то, чего он не хочет делать. Он прибыл сюда и попросил стать свидетелями и участниками того, что он, он сам желает! Мы пообещали с удовольствием: ведь у нас есть кое-что, чего у вас нет и никогда не будет, и наконец-то один из вас, людей, понял настоящую цену этому.

Педро и Дуччи стояли в дверях, готовые, если понадобится, прийти Лему на помощь. Но Ветчо убрал руку.

— Может пройти тысяча лет, пока вы поймете, каковы мы и чему научены, — сказал он, тяжело дыша. — Или этого никогда не произойдет. Может быть, если поймете, вы не будете такими высокомерными и самонадеянными тупицами. Мы познали свои пределы давно и решили из них не выходить. Когда вы нас догоните? — если вообще догоните!

Он проводил Лема и с силой захлопнул за ним дверь.

Люди отошли шагов на пятьдесят. Педро откашлялся и заговорил:

— Мы с Аунаг уже подумывали воспользоваться Вратами. Хорошо бы убраться отсюда на время этого… действа. Склад поставить на автоматику, само собой.

— Действо может затянуться на месяцы, — сказал доктор.

— Понятно… — пробурчал Джек. — А мы думали, не закрыть ли школу. Это будет неподходящее место для детишек, но родителям ведь не втолкуешь. Чевски с его молодчиками всех заморочат — величайшее событие в истории Иана, и ваши детки должны его наблюдать, и им будет о чем рассказать, когда вырастут! Вам известно, что дети уже играют в шримашей?

Гектор Дуччи недовольно ответил:

— Еще бы! Зепп в него играл несколько лет назад.

— И если бы они ограничивались только телесными контактами и взаимным ощупыванием, — добавила Тоси. — Но теперь им кажется, что игра теряет остроту, если хоть один ребенок не свалится без сознания.

— Этого я не знал! — воскликнул Дуччи. — А ты, Игаль?

— А как ты думал? — Лем вздохнул. — И Харриет знает, ей приходится возиться с ушибами. Скверное дело…

— Ты тоже воспользуешься Вратами?

— Не думаю. Стар я уже. И не желаю, чтобы Чарт решил, что выдворил меня с планеты, на которой я прожил больше тридцати лет.

Через несколько минут они разошлись по домам, договорившись, что теперь остается только одно: послать на Землю просьбу о вмешательстве правительства. Они уже выяснили через информат, что вероятность такого вмешательства — максимум один к десяти. Земля далеко, она не в состоянии управлять дочерними колониями и довольствуется договорными отношениями с ними.

— В крайнем случае, — сказал Джек, когда они прощались, — мы должны послать кого-то на Землю, чтобы лоббировать в Высшем сенате. Авось, это подействует.

Все может быть, подумал доктор. Однако приветствуя взволнованную Помпи, понимал уже, что ничего не выйдет. Как обычно, прошел на веранду и огляделся. Над Вратами поднималась дымка — они снова работали. Без сомнения, на Иан скоро ринутся целые полчища, чтобы увидеть беспрецедентное событие, действо для инопланетян…

За спиной зажужжал коммуникатор. Лем подтянул к себе парящий в воздухе выносной экран и увидел лицо Дуччи.

— Слушай, Игаль, Марк Саймон вернулся домой.

Вот так новость! Все знали, что Марк вошел в корабль Чарта и пропал, словно растворился.

— Откуда тебе известно? — спросил доктор.

— Я поставил дистанционный датчик, настроенный на него. Вернулся — датчик сигналит. И Марк не один. С ним женщина, но не ианка. Определенно не Шайели.

— Мораг Фенг?

— Вероятнее всего. Но не могу различить детали изображения, чтобы убедиться.

— Он не подключен к коммуникатору, кажется? Я не сумею вызвать его через этот датчик?

— Нет, к сожалению. Можно доставить к нему экран, но…

Доктор Лем внезапно решился.

— Не надо. Я его навещу. Только эти двое в состоянии повлиять на Чарта.

— Ох и мало же у тебя шансов убедить Мораг Фенг!

— Все же я надеюсь, — ответил Лем, пытаясь говорить бодро. — Особенно на Марка.

XVI

Марк позвал:

— Шайели!

В доме было темно — хотя, конечно, на Иане полная тьма не наступала. Даже в облачную ночь Кольцо давало свет. Марк закрыл наружную дверь и прошел во внутренний дворик.

На его любимом каменном сиденье у пруда виднелся тонкий темный силуэт.

— Шайели?

— Простите… Я — Элис Минг. — Женщина поднялась.

— Что вы здесь делаете? И где Шайели?

— Не знаю. Но сюда она не вернется, я уверена.

Теперь он мог ее рассмотреть; в серебряном свете Кольца лицо женщины казалось серым.

— Ничего не понимаю! — крикнул Марк.

— Гарри оставил меня. — Голос у нее был такой, словно она долго плакала. — А Шайели оставила вас. Мне так сказали. Гарри сказал. Нет… Я его назвала так по привычке. Он сказал, что теперь снова стал Рейвором, и всегда будет носить имя Рейвор.

Вода в фонтане булькала, словно в такт словам — казалось, бормотал идиот, бесконечно повторяя звук, который ему особенно понравился.

— Но почему?!

— Да потому, что они верят в Чарта, вот почему! Верят, что он призовет назад Постановщиков и вернет Золотой век Иана. Что это будет по-настоящему, а они хотят иметь что-то настоящее, чем можно гордиться.

— Значит, они рехнулись, — проговорил Марк. — Будет то, что обычно ставит Чарт — всепланетное шоу. И когда спектакль закончится…

— Нет, — сказала Элис. — Не на Иане. Так бывает у людей. Гарри… то есть Рейвор мне все объяснил. Подробно. Старейшина Кейдад пригласил его и Шайели и рассказал им, что на сей раз все будет по-другому.

У Марка все внутри похолодело. Он пробормотал:

— И как?

— Я не поняла. — Элис потрясла головой. — Он мне говорил, но я не поняла. Он говорил по-иански. Заявил, что на нашем языке больше говорить не будет. Но вот что он все время повторял: Чарт не останется человеком, когда все кончится. Что величайший из земных художников будет подражать ианцам. Станет на свой манер «обезьянкой».

Марк спросил, помедлив:

— Кому еще вы об этом сказали?

— Никому. Подумала, что вы поймете лучше других. — Она запнулась и с любопытством посмотрела на него. — Где вы были?

— Осматривал древние памятники с Чартом и его любовницей.

— Верно, что она та самая Мораг Фенг которая давным-давно…

— По-видимому. — Марк был слишком озабочен и не сразу понял, о чем его спрашивают.

— И она собирается отомстить мне за то, что я сделала?

— Не ведаю, — сказал Марк резче, чем ему хотелось бы.

— Вы правы. Не надо задумываться о безвозвратном. Можно только надеяться, что я когда-нибудь соберу себя из осколков. Но почему вы вернулись домой? Как раз перед вашим приходом я твердила себе, что глупо сидеть здесь, в темноте и ждать вас, потому что вы узнали все о Шайели и ушли в колонию.

— Я вернулся потому, что Чарт намерен увезти дикарей, подавить их волю и запрограммировать так, чтобы они исполняли роли Постановщиков в спектакле.

— Какой ужас! — вскрикнула Элис. — Они дикие, но живые ведь существа, не куклы!

— Будут куклами, когда до них доберется Чарт… Я так взъярился, что велел ему вернуть меня домой. И знаете, что хуже всего? Он как будто не понял сути моих возражений, совсем не понял! И всю обратную дорогу повторял свой бред, снова и снова… — Марк передернулся, усилием воли взял себя в руки. — Ладно. По-моему, ясно, с кем надо поговорить. С Лемом. Пошли.

Девушку била дрожь. Марк обнял ее за плечи и повел на улицу.

— Скажите, вы не доктор Лем?

Голос был незнакомый. Сначала доктор подумал, что этот пухлый коричневый человек — кто-то из новоприбывших через Врата. Затем узнал Эрика Свитру, который появился днем раньше. По слухам, его поселил у себя — и весьма охотно — управляющий Чевски. Лем остановился и сказал:

— Слушаю вас.

Свитра подскочил к нему.

— Извините, что беспокою, док, но я вас давно ищу. — Он с трудом сглотнул. — Я хотел… Ладно, я хотел перед кем-нибудь извиниться. И просто не мог выбрать никого, кроме вас. Понимаете, док, у меня хватит кредита, чтобы убраться с этой планеты, хватит как раз на короткую переброску через Врата, и я уже собрался, но когда шел к Вратам, подумал: «Черт побери, да я кругом виноват!» Видели, на что сейчас похожи Врата? Пыхает и пыхает. Народ так и прет сюда…

Лем разглядывал его при свете ближнего фонаря.

— Почему вы уезжаете?

— Ну, в основном потому, что я проболтался этому мехрепортеру, понимаете? И сюда рванула куча народу, чтобы поймать кайф на Чартовом спектакле, и вообще… Понимаете, док, я жутко боюсь этой затеи. Не могу объяснить почему, но боюсь. И подумал, что перед отъездом обязан повиниться: простите, ребята, я не ведал, что творю. — Он с несчастным видом сжимал руки. — Ну, вроде бы и все…

В этот момент кто-то крикнул:

— Вот он!

По улице бежали, держась за руки, мужчина и женщина.

— Вот как, а я к вам направлялся, — сказал доктор. — Это не… — Он осекся, рассмотрел девушку в мерцании многоцветных сумерек. — А, это Элис. Здравствуйте, Марк, я собирался вас попросить…

Элис перебила его:

— Чарт собирается сделать ужасную вещь! Он хочет утащить дикарей и превратить в болванчиков!

Эрик поднес к губам дрожащую руку и пробормотал:

— Эти самые дикари… Они вроде как родственники здешним аборигенам, в Прелле? Я просматривал сведения в информате, там куча записей. Но ведь они разумные, правда? Какой-то язык у них, инструменты и все такое? — Он повернулся к Лему. — Послушайте! Ведь есть законы против этого, а?

— Несомненно, — сказал доктор. — На любой обитаемой планете то, что вы описали, — правонарушение. Идем ко мне и наведем справки в информате. — Они прошли несколько шагов, и Лем добавил: — Я подумал, если вы собираетесь отбыть, то не захотите ли по пути заглянуть на Землю?

Эрик удивленно воззрился на него и спросил:

— С Иана прямиком на Землю? Да это же чуть не самое дальнее путешествие через Врата! Откуда у меня кредит для такой программы?

— Это можно устроить. Согласны?

— Черт меня побери, да я столько лет мечтаю побывать на Земле! Понимаете, я в основном мотаюсь туда, куда посылают торговцы наркотиками, — это моя работа.

— Не беспокойтесь по поводу оплаты. Разумеется, если вы выполните некоторые условия.

— Понятное дело. Валяйте, говорите.

— По прибытии вам надо немедля войти в контакт с комитетом Высшего сената по отношениям между людьми и инопланетянами. И детально доложить о планах Чарта.

— И все? Да пожалуйста! Проще простого!

— Очень хорошо.

Лем поднялся на крыльцо своего дома и распахнул дверь. Помпи затянула свою песенку и выкатилась ему навстречу. Зажглись огни. Тихо зажужжала автоматика, определяя число гостей и готовя ужин.

— Милости прошу, — сказал Лем и прошел к пульту информата.

Эрик с интересом смотрел, как пальцы хозяина бегают по клавиатуре. Потом сказал:

— Знаете, это вот — первое, что меня поразило в вашей колонии. Здесь такой информат, какого я нигде не видел. И все для… Сколько вас? Триста взрослых да несколько детишек?

— В этом есть свой смысл. Вы совершенно правы: оборудование столь же совершенно, как тубалкейнское. Там и изготовили нашу систему. Информат большой, он годится для города с десятком миллионов жителей… Вот оно!

На экране вспыхнул заголовок «Общегалактические установления» с подзаголовками. Лем выбрал номер нужного раздела.

— Оставьте его разбираться, — сказал Марк.

Эрик подошел к нему и сел на большой диван в форме подковы, стоящий посреди комнаты. Элис сидела, откинувшись на спинку и закрыв глаза; лицо у нее было несчастным.

— Информат и должен быть очень мощным, — объяснил Марк. — По сути дела, отчасти чтобы уйти от него, я оставил колонию. Рассудите сами: как вы только что заметили, здесь маленькая община, в три с чем-то сотни душ, не имеющая никаких контактов с миром людей, кроме как через Врата. Но Вратами нельзя воспользоваться быстро, без подготовки. Нужно, чтобы вас запрограммировали и под гипнозом ввели схему путешествия. Для этого могут понадобиться долгие часы, и нужен весьма искусный специалист, чтобы сделать это правильно. Особенно, если вы не очень хорошо поддаетесь гипнозу.

— Да не так вовсе! — крикнул Эрик, — Я всегда чудненько поддавался, а потом угодил в состояние, гифмак его называют, и… — Он вытер свое пухлое коричневое лицо. — Неважно. Теперь я быстрее устаю, и только. Но все равно рискну, если удастся задаром посетить Землю. Ладно, рассказывайте о вашем инфе.

— Хорошо. Понимаете, он нужен как противовес эффекту изоляции. Но еще больше, возможно, для противостояния очень стабильной, очень мощной ианской культуре — она же рядом, за дверью. И меня она поглотила. Понимаете, она и сейчас во мне, это очень сильно… То и дело ловлю себя на мысли: как прекрасно было бы увидеть возрожденный Золотой век Иана! Хочу этого больше всего на свете! Но не настолько сильно, чтобы содействовать Чарту в его чудовищных замыслах.

— Он и вправду хотел, чтобы вы ему помогли?

— Ну, не ловить дикарей, конечно. Он просил меня отобрать неоднозначные высказывания и метафоры из «Эпоса Мутины», которые он собирался использовать в качестве ключей к шифру. — Марк выпрямился и крикнул: — Доктор!

— Что такое? — не оглядываясь, отозвался Лем.

— Вы слышали, что от меня ушла Шайели, а от Элис — Рейвор?

— Нет, но причина очевидна. Разве их не убедили, что народ Иана начинает великое дело, и они могут в нем участвовать?

— Как будто так.

Доктор кивнул и последний раз прошелся по клавиатуре. Он выглядел крайне усталым.

— Кажется, передал все, что надо. Запросил разрешение послать Эрика на Землю с тем, чтобы он там выступил в защиту дикарей.

— Когда придет ответ? — спросил Марк.

— Через минуту-другую. Да, кстати, я верно понял вас, что Чарт намерен использовать «Эпос» в качестве сценария для своего спектакля? И у него получится? Мне всегда казалось, что даже группа храт, самые вдумчивые ианцы, понимали в тексте далеко не все.

— Чарт полагает, что нашел двенадцатую книгу, ключ к «Эпосу», превращающий легенды в техническую инструкцию. И ключ этот укрыт во Вспышке Мутины.

Доктор Лем на секунду замер, затем снова принялся печатать. Выдохнул:

— Остроумная идея… И очень возможно, верная. Очень возможно! Если Постановщики хотели оставить путеводитель по своим достижениям… Но пыль искажает солнечный спектр, правильно?

— И он так считает, — подтвердил Марк с неподдельным уважением.

— Х-м! Любопытно, не содержится ли там что-то большее, нежели набор инструкций? Может быть, система постоянного закрепления культуры, подобная нашему информату? Вы только что об этом спрашивали, Эрик, и Марк ответил абсолютно верно: это защита от вторжения ианской культуры.

Эрик широко открыл глаза.

— Так значит, колонию устроили не для того, чтобы ианцы приспособились к нам? Не для того, чтобы узнать, станут ли они жить рядом с людьми?

— Правильно. — Лем грустно улыбнулся. — Ее организовали для того, чтобы выяснить, удастся ли нам ужиться с ианцами.

— Да вы шутите! — закричал Эрик. — Зачем нам эти отсталые…

Его прервал голос коммуникатора:

Говорит ваш информат. В соответствии с данными, введенными в мой банк доктором Игалем Лемом, я передал на Землю сигнал оранжевой тревоги[4]. Ничего не предпринимайте, повторяю, ничего не предпринимайте до получения инструкций с Земли. Управляющий информирован об этом в обычном порядке.

Все сидели в оцепенении. Первым заговорил Эрик:

— Ну, думаю, пока мне не удастся смотаться на Землю.

XVII

Через десять минут грянул гром. Первым, естественно, позвонил Чевски — в такой ярости, что едва мог говорить связно. Марк, Элис и Эрик беспокойно топтались за спиной Лема, пока старик терпеливо повторял — раз пять или шесть, — что для него эта «оранжевая тревога» была такой же неожиданностью, как и для управляющего. Терпение Лема все-таки иссякло, и он огрызнулся:

— Вместо того, чтобы напускаться на меня, обратились бы к информату. Я в жизни ничего не слышал о таких вещах!

У Чевски перехватило дыхание, он яростно заорал:

— Вот и спрошу! А вы… чтоб неприятностей больше не было! Мы устали от вашей самодеятельности, понятно?

Экран потемнел. Почти в ту же секунду за окном метнулась белая вспышка, осветившая Северный хребет — начиналась первая летняя буря. И все почти поверили: Постановщики в самом деле вернулись и снова превращают планету в то, чем она некогда была, судя по описаниям в «Эпосе Мутины» — в единое произведение искусства.

Затем на экране появился Дуччи. Он объявил, что доступ во Врата закрыт по дистанционной команде с Земли, о чем он, как главный инженер, был мгновенно извещен, и спросил: что, во имя галактики, происходит? Затем соседи Лема, одетые кое-как, вылезли из своих кроватей, чтобы задать тот же вопрос. Старик беспомощно воздевал руки и просил людей подождать, пока все не выяснится.

Но следующее событие оказалось совсем уж удивительным. Корабль Чарта беззвучно поднялся с места, на котором покоился с момента прибытия, и медленно двинулся в северо-западном направлении.

— Неужто он улетает? — спросил Марк, подбежав к окну. — Это было бы слишком хорошо!

Лем покачал головой.

— Нет, он идет по местному маршруту. Я старый человек, и во времена моей молодости было много межзвездных кораблей. Я видел, как они летают в атмосфере. Чарт попросту покидает наш район, чтобы попасть под бесспорную юрисдикцию ианцев.

— Гарри мне объяснил… то есть Рейвор, — тихо вымолвила Элис, — что когда Чарт все здесь закончит, он станет вылитым ианцем. «Обезьянкой» наоборот.

— Не исключаю, — сказал доктор. — Я не проводил специальных исследований, но сейчас вижу: это всегда над нами висело. Социальная система, достаточно мощная для того, чтобы тысячи лет руководить миллионным населением, наверняка сможет управиться с изолированными людьми.

— До меня что-то не доходит, — пробормотал Эрик.

— Не доходит? — Марк рывком повернулся к нему. — Черт побери, это запросто могло случиться со мной! Меня едва не поймали, не овладели мной, едва не переделали на местный манер! Кое-что на это указывало — просто я не понимал вплоть до сего дня. Доктор, ведь в колонии очень мало детей, верно?

— Верно. И они играют в шримашей, пока не придавят одного-другого в куче. — Лем утер лоб тыльной стороной ладони. Ночь не была особенно душной, но все сильно потели.

Вдруг за окном, в той стороне, где помещались Врата, полыхнуло голубое сияние, более яркое, чем Кольцо. Эрик подскочил.

— Что это?

— Если не ошибаюсь, на Иан прибыл самый большой груз за все время работы Врат, — объяснил доктор. — Большая группа людей и много снаряжения. Наверное, нам следует встретить их на дороге в Прелл.

Отчасти он оказался прав. Группа действительно была обширная — больше ста человек, с массой разного снаряжения. Аппаратура, в основном, была автономной и плыла сама по себе, как пух чертополоха. Лем ошибся в одном — группа не шла в Прелл. Она сразу двинулась к куполу информата, и когда Лем и его товарищи добрались туда, на месте уже были Дуччи, Чевски и еще несколько жителей колонии.

Купол информата, разумеется, не охранялся. Каждый мог войти туда в любое время. Слой сверхпрочника защищал его от метеоритов, залетающих даже сюда, далеко на север от Кралгака, и сам купол был очень основательным. Внутренним убранством он не блистал, пульты располагались в почти пустом зале со стенами приятного желтого цвета. Кроме дней, когда устраивались городские собрания, здесь бывал только смотритель.

Но сейчас повсюду сновали вновь прибывшие. Казалось, они совершенно точно знали, что надлежит делать: ощупывали пол и стены таинственными приборчиками, переговаривались на непонятном техническом жаргоне, собирались группками и спорили. Лем замер у входа. Он забыл приказать Помпи оставаться дома и сейчас обнаружил ее рядом с собой. Чабби прижалась к полу, сплетя все свои лапки, и смотрела на суматоху так же изумленно, как ее хозяин.

Марк огляделся и проговорил, не сразу вспомнив нужное выражение:

— Это похоже на военную операцию…

— Операцию? Ой, значит, на Иан напали? — прошептала Элис.

— Скорее, собираются его защищать, — сказал Марк. — Постарайся не отставать от Лема.

Однако доктор не двинулся с места, поскольку к нему, решительно раздвигая толпу, шла женщина в голубом комбинезоне — высокая, черноволосая и черноглазая, с темной кожей. Манеры у нее были властные; на плече помещался информационный аппаратик в голубом кожухе.

— Вы — доктор Игаль Лем? — спросила она.

— Да.

— Я — Трита Гарсанова. — Наплечный аппарат безостановочно бормотал ей что-то в правое ухо. — Вы передали информацию касательно намерений Грегори Чарта превратить аборигенов в зомби.

— Из-за этого сюда и прибыла целая армия?

— Естественно. Вы узнали об этом плане лично?

— Нет, от Марка Саймона, который…

В толпе завопили:

— А, вот он где! — Расталкивая людей, к Лему продирался Чевски.

— Дайте мне добраться до этого гаденыша!

— Стоять, — приказала женщина. Что-то переключила на приборе, висящем у пояса, и Чевски остановился, разинув рот, продолжая переступать ногами — бессмысленный шаг на месте.

— Я здешний управляющий! — гаркнул он.

— Именно вы и обвиняетесь в вопиющем нарушении служебного долга, — произнесла женщина. — Ваше дело будет заслушано. Любой землянин, временно находящийся на Иане, подпадает под вашу юрисдикцию, но как можно судить по записям в информате, вы не только не попытались удержать Чарта от гнусного преступления, но активно его поощряли.

— Я не знал ничего насчет…

— Молчать, — приказала Гарсанова и снова щелкнула чем-то на своем поясе.

Чевски продолжал двигать губами, но ничего не было слышно. Лем вспомнил, что такой эффект дает полицейская шумоглушилка. Прошло почти сорок лет, с тех пор как он последний раз сталкивался с этой штукой. Он подумал, что у жизни на Иане есть свои преимущества — о подобных вещах можно спокойно забыть.

— Хорошо. Теперь… — Гарсанова огляделась. — Да, конечно, это Марк Саймон, а это, по моим сведениям, Элис Минг, а это… Коричневый молодой человек, кто он такой?

— Новоприбывший. Эрик Свитра.

— Да-да. Эксперт по наркотикам. Он прибыл сюда, чтобы испробовать и продвинуть на рынок шейашрим?

Лем ответил с удивлением:

— Не уверен, но похоже на правду. Откуда вы узнали об этом наркотике?

Гарсанова смерила его холодным взглядом.

— Доктор, кто я такая, как вы полагаете?

— Н-не знаю… Все это так необычно…

— А необычные события не есть часть ианской схемы жизни? Понятно. Неудивительно, что вы так долго медлили, прежде чем ввести соответствующие сведения в информат. Интересно, зачем было устанавливать такое совершенное устройство? Чтобы забыть о нем? Хорошо; вокруг вас, по-видимому, сплотилась небольшая группа людей с проблесками здравомыслия. Я намерена собрать их в подходящем месте и побеседовать. Полезем голыми руками в этот костер и попробуем не обжечь пальцы.

Не прошло и тридцати минут, как в доме Лема собрались Педро Филлипс, супруги Сигараку, Гектор Дуччи, Харриет Покород, Марк, Элис. По какой-то случайности здесь же оказался и Эрик Свитра. Гарсанова окинула их гневным взглядом и объявила:

— Прежде всего, чтобы вы знали, я Главный управляющий по делам чрезвычайных ситуаций Постоянного комитета по отношениям с инопланетянами Высшего Всепланетного сената Земли. Этого достаточно, или назвать мои другие официальные звания? Их восемь. Я дипломированный социопсихолог, имею ученую степень магистра по внеземной лингвистике и степени по кибернетике и банкам данных. И честно говоря, сейчас я в ярости.

Они тупо смотрели на нее, но Гарсанова вдруг рассмеялась и села поудобней.

— Нет, не только из-за вас и ваших приятелей в колонии. В основном, из-за бюрократов и политиков. Но следует добавить, что на вас я тоже сердита. Вы ни на минуту не задумывались, что Земля ни в коем случае не оставила бы действия Чарта бесконтрольными на планете, заселенной аборигенами?

— Мы думали, что Земля не сумеет вмешаться, — пробормотал доктор. — Запросили информат — он так и ответил.

— Вот как. Где-то ошибка в схеме, — буркнула Гарсанова. — Очевидно, вы вошли не на тот уровень. Но прежде всего проясним ситуацию, если вы еще не поняли ее сами.

— Кажется, я понял, — отозвался Марк. — Сегодня вечером понял окончательно. Ради самоуважения и чувства самостоятельности мы поддерживали иллюзию, что Земля не вмешается.

— Сказано точно, — кивнула Гарсанова. — До сих пор мы не встретили негуманоидов, освоивших межзвездные перелеты. Но натолкнулись на семь квазигуманоидных рас, и одна из них, здешняя, так удивительно похожа на нас, что не оставалось сомнений: они станут соперниками землян, и очень скоро. Наиболее подходящей для контакта с ними человеческой группой стали колонисты. Самая отдаленная колония из всех. Этот маленький форпост должен был уметь постоять за себя, принимать верные решения, действовать с надлежащей дипломатичностью и твердостью. И спокойствием, когда понадобится. Здесь, на Иане, вы испытатели. Пилотный проект. Разве это не было понятно?

Лем со вздохом ответил:

— Прошло так много времени… Это осталось где-то на краю сознания.

— Х-м. Вы правы. Более того, произошло несколько ошибок — не здесь, а при исходном планировании. Теперь есть возможность их исправить. Но ближе к делу: за последнее время кто-нибудь из вас запрашивал информат о жизни ианцев?

Все смотрели на нее с изумлением. Наконец Дуччи пробормотал:

— Не совсем вас понимаю.

— Клянусь всеми планетами! — Гарсанова схватилась за голову, изображая крайний ужас. — Зачем в колонии поставили такой мощный информат, как по-вашему? Я нашла основные сведения, просто заглянув в свой домашний информат, на Земле! Эти данные хранятся уже больше десяти лет: шримашей, принципы Постановщиков — все! И никто из вас не обеспокоился, чтобы… Нет, абсурд какой-то. Доктор Лем, мне нужен ваш коммуникатор. Немедля!

Доктор кивнул. Трита подняла ладонь и свистнула, подзывая летающий выносной экран. Едва он подплыл, как она принялась набирать код, затем заговорила:

— Разряд — население Иана. Подразряд — культуральные явления. Под-подразряд — шримашей… Невозможно! Экран пустой!

— Конечно, я пробовал, и не раз, — сказал доктор. — По большей части получал повторение старых записей. А что-то и вовсе стерлось.

Черное лицо Гарсановой стало серым. Она набрала другой код и заговорила на техническом жаргоне с неизвестным человеком — видимо, из ее команды. Окружающие молча ждали, с ужасом догадываясь, что где-то случилась непоправимая поломка, и страдали от ощущения своей беспомощности. Минуты через три человек доложил с экрана:

— Найдено. Заблокированы цепи КА-527 вплоть до КЦ-129. Расчистим, но вручную. Муторная работа. Местная неисправность, по счастью.

— Все понятно? — спросила Гарсанова, отталкивая аппарат.

— Блок в базе данных! — крикнул Дуччи. — Но я сам подключал эти цепи!

— Подключали, но не проверяли, какую информацию они выдают? И неудивительно, что так влипли! — Гарсанова откинула со лба прядь тонких черных волос. — Подумать только, мы бы и не узнали, если… Ладно. Давайте я объясню. Нам известно, что такое шримашей, этот невероятный механизм регулирования популяции, который выглядит как садистическая оргия, инициированная наркотиком. Мы знаем, что такое Вспышка Мутины и как она побуждает…

Она умолкла, прислушалась к наплечному говорящему устройству, которое по-прежнему непрерывно комментировало происходящее. Изменилась в лице — уже второй раз — и взглянула на Марка.

— Вы перенесли Вспышку, будучи внутри Мандалы?!

— Да… Перенес.

— Как раз перед тем, как начали перевод «Эпоса Мутины»?

— Д-да, верно… — Голос Марка дрожал; молодой человек так стиснул кулаки, что ногти впились в ладони.

— Кто-нибудь еще делал это?

— Мораг Фенг, любовница Чарта. Это она убедила его организовать действо на Иане.

— Чудовищно! — воскликнула Гарсанова. — Что, доктор Лем? Вы уже поняли суть дела?

— Боюсь, что понял. Вы хотите сказать, что Вспышка Мутины побудила Мораг отправиться на поиски Чарта — вернее, того, кто мог бы воплотить в жизнь проект возрождения Веков Мутины. Равным образом Вспышка приказала Марку перевести «Эпос», чтобы Чарт мог получить свою криптограмму.

— Правильно. И какие-то хитрецы не дали вам выяснить следующее — хотя это уже было в информате. Под воздействием шейашрима ианцы становятся компонентами сверхорганизма. Его коллективный мозг составляют нижние нервные узлы ианцев. Это и есть Постановщик — один, а не несколько! — который создал ваты, мандалы и раздробил луну!

XVIII

Марк помнил, что когда заинтересовался устройством колонии на Иане и проштудировал описания, непременно содержащиеся в любом инопланетном информате, там не нашлось сообщения о конкуренции в торговле, общественном транспорте и системе управления. К чему такие сложности, если здесь было всего несколько сотен людей, имевших возможность связываться по коммуникатору и даже встречаться всем миром, когда назначалось ежеквартальное городское собрание?

Но это собрание, созванное Чевски еще до того, как его сместило земное начальство, было уникальным. Практически все население колонии пришло под купол информата задолго до начала. Помещение превратилось в зал собраний, когда Гектор Дуччи нажал на соответствующую кнопку, и из желтого пола поднялись кресла. К приходу Марка почти все места были заняты.

Марк по-прежнему жил в своем доме, не желая возвращаться в колонию. Ианская часть Прелла насквозь пропахла шейашримом. В колонии висел запах ненависти. Чевски убедил сограждан, что после спектакля они станут богатыми и знаменитыми, и теперь к Марку, Лему и всем, кто сорвал этот проект, относились неприязненно.

Обычно управляющий усаживался в особое кресло на возвышении, лицом к залу. Этим вечером там поместилась Гарсанова. Надо заметить, что Марку пришло на ум поискать Гарсанову в энциклопедическом разделе информата, и он был поражен — ей посвящалась особая статья, как и Чарту. А ведь она была вдвое моложе Чарта. До того как поступить на правительственную службу, она уже считалась ведущим специалистом по внеземному разуму, и первой провела важные контакты с жителями Альтаира и Денеба.

Враждебность, висящая в желтом зале, ощущалась почти физически, словно ледяной туман. В основном она исходила от группы людей, сидевших в первых рядах, вокруг Смита, его жены и других приближенных Чевски. Противостоящая им группа собралась в другой стороне, перед возвышением, которое заняла Гарсанова. Здесь была и Элис; с тех пор как ее оставил Рейвор, она не отходила от Марка.

Она не стала ему приятней, чем прежде, но раз-другой Марк ощутил к ней что-то вроде симпатии. Ему мучительно не хватало Шайели. А та даже не улыбалась ему при случайных встречах.

Марк огляделся. Из прибывших с Земли здесь была только Гарсанова. Остальные уже ушли через Врата. Они выполнили свою задачу — проверили информат и восстановили то, что разрушил неизвестный злоумышленник. Но Эрик Свитра остался и тоже сидел в зале. Он был приглашен на собрание в качестве гостя.

— Чрезвычайное городское собрание! — отрывисто объявила Гарсанова.

Наступила тишина.

— Собрание было назначено бывшим управляющим Гилламом Чевски для голосования по вопросу: поддерживает или отвергает колония спектакль Грегори Чарта.

— Чарт сказал, что будет работать не для нас! — крикнул Делиан Смит. — Какой смысл в этой болтовне?

— Тот, кто пожелает, может попросить бесплатного программирования, чтобы покинуть Иан впредь до завершения спектакля или навсегда, — сказала Гарсанова.

— Что? Пропустить спектакль Чарта? Люди преодолевают десятки парсеков, чтобы попытаться увидеть его работу!

Марк понял, что реплика принадлежала жене Гектора, матери Дуччи. Ее так и не удалось ни в чем убедить. Гарсанова спокойно ответила:

— Вы не поняли сути вопроса. Обстоятельства неординарные, и цель этой встречи — сообщить вам информацию, которой вы, возможно, не имеете. Прежде всего, я как председатель зачитаю предписание Грегори Чарту с запретом на приведение в действие плана, изложенного им устно Марку Саймону…

— Он предатель! — завопил Смит. — Всем известно, он один хочет владеть ианской культурой! Быть единственным признанным авторитетом в галактике!

Заговорил Борис Дули. Он не принадлежал к окружению Чевски, но был так разозлен его смещением, что открыто переметнулся на сторону бывшего управляющего.

— Да кому есть дело до дикарей, которых хочет использовать Чарт? Ианцы о них и думать забыли.

— Совершенно верно. Но не в этом дело, — сообщили из-за спины председательницы.

Все подскочили, как от удара током: это был, несомненно, голос Чарта. Гарсанова резко повернулась в своем кресле. На возвышении, у стены, обретали очертания две фигуры, не различимые до сих пор. Грегори Чарт и Мораг Фенг одинаковыми движениями отключали аппараты невидимости на своих поясах.

— Простите нам эту уловку, — промурлыкал Чарт. — Если бы мы явились открыто, могло бы возникнуть замешательство, и поскольку мы официально имеем право участвовать, то сочли за лучшее использовать это право.

— Право?! — Дуччи вскочил на ноги и хрипло заорал: — У вас и малейшего права нет, чтобы…

— Есть! — фыркнула Мораг. — Каждый землянин может прийти на такое собрание.

— И выступать, и голосовать, — добавил Чарт. — Голос его имеет меньшую ценность, если он известил информат о намерении покинуть Иан. В настоящий момент ни у меня, ни у Мораг нет намерения улететь с Иана.

В зале раздались протестующие голоса. Перекрывая шум, Гарсанова объявила:

— Справедливо. Хорошо, что вы присутствуете здесь. Я имею возможность огласить предписание, которое запрещает вам депортировать любого из жителей Иана, так называемых «дикарей», из зоны их обитания, а также налагает запрет на любые эксперименты с разумными обитателями планеты.

— Я видел это предписание, — сообщил Чарт. — И явился сюда, чтобы заявить: хотя вы и причинили мне массу хлопот, вам не удастся сорвать мои планы. Я продолжаю работу. Без вашего разрешения — я в нем не нуждаюсь. По прямому приглашению основной расы, ианцев, в лице их Старейшины и других хратов.

— Молодец! — выкрикнул Смит, и грянули аплодисменты.

Первым захлопал человек, которого Марк не знал. В зале сидели десять чужаков, прибывших через Врата после сообщения мехрепортера. И ведь это лишь начало, со страхом подумал он.

— Вы сами говорили, что не можете построить ианских андроидов! Что это слишком дорого и займет много времени.

— Так оно и есть, — подтвердил Чарт. — Но ианцы пошли мне навстречу. Они выставили добровольцев.

— Кого?! — изумился Марк.

— Добровольцев, уважаемый. Уверяю вас, они искренне этого хотели. Они воистину увлечены моим проектом. — Глубоко посаженные глаза Чарта словно сверлили переводчика. — Учтите, появилась кое-какая новая информация. Я был прав: Вспышка Мутины действительно ключ к «Эпосу». Мой тубалкейнский компьютер — новейшая модель, как вам известно, — уже закончил предварительный анализ сигнала и каждый полдень усиливает его и проясняет. Так что теперь, впервые за десять тысяч лет, восстанавливаются познания Постановщиков. Поняв это, многие ианцы вызвались стать средством для их воплощения в жизнь. Возможно, вам будет интересно услышать, что среди них находится ваша бывшая подруга Шайели. А также мужчина по имени Рейвор.

— Вы что, собираетесь запрограммировать их? Нет, нет! — Элис вскочила и готова была наброситься на Чарта. Марк вовремя поймал ее за руку.

— Спокойно! — рявкнул Чарт. — Нет закона, запрещающего добровольцу принять шейашрим. Рядом с вами сидит специалист по наркотикам. Он годами зарабатывает на жизнь, отыскивая новые способы отвратить людей от разумной жизни в угоду их рефлексам.

— А добровольцы они или нет, решать не вам, — добавила Мораг с легкой улыбкой. — Это не в земной юрисдикции, в ианской.

Гарсанова несколько секунд слушала свой наплечный прибор, затем сказала:

— Боюсь, что он прав.

— Таково положение дел, — ухмыляясь, объявил Чарт. — Мы на пороге новой славы Веков Мутины. Между прочим, не будьте чересчур суровы с Марком Саймоном. Он внес большой вклад в разработку моего проекта. А что касается заключительной части, то я не собираюсь голосовать. Во-первых, я лицо заинтересованное; во-вторых, ваши решения не стоят и гроша. Пусть сами разбираются, как по-твоему, Мораг?

— Постойте! — пронзительно крикнул доктор Лем. Он встал, опираясь на плечо Марка. — Прежде чем вы уйдете, хочу задать вам вопрос. Возможно, два вопроса.

— Да?

— Вы сами оценивали свою расшифровку Вспышки Мутины?

— Еще бы! Как иначе я мог удостовериться в успехе?

— Известно ли вам, что Мораг, ваша сотрудница, испытав на себе Вспышку и заболев душевно, заблокировала некоторые базы данных в этом информате?

Мораг побледнела. Чарт повернулся к ней и грозно спросил:

— Что означает эта чепуха?

— Не знаю, о чем он говорит, — пробормотала Мораг. Было заметно, что у нее от неожиданности закружилась голова, она покачивалась.

— И знаете ли вы, что в некоторых ваших базах данных есть аналогичные блокировки? — нажимал доктор.

— Вздор! — крикнул Чарт. — Мой компьютер сделан на Тубалкейне, эта самая совершенная машина всех времен!

— Могу подтвердить свои слова. Только что вы говорили о Постановщиках Иана — во множественном числе.

— И что? Ближе к делу! Конечно, это были именно Постановщики. Или Созидатели. Несколько великих ианцев.

— По-видимому, нет, — сухо ответил Лем. — Когда Гарсанова рассказала, в чем дело, я тоже решил, что в это трудно поверить. Но сейчас убедился. Видите ли, блокировки были поставлены в информат с определенной целью: не дать никому здесь, в колонии, возможности узнать, что когда народ Иана входит в состояние шримашея, то функционирует как единый организм. Процесс весьма сходный с самоизлечением. Как в синяке: некоторое количество поврежденных клеток заменяется новыми примерно в том же количестве. Открытие должно было стать общеизвестным давным-давно, поскольку безмозглый информат обнаружил это по меньшей мере десять лет назад, а разум человеческий разбирается в сложных системах лучше, чем любая машина, даже ваш знаменитый компьютер с Тубалкейна.

Так вот, у этого организма был единый мозг. Центральная нервная система, которая погибла, когда на планету посыпались лунные обломки. Сохранились только рефлекторные функции. Ианцы поняли это давно и искали некий суррогат, с помощью которого хотели снова добиться того же, чего некогда добился Постановщик. Единый Созидатель. Вся раса сливается воедино, каждый ее член становится частичкой всепланетного целого. Они разыскали не вас, а ваш корабль, понимаете? И благодаря вмешательству Мораг, находившейся под влиянием Вспышки, смогли укрыть правду так глубоко, что даже вы ее не узнали.

— Я? — У Чарта тряслись губы. — Это ложь! — завопил он. — Ложь! Мораг, за мной!

Одним движением он включил оба аппарата невидимости, Мораг и свой. Марк бросился на возвышение, чтобы их удержать, но они уже исчезли.

Когда смятение улеглось, Делиан Смит спросил:

— Неужто все это правда?

— Насколько нам известно, да, — сказала Гарсанова. — Поэтому мы и созвали вас.

— Но вы обязаны что-то предпринять! Не дать ему возродить это чудовище! — взвизгнул Смит.

Рэйчел Смит утирала мокрое от пота лицо — впрочем, не она одна.

— Каких действий вы от нас ждете? — холодно спросила Гарсанова.

— Взорвать его корабль, если надо. Но остановить!

— Только что вы все стояли за него горой… Но речь не о том. Продвигаясь по галактике, мы обречены на встречи с беспрецедентными событиями. И пытаемся выработать кодекс поведения, действующий при любых непредвиденных обстоятельствах. Мы не станем уничтожать человека лишь потому, что его действия непредсказуемы.

— Тогда я намерен убраться отсюда, — пролаял Смит. — А у вас не было права селить нас на такой планете, с этими ублюдками!

— Верно! Верно! — кричали из зала.

Люди вставали и уходили. Через несколько минут в зале остались только Марк, Элис, Лем, Дуччи, Гарсанова да еще Эрик Свитра — он неуверенно топтался у выхода.

— Вы не желаете покинуть эту планету? — спросила Гарсанова оставшихся. — Если нужна помощь, вы ее получите. Бесплатное путешествие через Врата и гарантированное поселение в другом месте.

Доктор покачал головой.

— Не могу. После тридцати лет с лишним… Нет.

— И я не могу, — пробормотал Марк. — Если суждено возродиться Векам Мутины, я буду тому свидетелем.

Гарсанова посмотрела на Эрика.

— А вы?

— Я? Я просто хотел сказать: извиняюсь, что закрутил эту историю. Только шаг ступил — и бух!

— Не корите себя, — отозвался Марк, глядя в пол. — С вами или без вас — все равно бы это произошло.

Эрик покусал губы, помедлил еще секунду и вышел.

XIX

— Я сейчас вспомнил об одном человеке, — сказал доктор Лем. — О своей бабке.

Марк на секунду задумался, кивнул и ответил:

— Очень хорошо понимаю, о чем вы говорите.

Они снова были в здании информата. Зал был оборудован — без какой-либо особой цели — видеоэкранами; их, по наблюдению Лема, насчитывалось больше, чем в корабле Чарта. Под защитой неуязвимого купола люди могли рассчитывать на спасение, что бы ни случилось в результате возвращения Веков Мутины. И могли наблюдать за происходящим, поскольку теперь вокруг Иана вращались десятки спутников-шпионов. Все было готово для записи и анализа любых неожиданных событий. Такие события уже начались. Прошлым вечером, едва последняя партия людей покинула планету через Врата, ианцы уничтожили колонию. Они вышли из своей части Прелла с факелами, кувалдами, топорами и планомерно превратили человеческие строения в дымящиеся развалины.

Марк и Лем сидели в информате и наблюдали все это. Без сомнения, ианцы знали, что спутники их видят и передают изображение под купол информата, но не обращали на это внимания. Они явно хотели, чтобы люди знали о происходящем. В их действиях было странное свирепое веселье.

— Вы думаете о Земле, — продолжил Марк.

— Да. Непривычное ощущение для старика…

Лем с трудом поднялся с мягкого кресла. С момента, когда Врата отключили сигналом из космоса, доктор вставал только для того, чтобы размять свои стариковские косточки. И он, и Марк знали, что под информат заложены мощные взрывные заряды — на случай, если общеианский организм сумеет вновь запустить свои хитроумные силовые поля, которые искривляли пространство так, что путешественник мог буквально на каждом шагу преодолевать по парсеку.

Марк спросил:

— Вы и раньше понимали, что мы — этот… как его назвала Гарсанова?

— Пилотный проект. Да, такие мысли были. Но что-то удерживало меня на этой планете, хотя я часто думал, что зря трачу время и силы. Но сейчас мы можем найти себе достойное применение. Автоматы соберут массу поверхностной информации, но кто может быть лучшим свидетелем таких беспрецедентных событий, нежели психолог и поэт?

Марк подумал, что вряд ли годится для столь важной задачи, и спросил, меняя тему разговора:

— Как вы думаете, чем занят сейчас Чарт?

— Вряд ли теперь стоит говорить о Чарте и его занятиях…

Лем щелкнул пальцами, экран ожил, и они увидели изображение Мандалы Мутины. Она сияла, из космоса к ней тянулись лучи солнца, хотя оно и спускалось к западному горизонту. Мандала начала сиять еще до рассвета: корабль Чарта запустил несколько спутников-усилителей, которые постоянно направляли солнечный свет под нужным углом, так, чтобы кристаллические колонны сверкали и переливались всеми цветами радуги. К Мандале тянулась неровная цепочка ианцев — втягивалась внутрь и проходила сквозь нее.

— Уходят запрограммированными, — прокомментировал доктор. — Вот кого мы считали Постановщиками — обыкновенных ианцев, получивших свой импульс.

— Но почему Постановщик так долго ждал?

— Есть некоторые предположения. — Лем вздохнул. — Информат как будто со мной согласен. Когда организму надо реализовать особо амбициозные планы, нервные ткани не выдерживают нагрузки, особенно если у них нет дублеров — как у существ с высшей нервной деятельностью, с мозгом, способным себя осознавать. У народа Иана произошел колоссальный нервный срыв, из-за этого и разрушилась луна. От испуга они почти перестали осознавать себя единым организмом. А на деле он бессмертен или практически бессмертен. Вы это поняли, конечно?

— Да.

— Поэтому Постановщик не хотел повторять старые ошибки. Он ждал случая, надеясь, что Кольцо со временем истончится, что Кралгак снова станет проходим, и дикари объединятся со всем народом… Но что проку в гипотезах о существе, которое отличается от нас примерно так же, как мы от амебы?

— Не согласен, — возразил Марк. — По-моему, разум един, познаваем, и любое мыслящее существо может вопреки различиям понять всех остальных. Пусть между нами некая пропасть, как между поэтом и математиком, например, но мы в состоянии понять цели других существ и в какой-то мере их оценить.

— Возможно, возможно… Сейчас мы с вами похожи на космического физика, у которого сошлись уравнения, описывающие происхождение Вселенной. Но без надежды ухватиться за какие-то доказательства и предложить для них математический аппарат.

— Вот! Вы точно выразили мою мысль, — отозвался Марк. — Должна быть хоть малая область, в которой мы сумеем сообщаться с каждым разумным существом. А остальное… Что же, остальное может остаться таким же недосягаемым, как ядро гигантской газовой туманности.

— Интересно… — пробормотал доктор. — Составится ли когда-нибудь единая цепь разумов в галактике? Чтобы у всех были сведения друг о друге… Десятки тысяч видов мыслящих существ…

— Разве что через миллион лет, — произнес Марк.

— Но может быть, это начинается здесь и сейчас.

Лема прервал информат. Он доложил:

— Корабль Чарта уходит. Следует через атмосферу.

— Любопытно, мы сумеем понять, почему он уходит? — задумчиво заметил Марк.

— Что толку в догадках? Знаете, мне бы так хотелось, чтобы Помпи была здесь… Глупая мысль, конечно — в такой обстановке…

— А где она?

— Я ее отослал с семейством Дуччи. Она обожает Джузеппе, и я подумал, что нехорошо оставлять ее здесь лишь потому, что я, старый дурак, решил изображать героя.

— Значит, так вы это оцениваете, — сказал Марк.

— Честно говоря, нет. Я остался из упрямства. У меня была амбициозная цель — раскрыть тайну Иана. И оказалось, что уже годы, как тайны нет, и решение от меня ускользало из-за ловкого фокуса с нашим информатом. Какая незадача! Я почувствовал себя обманутым. И захотел это как-то компенсировать. И… — Доктор умолк, словно сомневаясь, говорить ли дальше. — И понял, что люблю эту планету.

— Метеоритный дождь на Кралгаке ослаб на сорок процентов, — объявил информат. — На сорок четыре… сорок девять… Экстраполяция: метеориты исчезнут через минуту двадцать две секунды после сигнала… Сигнал.

— Марк, после вашей работы над «Эпосом Мутины»… У вас появилась идея: что именно пытался совершить Постановщик?

— Да. Получить контроль над Вселенной.

В этот момент на экраны хлынули удивительные изображения, и разговор прервался.

Над Ианом вновь повисла луна; она металась из стороны в сторону, подобно торопливой ладони гончара, работающего с грубым материалом. На большей части Северного полушария стояла спокойная, ровная ночь; один-единственный летний шторм бушевал далеко, за океаном. Но понемногу сгустились облака, беспорядочно засверкали молнии. Заря продвигалась к экватору; она не была такой живописной, как в ночь прибытия Чарта — только вихри, похожие на волны за кормой скоростного судна.

Сияние Мандалы на долю секунды померкло, когда все солнечные лучи сконцентрировались в пустом пространстве на корабле Чарта, словно приказывая ему исполнить свою роль в спектакле.

Менгиры Радости, опоясывающие пунктиром всю планету, местами пострадали от метеоритов. Корабль нависал над разрывами в их цепочке, там, где могучие каменные колонны были разрушены. И тогда почва начинала вспучиваться. Камни вздымались вверх, образуя менгир, подобный всем остальным, разогревались, сплавлялись и во мгновения ока отвердевали. Так продолжалось некоторое время, а затем каменные глыбы, покрывающие почву вокруг информата, стали дрожать.

— Незначительные сейсмические явления, — доложил информат.

Однако ничто не могло повредить неуязвимой раковине, в которой скрывались наблюдатели — она опиралась на скальные породы планеты.

— Каким чудом это делается? — выдохнул Марк.

Ответа ждать не приходилось ни от Лема, ни от информата. Разобраться в такой технике скоро не удастся — она была вне человеческих знаний и возможностей, эта техника, заставлявшая скалы звенеть подобно колокольчикам.

Между тем корабль завис над странным плоскогорьем, на котором Марк побывал с Чартом и Мораг — с рядами сидений на тысячи мест, обращенных к голой стене. Лазерным лучом корабль прорезал дорогу по склону, и тогда ианцы, терпеливо ждавшие внизу, начали подниматься к вершине.

— Это главная составляющая Постановщика, — с абсолютной уверенностью сказал доктор. — Головной мозг. Тысячи ианцев, отрезанных от внешнего мира каменными стенами.

По неровной, порывистой походке этих ианцев было видно, что они пьяны от шейашрима. Люди знали, что во всех городах Иана наварили огромное количество шейашрима — достаточно, чтобы десять раз одурманить каждого взрослого жителя планеты.

Следующее место — Маллом Ват, но тут корабль завис над самой поверхностью океана, пока вверх не поднялась огромная колонна, вихрь брызг и тумана. На верхушке Вата образовался водяной шар; он стоял незыблемо, словно не было силы тяжести и внутри него что-то помещалось — оно проглядывало время от времени и казалось неподвижным, хотя вода и вращалась неистово.

Затем — мелкие задачи: корабль поднял сравнительно небольшой предмет, метров шести в высоту, с ледниковой осыпи на склоне Монт-Фли и установил его на ближайшую вершину, в раму из неприятных зеленых огоньков.

«Как будто на том корабль закончил свою работу — как раз вовремя, — подумал Марк. Он уже зевал, глядя на экраны. — Когда ничегошеньки не понимаешь в том, что тебе показывают…»

— А это — источник энергии, — услышал Марк голос Лема и уставился на экраны. Оказывается, он ухитрился задремать. Смутно помнилось, что информат о чем-то сообщал, и он запросил повторение.

Крупные сейсмические явления, — доложила машина. — Сжатие коры на всех континентах.

Марк в крайнем удивлении повернулся к Лему.

— Вы сказали — источник энергии?

Старик безотрывно смотрел на экраны. На них были видны мощные бури, сверкающие молнии, осыпающиеся горы, океан, кипящий гигантскими волнами. И, как завершение всего этого, сквозь неуязвимый купол проникали скрежещущие звуки, скрип, визг и отвратительное шуршание.

— Информат еще анализирует, — ответил доктор. — Но, полагаю, именно так и должно быть. Информат!

Слушаю, доктор Лем.

— Входило ли в намерения Постановщика преобразовать энергию вращения луны в тяговую силу для всей планеты Иан?

По имеющимся сведениям, это реальное предположение, — бесстрастно сообщила машина.

У Марка перехватило дыхание.

— Для путешествия сквозь галактику?

С высокой вероятностью, — ответил информат.

— Вы были правы, Марк. У Постановщика вселенские претензии, — сказал доктор и снова обратился к информату. — Скажи, теперь он намерен заставить кору планеты скользить по жидкому ядру, чтобы использовать высвобожденную энергию в тех же целях?

С высокой вероятностью, — повторила машина.

Марк рывком вскочил на ноги. Перед глазами его внезапно возникла картина, более живая, чем на экранах. Он завопил:

— Этого нельзя допустить! Планету разнесет в клочья! Мы погибнем!!

— Это уже началось, — невозмутимо сказал доктор. — Смотрите.

На экране, показывающем побережье того, что только что было Южным континентом, все изменилось: стало видно, как испаряется океан, как скалы взлетают в воздух, подобно камешкам из вулканического жерла. И было два настоящих вулкана — нет, четыре… нет, даже пять…

Пол вздыбился под ногами людей, словно несокрушимый купол был лодочкой, подхваченной с берега приливной волной.

XX

— Марк, Марк!

Смутно, как сквозь серый туман, он сознавал, что Лем смотрит на него, зовет его, повернувшись в своем кресле. И вокруг были искусственные, далекие, маленькие изображения: вулканы, приливные волны, бури…

Неважно. Это помещалось на ложном уровне сознания. Малая часть восприятия. Мелочь. Было еще что-то, неизмеримо большее.

При последнем проблеске нормального, человеческого сознания поэт Марк Саймон вспомнил вопрос, заданный им информату после того, как земные техники разблокировали сведения о народе Иана. Марк спросил, какое поле — или сила — объединяет ианцев, когда они входят в состояние шримашея, и можно ли обнаружить эту силу. Информат твердо ответил, что на данной стадии развития человеческой науки ее обнаружить нельзя, однако уже известно так много других полей, сил, пространственных непрерывностей, замкнутых систем, скоплений вещества, что эта сила должна помещаться в пределах между «эн-алеф» и интервалом поля Врат от «пи» до «и».

Для обнаружения лучше всего подходит нервная система человека, — заявил информат.

И сейчас Марк Саймон обнаружил, что это правда.

Скелет…

Разве человек осознает, что у него есть скелет? Нет: пока нож не рассечет кожу и мускулы, не обнажит розово-белую кость, реальна только прочность, гибкость суставов, ощущение опоры.

Твердая опора. Жидкость, спрессованная до твердого состояния. Скелет.

Мускулатура…

Гибкая, опирается на кости. Десятилетиями, столетиями анатомы терпеливо рассекали трупы, чтобы узнать, как организована мускулатура, где она прикрепляется к скелету. Узнать, что есть мускулы, неподвластные человеческой воле.

Обмен веществ…

Тонкие химические реакции, регулируемые нарушениями дыхания.

Мысли мчались стремительно, все разом.

Нервная система…

На протяжении тысячелетий люди не знали, что они думают мозгом.

То, что оставалось от Марка Саймона, захохотало. Это был скверный смех, хуже не бывает — смех человека, которому доставило бы удовольствие сбить с ног инвалида. Но смеялся не тот человек, который некогда был Марком Саймоном. Хохотало нечто, оставшееся от Марка после того, как импульсы Постановщика взяли верх над его нервной системой. Это был преднамеренный акт Постановщика. За этим действием стояло стремление: заставить самонадеянных земных приматов уважать новое существо — единую личность Иана.

Доктору Лему было заметно лишь то, что Марк лежит на полу и заходится истерическим смехом. Но сам Лем не терял рассудка, и видел картину катастрофы на экранах, и ощущал подвижки купола по мере того, как твердая скала под информатом становилась гибкой, затем полужидкой и наконец потекла. Информат бесстрастно доложил, что температура снаружи 830 градусов. Лем подумал о спутниках-наблюдателях, запущенных землянами, и страх смерти, обуревавший его только что, немного отступил.

Планета деформировалась, вопила, стонала. Кора ее лопалась, горы рушились, океан кипел. И в то же время народ Иана под властью наркотика собирался воедино, со-би-рал-ся, собирался.

«Ты не можешь пойти на такой риск, — думал Марк, обращаясь к Постановщику. — Не рискуй, демонстрируя свои возможности. Однажды ты уже зарвался. Добиваясь такой аудитории, наверняка зарвешься снова».

Внутри него, глубоко, ощущалось тихое довольство. Оно не принадлежало ему — личности, Марку Саймону. Оно принадлежало целому народу. Сообществу. Постановщику великого спектакля.

Планета теряла форму, дымилась и грохотала.

«Я понимаю тебя потому, что почти начал понимать Шайели?»

Спрашивала часть того-кем-он-был; ее едва хватило на этот вопрос. Но в Постановщике было слишком мало Шайели; он не понял, о чем говорит-думает Марк.

Лем потрясенно смотрел на спектакль, разворачивающийся по всем экранам. В долинах Хома галопом уходили от жара, сжигающего деревья, оленеподобные животные с серебристыми хвостами. Плоскогорье Бло изламывалось, содрогалось и вновь разламывалось; опрятные сады и поля Рхи пылали, ветер уносил угли и древнюю богатую почву, обращенную в пыль. Солнце, видимое с дневной стороны планеты, стало заметно меньше.

Лем кивал, глядя на это. Да, умирает то, что он столько лет любил. Умирает по собственной воле.

Спутник, до того не задействованный, показал склон холма, на котором плясало племя дикарей — они ликовали так, словно каждый всем телом ощущал неистовый и общий оргазм. На взрослых удивленно смотрели несколько детишек; один ребенок плакал, протягивая ручонку — просил еды. Но Постановщику это было безразлично; организм не может ощутить микроскопический капилляр, лопнувший на коже. А солнце все уменьшалось, и тьма вытесняла синеву неба.

Марк никуда не смотрел; он валялся на желтом полу, как бы потеряв сознание, но видел Постановщика. Пока все хорошо… не считая того, что для воплощения сна в жизнь не хватит энергии. (Он словно говорил сам с собой, раскрашивая… нет, не слова. Идеи. Слова слишком ничтожны для общения с этим невероятным разумом.) Не хватит энергии. Бегуну с разорванной бедренной артерией не добраться до финиша; будь он хоть лучшим атлетом в галактике, все равно упадет.

Планета кровоточит. Ревет пламя, вырываясь из трещин в ложе бывшего океана. Великая пустыня Кралгака начала скользить, уходить куда-то с места, где она располагалась десять тысяч лет.

«Будь я в контакте со своим телом, я бы заплакал. Страшно смотреть на этот ужас…»

Планета была уже далеко от своей прежней орбиты; она летела в пустые глубины космоса, и присланные с Земли наблюдательные устройства летели вместе с ней. Каждое ее содрогание будет отмечено, изучено, интерпретировано…

Марку захотелось кричать — еще больше, чем плакать. Но приступ ужаса прошел в тот момент, когда перестала сиять Мандала Мутины. Клубящиеся облака дыма и пыли отсекли даже многократно усиленные спутниками Чарта солнечные лучи. Все изменилось. Это было похоже на переход через Врата с горячей планеты на ледяную — одним шагом. И здесь было что-то… Голос? Нет, не совсем так. Чье-то присутствие. Все это запоминалось мозгом Марка Саймона. Возможно, память никогда не будет понята до конца. Возможно, станет основой поэмы. Возможно, породит новый стиль, и он станет известен десяткам миллионов людей — они скажут: «А, эту вещь создал Марк Саймон!» Но все запоминаемое было отвратно, как раскаленное железное клеймо, и некое послание, которое словно плавало у него под кожей, твердило ему, что это будет ранить его всегда.

Мандала постоена так же, как люди строят компьютеры. Ты понял?

Да.

Я использую личность, которую вы звали Грегори Чартом. Я использовал другую, которую вы называли Мораг Фенг. Она была инициирована давно и отравлена посланием Мандалы.

Да.

История «Эпоса Мутины». Это история, не имеющая конца — только завершение. Очень скоро здесь не останется ничего, кроме затянутого ледяным туманом нагого и холодного каменного шара и странных памятников, творящих странные дела.

Да. (Казалось, это «что-то» ежесекундно ищет его одобрения, просит по крайней мере все запомнить для пересказа.)

Была планета, обитатели называли ее Ианом. Плодородная, гостеприимная, даже прекрасная. Раса, развившаяся на ней, настолько непонятна вам, индивидуалистам, что вы даже не в силах создать общей концепции ее развития.

Продолжай. Уходишь от темы.

Нет. Я не прав. У вас есть концепция. Это меня и пугает.

Пугает?

Да. Ты поэт, так же как Грегори Чарт есть-был художником — далее не будет, ибо он сгорает. У вас есть форма общения, похожая на мою-нашу форму, но ты от нее не зависишь. Я умираю потому, что мои-наши мечты имели над нами власть. Ваши — только манят вас.

Кажется, я понимаю.

Это так. И поскольку ты понял правильно, ваши одинокие, разделенные куски протоплазмы смогут совершить то, что не удалось мне-нам.

Планета взмолилась бы о пощаде, если бы такое стало возможным. Первозданная магма хлестала из трещин в коре, как кровь из артерий; немногие уцелевшие обитатели планеты задыхались. На истерзанной ее поверхности подпрыгивал купол, построенный людьми, плясал, словно пузырек в бурной реке. Прелл ушел под воду, как ушли когда-то его предшественники, но теперь эта вода кипела ключом.

Мечта вас уничтожила.

Ибо тому, что во мне-нас мечтало, не приходилось сражаться с грубой и неподатливой реальностью, с материей и энергией. Ты понимаешь это?

Да. Для тебя, для суммы нервных узлов миллионов живых существ, Вселенная была идеей, с которой можно было забавляться, как с игрушкой. Выживание было делом каждого существа в отдельности. То же самое было с работой. И с воспроизводством. Иными словами…

Хватит. Меня уже нельзя уязвить. Я теперь — всего лишь резонансные контуры в слабосильном человеческом компьютере. Единственный канал для контакта с вашей расой — гибнущий мозг великого художника, которого я заразил своими видениями… и сжег, как и жертв своего прошлого великого начинания.

Ты больше не говоришь: «я-мы».

Нет больше «мы». Тот кислород на планете, что не сгорел в огне, скоро обратится в снег и выпадет на скалы. Планета ушла от своего солнца почти на световой год.

Ты безумец.

Если разумны только те, что подчиняются законам Вселенной, тогда ты прав.

Последние спутники отключились. Информат объявил:

«Необходимо преобразоваться в модус выживания. Не тревожьтесь. Соответствующее оборудование надежно обеспечит вашу безопасность».

Лем дрожал так, словно побывал на волосок от смерти, но не понимал этого, пока опасность не миновала. У него стучали зубы. Марк корчился, лежа на полу — доктор Лем едва сумел его приподнять. Медицинские автоматы почему-то не включались.

Важно, что у тебя была мечта.

Мечта испарилась. Во мне ничего не осталось. Я — гаснущее эхо электронных потоков в компьютере, плохо приспособленном к резонансу с моим типом сознания. Если бы не остаточная деятельность мозга Грегори Чарта, я бы уже…

Марк поворочался на полу, сел. Все тело ныло, словно его избили и придавили чем-то тяжелым. Он смутно слышал голос Лема. Уронил голову на руки и заплакал. Он оплакивал Шайели, Постановщика, «Эпос Мутины», мечту, ставшую личностью и погибшую.

Гулкий голос объявил:

«Неисправности на корабле Грегори Чарта превысили допустимый Процент. Запущена автоматическая программа выживания. Подан радиосигнал с просьбой об аварийной помощи».

Лем снова позвал:

— Марк, Марк!

Тот поднял голову, увидел, что доктор бледен, как смерть. Проговорил:

— Это было почти то же, что Чарт сделал на Хайраксе. Там это было как сон. Сон кончился и за него пришлось платить. Но здесь спящий знал, что спит. Ему еще во сне надо было подумать, как избежать расплаты.

— Не понимаю, — удивленно сказал доктор.

— Я тоже, — пробормотал Марк.

Потрогал свои щеки — они были мокрыми, и вдруг это показалось смешным. Он засмеялся. Через секунду захохотал и доктор — визгливо, по-стариковски, с истерическим чувством облегчения оттого, что они выбрались живыми из чужого сна.

XXI

— Вы знаете Марка лучше, чем я и медицинские автоматы. Он в порядке? — мягко спросила Трита Гарсанова.

«Поразительная женщина, — подумал доктор. — Принесла помощь с праматери-Земли, принесла неожиданно, когда мы на Иане думали, что нам уже нельзя помочь…» Он с тревогой всмотрелся в лицо Марка. Казалось, тот совершенно спокоен, хотя и перенес чудовищное напряжение, когда на его глазах погибала планета. Когда ее уничтожили силы, не подвластные людям. Те, кто был прямо связан с этими силами, Грегори Чарт и Мораг Фенг, впали в полное безумие.

— Мы тревожимся за него, — прошептала Гарсанова. — Он был так привязан к народу Иана…

— Как и Чарт…

— О нет, совсем по-иному! Чарт любил только себя и хотел лишь одного — чтобы им восхищались мы. Земляне. Ради этого он и вторгся в культуру иной расы, и когда понял, что не может…

Почти в тот же момент Марк подумал: «А, понятно, я на Земле».

Казалось, он только сейчас воссоединился со своим телесным «я» — после периода нуль-времени, периода полнейшей пустоты. Стараясь не выказывать беспокойства, стал вспоминать: значит, он прибыл через Врата? Рассуждая логически, так и было — ведь он на Земле.

И не просто на Земле, а в зале комитета Высшего планетного сената. Марк осознавал этот факт смутно, словно ему сообщил об этом кто-то, кому он не особенно доверял. Он с вялым удивлением смотрел на высоченный зал, на людей — они были всех цветов кожи, одеты с удивительным разнообразием и сидели перед экранами, на которые выводилось такое количество информации, что люди как будто объединялись в коллективный… Организм?

— Здравствуй, Марк, — сказал беззвучный голос глубоко в его мозгу, на уровне, не поддающемся контролю.

И тем не менее в нем были знакомые интонации. Они напомнили Марку о тонком, грациозном теле, прижимавшемся к его груди, о чувственных прикосновениях и запахе, похожем на запах ветерка из садов Рхи.

Марк ощутил наконец земную силу тяжести и то, что он одет в земную одежду и сидит в мягком кресле — один из многих людей, находящихся здесь, под высоким потолком, залитым искусственным солнечным светом, перед членами Комитета. Ему было спокойно, он мог опереться на древние обычаи своей, земной расы. И поэтому сумел ответить:

— Здравствуй.

— Ты знаешь, кто я. Не желаешь ли, чтобы я стала еще больше похожа на Шайели?

Шайели… От нее осталась лишь горстка костей и пепла.

— Нет, — беззвучно произнес Марк. — Она не была тобой. Даже когда ее сознание поглотил шейашрим.

— Дай определение, кто я.

— Малая часть снов Иана… Часть, уцелевшая после гибели народа и подпавшая под неодолимое воздействие корабельного компьютера. Он изверг тебя. И теперь тебе предстоит столкнуться с предубеждениями иной расы.

— Еще был Чарт, — сказал Постановщик, только что говоривший с Марком голосом Шайели. — Наглец. Он пытался побороть меня. Тщеславно хотел использовать народ Иана в своих целях. Ты скромен. Ты художник куда более талантливый, чем он.

— Чепуха! — неслышно фыркнул Марк. — Я моложе, только и всего. Что, возраст для тебя ничего не значит?

Пауза. Марк отметил, что один из людей, сводивших воедино сведения о судьбе Иана, начал свой доклад. Поток слов — Марк их не слушал. В его памяти были более значительные слова. Нечто внутри его мозга снова заговорило:

— Ты понял то, что с самого начала проглядел Чарт? Очевидное объяснение тысячелетнего бездействия ианцев.

— Мы говорили об этом с Лемом. Он ощущал это с первого дня на Иане. Изнеможение. Но мы не разобрались как следует.

— В некотором роде это было… Да, «изнеможение» ближе к смыслу. Я-мы, сверхорганизм это или нет, был изможден. Не следует жалеть, что я-мы умер.

— Что?

— Именно так. Но кое-что сохранилось — твоя уверенность в том, что я-мы действительно существовал — или существовали. Я нашел нечто очень важное в твоем мозгу… вот оно!

Из памяти словно выплыла запись: разговор с Лемом, рассуждения о цепи взаимопонимания, которая непременно свяжет все мыслящие расы Вселенной. Эта цепь стала видимой, засияла в его мозгу ожерельем из сверкающих камней, более ярких, чем Вспышка Мутины. Он едва не вскрикнул.

— Теперь мы попросим Марка Саймона изложить его собственное мнение, — заключил оратор.

— Я вижу, ты разобрался, почему Иан должен был умереть, — шепнул Постановщик. — Но сможешь ли ты объяснить это другим?

— Не я. Ты объяснишь, — ответил Марк.

Он уже поднялся и вглядывался в лица людей, сидящих в зале. Чужие люди. Но все они — порождения праматери-Земли, планеты, радующей душу. Они разобщены, эти приматы, — возможно, не слишком умны и отзывчивы, но, вне сомнения, любознательны. Они обеспокоены, ибо только что узнали о существе, которое чрезвычайным усилием воли может снять небесное тело с орбиты — как человек, голыми руками поднимающий тяжелый камень.

Марк вздохнул и начал свою речь.

В зале звучал его голос, но это послание людям не было создано его разумом. Он слушал вместе с другими, хотя ощущал движения своих губ и удивлялся тому, что между фразами приходится дышать. Шайели не нужно было прерывать поцелуй для вздоха…

— Истинная проблема в том, — говорил его голос, — что на Иане был только один разум. Но одиночное сознание недостаточно вариативно для того, чтобы совладать со Вселенной…

Машины, обрабатывающие информацию, скорее всего, уже успели указать на что-то подобное — например, информат на Иане давно знал о шримашее и известил бы о нем поселенцев, если бы его не заблокировали.

— Примерно десять тысяч лет назад этот разум исчерпал свои возможности на родной планете и пожелал исследовать галактику. Он относился к Иану совершенно так же, как люди относятся к собственному дому, и перестроил планету по своему вкусу. Разработал телескоп, но техническое направление, которое привело нас к межзвездным кораблям и Вратам, было ему недоступно. Он не мог представить себе никакого другого межзвездного транспорта, кроме своей планеты, а источником энергии для поступательного движения мыслил только кинетическую энергию своей луны. Чтобы ианцы смогли выжить в грядущем путешествии, он объединил их, лишил воображения и инициативы, включил в устойчивый саморегулирующийся процесс. Идеальный процесс — в интересах всей расы, но не ее членов.

Но увы, когда луна распалась, энергия, которая должна была увести планету из его солнечной системы, породила только землетрясения, приливные волны и Кольцо. И тогда Иан — именно так надо называть всепланетный разум — тогда Иану для защиты от потрясения пришлось забыть обо всем, лишиться сознания. Ианцы — его составные части — сложили абстрактную поэму о том, что запомнили. Но они не могли воспринимать информацию, спрессованную во Вспышке Мутины, в наборе указаний, составленном совершенно таким же образом, как человеческие программы для компьютеров. Со сведениями о том, что следует делать при каждом следующем шаге, и что уже было выполнено.

Итак, все сознание Иана сосредоточилось во Вспышке Мутины, как в нейронных сетях мозга. Оно испытывало все большее давление и беспокойство и начало искать способ исполнить задуманное. Нашло меня, когда я пошел на безумный риск — решился посмотреть на Вспышку изнутри Мандалы. Нашло Мораг Фенг и направило ее к Чарту. Земляне обосновались на планете задолго до этого момента, и их технические достижения Иан уже исследовал и включил в свои замыслы. Например, компьютер, построенный для Чарта на Тубалкейне. Но не сознавал, что наша техника выше его понимания. Он не мог вообразить себе Врата — не потому, что ему был недоступен физический принцип: он просто не мог представить себе, каким образом детали Врат доставляют на десятки планет в разных звездных системах.

Он не мог вынести мысли о том, что эти потомки обезьян действительно его превосходят, и хотел совершить нечто колоссальное, чтобы поразить их. К сожалению, в его репертуаре было только одно подобное действие, и оно не удалось. Примерно то же Чарт совершил на Хайраксе: мечта стала явью, но, соприкоснувшись с реальным миром, погибла. Реальность извергла ее. Законы природы не позволили планете Иан переместиться через нуль-пространство к иному солнцу, и она разрушилась.

Почему Иан не предвидел этого? Возможно, и предвидел, а если нет, то причина понятна. Иан никоим образом не был ученым. Он был художником. В терминологии, примененной нами для передачи символики «Эпоса Мутины», он был постановщиком, драматургом и режиссером, высшим устремлением которого была Вселенная. Он желал превратить Вселенную в произведение искусства, а мы все должны были стать его аудиторией. И вне зависимости от того, предвидел ли Иан, что его планы обречены на неудачу, можно уверенно сказать: он понял это, когда приблизился конец. И совершил то, чего мне, к великой моей радости, никогда не придется совершить. Люди — удачливые существа. Каждый из нас не несет общей ответственности за свою смерть. Мы осознаем, что существуем во времени и пространстве, ибо кроме нас есть другие люди, и с ними продолжится жизнь. Но крушение уже нависло над Ианом, ему пришлось решать: хочет ли он, чтобы о нем помнили, и как сделать так, чтобы память не исчезла. Задумайтесь об этом! Решение надо было принять раз и навсегда…

По залу словно пронесся ледяной ветер, как будто само Время окутало людей дымкой.

— И он решился, — говорил Марк, — возможно, потому, что его решение послужит нам примером, когда настанет наше время решений. Мы говорим: «Галактика велика», но ведь наша галактика — лишь единичка среди бессчетного множества галактик, и время одной жизни — мельчайшая частичка от времени бытия Вселенной. И все же за эту частичку времени можно совершить великие дела. Понимаете, Постановщик мог выбрать безвестность. Он и не хотел, чтобы о нем помнили — даже чтобы о нем знали. Сам он не мог равняться с Грегори Чартом, который восстанавливал базисную культуру на десятках планет, собирая ее воедино из обрывков и обломков, шуток, колыбельных, народных сказаний… И Иан разыскал Чарта, единственного человека из многих миллионов, который уверенно делал то, для чего Иану понадобились бы тысячелетия… Понимаете, у Иана была только одна жизнь, и он должен был хоть что-то совершить. И он предпочел безвестности крушение — но вселенского масштаба. — Марк вздохнул. — Итак, мы впервые увидели уход целой планетной расы. Она состарилась. Она свершила все, что могла. Пусть после нее ничего не осталось, кроме одиннадцати поэм — они помогут идущим следом.

Марк опустился в кресло. Некоторое время в зале было тихо, затем члены комитета, не сговариваясь, двинулись к выходу. Марк не тронулся с места; он ощущал странную усталость, словно долго стоял с тяжелым грузом на плечах, и понял, как велика была тяжесть, только когда освободился от груза. Потом увидел, что Лем смотрит на него, и принялся извиняться за свою неучтивость. Лем не дал ему договорить.

— Вот что не давало мне покоя, — сказал доктор. — Как удалось столь молодому человеку понять, что значит быть старым?

— Иан был очень стар.

— Да-да, конечно… Но если вы поняли, что значит быть старым, вам никогда уже не вернуть юности. Вы это осознаете?

— Наверное, да.

— И огорчаетесь?

— Нет. Я чувствую, в этом есть некий замысел. Есть какая-то причина.

— Полно вам! По крайней мере, никакой коллективный сверхвластитель не гонит нас к неведомой цели, как ианцев… — Лем запнулся и смолк под тяжелым взглядом Марка. Спросил: — Думаете, гонит?

— Если так, — ответил Марк, — то надеюсь, ни вам, ни мне этого знать не дано. Ибо цель может оказаться никчемной.

Доктор покивал; взгляд его словно был устремлен в пугающее будущее.

— Да. Понимаю.

— Время скажет свое слово. А когда скажет, я не стану его слушать, — проговорил Марк. Взял Лема за руку и повел его из зала собраний. К землянам.

Перевели с английского Валентина КУЛАГИНА-ЯРЦЕВА, Александр МИРЕР

Пол Дж. Макоули

Девушка по имени Семнадцать

Жизнь на Фабрике была невыносима — по сравнению с ней даже убийственная радиация на поверхности казалась раем — по крайней мере, для такой девочки, как… Семнадцать.

Ей казалось, что ее семья тянула эту лямку целую вечность. Мать утверждала, что ее пра-пра-прародители работали на Фабрике с самого основания, помогая реконструировать здание после Великого События. Самой ценной вещью для девочки была фотография мужчин и женщин в лохмотьях. Они стояли по колено в грязи на фоне холма, покрытого поваленными деревьями — все стволы лежали в одном направлении.

Семнадцать начала работать, едва научилась ходить. Мать показала ей, как сортировать бумажные отходы. Потом она гоняла на велосипедах с ребятами из своей компании, вылавливая остатки тяжелых металлов в стоках очистительных заводов, собирала урожай мидий в жерлах канализационных труб — раковины моллюсков были богаты металлами. Она зналась с одними и теми же ребятами десять лет, верховодила ими последние три года и наконец поняла, что компания эта ей ничуточки не интересна. Дети, сущие дети. Поэтому она нарвалась на драку со старшим — долговязым парнем по имени Вулф и сделала из него котлету. А после потасовки заявила, что теперь всем заправлять будет она, и гордо удалилась.

Это случилось прошлой зимой. С тех пор она стала вольнонаемной. Каждый день приходила к соединительному каналу у холодильных установок и вместе с другими ждала сменного мастера, который набирал рабочих. Работа была тяжелой и опасной. Мужчин отправляли в литейные цеха или на очистительные заводы. Семнадцать в основном драила целлюлозно-прядильные машины. Эти автоматы создавали кучу полезных вещей из целлюлозного спрея, напыляемого на различные основы. Механизмы никогда не останавливались, головки распылителей стучали и плевались как бешеные у нее над головой, пока она выгребала горы вонючих отходов, что накапливались под машинами. В этих мерзких кучах жили черви-кровавики, тонкие красные гады длиной в метр, которые больно кусались. Там жили и крысокрабы, и черные сверчки.

Мать не одобряла ее образа жизни. Она талдычила дочери, что давно пора остепениться, выйти замуж и обзавестись детьми. Из-за этого они жутко ругались. Дочь кричала, что она вправе жить так, как хочется ей. Но Семнадцать знала, что, останься она вольнонаемной, неизбежно получит травму. Если увечья будут серьезными, ее отправят на работу к чанам, где древесина растворяется в кислоте. Мало кто мог протянуть там долго — ядовитые испарения сжирали легкие, выедали глаза, покрывали кожу язвами, открывая путь гангрене и, наконец, смерти. Можно было стать производительницей, как ее мать — вечно беременная, оплывшая и опухшая… А если приглянешься какому-нибудь типу, то он сделает тебя своей любовницей. Она уже знала, что это такое — благодаря Диму Тусклому, первому парню в компании взрослых. Она, конечно, хороводилась и с другими мальчишками, но Дим Тусклый показал ей, что такое настоящий секс. После она поклялась, что убьет его или себя, если такое повторится — будь то с ним или с другим мужчиной.

Потом появился Док Робертс, и все изменилось. Навсегда.

Док Робертс был уволен с Военной Службы и получал ничтожную пенсию. Он подрабатывал тем, что ставил пиявки работникам фабрики. Жил он в мансарде, под крышей одного из домишек на краю квадранта. В своем жилище Док повсюду разместил лампы солнечного света, а на дверь вывесил табличку с расценками за услуги.

Семнадцать пришла к доктору через три недели после его приезда.

— Ты не больна и не беременна, — заключил Док Робертс, бегло осмотрев ее. — Зачем ты пришла?

— Вы поднимались. Вы были снаружи, — сказала Семнадцать, глядя на него в упор. Она видела его раньше — Док ковылял по рынку в своем наружном скелете, — но здесь, в лачуге, он казался выше ростом. Внутри скелета помещался человечек из мультиков — такой же тонкий, почти плоский. Док был совершенно лыс, его череп испещряли уродливые грубые шрамы, кожа на загоревшем дочерна лице казалась выдубленной. Он напоминал одну из черепах, что плавали в канале у стоков холодильника.

В комнатке было жарко и влажно. Глянцевые листья растений отливали ярко-зеленым и оранжевым под воспаленным светом ламп. Над его койкой висела полка с книгами; бак со спирулиной[5] был присоединен к туалету, и еще стоял шкаф с застекленными дверцами, где Док хранил лекарства.

— Я поднимался на поверхность не один раз, — сказал Док. — Я провел там двадцать лет, девочка. И вот что со мной стало.

— Я хочу наверх!

— Это нелегкий путь. Оставайся здесь — в нищете. Найди себе мужчину. Рожай детей.

— Нет! Лучше я покончу с собой! — И вдруг, неожиданно даже для себя, она разрыдалась. — Скажите мне! Скажите, как! Как выбраться отсюда, как подняться наверх! — Она размазывала слезы кулаками.

Док Робертс, казалось, наклонился внутри своего каркаса — так, наверное, обычный человек подался бы вперед в кресле. Он посмотрел на нее — пристально, изучающе. Она не отвела глаз. Семнадцать знала, что у него не слишком много пациентов. Производители сами лечат себя и своих детей, вольнонаемные и рабочие врачуют раны и опухоли в лазарете Фабрики.

— Как тебя зовут? — спросил Док.

— Семнадцать, — ответила она.

Она сама придумала себе такое имя. Оно нравилось ей, потому что было вызовом всем и вся. И пусть канцелярские крысы придираются — неужели это имя дали девочке при рождении? Нет, — ответит она, — это я сама себя так называю. Она что, семнадцатый ребенок у матери? — полюбопытствует клерк. И снова она ответит: Нет. Сколько ей лет? — она не знает точно, наверное, пятнадцать. Так как же ее настоящее имя? Семнадцать, — ответит она, упрямо и дерзко. Она — это она, Семнадцать. Она придумала это имя незадолго до того, как ушла из компании велосипедистов. И давала взбучку всякому, кто осмеливался называть ее по-другому. Так продолжалось до тех пор, пока имя не прилипло к ней. Мать, идя на компромисс, называла ее Надца.

Док Робертс не стал ничего спрашивать. Он склонил свою черепашью голову и сказал:

— Ты будешь платить мне, а я тебя кое-чему научу. Идет?

Так это началось. Она опять возобновила свои рейды за металлами — чтобы заплатить Доку. Лучше всего шла охота на ртуть. Девчонка хорошо знала туннели под Фабрикой. Она знала, где накапливаются ртутные отходы, и всегда возвращалась с добычей вдвое большей, чем у других. Но это было опасным ремеслом. Не потому, что ртуть и другие тяжелые металлы могли наградить ее приступами судорог или падучей, а потому, что рано или поздно девчонку выследят — либо стайка ребятишек, либо банда взрослых — и тогда только держись!

Док Робертс удивился, что она умеет читать — девочка научилась этому, разбирая краткие подписи под объявлениями-комиксами, которые всюду расклеивали надсмотрщики. Док вскоре обнаружил и то, что она умеет умножать и делить большие числа, даже не отдавая себе отчета в этом.

— Ты несведущий мудрец, — объявил он ей.

— То есть — пустоголовая?

— Скорее всего — нет. Просто ты с «секретом». То, что для обычных людей — головоломка, для тебя просто и естественно, как дыхание.

— А это поможет мне пройти испытания?

— Ты умница, Семнадцать. Я буду учить тебя, пока ты сможешь платить мне. Ум и знания — ценность, не меньшая, чем ртуть, серебро, медь или хром.

Док учил ее не только математике. Он рассказал ей, как выглядел мир за пределами Фабрики. Теперь она жаждала этих знаний, как наркоман дозы. Док назвал ей истинное имя мира, имя солнца, объяснил историю.

Семнадцать полагала, что мир называется Миром, а солнце зовется Солнцем. Док рассказал ей, что мир называется Терра, солнце — Дельта Павонис.

— Мы пришли сюда издалека. Из такого далека, что расстояние измеряется годами. — Два дня ушло на то, чтобы объяснить девочке теорию относительности Эйнштейна и то, почему свет движется быстрее всего. — Вот поэтому наши предки прилетели как зародыши на корабле-сеятеле, — говорил Док.

— Он был большой? — в голове у нее возник туманный образ. Что-то большое, как Фабрика, падает сквозь Космос, приближаясь к звезде. А та растет, раздувается, словно воздушный шар, и превращается в Солнце.

— Нет. Когда он летел, то был не больше, чем каждый из нас. И у него был легкий парус — чтобы управлять движением. Парус распространялся на многие тысячи километров, но был всего в несколько молекул толщиной.

Описания и объяснения заняли еще несколько дней. Потом были еще уроки — после основных занятий, — и за них Семнадцать платила «ртутными» деньгами.

— Когда первый сеятель упал на землю, образовалась первая Фабрика, которая создала нас, коров, пшеницу и все прочее, что мы едим.

— Как овсянка и дрожжи?

— Овсянка — это съедобный пластик. Из чего получают дрожжи — не знаю. Может быть, мы привезли их сюда, может статься, это вообще местный продукт. Некоторые из моих растений — как раз с сеятеля. Видишь вот эти зелененькие? Это ростки пшеницы. Я измельчаю их и пью сок. Это — земное, как мы с тобой, как коровы. Другие растения местные — вот эти оранжевые и красные. Хотя мы избавились от многих форм местной жизни, но она все же таится в укромных уголках, ее по-прежнему очень много.

— Жуки и призрачники.

— Ну да. Должно быть, ты их постоянно встречаешь.

— Жуков — уйму, а вот призрачников — никогда. Говорят, один водится в туннелях. Ведь двое ребят пропали. Быть может, виноваты черви-кровавики. Я знаю, что это за твари, — она показала свои шрамы.

— Думаю, богомолы-призрачники попадают через вентиляцию основных холодильников или по дегазационным трубам шахт. Они крепкие орешки, ведь эта планета — не самое удобное место для жилья. Знаешь, почему?

Семнадцать кивнула. Она узнала это на прошлой неделе.

— Потому что в этой системе нет метлы. Нет Юпитера, который бы притягивал кометы, падающие с туманности Урта. Поэтому нужны Наблюдение за Кометами и Обслуживание — иначе бы этому миру крепко доставалось раз в сто лет. Но почему это так, Док? Почему вокруг нашего солнца только большие планеты?

— Никто точно не знает. Вероятно, первоначальный диск, из которого сгустились планеты, вращался медленно — поэтому большие планеты образовались близко и заперли в своих недрах тяжелые металлы. Но это только теория.

Док постоянно поражался ее невежеству и страстному желанию учиться. Она знала о Великом Событии, но думала, что оно разрушило только Фабрику, а не весь мир. Она не знала ни о заселении Терры, ни о подъеме Синдика, не знала, почему люди поднимаются на поверхность, не знала, что этот мир был всего лишь одним из сотен миров. Она была подобна ростку, что пробивает себе путь к солнцу, разламывая асфальт. Она жадно впитывала знания, которые получала от него. Она сама, на основе этих знаний, поняла, почему орбиты имеют форму эллипса. Она, как губка, впитала Ньютонову механику, тензорное исчисление, взаимодействие нейтронов. Он не тратил деньги, которые Семнадцать приносила ему — они еще понадобятся девушке, когда она поднимется в мир.

Люди начали замечать, что Семнадцать проводит уйму времени с Доком Робертсом. Мать сказала дочери, чтобы та о себе не очень-то воображала, и они снова страшно поссорились. При этом мать непрерывно помешивала дрожжевой суп, а последний малыш ползал вокруг них. Семнадцать ракетой вылетела из дома и на углу рынка напоролась на Дима Тусклого.

— Скажи, чего ты путаешься с этой старой развалиной? — спросил он. Дим был один — ничего не скажешь, счастье привалило. Его тело сплошь покрывали татуировки, из одежды на парне были только шорты, чтобы выпендриться — показать нашпигованные стероидами мышцы. От него несло потом и мазью, которой он выводил свои мерзкие прыщи. Люди мельком смотрели на них и поспешно отводили глаза — о Тусклом ходила дурная слава.

— Док не настоящий мужик, — сказал Дим, обрызгав ее слюнями.

— Эту штуку оттяпали, когда он был наверху. Или ты забавлялась с его костями?

— Ты туп, как червяк, — парировала Семнадцать. — И там у тебя тоже — как дохлый червяк, если не хуже.

— Что-то ты зарываешься, девонька! Придержи-ка язык!

Дим попытался закрыть ей рот рукой, но она укусила его за палец и убежала.

— Мы с ребятами найдем тебя даже в туннелях, слышишь, стерва! — разорялся Дим ей вслед. — Мы тебя рассверлим вдоль и поперек!

На следующий день в коллекторе видели призрачника — тот стоял над телом убитого им ребенка. Через день Док сказал девушке, что скоро приедут Хозяева — на охоту за жуками. Для нее это могло стать хорошим испытанием — лучшим, чем экзамены.

— Ты отличишься, Семнадцать, они обязательно заметят тебя.

— А вы можете устроить, чтобы меня взяли в загонщицы? Я хорошо знаю туннели, лучше, чем кто бы то ни было.

— Кажется, зацепка у меня есть. Я вхожу в Синдик, хотя и на самом низком уровне — примерно на том же, что и надсмотрщики на Фабрике. Те работают на фабричных боссов. Над ними — попечители, а над теми — владельцы синдикатов. Чем выше — тем лучше видно. Вот последние и видят дальше всех. Они дают нам немного из своих богатств, чтобы уверить нас — мир существует для их процветания. Поэтому-то у нас существует Наблюдение за Кометами и все прочее.

— А один из них поможет мне?

— Они приедут сюда охотиться на жуков, а не на гениальных девчушек. Но тебе надо непременно обратить на себя внимание кого-нибудь из них.

— И он отправит меня на Службу? Наверх?

— Ты достойна лучшей доли. У тебя есть разум, Семнадцать.

Доктор поднял руку — моторчик на его внешнем скелете застрекотал. С кости свисала кожа — словно старые тряпки с вешалки.

— Посмотри на меня, — сказал Док. — Вот что происходит с людьми, которые поднимаются на поверхность. Дистрофия мышц, ломкость костей, нарушение кровообращения. Радиация и Служба стерилизуют людей, поджаривая их чуть не до хромосом. Радиация вызывает рак. У меня отрезан метр кишок.

— Это все равно лучше, чем Фабрика.

— Верно, — согласился Док. — Они сделали меня гражданином, дали мне медицинское образование и профессиональную подготовку. Но Синдики не любят, чтобы люди постоянно жили наверху, — они не хотят терять контроль над миром! Представь, что люди вздумают нацеливать ракеты на Терру, вместо того чтобы отражать их. Тебя поднимают однажды, потом, если ты хорошо себя покажешь, тебя могут поднять еще раз, но затем — сбрасывают в дыру. Послушай, Семнадцать, мне сорок два года. Я протяну еще лет пять…

Семнадцать приготовилась было сказать, что это на десять лет больше, чем жизнь любого рабочего Фабрики, но заметила, что Док не слушает.

— Разум, подобный твоему, — продолжал Доктор, — должен гореть сто лет. Вот что обязаны дать тебе Хозяева, когда узнают цену тебе.

Почти каждый вольнонаемный и работник записались на участие в охоте, и почти никто не попал в число счастливцев. Но Семнадцать попала — она уже многому научилась. Дима в списке не оказалось, как и других его приятелей. После того случая она видела парня только раз и не смогла удержаться, чтобы не поддеть его. На следующей неделе он не сможет ей досаждать — предстояло слишком много тренировок.

Ими занимался один из младших надсмотрщиков. Он разделил их на группы по три человека и объявил, что они теперь загонщики. Каждый из них должен был идти впереди Хозяина, выманивать из щелей добычу и загонять ее под выстрелы. Он ознакомил их с системой сигнализации (короткие и длинные свистки), научил, как пользоваться радарами и электрошоковыми ружьями. Но в основном он вбивал им в головы правила этикета.

— Никогда не смотрите на босса в упор, — поучал надсмотрщик.

— Не открывайте рта, пока с вами не заговорят, а если что-то спросят, отвечайте немедленно. Если не знаете ответа, так и скажите. Отвечайте: «Не знаю, босс». Ну-ка, повторим!

Загонщики откликнулись нестройным хором.

— Живее! Громче!

— Не знаю, босс!

— Чудовищно! Отвратительно! — заключил надсмотрщик. — Сотня сверчков и та справилась бы лучше.

Это был высокий мужчина с кругленьким брюшком и лысиной, которую он пытался скрыть, зачесывая черные блестящие волосы набок. Белая рубашка потемнела под мышками от пота. Надсмотрщик шел вдоль строя, свирепо глядя на людей и давая зуботычины каждому, кто осмеливался прямо посмотреть ему в глаза. Семнадцать глядела себе под ноги, и ее колотило от страха и злости. Надсмотрщик дошел до конца шеренги, повернулся и заорал:

— Слушайте все! Сюда приедут одни из самых важных людей на планете! Они могут уничтожить Фабрику, если захотят! Вы отдадите за них жизнь, если потребуется! Вы отдадите все, что у вас есть, — сразу и с радостью! Они кастрируют вас, вырежут сердца у ваших детей! А вы — вы должны отвечать громко и ясно, или я всех отправлю на рудники! Еще раз!

— НЕ ЗНАЮ, БОСС! — отозвался строй.

Доктор рассказал ей кое-что о прибывающих Хозяевах. У него имелись портреты каждого из них, он знал, к какому клану кто принадлежал, а также место каждого в сложной иерархии. Это были мужчины, все очень молодые. Похоже, никто из них не знал, что такое работа. Они восходили на вершины Северного Полюса, проводили зимы на просторных пляжах Архипелага. Для нее они все были одинаковы — загорелые лица, широкие белозубые улыбки, коротко стриженые светлые волосы, крепкие скулы, волевые подбородки. Она лучше запоминала числа, а не лица. Когда Хозяева приехали, она все еще нетвердо знала их имена.

Вся Фабрика получила выходной. Впервые за сто лет машины остановились. Тишина оглушила Семнадцать. «Интересно, а наверху так же тихо?» — подумалось ей. Сменные мастера раздали флажки и вымпелы, и люди махали ими, пока кавалькада лимузинов неслась по главной улице к домам, где жили надсмотрщики.

В ту ночь состоялся фейерверк, и разноцветные веера взрывались под куполом, разлетаясь в разные стороны ярко-красными, ядовито-желтыми, сияюще-синими и зелеными звездами. А потом наступил следующий день, и началась охота на жуков.

Семнадцать оказалась в команде с двумя мужчинами постарше, которые сразу дали понять, что им не до нее. Ей было наплевать. Она знала, что заметить должны ее одну, а не всю команду. Ей незачем было смотреть на проржавевшие таблички, отмечавшие каждое пересечение туннелей — она знала здесь каждый дюйм. Семнадцать быстро шла по периметру пространства, отведенного ее команде, описывая широкую дугу, центр которой находился за установками по переработке мусора. Здесь всегда была пропасть мидий, гнездились крабы.

В туннелях было темно и тепло. Работало только несколько светильников, да неровная цепь тусклых красных сигнальных лампочек тянулась под изогнутым низким потолком. Семнадцать передвигалась по грязной пенистой жиже, доходившей до колен. Крабьи гнезда, сооруженные из обрезков пластика и металла, блестели над самой поверхностью воды. Входное отверстие каждого жилища было закрыто огромной, словно распухшей, клешней обитателя. Она прошла совсем рядом с колонией мидий-бритв и остановилась у развилки труб.

Одно ответвление вело к впускному отверстию установки для охлаждения воды, другое — к лабиринту дренажных трубок под чанами с древесной пульпой. Что-то двигалось впереди, приближаясь к развилке. Она почти с головой ушла под воду, прислушиваясь к хлюпающим шагам. Но это было что-то совсем неизвестное — гораздо опаснее, чем призрачник или жук.

Это был один из Хозяев.

— Эй! — позвал он почти неслышно. — Я видел знак там, позади. Параллельные царапины на кирпиче крыши. Давай пробирайся ко мне. Мой радар подает слишком много сигналов из-за течений, но это должно быть близко, как по-твоему?

Семнадцать кивнула, разом позабыв все уроки «этикета».

— Поэтому ты и здесь, — усмехнулся Хозяин. — Ты из моей команды. Думаешь, он где-то здесь, так?

Она снова кивнула. Мужчина казался выше Дока, поджарый, мускулистый и очень молодой. Его гидрокостюм — черный с розовым — был чистеньким и новым, без царапин и заплаток. Из-за широкого плеча выглядывало ружье, за спиной был закреплен дыхательный аппарат. Улыбка казалась ослепительно белой на загорелом лице, а волосы — светлыми, будто бумажными. Даже через вонь туннелей она ощутила запах его одеколона.

— Спорю, что ты знаешь здесь каждый сантиметр. Мы своего добьемся. То-то Раф разъярится. Как ты думаешь, где он может быть?

Семнадцать показала на туннель, который вел к установке для охлаждения.

— Веди меня, — велел Хозяин. И продолжал болтать, пока они шлепали вдоль течения. — Ты давно здесь живешь? Нет, постой, спорю, что ты живешь здесь с рождения. Знаешь, я путешествовал к северу отсюда, но тут климат гораздо суровее, чем на полюсе. Здесь только леса и океан, покрытый шапкой льда. И шахты, уходящие вглубь. Я видел трубы, улавливающие железную пыль в воздухе, — они извиваются, прямо как змеи ползут меж стволов. Я видел это до того, как установилась погода. Мокрый снег и молнии. Думаю, скалы здесь прячут немало железа. Неудивительно, что это место закрыто куполом — снаружи могут жить только призрачники, упыри и жуки. Ну, куда мы двинемся отсюда?

Они достигли другой развилки. Оба туннеля круто уходили вверх. Огромный, в половину Фабрики, водозаборный комплекс нагнетал морскую воду из-за бетонных волнорезов к охладительной системе. Семнадцать никогда раньше не подходила так близко к поверхности и не знала, куда следует идти. Однако, не желая осрамиться, она показала в сторону левого туннеля. Не успели они сделать несколько шагов, как оказались у очередной развилки.

Хозяин заметил ее смущение и мягко сказал:

— Я пойду направо, а ты — налево. Встретимся здесь через десять минут. А, да у тебя и часов-то нет! Держи. — Он снял черный хронометр с запястья. — У меня есть сенсор. А это так, побрякушка.

Семнадцать взяла часы. Они были очень тяжелыми, корпус — из хромированной стали или какого-то невиданно редкого сплава. Конечно же, циферблат, под которым ползли стрелки, был сделан из искусственного алмаза.

— Я не знаю, как тебя зовут, — сказал Хозяин.

— Катрина, — ответила она, не задумываясь.

— Катрина, — сказал Хозяин и дурашливо поклонился, — я счастлив охотиться с вами. Если вы увидите что-нибудь примечательное, извольте дуть погромче в свисток, и я тотчас примчусь.

Не успела она сделать и нескольких шагов, как поняла, что призрачник близко. Крабьи гнезда вокруг были разрушены. Везде — на стенах и на потолке — виднелись царапины, оставленные его колючками. Холодный ветер дул девушке в лицо и был так же свеж, как одеколон Хозяина — чистый, привольный. Запах свободы. Свет впереди был светом дня.

Призрачник прятался в конце туннеля. Он уже откинул заслон первого люка и пытался прорваться сквозь второй. Его силуэт выделялся в сером свете. Вокруг твари кружилось множество белых хлопьев — шел снег.

Богомол повернулся к ней чрезвычайно проворно и широко развел челюсти. Ростом он был с Хозяина и такой же тонкий, как Док. Пружинистое тело изгибалось одновременно под несколькими углами. Панцирь отливал красным и золотым. Густые пучки бронзовых щетинок росли у сочленений и вокруг шипов на теле. Ноги были тонкими, как проволока, и чудовищно длинными. Призрачник был невероятно, сказочно красив.

Семнадцать так и застыла. Что у нее есть из снаряжения? Осветительные ракеты, радар, электрошоковое ружье, бессмысленное при дневном свете, и свисток. И ничего больше — хотя бы лома. Она могла обжечь призрачника вспышкой ракеты, но знала, что не убьет его, а только разозлит. Конечно, не беда, если несколько загонщиков погибнут, в то время как Хозяева охотятся на славу.

Она стояла неподвижно. Призрачник отвернулся и снова стал бросаться на заслоны. Семнадцать заметила, что тварь, пытаясь выбраться, расшатывала проржавевшие болты.

С потолка свисали трубы. Сгнившая обшивка болталась, словно лоскуты кожи прокаженного. В тот момент, когда тварь закружилась волчком, Семнадцать разбежалась, подпрыгнула и развернулась на девяносто градусов, оказавшись над головой создания. Ее ботинки с треском обрушились на заслон, и насекомое, заскрипев, сделало выпад. Его тонкие лапы, увенчанные когтями, вцепились в ее гидрокостюм. Обезумев от страха, девочка умудрилась освободиться и начала исступленно молотить ногами воздух. Призрачник истерически скрежетал внизу, потом упал на все лапы и бросился на заслон.

И тут вдруг все оборвалось — как провалилось. Семнадцать висела на трубе вверх тормашками и никак не могла поверить, что призрачник исчез. Вокруг нее танцевал снег и дул ветер. Когда вернулся Хозяин, то застал ее в том же положении.

Загорелый красавец помог ей слезть. Увидев следы призрачника, он нагнулся и заглянул за выбитый заслон. Семнадцать дрожала от холода и страха. Она была уверена — Хозяин убьет ее, но обернулась и увидела, что он по-прежнему улыбается. Он утешил ее: дескать, увидеть призрачника — это поинтересней всей охоты на каких-то жалких жуков. А потом он скрылся в темноте переходов. Семнадцать изо всех сил старалась поспеть за ним — все напрасно.

Больше она не видела его. К тому времени, как она добралась до сборного пункта, Хозяева уже отбыли обратно. Она собрала свое снаряжение и пошла искать Дока — сказать ему, что провалилась. И обнаружила, что случилось худшее.

Док лежал избитый, в крови, среди обломков своего наружного скелета и разоренных растений. Робертс был мертв, но мотор его каркаса ритмически жужжал, пытаясь поднять левую руку покойного. Семнадцать выдернула проводки — жужжание стихло. Повсюду валялись рваные, размокшие книги, внутренняя оросительная система тоже была раскурочена, лампы разбиты.

Семнадцать наугад подобрала несколько книг и ушла. А вскоре тело Дока обнаружили фабричные полицейские и почти сразу явились за ней. Девушка знала, что гибель Дока ей не пришьют, у нее было алиби — она охотилась в туннелях. Тем не менее — Доктор был Гражданином — ее допросили. Однако долго не мурыжили. Один из полицейских предположил, что Дока убил наркоман в поисках дозы. Но она-то знала, что случилось.

А на следующий день она его увидела. Он шел со своими корешами, такими же отвратными.

После работы она отмылась дочиста, купила помаду и духи в магазине. Духи пощипывали кожу и пахли розой сильнее, чем любая роза.

Дим направлялся со своими дружками в один из любимых баров. Она сделала вид, что не замечает его, но знала, что он подойдет. Он и подошел.

— Слыхал я, девонька, что какой-то наркоман пришил твоего дружка-инвалида. Ты не убивайся — Дим всегда к твоим услугам.

Семнадцать стерпела, когда он обрызгал ее слюной, обдал жаром тела и волной мерзкого запаха. Оказалось, что улыбаться совсем нетрудно.

— Как твой инвалидишка обрабатывал тебя? — спросил Дим. — Не очень-то, верно? Спорим, ты пришла сюда за мной — за тем, что у нас с тобой уже было, — ты ведь опять хочешь этого.

Последние слова он произнес громко — специально, чтобы слышали его дружки. Когда они заржали и заулюлюкали, он махнул рукой — полно, мол.

— У меня есть кое-что для тебя. То, что надо, — хрипло прошептал он ей на ухо. — Первосортный инструмент, работает без устали.

— Не здесь, — сказала она. — Я знаю место.

— Ясное дело. Но я не попрусь в твои тайники. Пойдем-ка ко мне, — заявил он и сжал ее запястье. Она не сопротивлялась.

Ко мне — означало полку верхнего яруса в мужском общежитии. Она чувствовала, что мужики раздевают ее взглядами, пока они с Димом шли по узкому проходу. Она забралась на койку. Матрас вонял Димом и затхлой марихуаной. В одном углу на кронштейне стоял телевизор, в ногах койки — запирающийся шкафчик.

Она потянула ремень брюк, пока Дим закрывал шторы на липучку. Он обернулся — резким движением она выбросила вперед руку. Тонкая полоса серебристого пластика, которую она прятала в ремне, со свистом распрямившись, вошла парню в глаз и проткнула череп. Горячая кровь брызнула ей на пальцы. Дим дернулся и навалился на нее всей своей тяжестью — мертвый, как и бедняга Док. Она затолкала его тело за занавески, нашла карточку-ключ к шкафчику, опрокинула в шкафичке все сосуды, склянки и шприцы, а затем спустилась с койки. Она пошла прочь из общежития, глядя прямо перед собой.

Никто не попытался остановить ее.

Через месяц она была за пять тысяч километров от своего дома — под голубым небом на крыше здания, где принимали на Военную Службу. Она стояла в строю с двумя сотнями новобранцев — все они ждали вертолетов, которые отнесут их в полевой лагерь. Она была одета в чистейший комбинезон, — такого она не носила за всю жизнь, небесно-голубой, хрустящий, — начищенные ботинки, шлем с мягкой подкладкой внутри и поднятым серебристым козырьком.

Док Робертс хотел, чтобы она изменила свой путь, свою орбиту, познакомившись с Хозяином, но она знала, ее истинный путь — этот. Она полетит так далеко, заберется так высоко, как только сможет. И она жаждала только этого. Остальное — в прошлом. Она уже не Семнадцать, она — новобранец, она рождается заново.

Сержант — ветеран с дубленой кожей, пустой глазницей и маской вместо лица — выкрикнул команду, обращаясь к строю. Его каркас был такой же, как у Дока.

— Теперь вы на Службе! — заорал он, и его голос, казалось, отразился эхом от неба. — Вы поднялись на поверхность, над кланом смертных. Вы — мясо в консервах! Все человеческое будет выжжено из вас! Кто не хочет этого, шаг вперед из строя!

Строй не шелохнулся — сказывалась психотренировка.

— Сомкнуть ряды! Стать прямее! — проорал сержант.

Шагая в ногу с сослуживцами, она резким движением опустила козырек шлема. Не было больше девчонки по имени Семнадцать. Прошлое осталось позади. Над серебристым козырьком черным было написано: 518972. Отныне это был ее номер.

Перевела с английского Дорина НИКОНОВА

Джозеф Дилэни

Суд равных

Орвилл Колхаун, сельский адвокат, чьим главным занятием была контрабанда наркотиков, нервничал, ожидая под прикрытием кустов прибытия каравана мулов. Он немало платил за безопасность, однако отдавал себе отчет, что в таком бизнесе полной безопасности не бывает. Сколько ни давай взяток, всегда надо быть готовым, что тебя подставят. Двурушничество — неотъемлемое правило игры.

Двумя неделями раньше соперники подставили самого шерифа: он попался с целой тонной кокаина. Спокойствия это не прибавляло. Джо Шрейбер, энтузиаст из главного города округа, все больше неистовствовал в своей газетенке. Торговцы наркотиками держали местное правосудие за горло, поэтому газетенка надрывалась зря, но адвокат предпочел бы убрать этого болвана.

Караван еще не появился, но Колхаун все равно приставил к глазам бинокль, чтобы обозреть из седла берега реки в месте брода. Обычно первыми в такие моменты попадались на глаза мексиканские солдаты, тщательно проверявшие поклажу, прежде чем запустить в реку первого мула. Их услуги стоили недешево, но деваться было некуда: от своих пограничников он еще мог откупиться, но единственным способом отпугнуть от очередной партии товара враждующие мексиканские банды был подкуп их соотечественников в форме.

Внимание Колхауна привлек какой-то блеск — возможно, солнечный луч, отразившийся от ружейного ствола. Потом низкое предзакатное солнце мельком продемонстрировало ему неясный силуэт. Колхаун тщательно изучил местность, где мелькнул силуэт. Бинокль автоматически поменял настройку, и адвокат яснее различил темную фигурку, двигавшуюся вниз по течению, к броду.

Колхаун стал искать ближний ориентир, чтобы не потерять фигурку из виду, но ничего подходящего не нашел. У брода, до которого человеку оставалось еще два с половиной километра ходу, все еще не появились мексиканские солдаты.

Орвилл опустил бинокль, достал из чехла винтовку и тронул коня шпорами, чтобы, следуя вдоль впадающего в реку ручья, подобраться к чужаку с тылу. Колхаун надеялся на успех, полагая, что тот будет перемещаться в прежнем направлении и с прежней скоростью.

На скаку он прикидывал, кто это может быть. Лучше бы он оказался просто нелегальным эмигрантом, случайно выбравшим для перехода пограничной реки столь неудачное время. Орвилл склонялся к этому варианту. Налетчики были профессионалами и не допускали подобной беспечности.

Овраг постепенно расширялся, тропа выпрямлялась, Колхаун сосредоточился. Песчано-галечную отмель, которую никто не мог пересечь незамеченным, он достиг спокойным и собранным, в готовности открыть огонь.

Но как только его глазам предстала та самая фигура, от покоя не осталось следа. Колхауна охватила паника. Чужак потрудился над своим обликом: в сумерках он больше походил не на человека, а на медведя, притом крупного — в здешних краях таких не было. Хуже того, он был вооружен!

Собственно, ружьем это назвать было нельзя. Но Колхаун не колебался. Он выстрелил и уложил чужака на месте.

К облегчению примешивалось сожаление. Выстрел эхом прокатился по оврагу и донесся до слуха каждого, кто оказался неподалеку. Следовательно, контрабанда отменялась: мексиканцы заподозрят, что с американской стороны им приготовлена западня, и удерут. Придется договариваться заново, вновь утрясать дела с пограничниками, опять давать многим на лапу, решать проблему хранения и так далее…

Желая взглянуть на виновника всех этих хлопот, он спешился и, сжимая в руках карабин, осторожно приблизился к телу, неподвижно растянувшемуся на гальке. Его ждал сюрприз: то был вовсе не человек в медвежьей шкуре… На существе был комбинезон защитного цвета с выпирающими карманами; карманы были повсюду, поэтому руки и ноги существа выглядели словно связанными. Участки тела, не скрытые одеждой, густо поросли шерстью; на лице, впрочем, волосы были коротко подстрижены, как человеческая борода. Чужак уставился в небо пустыми фасеточными глазами.

Легкая паника сменилась смертельным ужасом. Инопланетянин не мог прибыть на Землю в одиночестве. У него есть спутники. Если они не глухие, то обязательно слышали выстрел и уже, наверное, торопятся сюда. Сумерки сгущались с каждой секундой, и Колхаун боялся, что опасность подкрадется незаметно.

Предчувствие сбылось незамедлительно: он не заметил того, кто его поразил, хотя сумерки были ни при чем. Второе существо буквально материализовалось из воздуха; не успел Колхаун испугаться еще сильнее, как всаженный в него заряд полностью сковал мускулы, и адвокат рухнул наземь в той же позе, в которой только что стоял.

Теперь он мог смотреть только прямо перед собой, ибо способность вращать глазными яблоками была утрачена. Существ собралось уже несколько; он слышал голоса и возбужденный, полностью непонятный разговор. Время от времени он ощущал неприятные прикосновения к своему лицу.

Обсудив что-то, существа подняли Колхауна с земли и куда-то понесли. Он не видел ничего, кроме высыпавших на небе звезд.

Потом звезды пропали, и Колхаун беззвучно вскрикнул. Наверное, его притащили в космический корабль. Он уже не сомневался, что угодил в плен к инопланетянам.

Несмотря на разбиравшее его любопытство, он прилагал усилия, чтобы закрыть раздираемые болью глаза, но тщетно. Все его тело горело от странного зуда, но он не мог пошевелить даже мизинцем. Приходилось терпеть.

Спасение пришло в виде привлекших его внимание голосов инопланетян. Разговор, судя по тону, не терпел отлагательства. Колхаун замечал краешком глаза какие-то перемещения, но следить за происходящим не мог. Внезапно сводящий с ума зуд утих. Его сменило тянущее ощущение повсюду, где кожу не прикрывала одежда.

Потом, так же внезапно, настал конец всем неприятным ощущениям. Колхаун смотрел, не мигая, на стену. Существа поставили его на ноги и отошли. Колхаун находился в углу и не мог упасть. Ему была предоставлена возможность ожидать своей участи в кромешной тьме. Голоса стихли, последняя ниточка с окружающим миром оборвалась.

— Что ж, Лукитур, — проворчал председатель Фивиш, — по-моему, пришло время объясниться. Что заставило тебя захватить инопланетянина и привезти его сюда?

— Разве лучше было его убить?

Фивиш брезгливо поморщился. Лукитуру требовался отдых. Подобно многим, кого обязанности забрасывали на отсталые планеты, прозябающие в варварстве, Лукитур становился все более похожим на объект изучения. Он уже вполне спокойно рассуждал об убийстве разумного существа!

В молчании председателя Лукитур уловил неодобрение и догадался, что его замечание произвело самое неблагоприятное впечатление.

— Мы собирались его отпустить, когда минует опасность. В других случаях мы так и поступали. Нам известно, что некоторые видевшие нас туземцы рассказывали об этом другим, но наблюдения показали, что туземные власти относятся к подобным сообщениям без всякого внимания.

— Почему же вы его не отпустили?

— Я рассудил, что при сложившихся обстоятельствах это было бы неразумно. Видите ли, он совершил нападение на мой исследовательский отряд, уже завершавший работу. Наши наблюдения подтвердили возможность стабилизировать аномалию и использовать ее.

— Прекрасная новость! И все-таки это не объясняет того, почему вы захватили землянина.

— Я хочу, чтобы землянин понес наказание за убийство, которое он совершил, — сурово ответил Лукитур.

Колхаун вошел следом за глазастым чудищем в большую круглую дверь. Хрупкие гипотезы, которые он тщательно выстраивал, немедленно потерпели крах. Он предстал перед реальностью, превосходящей его разумение. Ответы он получил, но самого неприятного свойства.

В стене камеры вдруг распахнулась дверь, и возникший в проеме инопланетянин сделал жест, поразительно похожий на человеческий: поманил Колхауна толстым пальцем, приглашая следовать за собой. Сначала Колхаун не сомневался, что перебирает ногами в последний раз в жизни, но постепенно перестал взирать на свои перспективы так мрачно.

Инопланетянин-провожатый никуда не торопился. Колхаун не увидел ни кровожадной толпы, ни охраны, ни арены.

Облегченно переведя дух, он завертел головой. Больше всего его изумляло то обстоятельство, что во время путешествия, длившегося, по всей видимости, все эти недели, он не ощущал движения. Имелось всего одно свидетельство продолжительности пути — появившаяся на его физиономии густая борода.

Впрочем, вольное знакомство пленного с достопримечательностями не входило в планы инопланетян. Впервые один из них проявил нетерпение и подтолкнул Колхауна. Тот послушно ускорил шаг.

Он решил продолжить сбор информации об окружающем мире, но его постигло разочарование: Колхауна незамедлительно посадили в транспортное средство, пусть и лишенное колес, и перевезли, к его огорчению, в другую клетку, так и не дав понять, какая ему уготована судьба.

После этого Колхаун долго пробыл в одиночестве. В камере была вода с пакостным привкусом, но никакой еды. Он, впрочем, уже не так боялся за свою жизнь, полагая, что инопланетяне догадаются о своем упущении. Сюда его перевезли, конечно же, не для того, чтобы уморить голодом.

Колхаун строил предположения, одно причудливее другого. Увы, любое умозаключение, к которому он был способен прийти, содержало изъян. Без изъянов обходилась всего одна гипотеза — о каре. Она же выглядела наиболее разумной. Он пленен, терпит неудобства; его заточение вполне может оказаться пожизненным. Чем не наказание?

Со временем он смирился с этой гипотезой, при всей ее безысходности, но потом выяснилось, что он в очередной раз ошибся. Как-то раз в его камеру просунул голову инопланетянин и заявил на чистейшем английском языке:

— Пора выходить. Следуй за мной.

Колхаун послушался: сейчас было не до вопросов. Лучше дождаться развития событий. Для стратегических решений ему не хватало информации.

Они долго шли по длинным коридорам, минуя других инопланетян. Те реагировали на землянина по-разному: некоторые бросали дела и таращились во все глаза, но большинство игнорировало чужака.

Потом впереди появилась дверь, определенно открывавшаяся наружу: она была сделана из прозрачного материала, и через нее был виден снующий по улице транспорт. Колхаун остановился перед закрытой дверью, не зная, как поступить.

Инопланетянин прикрикнул на дверь, и она сама собой открылась. Вполне подобающая для тюрьмы автоматическая дверь.

— Ступай, — молвил инопланетянин, подкрепив приказ жестом.

— Ты меня отпускаешь?

— Да.

Теперь Колхаун перепугался по-настоящему. У него появилось ощущение, что все происходившее раньше было только подготовкой, а исполнение наказания начинается только теперь. Настало время для серьезных вопросов.

— Не понимаю! — возмутился он. — Ведь это не Земля. Как я попаду домой?

— Как хочешь.

Колхаун не спешил выходить, пытаясь собраться с мыслями. На самом деле он не знал, о чем спрашивать, поэтому решил задать безобидный, на первый взгляд, вопрос:

— Куда я могу отправиться?

— Куда захочешь, — ответил инопланетянин.

— Серьезно? — Колхаун почуял подвох. — Даже на Землю?

— Да, если сумеешь.

— Но для этого нужен корабль. У меня его нет. Даже если бы был, я не знаю обратной дороги и не умею пилотировать космические корабли.

— Это обидно, — отозвался инопланетянин. — Ступай.

— Минуточку! — взмолился Колхаун, рискуя вызвать у инопланетянина раздражение. Ему позарез нужна информация, и он сомневался, что найдутся другие инопланетяне, свободно владеющие английским. Сейчас или никогда! — Ты ведь не можешь просто вышвырнуть меня, не объяснив, в чем я провинился…

— А ты разве не знаешь? Убийство преследуется любыми расами!

— Это и есть мое наказание?

— Можно сказать и так, — ответил инопланетянин. — Хотя конкретное наказание предстоит выбрать родичам твоей жертвы, если они решат тебя покарать. Мы уведомили их, что выпускаем тебя. Если они тебя заберут, то им решать, как с тобой поступить. Это их право. Такова традиция, перешедшая к нам от предков.

— Это безумие! Я его не убивал! Он напал на меня, он был вооружен! У меня было право на самозащиту.

— Нет, оружия у него не было. К тому же он тебя не видел. У него был с собой только источник света — у вас это называется фонарем. Мы видим в другом электромагнитном спектре — ультрафиолетовом. Ваше солнце светит слишком слабо. Даже когда оно в зените, нам необходим дополнительный источник света.

— Да откуда же мне было это знать?!

— Верно. Но ты не дал ему никакой возможности объясниться. Твой выстрел был абсолютно не спровоцированным. Это умышленное убийство, даже по стандартам твоей расы.

Колхаун начал было оправдываться, но быстро умолк: до него дошло, что инопланетянин прав. Колхаун был адвокатом и прекрасно понимал, что совершил преступление.

— Разрешен ли у вас состязательный процесс?

— Этот термин мне неизвестен, я не знаком с вашей культурой в таких тонкостях.

— Наверняка ты слышал о состязании сторон. Это наша традиция. Если обвиняемый выигрывает, его отпускают. Вспоминаешь?

— Может быть, — протянул инопланетянин, поколебавшись.

— Так… Как насчет того, чтобы вернуть мне мое оружие?

— У нас его нет. Оно осталось на месте преступления.

— Как же мне состязаться невооруженным?

— Раздобудь другое оружие.

— Каким образом?

— Ищи способ. Деньгами мы не пользуемся, так что купить оружие ты не сумеешь, зато можешь украсть — либо оружие, либо предмет, который можно обменять на оружие. Нам известно, что ты умеешь воровать. Твои соплеменники неоднократно тебя в этом уличали.

Колхаун смутился. У него действительно был внушительный список судимостей, по большей части связанных с наркотиками.

— Откуда ты знаешь?

— Мы давно посещаем Землю. Мы считали и считаем необходимым относиться к вам настороженно, поэтому стараемся узнать про вас как можно больше. До Интернета это было нелегко. Теперь мы без труда собираем информацию. Незадолго до того, как привезти тебя сюда, мы проникли в сеть прокуратуры штата Техас, где ознакомились и с уголовными делами, и с комментариями к ним.

Вот она — лазейка! Знакомство инопланетянина с земными законами открывает для Колхауна множество перспектив. Он уже догадывается, как этим воспользоваться.

— Вы не можете меня судить, — заявил он самодовольно. — У вас не было права захватывать меня и переправлять сюда. Здесь я преступлений не совершал. Право предъявить мне обвинение имеет только штат Техас, где все и случилось.

Некоторое время инопланетянин молчал — видимо, размышлял. Колхаун возлагал надежду на его знание земной юриспруденции. Когда он заговорил, Колхаун уловил в его тоне нотки неуверенности.

— Раз ты у нас в руках, мы можем поступить с тобой по собственным законам.

— Значит, вы — нецивилизованная раса, — вынес вердикт Колхаун.

— Ты без нужды прекратил жизнь. Это считается преступлением на всех планетах.

— Возможно, но речь не об этом. Вопрос не в том, что произошло, а в том, кто имеет право подавать в суд. Твои соплеменники находились на Земле незаконно! Наш закон запрещает пересекать границы страны без соответствующего разрешения.

— У нас самые благородные намерения, — возразил инопланетянин. — Мы изучаем космическую аномалию — редчайшее явление во всей Вселенной. Это можно назвать «звездными вратами». Если мы окажемся правы, вас, землян, можно будет считать счастливчиками.

— Вы явились, чтобы похитить аномалию?

Колхаун ждал ответа, внутренне усмехаясь. Если дурни-инопланетяне клюнут на его крючок, он выпутается. Он видел, что инопланетянина задели его последние слова, но говорить о победе было рано. Он запустил еще один пробный шар.

— У нас есть старая поговорка, — молвил он. — «Сила не означает правоту».

— Быть может, это справедливо, — ответил инопланетянин. — Однако существует право сильного. Согласен, разница невелика, зато реальна. Будем реалистами: если бы мы вернули тебя на Землю и поручили суду штата Техас, суд превратился бы в фарс. — Инопланетянин помолчал. — Мы не такие простаки. Ты оказался бы среди тех, кто, подобно тебе, промышляет наркотиками или занимается коррупцией. Ложь, мошенничество, подкуп, вымогательство — все, что отвергается истинно цивилизованным обществом, рассматривается такими, как ты, в качестве допустимого средства.

Закончив тираду, инопланетянин снова смолк. Колхаун встревожился. Только что он был на коне: играя на этических принципах инопланетянина, он, как будто, имел шанс на успех. Теперь ситуация изменилась. Требовалось гораздо больше усилий, чтобы выкарабкаться из ситуации.

— Меня должны судить на Земле, — не сдавался он. — И не по чужому кодексу, о котором я не имею никакого представления.

Колхаун посмотрел на инопланетянина в упор. Никакого выражения он, конечно, разглядеть не мог, однако само колебание оппонента сулило надежду. Он рассудил, что настало время для тонкой подстройки. Ловкий мошенник, каковым он по праву себя считал, знает, когда забросить крючок.

— Рано или поздно вы перестанете прятаться. О каком доверии между расами можно будеть говорить, когда мои сородичи узнают, что вы лишили их соплеменника малейшего шанса на оправдание?

Инопланетянин размышлял недолго. Указав на коридор, он приказал:

— Возвращайся в свою камеру. Хотя ты — худший экземпляр, с каким нам приходилось встречаться на вашей планете, в твоих словах есть кое-какой смысл. Я потребую созыва Совета.

Жизнь в камере была ничуть не лучше, чем прежде, но выбора у Колхауна не было. Конечно, он мог в любой момент покинуть эту клетку, однако только в четырех стенах инопланетяне гарантировали ему безопасность и предоставили необходимый для выживания минимум благ. Не зная местного языка и обычаев, без друзей и каких-либо полезных навыков немыслимо соваться в чужой мир. К тому же он станет мишенью для родни убитого инопланетянина.

Тоскливое ожидание длилось около недели. Когда оно завершилось, Колхаун понял, что ждал не зря. Однажды утром, едва он проснулся, в камеру явился знакомый инопланетянин в сопровождении подобных ему существ.

— Тебе будет сделано предложение, — заявил инопланетянин. — Я выступлю переводчиком.

Колхаун согласно кивнул. Последовала долгая речь на чужом языке, после которой переводчик сказал:

— Совет согласен, чтобы суд состоялся по закону, который тебе известен.

— Значит, меня отправят обратно?

— Нет, мы поступим иначе. Мы соберем суд, максимально соответствующий земному. Судьи изучат твой язык и ваше право. Мы сверимся с вашими статутами и юридическими нормами, обратимся к прецедентам. Наш суд будет соответствовать суду штата Техас по всем параметрам, за исключением одного.

— Какого же? — осведомился Колхаун неожиданно пискляво.

— Председательствующий будет неподкупен. — Колхаун застонал.

— У тебя есть возражения?

Колхаун действительно возражал против такого поворота. У себя в Западном Техасе он никогда особенно не беспокоился о подобных мелочах. Любой суд можно было купить — вопрос только в сумме. Но свои возражения он излагать не стал, во всяком случае, пока. Важнее всего было заманить инопланетян в ловушку, после чего распять их на кресте коллективной совестливости. В таких ситуациях Колхауну не было равных. Обычно он выигрывал дела именно путем жульничества, как и говорил инопланетянин, однако и теперь, при честном судье, надеялся на победу, ибо знал кое-что, чего не ведали чужаки.

Прежде чем инопланетяне, устав от его молчания, потребовали ответа, Колхаун заявил:

— Возражений нет.

Дальше все шло гладко, и вскоре Колхаун пришел к выводу, что он выиграет процесс. Он уже планировал свои действия после суда. Когда все закончится и он вернется на Землю, став единственным человеком, знающим об инопланетянах, надо будет постараться использовать свои знания и опыт, чтобы отхватить жирный куш.

Он терпеливо ждал, надеясь на лучшее.

— Согласен, ваша честь, это выглядит мелочью, но таков закон штата Техас. Будьте любезны, загляните в техасский уголовный кодекс, статья 19, параграф 2.

— Вижу. Что дальше?

— Убийство квалифицируется как лишение обвиняемым жизни человека.

— Продолжайте.

— А теперь обратитесь к федеральному уголовному кодексу. «Под человеком подразумевается рожденное и живое человеческое существо».

— И что же?

— Разве непонятно, господин судья? Посмотрите на себя! Вы не люди, как и пострадавший. У вас нет выбора: вы обязаны удовлетворить мое требование и закрыть дело.

Колхаун усмехнулся. Он наблюдал, как судья-инопланетянин обдумывает его слова, терпя мучения в непривычной мантии.

— Съели, голубчики? — пробормотал он себе под нос.

Однако судья не сдавался. Повернувшись к прокурору, он спросил:

— Желаете ответить, господин обвинитель?

— Да, ваша честь. Должен признать, меня оскорбило утверждение подсудимого, что я не человек. Я имею столько же прав объявить себя человеком, сколько и он.

Колхаун немедленно вскочил.

— Обвинитель неверно трактует Закон, ваша честь. «Человеческое существо» — сугубо земной термин, применяемый исключительно к моей расе. Любому ясно, что я и обвинитель принадлежим к разным видам, не имеющим даже отдаленного генетического родства. Если он утверждает обратное, пусть сошлется на Закон.

Колхаун сел, уверенный, что обвинителю нечего возразить.

— Я изучил, что гласит на сей счет Закон, ваша честь. Как известно моему оппоненту, исчерпывающее определение употребляемого термина отсутствует. Тем не менее у нас есть возможность обратиться к кодексу Техаса, конкретно к разделу 311.011, к которому нас отсылает статья 1.05 Уголовного кодекса. В разделе 311.011 сказано; «Слова и предложения должны пониматься в контексте и толковаться в соответствии с правилами грамматики и принятым употреблением, за исключением случаев, когда они приобрели техническое или иное специальное значение, данное в юридических статутах или других постановляющих источниках». Полагаю, противная сторона не станет оспаривать, что последнее в данном случае неприменимо, поэтому предлагаю суду считать, что определение относится к любому разумному созданию, в отличие от существа, не наделенного разумом. В любом случае, земляне до сего дня не знакомы с иными разумными расами, вследствие чего в их языках отсутствуют иные определения данного термина. Необходимость разграничения возникла впервые.

— Мистер Колхаун?

— Ваша честь, доводы обвинения абсурдны!

— Сошлитесь на прецеденты, мистер Колхаун.

Но Колхауну не пришел в голову ни один. В глубине души он сознавал, что в этом пункте потерпел поражение. Зато техасский закон был ему поддержкой по другому пункту — о праве на самозащиту. Уж там-то он сможет сослаться на кучу прецедентов. Одно дело Лака чего стоит! «Лак против штата, 588 SW-2 371, апелляционный суд штата Техас, 1979 год» — известное дело о самозащите. Имея такую опору, Колхаун считал, что выигрыш у него в кармане, и решил сейчас сделать вид, что принимает аргументы обвинения. Но придет время, и он выложит свой главный довод, который, несомненно, сразит их наповал. Он заранее жалел обвинителя.

— В таком случае, — заключил судья, — протест отклонен. Есть ли у сторон дополнения к сказанному?

Ответа не последовало, и заседание было прекращено.

— Бейлиф, введите присяжных заседателей.

Колхаун проводил глазами судебного пристава, послушно покинувшего зал. Адвокат был вынужден признать, что инопланетяне следовали установленной процедуре во всех ее тонкостях. Видимо, им пришлось изрядно потрудиться, чтобы изучить судебный процесс штата Техас.

Пристав еще раз распахнул дверь, и в зале появились присяжные. Колхаун пробыл на планете достаточно долго, чтобы начать отличать ее жителей друг от друга. Многих он уже узнавал по особенностям внешности. Оказалось, что они разнятся не меньше людей.

Присяжные заняли свои места, и судья начал предварительный опрос. Вопросы и ответы звучали по-английски. Колхаун был поражен: инопланетяне приложили гораздо больше усилий, чем он ожидал. Но все напрасно — победа останется за ним!

Когда судья закончил опрос и приготовился передать слово обвинению, у Колхауна участился пульс. Настал момент нанести решающий удар и повергнуть обвинителя во прах!

— Ваша честь, я объявляю отвод всему составу жюри.

— Обоснуйте отвод.

— Основание — шестая поправка к Конституции США, ваша честь. Я имею право не просто на суд присяжных, но на суд равных! Аналогичную гарантию дает конституция Техаса, а также статья 1.12 техасского уголовно-процессуального кодекса. Таким образом, в данный момент я подвергаюсь дискриминации. Приглашенные мне не ровня.

Он сел, довольный собой. Если обвинитель посмеет возразить, он прикроется, как броней, делом «Батсон против штата Кентукки».

— Обвинение?

— Я ни при чем, ваша честь. Секретарь суда следовал при отборе присяжных техасскому закону. Обвиняемый отказался от процедуры преследования по обвинительному акту, поэтому перед следствием данная проблема не вставала.

— Мистер Колхаун?

Колхаун поднялся. У него был заготовлен убийственный ответ. Он намеренно отказался от процесса по обвинительному акту, чтобы избежать несвоевременного возникновения проблемы. Теперь, огорошив инопланетян протестом, он ждал гарантированного выхода на свободу. По его соображениям, у инопланетян не оставалось другого выхода, если только они не изменят своим принципам и не вздумают похитить с планеты целую группу людей в качестве присяжных заседателей. Чего они, естественно, делать не будут, поскольку пока не намерены раскрывать свое присутствие на Земле.

— Ваша честь, я…

— Кого вы считаете равными себе, мистер Колхаун?

Колхауну не понравилось, что его перебили, однако он сохранил спокойствие.

— Людей, ваша честь. Землян, обладающих опытом, чувствами и привычками, сходными с моими.

— Понимаю. Чем больше будет близость между ими и вами, чем больше сходство, тем лучше?

— Вот именно! — Колхауну почему-то стало тревожно. Слишком уж спокоен был судья. Очевидно, он что-то замыслил.

— Если кандидаты будут отвечать названным требованиям, вас это удовлетворит?

— Конечно… Однако они могут не подойти по другим параметрам. — Поразмыслив, он добавил: — В земном суде действуют и другие соображения.

— Какие? Это не должны быть люди, знавшие вас и испытывавшие к вам неприязнь? Ненавистники адвокатов? Это все?

— Могут быть еще нюансы, но в целом — да.

— Из ваших слов, мистер Колхаун, можно заключить, что ваш идеал — двенадцать адвокатов, обладающих вашим жизненным опытом, устремлениями и запросами!

— Конечно, я не стал бы возражать против такого жюри, но вот беда: дюжину подобных субъектов вы не нашли бы даже на Земле.

— Значит, потребуется компромисс?

— Обязательно.

— Суды на Земле вряд ли проявляют чрезмерную придирчивость к присяжным.

Колхаун уже не сомневался, что ему готовят неприятный сюрприз, но не мог понять, какого свойства. После продолжительной паузы он все же ответил:

— Суды на Земле проявят максимальное внимание к претензиям защиты.

— Отлично, — сказал судья и повернулся к бейлифу. — Пригласите новых присяжных.

Пока бейлиф отсутствовал, Колхаун сидел ни жив ни мертв. Бейлиф появился в сопровождении двенадцати новых присяжных. Колхаун лишился дара речи и наблюдал с отвалившейся челюстью, как они чинно рассаживаются на скамьи.

— Что вы скажете об этом жюри, мистер Колхаун? Мистер Колхаун! Вам нехорошо?

— Нет, ваша честь, все в порядке. — Колхаун утер трясущейся ладонью слюну, не сводя глаз с двенадцати одинаковых Колхаунов в черных костюмах и в галстуках-бабочках. Он отказывался гадать, как инопланетяне добились такого эффекта, но его настроение все равно улучшалось с каждой секундой: если сходство окажется не только внешним, но и внутренним, то процесс можно считать выигранным. Он добился своего и предстал перед судом равных. Эти присяжные поймут его так, как никакие другие. Отождествляя себя с ним, они будут ему симпатизировать. Такие ни за что не вынесут обвинительный приговор.

— Можете начинать допрос присяжных, господин обвинитель, — торжественно провозгласил судья.

Колхаун забился в расщелину между двумя огромными валунами и закутался в тряпье, чтобы уберечься от холодного ветра. Он мечтал о спокойном сне, невозможном в это время года, когда все три солнца не уходят за горизонт, а ветер дует, не переставая. Из всего того, что существовало на Земле и отсутствовало здесь, Колхаун больше всего тосковал по ночной темноте. Земная ночь была его союзницей, ибо скрывала от глаз недругов.

Больше ему не было суждено увидеть Землю. В этом заключалась постигшая его кара — в этом и в бесконечном скитании по чужой планете.

«Мы ввели вас в заблуждение. С незапамятных времен мы не казним преступников. За период, превышающий земное тысячелетие, никто ни разу не воспользовался своим правом на месть, — объяснил судья, оглашая приговор. — Жизнь — более тяжкая кара, нежели смерть. У вас будет достаточно времени, чтобы раскаяться. Мы освободили ваш организм от всех вирусов. Наши микроорганизмы для вас безвредны. Это не означает бессмертия, однако ваша жизнь может продлиться чрезвычайно долго. Ступайте, Колхаун».

Очень скоро Колхаун убедился, что слова судьи — чистая правда. Да, он мог бродить, где пожелает, да, никто не причинял ему вреда — но никто и не оказывал помощи. Никто с ним не разговаривал, никто не кормил, не поил, не предлагал крова. Если он пытался что-то украсть, завладеть каким-то их имуществом, они просто отбирали у него добычу. От одного этого можно было спятить.

Хуже всего было то, что винить во всем он мог только себя самого. Инопланетяне угадали, чего он потребует на процессе, и поймали в капкан. Ловушка была коварной: когда он почувствовал в своей логике губительный изъян, было уже поздно.

Дюжина его клонов! Клоны были обречены на быструю смерть: срок их жизни составлял всего два года. Колхауну разрешили допросить их от имени защиты, и он удостоверился, что в момент сотворения они были совершенно идентичны ему и друг другу. Так была проглочена наживка.

…Справа от него что-то шевельнулось, и он вспомнил о своем лютом голоде. В этом проклятом мире он постоянно недоедал: жизнь теплилась, но о насыщении не могло быть речи.

Как оказалось, рядом с ним копошилось съедобное создание — передвигающееся ползком существо омерзительного облика, медлительное и глупое, которое можно было поймать голыми руками, чтобы набить рот белком с гадким привкусом и запить его не менее гадкой влагой.

Колхаун настиг существо и совершил прыжок. Жадно проглотив пищу, он поспешно вернулся в жалкое убежище между камнями, чтобы снова предаться воспоминаниям о своем непоправимом просчете.

Воспоминания сохранили яркость. Даже теперь, спустя годы, он не мог простить себе ту страшную оплошность…

Он уже ликовал. Казалось, победа была у него в кармане. Любой подсудимый мечтает о том, чтобы самому выносить себе приговор.

Несмотря на укороченный жизненный срок, клоны обладали всеми характеристиками оригинала. Колхаун уповал на то, что идентичность создаст ощущение родства. Но родство оказалось чрезмерным.

Вместо того, чтобы прийти ему на помощь, каждый из дюжины — алчный, бессовестный и самодовольный — принялся соперничать с остальными, чтобы завладеть имуществом, оставленным Колхауном на Земле.

Колхаун ожидал, что все двенадцать единодушно выскажутся за его оправдание, чтобы коллективно возвратиться на Землю. Они же рассудили, что, признав его виновным, устранят конкурента.

Они не могли поступить иначе.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН

Бад Спархоук

Хлопотное дельце Сэма Буна

Неприятности у Сэма Буна начались еще дорогой на Бингагию. А его агент Ахб, отправляя его на эту планету, помнится, искренне уверяла, что дело ему предстоит плевое и что возникшую там проблему он решит простым возложением своей человеческой длани! Мало того, Ахб была настолько уверена в его способностях, что даже заказала обратный билет на блаттскиттский лайнер, хотя с Бингагии тот стартовал всего лишь через неделю после прибытия туда Сэма. Правда, добираться до Бингагии Сэму предстояло на медлительном грузопассажирском судне, приписанном к планете Глиммора, но Ахб успокоила Сэма на сей счет.

— Не сомневаюсь, тебе там понравится, — сказала она, ритмично пощелкивая усиками по воздушному пузырю на своем горле. — Команда была до того рада появлению на борту живого человека, что добровольно взялась привести твою каюту в соответствие с самыми высокими земными стандартами.

* * *

И вот Сэм, живо воображая, как будет вкушать во время путешествия только самые изысканные яства и нежиться в роскошных апартаментах, оказался перед своей каютой на глимморском корабле. Сэм рывком отворил дверь и сразу же увидел инопланетянина. Тот был чертовски похож на громадного земного быка, с той лишь разницей, что ему недоставало красоты и грации настоящего копытного, да и вместо рогов у него болталось с полдюжины щупалец-змей, острым концом одного из которых он почесывал свою мускулистую шею чуть ниже густой голубой гривы. Инопланетянин уставился на Сэма сразу всеми своими восемью глазищами. Сэм от столь пристального внимания к своей скромной персоне почувствовал себя не в своей тарелке и, стремясь поскорее расположить к себе чужака, со всей присущей ему сердечностью произнес:

— Весьма рад нашей встрече.

Никогда прежде не подводивший Сэма мини-переводчик — чудо техники с легендарной планеты Рекс — остался нем, как рыба, зато чужак, устремив все свои три глаза к потолку, отрывисто кашлянул:

— Снуф!

Переводчик опять промолчал, а чужак потянул к Сэму через каюту щупальце, но, видимо, передумав, резко отдернул его и стал чесать им уголок своей серовато-коричневой губы, слегка выдающейся над длиннющей зеленой бородой, а начесавшись всласть, гаркнул еще более громко и отрывисто:

— Снуф!

На эгот раз ноздрей Сэма достигла волна зловония, исходящая от чужака. Сэм невольно отступил на шаг, чужак же принялся перемещать вытянутую нижнюю челюсть из стороны в сторону, а затем, вновь сфокусировав на Сэме взгляд всех своих восьми глаз, повторил:

— Снуф!

Видимо, язык чужака не вошел в банк данных переводчика, и тот опять промолчал, а Сэм встревожился не на шутку. И было от чего. Ведь путешествие до Бингагии займет несколько недель, и провести их, судя по всему, придется в одной каюте с чужаком, даже элементарное общение с которым невозможно.

— Похоже, у меня проблемы, — отчетливо произнес Сэм, поднеся серебристую коробочку переводчика к самым губам, но проклятый механизм опять не издал ни звука. — Черт бы тебя драл! — в сердцах воскликнул Сэм, саданув по переводчику раскрытой ладонью. И хотя по пальцам жгущей волной разлилась боль, переводчик все равно не смог или не пожелал перевести хотя бы одно «Снуф!».

Чужак меж тем, очевидно, потеряв интерес к Сэму, подошел к большущему мешку, который свешивался с крючка в стене; двумя щупальцами открыл застежку на мешке и сунул голову в образовавшуюся брешь. Секундой позже из мешка донеслось чавканье и довольное урчание.

Сэм призадумался над ситуацией, в которую угодил. Никогда прежде мини-переводчик с Рекса не подводил его, и даже в случаях, когда в банке данных не находилось подходящего языка, переводчик почти мгновенно делал анализ речи разумного инопланетного существа и в дальнейшем весьма сносно выполнял свои функции.

— Но что если инопланетное существо неразумно? — вслух задал вопрос Сэм. — Что если оно вообще лишено языка? Но в таком случае зачем кому-то понадобилось оплачивать место в каюте за перевозку бессловесной скотины?

И тут Сэма осенило. Ну, конечно, псевдобык мог быть чьим-то домашним любимцем, каких держат в комнате ради забавы! И в таком случае Сэму предстоит делить каюту с владельцем псевдобыка.

Размышления Сэма были прерваны свистом, который постепенно перерос в рев. К ужасу Сэма, источником звука оказалось место, расположенное точнехонько под двумя хвостами псевдобыка. Зловещий звук прекратился так же внезапно, как начался, а каюта наполнилась жутким зловонием. Бедняга-Сэм, зажав пальцами нос, опрометью выскочил в коридор, захлопнул за собой дверь каюты, и только после этого осмелился сделать вдох. Постепенно позывы к рвоте унялись, и Сэм вновь обрел способность мыслить.

Очевидно, что находиться в одной каюте с псевдобыком более невыносимо, чем находиться в палатке, полной объевшихся горохом бойскаутов. Нет, ситуация требует немедленного разрешения!

И Сэм отправился на поиски капитана грузопассажирского судна. Порядком поблуждав по бесконечным коридорам и заглянув в бесчисленное количество складских помещений, заваленных всякой дребеденью, Сэм все же очутился в комнатенке, битком набитой таинственными приборами, от обилия циферблатов и шкал на которых рябило в глазах; стеклянными трубками, в которых пузырилась густая маслянистая жидкость; ящиками, а также ящичками с разноцветными индикаторами, от сверкания которых по стенам бегали яркие световые блики. В общем, комнатенка была типичным капитанским мостиком межзвездного космического корабля, за тем лишь исключением, что здесь не оказалось ни единого члена экипажа.

— Бум, бум-м, бум-м-м! — загрохотал вдруг откуда-то голос, громкостью децибелов в девяносто, а то и поболее. — Бум, бум-м, бум-м-м!

Сэм прижал мини-переводчик с Рекса к своему правому уху, левое же прикрыл ладонью и тогда только разобрал, как это «Бум, бум-м, бум-м-м!» звучит на обыкновенном галактическом языке. А звучало оно так:

— Добро пожаловать на борт глимморского межзвездного грузопассажирского судна класса глизма. Наш корабль оснащен по последнему слову науки и техники и посему, несомненно, является идеально безопасным и удобным транспортным средством.

— Э-э-э… А где я могу найти капитана или хотя бы кого-нибудь из членов экипажа? — спросил Сэм, потерянно озираясь в поисках источника громового голоса.

— Бум, бум-м, бум-м-м! — послышалось в ответ. — Бум, бум-м, бум-м-м!

— Добро пожаловать на борт глимморского межзвездного грузопассажирского судна класса глизма. Наш корабль оснащен по последнему слову науки и техники и посему, несомненно, является идеально безопасным и удобным транспортным средством.

Сэм, поколебавшись с секунду, задал вопрос, ответ на который ужасно боялся услышать:

— Этот корабль что, полностью автоматический?

Но в ответ раздалось уже знакомое:

— Бум, бум-м, бум-м-м! Бум, бум-м, бум-м-м!

В поисках средства связи, с помощью которого можно было бы пообщаться с кем-либо из команды, Сэм внимательно обыскал весь капитанский мостик, но нашел лишь табличку с надписью, прикрепленную к прозрачному кубу с каким-то механизмом внутри. Табличка на ломаном галактическом языке извещала, что этот корабль оснащен по последнему слову науки и техники и посему, несомненно, является идеально безопасным и удобным транспортным средством.

— Ш-шу, ш-шу, ш-шу? — послышалось из-за спины Сэма, а минипереводчик с Рекса услужливо перевел:

— Старичок, не ты ли тот парень, что родом с Земли?

Сэм резко повернулся на звук. Перед ним стоял самый диковинный чужак из всех когда-либо виденных Сэмом. Ростом чужак достигал Сэму лишь до пояса; тело его было покрыто и чешуей, и хитином, сочленения всех восьми толстенных ног — волосами; ноги были обуты в ярко-оранжевые на толстой подошве кроссовки, явно изготовленные на Земле. Из черной блестящей головы торчали две антенны; между антеннами находилась бейсбольная шапочка, удерживаемая на месте тонкой резинкой; под козырьком шапочки посверкивали глаза-бусинки; еще ниже, издавая громкое шуршание, лениво терлись друг об друга огромные зазубренные челюсти-жвала:

— Шуш, ш-шу, ш-шу, шуш-ши.

— Позвольте представиться, — перевел шуршание мини-переводчик.

— Достопочтенный Дратт-пятый, упаднический, Полярис, ACT, Аргус, почетный адмирал флота, Королевский Компаньон и Защитник «Долгого» Парламента Ее Королевского Величества. А кроме того, в силу сложившихся обстоятельств, ваш степенный попутчик.

Сэм хотел было отсалютовать чужаку, но сдержался и, всего лишь коротко кивнув головой, представился:

— Сэм Бун, странствующий посредник, если угодно, профессиональный улаживатель чужих проблем.

— Да, да, я знаю, — прошуршал Дратт-пятый. — Я, как только увидел ваше имя в списке пассажиров нашей посудины, сразу же загорелся желанием познакомиться с вами. Видите ли, мое пребывание на Земле было таким кратким, что я не успел там встретиться с аборигенами… Или с туземцами… Или с местными жителями. — Дратт чинно шаркнул ногой, словно извиняясь за допущенную оплошность. — Простите, позабыл, как вы себя величаете.

— Ну, я тоже рад нашей с вами встрече, — дипломатично заметил Сэм, а после того как мини-переводчик перевел его слова, спросил: — Вам доводилось прежде путешествовать на глимморских судах?

— О, да. Я ценю их отличный сервис и великолепную кухню. А почему вы спрашиваете?

Сэм секунду помедлил. Стоит ли впутывать это дружелюбное создание в свои личные проблемы? Но, с другой стороны, что ему еще остается? Поселиться в одной каюте с волосатым генератором зловония? Ну уж нет!

— Не подскажете ли, как пройти к капитану этого судна? — спросил Сэм.

— На борту нет капитана. Передовые глимморские технологии исключают любые ошибки или недоразумения в полете.

— Похоже, возникла ошибка при оформлении моего билета, — заметил Сэм и вкратце описал чудище, с которым столкнулся в своей каюте.

Дратт-пятый приподнял четыре ноги и, слегка раскачивая тело на остальных четырех, зашуршал.

— Да, действительно, вы столкнулись с проблемой, — перевел мини-переводчик. — Но я вашей беде помогу. Вообще, знаете ли, всегда приятно оказать помощь попутчику, с которым тебя свела судьба. Давайте перенесем нашу с вами беседу в бар.

Дратт-пятый обхватил Сэма коротким щупальцем и неуклюже заковылял к выходу с капитанского мостика, не умолкая ни на секунду:

— Знаете ли, все глимморы — травоядные, но хербиворис у них — виски по-вашему, по-земному, — тем не менее преотменнейший.

* * *

Бутылочки хербивориса стремительно опустошались одна за другой, так что время в баре пролетело незаметно. Плохо было лишь то, что Дратт-пятый не подыскал для Сэма другую, более подходящую каюту и даже не нашел способа связаться с руководством судна, а помог ему лишь добрым словом.

Иной пищи, кроме салатов, в баре не подавали, поэтому, наконец почувствовав голод, Сэм отправился подкрепиться в общую столовую. Там множество самых разнообразных разумных представителей галактики с огромным аппетитом ело, пило или иным образом поглощало пищу. Подумав, что, видимо, глимморский шеф-повар сегодня превзошел сам себя, Сэм сглотнул слюну. Ахб уверяла, что Сэм будет в восторге от сервиса на глимморском корабле, а после трудностей, с которыми он столкнулся при заселении в каюту, он, конечно же, вдвойне имел право на завтрак из деликатесов.

Завидев Сэма, автоматический шеф-повар принялся покачиваться из стороны в сторону и едва слышно скрипеть, видимо, изготавливая очередное чудо кулинарного искусства. В общем-то, Сэм был согласен и на меньшее. Сказать по правде, он сейчас был так голоден, что съел бы целиком даже толком не прожаренную лошадь.

— Спэйетцл унд майсо! — гордо провозгласил вскоре шеф-повар и извлек из своего чрева тарелку с лепешкой размером чуть меньше ладони Сэма и кружку с какой-то серой кипящей жидкостью. — Земная пища!

— И это все? — удивился Сэм. — Да мне же этого на один зуб не хватит!

— Ваше блюдо великолепно сбалансировано и содержит все необходимые компоненты для поддержания жизни в человеческом теле на протяжении суток, — объяснил шеф-повар.

— Плевать мне на компоненты! — вскричал Сэм. — И на дневную норму тоже. Мне нужна настоящая пища. Хочу жареной картошки с куском сочного мяса.

Удивленно помолчав секунд десять, повар-автомат спросил:

— А вы употребляете в пищу мясо? Пожираете плоть живых существ?

— Да! — в сердцах воскликнул Сэм.

И тут вдруг ожил громкоговоритель на стене.

— Бах, тарарах, бабах!

Личные мини-переводчики инопланетян, сидящих в столовой за столами, перевели эту фразу всяк на свой манер, Сэмов же сообщил следующее:

— Внимание, внимание! Всем пассажирам! На борту судна находится хищник! Всем пассажирам рекомендуется вести себя осмотрительно и предельно осторожно, ибо даже сам завскладом нашего судна не берется предсказать поведение этого животного!

Еще не отзвучали последние слова сообщения, как все инопланетяне — кто бегом, кто ползком, кто прыжками, а кто и с помощью крыльев — устремились из столовой прочь. Сэм зажал руками уши, пережидая оглушительный гвалт, воцарившийся вокруг. И тут ему в голову пришла мысль, от которой его прошиб озноб.

— Случайно это объявление не обо мне? — спросил Сэм у шеф-повара.

— Видите ли, в мои обязанности входит защищать пассажиров, — примирительным тоном сообщил безмозглый автомат. — Нельзя же допустить, чтобы они пали жертвой ваших необузданных аппетитов.

Сэм поплелся к ближайшему столу. Усевшись за него, откусил от желтой лепешки. Она оказалась совершенно безвкусной — такой, каким был бы, по мнению Сэма, автоматический шеф-повар, если, конечно, какая-нибудь добрая душа потрудилась бы его зажарить. Но голод не тетка, и Сэм, запивая лепешку водянистым бульоном, сжевал всю свою порцию.

* * *

— Снуф! — заявил псевдобык, едва завидев Сэма на пороге каюты.

— Снуф и тебе! — поприветствовал его Сэм.

Убедившись, что воздух в каюте пока пригоден для дыхания, землянин в очередной раз задался вопросом, почему его поселили вместе с грубым зловонным животным.

Вдруг Сэм вздрогнул от собственной мысли. Что если в густой длиннющей гриве псевдобыка скрываются опасные насекомые-паразиты? Желая опровергнуть или на худой конец подтвердить свою догадку, Сэм подошел к псевдобыку и принялся осматривать его гриву.

— Привет! — рявкнул вдруг оживший мини-переводчик в нагрудном кармане Сэма.

Сэм непроизвольно отпрыгнул от псевдобыка.

Почему заработал переводчик? Ведь псевдобык не произнес ни звука!

— Привет и тебе, — на всякий случай поздоровался Сэм, но ответа не последовало. Тогда Сэм немного приблизился к псевдобыку и повторил свое приветствие. Опять мини-переводчик остался нем. В конец озадаченный Сэм встал точно на то место, откуда впервые услышал «Привет».

— Не двигайся! — немедленно велел ему мини-переводчик. — Нам и так приходится орать тебе во всю глотку!

Силясь узреть духов, Сэм обежал глазами каюту, но, конечно же, никого не увидел. Тогда он спросил:

— Где вы?

— Да здесь мы, здесь! Наклонись немного, и нам не придется тебе орать!

Сэм, приглядевшись, с трудом различил среди волос псевдобыка крошечные пятнышки, ужасно похожие на блох.

— Поставь свою коробочку-переводчик рядом с нами, — посоветовал мини-переводчик.

Сэм, стараясь не раздавить ни одной блохи, пристроил мини-переводчик на шее псевдобыка, а затем спросил:

— Так получается, вы обитаете на животном?

— Конечно, — последовал ответ. — А как еще представителям разумной расы наших размеров выжить в толчее галактики?

За свою жизнь Сэму доводилось видеть многих разумных инопланетян, но все они были приблизительно размером с человека — плюс-минус несколько десятков процентов. Но в мире все возможно. Так почему бы не существовать где-нибудь на задворках галактики разумным блохам?

Сэм, наклонясь к самой гриве псевдобыка, прокричал:

— Рад с вами познакомиться!

— Приветствуем тебя, кем бы ты ни был, — был ответ. — Мы раса разумных траздлов.

— А я человек, — сообщил Сэм и поморщился от зловония, исходящего от псевдобыка. — Человек с планеты Земля.

— Замечательно. Мы, конечно, слышали о твоей планете, и нам бы хотелось когда-нибудь побывать на ней. Не подскажешь, что интересного нам бы там стоило посмотреть?

Сэм задумался. Обычные достопримечательности, поглазеть на которые съезжались туристы со всех уголков галактики — музеи, бары, диснейленды, — вряд ли подходили для разумных блох. Что же им предложить?

— Возможно, вам понравятся наши скотофермы, — нашелся наконец Сэм и детально описал места на родной его сердцу Земле, где выращивались тысячи и тысячи бизонов, овец, коров, лам и яков.

— Похоже на рай из легенды! — воскликнули траздлы. — Когда мы вернемся домой, то непременно расскажем об этом дивном месте, планете Земля, и уверены, многие наши захотят переселиться туда.

Сэм немедленно пожалел о своих словах. И было от чего! Ведь на Земле и без разумных блох хватало своих насекомых-паразитов — мух, комаров, москитов, клещей и прочих, и прочих, и прочих!

Остаток вечера Сэм провел за беседой с дружелюбными, милыми траздлами, которые, оказывается, давно уже путешествовали по галактике и оттого знали много чего интересного. Единственным неудобством было лишь то, что изредка посреди разговора Сэму приходилось выбегать в коридор, чтобы вдохнуть разок-другой свежего воздуха.

Ближе к вечеру траздлы попросили Сэма:

— Не говорите, пожалуйста, никому о нашем присутствии на корабле.

— Почему? — удивился Сэм. — Неужто вы путешествуете «зайцем»?

— Не совсем, — признались траздлы. — Но, понимаете, у нас на всех один билет. Видите ли, глимморы взимают плату за проезд по головам пассажиров, но заплатить за всех нам просто не по карману, вот мы и не афишируем свое присутствие на борту.

Сэм этого прежде не знал. Кстати, к его радости, оказалось, что на всем экономит не только его секретарша Ахб, но и обитатели иных миров.

* * *

Автоматический шеф-повар заранее предупредил о приближении Сэма, и потому, когда тот вошел в столовую, там уже не было ни души.

Вместо завтрака шеф-повар выдал Сэму зеленовато-желтую лепешку и кружку мутного отвара.

— Яйца и кофе, — сообщил безмозглый механизм на полупроводниковых кристаллах.

— А нельзя ли овсянки? — поинтересовался простодушный Сэм. — Обычной овсянки с молоком?

— Люди по утрам едят яйца и запивают их кофе, — возразил шеф-повар.

— Но я не ем яиц и не пью кофе, — запротестовал Сэм.

— Разве вы не человек? — удивился шеф-повар. — Тогда сообщите, пожалуйста, представителем какой расы вы являетесь.

— Я Сэм Бун, человек с планеты Земля, — пояснил Сэм. — И я хочу овсянки.

— Сэм Бун — человек, а люди по утрам едят яйца и запивают их кофе. Не вижу ни малейших нарушений логики.

— Здесь дело в личном вкусе, а не в логике, — заявил Сэм, прикидывая в уме, всех ли людей ненавидят глимморы или только его, а если всех, то чем же им так сильно насолили люди.

— Моя программа безупречна, — стоял на своем шеф-повар.

— Или ты дашь мне что-нибудь удобоваримое, или я из тебя все шестеренки повытаскиваю! — не выдержал Сэм.

— Вы объявили себя хищником, а теперь и ведете себя под стать дикому животному. Но учтите, экипаж корабля имеет право любыми способами защищать себя и пассажиров в течение всего полета от нападок таких опасных существ, каковым являетесь вы.

— Но ты не член экипажа! Ты всего лишь тупая железяка! Да я те…

— Сэм умолк на полуслове. Кто его знает, что способен выкинуть автомат с дефектной программой?

Сэм уселся за столиком в углу и принялся с подозрением разглядывать свой «завтрак». От этого занятия его отвлек ставший уже знакомым звук:

— Шуш, ш-шу, ш-шу, шуш-ши.

Сэм поднял голову и, конечно же, узрел расположившегося у его стола Дратта-пятого.

— Я здесь, чтобы помочь тебе, старичок, — перевел слова Дратта мини-переводчик. — Каюта у меня, знаешь ли, роскошная; двоим в ней места вполне хватит. Если хочешь, селись у меня. И не стесняйся, компании я буду только рад. Ну, что скажешь?

— Я с удовольствием, но только, понимаешь, у меня есть одна неприятная привычка… — Видя, что Дратт-пятый в ужасе отшатнулся от него, Сэм поспешно добавил: — Нет, нет, это вовсе не то, о чем ты подумал. Просто я храплю во сне. — Дратт в недоумении потер одной антенной о другую, и тогда Сэм пояснил: — Это значит, что я всего лишь издаю во сне громкие звуки.

— Ну, тогда беспокоиться не о чем, — с явным облегчением сказал Дратт и дружески похлопал Сэма по плечу. — Я не имею обыкновения спать, так что твоя привычка мне не помешает. Кстати, не знаешь, бар уже открылся?

* * *

Каюта Дратта-пятого оказалась гораздо просторнее, чем каюта Сэма; здесь даже нашлось место кровати — мягкой, идеально подходящей для человека.

Сэм быстро собрал чемодан и перенес его в каюту Дратта-пятого.

* * *

Ленч состоял из коричневой лепешки, которую шеф-повар назвал «фалафелой», и шипучего напитка, вкусом отдаленно напоминающего колу; обед был настоящим пиршеством: Сэм получил целых две лепешки — коричневую и серую — и крошечную чашечку с густым теплым напитком — йогуртом, по уверению повара.

— Просто восхитительно! — похвалил обед Сэм, надеясь задобрить шефа.

Но не тут-то было!

* * *

У Сэма вошло в привычку после обеда заходить в свою бывшую каюту и беседовать там с траздлами.

Как-то Банлон — траздл, чаще других общавшийся с Сэмом, — сообщил, что с человеком желают побеседовать отцы народа, на что Сэм заявил:

— Я обычно предпочитаю не иметь дела с правительством. По-моему, в любом государстве отцы народа — кровососы.

— И я так считаю, — согласился Банион.

Из рассказов Баниона Сэм узнал историю расы разумных блох. Оказалось, что некогда траздлы строили на своей планете города, многоквартирные дома в которых порой достигали шести метров в высоту; но в один прекрасный день какие-то отчаянные головы выяснили, что куда приятней и удобней жить на снуфах. С той поры траздлы превратились в непоседливых бродяг, которые сначала избороздили вдоль и поперек свой мир, а затем, с развитием цивилизации, отправились к иным обитаемым мирам, и скитаниям этим, похоже, не будет конца.

Кстати, кочевой образ жизни изменил траздлов, сделав их своего рода цыганами, которые больше всего на свете любят песни, танцы и пирушки. К несчастью, траздлы были совсем крошечными созданиями, и потому Сэму оставалось только представлять, как они вечерами веселятся среди волос снуфа, как водят хороводы вокруг крошечных костров, как хохочут и поют.

* * *

Так же как Дратт-пятый не мог утолить свою жажду, отчего ежедневно вливал в себя огромное количество алкоголя, так, казалось, он был не способен умерить свое любопытство и постоянно допытывался у Сэма о его бизнесе и о жизни на Земле.

Когда Дратт-пятый не был занят потреблением горячительных напитков и не допрашивал Сэма, то, как правило, красочно живописал собственные странствия. Многие его байки представлялись Сэму совершенно невероятными. Но, в конце концов, галактика огромна, обитаемых миров в ней не счесть, следовательно, все возможно.

Насколько понял Сэм из рассказов Дратта, по профессии тот был кем-то вроде дезинсектора, или, иными словами, избавлял разумных существ различных рас от досаждавших им насекомых-паразитов.

— Моя работа прилично оплачивается, — заметил как-то Дратт-пятый, закончив очередное повествование о своей победе над вредителем с помощью то ли ядерной бомбы, то ли флумбного оружия. — И это, по-моему, справедливо. Ведь на меня очень редко жалуются клиенты.

— Потерев антенной об антенну, Дратт многозначительно добавил: — И никогда — жертвы.

Сэм был удивлен замечанием своего друга. Ведь человеку даже в голову не придет назвать раздавленного им таракана жертвой. Видимо у тситов — расы, представителем которой и являлся Дратт-пятый, — мораль и чувство сострадания гораздо выше, чем у людей. Что ж, век живи, век учись.

Узнав, что на Бингагии Сэм будет иметь дело непосредственно с М-Дитчем, Дратт-пятый глубокомысленно заметил:

— Такое выпадало немногим чужакам. А знаешь, почему?

— Нет, — признался Сэм.

— Все бингаги страшно подозрительные, а их лидер в особенности. Виной тому — собственная охрана М-Дитча, к которой ему ни в коем случае нельзя поворачиваться спиной.

— Охрана? — удивился Сэм. — Но почему охранники желают вреда своему лидеру?

Дратт-пятый, наклонившись поближе к Сэму, прошептал:

— Это оттого, что бингаги — раса убийц. Каждый — против каждого, но все вместе — против главного. Так уж они там устроены.

Тут Сэм совсем засомневался в словах Ахб, что дело ему предстоит плевое.

— Желаю тебе всего наилучшего, — продолжал меж тем Дратт-пятый. — И вот тебе мой совет — выполняй свою работу на Бингагии побыстрей. А то ходят слухи, что тамошним вопросом заинтересовался Галактический Суд.

От этих слов Сэм похолодел. Ему вовсе не хотелось предстать перед Галактическим Судом, на слушаниях которого выигравших до сей поры не было.

— Возможно, — с надеждой пробормотал Сэм, — бингаги пригласили меня именно потому, что рассчитывали не доводить дело до Галактического Суда.

— Возможно, — согласился Дратт-пятый и затем, единым махом заглотив стакан гликоля, добавил: — Будем надеяться на это, поскольку ты, Сэм, нравишься мне.

— Ты мне тоже нравишься, — признался Сэм. — Ты столько для меня сделал, что я даже и не знаю, как тебя отблагодарить.

— А никакой благодарности и не нужно. Ведь все, что я сделал для тебя, было от чистого сердца. Мало того, в память о нашей встрече я сделаю тебе подарок. Преподнесу крошечный сувенир. Вот такой. — Дратт-пятый раздвинул антенны, показывая, что «крошечный сувенир» будет размером с баскетбольный мяч. — Уверен, мой подарок придется тебе по душе.

— Я тебе очень признателен, — сказал Сэм. — Но, честное слово, не надо никаких подарков.

— Ни слова больше, или я обижусь. А подарок со склада я принесу чуть позже. — Подозвав грациозным движением антенны шеф-повара, Дратт-пятый спросил у Сэма: — Тебе, как обычно, пива?

Сэм рассеяно кивнул. Конечно, пиво в баре и цветом, и вкусом очень напоминало мочу, но все же было гораздо лучше, чем подаваемое здесь вино.

* * *

Вдыхая аромат водорослей, Сэм с удовольствием покачивался на теплых морских волнах. Вдруг где-то вдалеке завыла сирена.

Сэм проснулся. Оказалось, что надрывается не морской противотуманный ревун, а судовой громкоговоритель, извещая о скором прибытии на орбитальную станцию Бингагии.

Сэм вскочил с кровати. Воздух в каюте был пропитан влагой, как если бы кто-то включил пожарный распылитель. В тревоге Сэм обошел каюту. Нет, пожарный распылитель был выключен. Мало того, на полную мощность работала система обогрева. Но тогда почему же в каюте чертовски сыро? Непонятно.

Возвращаясь к кровати, Сэм ударился обо что-то правой ногой. Взвыв, запрыгал на левой. Когда боль понемногу отступила, Сэм осмотрел нечто, лежащее посреди каюты. Это оказался неопределенной формы серо-коричневый предмет размером с баскетбольный мяч. Наверняка это — подарок Дратта-пятого. Сэм поднял предмет и, удивившись его тяжести, отнес на кровать.

Но зачем Дратту понадобилось преподносить столь странный дар? Пожав плечами, Сэм оглядел каюту. Дратта-пятого видно нигде не было, но у стены стояли его кроссовки, а на крючке висела знакомая бейсбольная кепка. Следовательно, уйти далеко он не мог.

Разыскивая друга, Сэм заглянул в столовую, бар, а под конец даже в библиотеку. Дратт словно растворился в воздухе. Сэм решил перекусить и подождать, когда Дратт-пятый появится сам.

— Кстати, — обратился Сэм к шеф-повару. — Пропал мой друг, Дратт-пятый. Вы его случайно сегодня не видели?

— Дратт-пятый вчера вечером, выпив двенадцать порций гликоля, вошел к себе в каюту, — сообщил шеф-повар.

— Но его там нет.

— Из каюты он не выходил, — заметил шеф-повар. — Может быть, вы его съели?

— Конечно, съел! — с сарказмом сказал Сэм.

— Наше судно совершило стыковку с бингагской орбитальной станцией, — сообщила система громкой связи на нескольких наиболее распространенных в галактике языках. — Просьба всем пассажирам, следующим до Бингагии, покинуть судно. Старт будет произведен через один тик-так.

Сэм мысленно перевел тик-так в привычные для себя единицы измерения. В его распоряжении было всего лишь полчаса. Сэм заспешил из столовой. В каюте Дратта-пятого быстро собрал свои пожитки, не забыв прихватить тяжеленный бесформенный подарок, затем забежал в свою прежнюю каюту. Прощание с разумными блохами затянулось, и по коридору, к выходу, Сэм мчался уже под завывание сирены.

Едва Сэм выскочил из корабля, как люк за его спиной захлопнулся, а сам Сэм налетел на что-то твердое. Оправившись от удара, Сэм обнаружил перед собой четыре толстых древесных ствола. Он задрал голову. В добрых двух метрах над ним реяла лысая голова с парой огромных ушей, с крошечными глазами-бусинками и мясистой трубкой-носом между ними. Исполинская голова принадлежала четырехрукому здоровяку, стоящему на четырех ножищах, которые Сэм поначалу и принял за стволы деревьев. Очевидно, монстр был бингагом, встречающим Сэма.

Гигант махнул увенчанной клешней ручищей, а из носа-трубки на его голове вырвался рев:

— Нхф-ф!

— Следуй за мной, — пояснил мини-переводчик.

Бингаг направился к стоящему поблизости кораблю-шаттлу, а Сэм вприпрыжку побежал следом.

В шаттле бингаг сразу же сел в огромное кресло рядом с пилотом и жестом велел Сэму занять соседнее. Сэм с трудом забрался в мягкое кожаное кресло. Ремни безопасности были чуть уже туловища Сэма, но он все же умудрился застегнуть их, и немедленно был вдавлен в подушки нещадной перегрузкой, последовавшей за стартом.

К счастью, спуск на поверхность Бингагии занял немного времени. Едва багровая пелена перед глазами Сэма рассеялась, как сопровождающий его гигант рявкнул:

— Лифг тка нфт!

— Быстрее поднимайся, — подсказал мини-переводчик. — Учти, платят тебе не за то, чтобы ты тут рассиживался!

Оба бингага вышли из кабины шаттла, Сэм — за ними. Все вокруг было под стать самим бингагам — посадочную площадку окружали здания, в любом из которых вполне мог бы поселиться Гаргантюа; мимо зданий катили огромные повозки, здесь и там сновали гиганты-бингаги. Сэм с удивлением заметил, что некоторые аборигены как будто дерутся между собой. Уж не в гражданскую ли войну он угодил?

К шаттлу подошли грузчики. Двое бингагов, прилетевших вместе с Сэмом, бросились им навстречу, а через секунду между двумя группами местных жителей завязалась ожесточенная схватка: в ход шли и клешни, и локти, и ноги. Перепуганный Сэм припустил к ближайшему зданию и почти достиг его, но тут дверь перед ним распахнулась, и навстречу вышел бингаг, крупнее которого Сэму видеть пока не доводилось.

— Гнаат тка! — проревел гигант.

— Прочь с дороги! — перевел мини-переводчик.

Сэм поспешно отскочил в сторону, а исполин, прогромыхав мимо, влетел в самую гущу дерущихся и сразу же принялся раздавать направо и налево такие оглушительные затрещины, что очень скоро на своих четырех ногах остался стоять лишь он сам. После этого громадный бингаг поднял одного за другим своих собратьев и, отвесив им по тумаку, подвел к Сэму.

— Извини за задержку, но надо же поздороваться с друзьями. Сам понимаешь, вежливость — прежде всего.

— Так вы просто по-дружески здоровались? — недоверчиво переспросил Сэм.

— Конечно. — Громадный бингаг гордо выпятил грудь. — А у тебя на родине разве не принято приветствовать друг друга?

Сэм не нашел слов для ответа.

* * *

Служба безопасности в правительственном здании впечатляла. Сэму пришлось преодолеть шестнадцать постов, на каждом из которых дюжина вооруженных охранников тщательно обыскала его.

Когда с досмотром наконец было покончено, двое одетых в ярко-оранжевые шаровары бингагов торжественно отперли с полдюжины замков и распахнули дверь, ведущую во внутренние покои. Бингаг в лиловых шароварах с зелеными лампасами взмахом клешни велел Сэму пройти внутрь.

Сэм, подчинившись, оказался в широченном, тускло освещенном коридоре. Дверь за его спиной немедленно захлопнулась, и в замках загремели ключи. Сэм двинулся по коридору, рассматривая огромные картины, развешанные по стенам. Все полотна изображали бингагов среди полчищ мертвых то ли животных, то ли инопланетян. В конце коридора висела самая большая картина, написанная самыми яркими красками; на ней был запечатлен бингаг в золотистых шароварах, который стоял посреди бескрайней долины, возложив сразу три ноги на груду мертвых тел своих собратьев. Из спины каждого торчал кинжал.

— Должно быть, это — М-Дитч, — вслух предположил Сэм.

— Кмммфг, — послышалось сзади.

— И никто иной, — мгновенно сработал мини-переводчик.

Сэм резко повернулся на голос. Рядом возвышалась громадина — бингаг-монстр.

— Хнфг тка гхит, — сказал монстр на удивление приятным баритоном.

— Ты тот самый человечишко, которого я дожидаюсь? — перевел мини-переводчик.

— Я Сэм Бун, землянин.

Сэм шагнул навстречу бингагу, но споткнулся о собственный чемодан и, чтобы не упасть, был вынужден ухватиться за ногу гиганта. Бин-гаг от удивления подпрыгнул и отшвырнул Сэма к стене.

— А ты, оказывается, учтивый малый, — заявил бингаг оторопевшему Сэму. — Признаюсь, я даже не предполагал, что человечки знакомы с нашим этикетом, а тем паче соблюдают его. Кстати, я Бро-Би, глава стражи М-Дитча.

Сэм неуверенно поднялся на ноги, потряс головой, разгоняя в ней туман, затем, как мог степенно, сказал:

— Да, мне известны ваши традиции, и я, насколько это только возможно, чту их.

— Что ж, отлично, — заявил Бро-Би. — А теперь следуй за мной.

Бро-Би размашисто зашагал по коридору, а Сэм, едва успевая за ним, поинтересовался:

— Скоро я увижу М-Дитча?

— М-Дитч бывает здесь не чаще раза в неделю. Понятное дело, ведь подвергать свою жизнь опасности еще чаще в его положении просто непозволительно.

Достигнув самой дальней двери, Бро-Би распахнул ее со словами:

— Эта комната — твоя. Отдыхай, а я тем временем соберу остальных.

Сэм сделал несколько шагов, поставил на пол чемодан и только тогда огляделся. Роскошь слепила глаза: стены украшали гобелены невиданной красоты, полы были выложены мозаикой из драгоценных камней, повсюду располагались чарующие взор предметы, догадаться о назначении которых чужестранец не мог. Кроме того, посреди комнаты сверкало зеркало просторного бассейна, а у дальней стены манила своим комфортом огромная кровать на шести ножках.

Поборов робость, Сэм разделся и позволил себе нарушить безупречную гладь бассейна. Едва он закончил купание, как вернулся Бро-Би.

— Все готовы, — сообщил бингаг, щелкнув клешней на левой нижней конечности. — Собирайся живее.

Сэм почти бегом последовал за Бро-Би.

* * *

— Ладно, — рявкнул Бро-Би. — Человек здесь. Следовательно, пора начать.

Бро-Би с размаху опустился в кресло перед огромным круглым столом, отчего пол в комнате заходил ходуном, будто во время землетрясения.

Сэм огляделся. Вокруг стола стояли еще кресла, в четырех из них восседали бингаги — их звали, как вскоре узнал Сэм, Бро-Ка, Бро-Ти, Бро-Си и еще один Бро-Ти. Посреди стола стояла попискивающая машина, от которой к потолку струился едва заметный дымок. С одной стороны механизма торчали пять прозрачных трубок, направленные на бингагов; с противоположной стороны выходили тонюсенькие провода. Провода тянулись по крышке стола и заканчивались микрофонами перед креслом, по которому сновали похожие на тараканов чужаки в кожаных куртках и шлемах. Чужаков было пять или шесть, но, поскольку все они пребывали в непрерывном движении, точно сосчитать их Сэму так и не удалось.

— Давайте начнем, — рявкнул один из Бро-Ти, оценивающе глянув на Сэма.

Самый крупный чужак-таракан потер перед своим микрофоном усиками, машина-переводчик посреди стола отрывисто ухнула, а мини-переводчик в кармане Сэма пояснил:

— Подождите, подождите.

— Примитивное существо, — заявил другой чужак-таракан, указав передней лапкой на Сэма.

— Мы не станем ему платить! — загомонили разом три таракана средних размеров. — Он не получит от нас ни гроша! Ни единого!

Все чужаки-тараканы дружно закивали и запищали что-то нечленораздельное.

Бро-Би обрушил на поверхность стола клешню правой верхней руки, и звук от удара пронесся по громадной комнате, точно взрыв. Затем воцарилась тишина.

— Ничего у вас не выйдет, Номер Первый! — рыкнул Бро-Би. — Мы сказали вам, что для разрешения нашей проблемы намереваемся вызвать человека с планеты Земля, и вы дали свое согласие. Так что платить вам придется.

— А мы вовсе не против его участия, — запротестовал Номер Первый. — Но платить ему не станем!

Судя по всему, слова Номера Первого произвели на бингагов довольно сильное впечатление, поскольку они повскакивали со своих мест и, сбившись в кучу, принялись совещаться едва слышными, но явно недовольными голосами. Минут через десять Бро-Би громко щелкнул клешней, и все бингаги заняли свои кресла.

— Ладно уж, человеку заплатим мы, — недовольно пробурчал Бро-Би.

— Сразу бы так, сразу бы так! — затараторили довольные тараканы.

— Но особо не радуйтесь! — злобно рыкнул Бро-Ти. — Запомните, то была ваша последняя победа над нами.

— Посмотрим, посмотрим, — нагло заявили тараканы.

Сэм не верил собственным ушам. Любой из бингагов, лишь топнув ногой, мог задавить добрую сотню чужаков-тараканов. Почему же в таком случае гиганты идут на уступки? Неужели боятся, что тараканы защекочут их до смерти, или испортят роскошные разноцветные шаровары, или совьют в волосах гнезда? Да, поступки чужаков неисповедимы.

— Полагаю, самое время взять дело в свои руки, — сказал Сэм, положив на стол рядом с переводчиком чужаков свое миниатюрное устройство. — Считаю, что прежде всего мне необходимо переговорить с каждой спорящей стороной. У кого-нибудь имеются возражения?

— Пустая трата времени, — заявил кто-то из Бро. — С адриннами невозможно договориться.

— Можно, можно, — запротестовал Номер Четвертый.

— Нельзя! — рявкнул Бро-Би. — Вы не держите своего слова!

— Держим, держим, — возразил один из адринн. — Но, имея дело с вами, держим только то слово, которое дали М-Дитчу. С остальными же тупоголовыми бингагами…

— Достаточно! — перебил Сэм и стукнул кулаком по столу; оба механических переводчика, подпрыгнув от удара, недовольно забормотали на неизвестных языках, но все чужаки, к счастью, замолкли. — Понося Друг друга, мы ничего не добьемся, — продолжил меж тем Сэм. — Ведите себя, пожалуйста, благоразумно.

— Мы ведем себя благоразумно! — вскричал Бро-Би, вскакивая на ноги. — Сейчас я расскажу тебе, как…

Сэм, подняв руку, почти мгновенно добился тишины.

— Я хочу поговорить с каждой из спорящих сторон наедине, — пояснил он.

— Ой! — разом вырвалось и у адринн, и у бингагов.

* * *

Как вскоре выяснил Сэм, бингаги считали своей собственностью одну из планет в ближайшей звездной системе. Планета эта, по их словам, была воплощением рая — множество мелких озер, наполненных зловонной грязью болотец и равнины, равнины без конца и края. Но едва бингаги вознамерились колонизировать облюбованную планету, как вдруг с ужасом выяснили, что под самым их носом на нее высадились сотни тысяч представителей другой расы разумных существ, называющих себя гормлинами. За считанные дни гормлины изрыли равнины своими норами, попав в любую из которых бегущий бингаг мог легко сломать ногу. Мало того, самозванцы намеревались повернуть вспять течения самых крупных водных потоков планеты, отчего, несомненно, в ближайшее время должны были обмелеть великолепные озерца и высохнуть грязевые болотца!

На требования бингагов убраться с их планеты гормлины ответили категорическим отказом, мотивируя его своими религиозными убеждениями. Тогда в качестве арбитров разгоревшегося спора за соответствующую плату были привлечены адринны — чужаки-торговцы, продававшие редко встречающиеся в этом секторе галактики минералы как гормлинам, так и бингагам.

Адринны слова бингагов полностью подтвердили и даже сообщили Сэму, что гормлины вовсе не настаивают на том, что спорная планета по галактическому праву принадлежит им, но тем не менее покинуть планету наотрез отказываются, поскольку боги, которым они поклоняются, требуют присваивать себе все что ни попадя.

Сэм призвал гормлинов пойти на уступки, договориться с бингагами о разделе планеты, пригрозив, что в противном случае в спор вмешается Галактический Суд. Адринны сообщили об этом по галорадио гормлинам. Вскоре пришел ответ, суть которого сводилась к тому, что ни о каких уступках гормлины и слышать не желают. Таким образом, урегулирование спора не сдвинулось ни на йоту.

Все оставалось по-прежнему и на следующий день. И еще день спустя. Правда, бингаги ежедневно предлагали новые варианты мирного урегулирования конфликта, из чего Сэм заключил, что в действительности их интересуют только обширные равнины посреди единственного материка планеты, не тронутые пока цивилизацией гормлинов. Сэм попросил адриннов передать гормлинам такое предложение. Вскоре от гормлинов пришло согласие.

На четвертый день переговоров бингаги наконец признали, что они, как и предполагал Сэм, готовы разделить спорную планету с гормлинами и согласны довольствоваться лишь обширными равнинами. Оставалось единственное препятствие мирному урегулированию проблемы: гормлины были согласны подписать договор только с М-Дитчем и ни с кем иным. Бингаги, немного поупиравшись, согласились и с этим условием, и встреча лидеров двух разумных рас была назначена на послезавтра.

* * *

За день до исторического подписания мирного договора в правительственное здание прибыл М-Дитч. Встречать его выстроились все Бро с ритуальными кинжалами в клешнях, спрятанных за спину.

М-Дитч выделялся огромными размерами даже среди бингагов. Его тело было заковано в сияющие доспехи, оснащенные невероятным количеством оружия, отчего сам он превратился в неприступную шагающую крепость. Войдя в конференц-зал, М-Дитч немедленно огляделся и встал так, чтобы за его спиной не оказалось никого. Все Бро, как один, застыли навытяжку. М-Дитч швырнул на пол толстенную пачку документов. Бро кинулись собирать рассыпавшиеся по полу листы, а М-Дитч отпрянул назад и прижался спиной к стене.

Как только все бумаги были собраны, М-Дитч проследовал в личные апартаменты и тотчас запер за собой массивную дверь.

— Немедленно займитесь документами, — велел Бро-Би остальным Бро. — Все детали должны быть уточнены до церемонии подписания.

Бро с документами в клешнях разбрелись по комнатам, а Сэм спросил у Бро-Би:

— Когда же я наконец встречусь с М-Дитчем?

— Только во время церемонии, — ответил тот.

* * *

Прибытие лидера гормлинов несколькими часами позже было менее впечатляющим. Просто адринны, сопровождаемые охранниками-бинга-гами, внесли поднос с песком. Разглядев сквозь прозрачное дно подноса, что песок изрыт тонюсенькими тоннелями и в них копошатся махонькие насекомые, Сэм вскричал:

— Так, оказывается, гормлины — насекомые вроде муравьев! Теперь понятно, почему они не желали делить планету с гигантами-бингагами, способными раздавить целый их город ногой!

Адринны отнесли гормлинов-делегатов в специально оборудованную комнату, где, как заметил Сэм, пол был устлан песком, а на потолке размещены лампы, дающие теплый золотистый свет.

— Завтра — исторический день, — сказал Сэму Бро-Би с нескрываемой злобой. — День, когда мы добровольно сдадим нашу планету этим, этим… Паразитам!

* * *

У себя в комнате Сэм, расположившись в огромном кресле, принялся изучать копию договора, подготовленного для торжественного подписания. Документ состоял из трех частей: первая была отпечатана на стандартном бланке, вторая пестрела громадными закорючками-иероглифами бингагов, на третьей же с превеликим трудом можно было различить тонюсенькие линии — строчки с письменами гормлинов.

Сэм принялся вчитываться в напечатанную на бланке часть документа. Вскоре в дверь постучали. Сэм с неохотой поднялся и открыл дверь. В комнату ввалились адринны в сопровождении охранников-бингагов.

— Вечеринка, вечеринка! — закричал один из адринн.

— Обмоем успешное окончание переговоров! — запищал другой. — Обмоем успешное окончание переговоров!

Несколько адриннов попрыгали в бассейн и стали там с шумом плескаться, овальные закружились в хороводе вокруг бассейна, а один из танцующих подхватил подарок Дратта-пятого, и через считанные мгновения все адринны принялась играть им, словно баскетбольным мячом.

Порезвившись минут пять, адринны вдруг разом выскочили из бассейна.

— Пошли к нам, пошли к нам! — закричал адринн помельче.

— Пошли, пошли, — подхватил клич другой, и все адринны принялись подталкивать Сэма к двери.

Сэм вынужден был подчиниться такому натиску, стражи-бингаги поплелись следом.

* * *

Вечеринка в компании подвижных, словно капельки ртути, адриннов показалась Сэму настоящим шабашем. Прежде всего, адринны оказались очень охочи до алкоголя, который они, смеясь и хихикая, заглатывали в огромных количествах через многочисленные отверстия на своих покрытых хитином телах. Адринны старались убедить Сэма следовать их примеру, но тот предпочел вливать горячительное по старинке, через рот. Принесенное адриннами крепчайшее пойло отдавало нефтью и какими-то резкими незнакомыми специями, но после четвертой рюмки Сэм уже перестал зажимать нос, а после шестой и вообще потерял способность улавливать неприятный запах.

Адринны затеяли игру, суть которой сводилась к угадыванию, в каком кулаке спрятан камешек. Сэму в игре не везло, возможно, оттого, что у него было всего две руки, а у соперников — по шесть. А может, даже и по двенадцать — Сэм точно не понял, поскольку у него двоилось в глазах.

Во сколько закончилась вечеринка, Сэм не уловил. Он смутно помнил, как был доставлен стражниками-бингагами к себе в комнату и там уложен в постель; при этом бингаги корчили недовольные гримасы, возмущаясь, очевидно, невыносливости человека. По мнению Сэма, они были неправы, ведь ни один из них даже не притронулся к адриннскому виски. Так откуда же им знать, насколько коварен этот напиток?!

* * *

Во сне Сэм убегал от стаи крошечных, но кровожадных котят. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилалось болото, зловонные испарения которого мешали дышать. Прыгая с кочки на кочку, Сэм постоянно на шаг-другой оказывался впереди котят, их острых зубок и загнутых жадных коготков. Эх, если бы он только мог хоть разок вздохнуть полной грудью! Тогда бы он наверняка отделался от погони! Под самыми ногами вдруг оказалась огромная коряга, и Сэм, чтобы не упасть, резко прыгнул в сторону, а затем…

…Проснулся он от удара. Оказалось, что он распластался на полу рядом с кроватью. Пытаясь прийти в себя, Сэм затряс головой. Тут отворилась дверь, и в комнату вошел Бро-Би в сопровождении охранников.

— Хнффг тка гбффт? — без предисловия заявил Бро-Би.

Немедленно ожил мини-переводчик Сэма:

— Господи, отчего здесь такая нестерпимая духота?

Сэм еще не пришел в чувство после погони по болоту. К тому же его страшно мучило похмелье.

— Чт-то? — все же переспросил Сэм, удивляясь, как это Бро-Би очутился в его, Сэмовом, кошмаре.

Бро-Би ухнул, словно сова, а мини-переводчик перевел это так:

— Зачем ты совершил столь ужасное преступление?!

Неимоверным усилием воли Сэм заставил свой мозг работать. О каком преступлении говорит Бро-Би? Единственным возможным преступлением, совершенным Сэмом за последние дни, была кража кусочка сыра из холодильника на кухне.

— Я отдам сыр, если уж он вам позарез нужен, — пролепетал он.

Сэм залез под кресло, достал завернутый в салфетку кусочек и протянул его Бро-Би.

— Шутить изволишь? — недоуменно спросил тот.

— Это единственное, что я у вас позаимствовал без спроса, — пояснил Сэм и развернул салфетку.

— Что это? — удивленно спросил Бро-Би, а затем вдруг рявкнул: — Да это же ключ от личных покоев М-Дитча!

Сэм с недоумением посмотрел на салфетку. На ней что-то поблескивало, отливая золотом. Прежде чем ошарашенный Сэм сказал хотя бы слово в свою защиту, стражники подхватили его под руки, не церемонясь вытащили из комнаты, проволокли по коридору и швырнули в какое-то помещение. За спиной Сэма щелкнул замок.

Сэм оглядел свою тюремную камеру. Она ничем не отличалась от комнаты, из которой его только что выдворили, разве что воздух здесь был свежим, не наполненным душной влагой. Сэм, держась за больную голову, проковылял к огромному креслу, влез на сиденье и, улегшись на нем, призадумался.

Как же так получилось, что сыр превратился в золотой ключ? Неужели накануне Сэм был настолько пьян?

На слово «сыр» желудок Сэма попытался вывернуться наизнанку. Сэм мужественно поборол тошноту и продолжил мысленно рассуждать о том, откуда же в салфетке взялся ключ, но вскоре его одолела дремота, и он захрапел. Во сне он увидел слонов, давящих своими толстенными ножищами крошечных муравьев.

* * *

Проснулся Сэм несколькими часами позже. О похмелье напоминала лишь легкая головная боль, но вопросы, мучившие его, так и остались неразрешенными.

Неожиданно распахнулась дверь, и в тюремную камеру влетел, будто его с силой толкнули, Бро-Би. Тяжеленная дверь немедленно захлопнулась, громко загремели замки.

— Самое время объясниться, — сказал ему Сэм. — Я понятия не имею, как ключ попал ко мне в комнату. Но я категорически заявляю, что я не вор.

— Сам по себе ключ мало что значит, — заметил Бро-Би, усаживаясь на огромную кровать. — Важно другое: как тебе удалось проникнуть в покои М-Дитча и снять с его шеи ключ.

— Но я не был в его покоях. И, кроме того, как я, по-твоему, мог снять ключ с шеи М-Дитча, если я едва достаю ему до пояса?

В уголках глаз Бро-Би заблестели слезы.

— Снять ключ с обезглавленного М-Дитча было делом нехитрым, — сказал он и громко высморкался в носовой платок, размером с простынку.

— С обезглавленного? — непонимающе переспросил Сэм.

— Именно, — подтвердил Бро-Би. — Ему во сне перерезали горло.

— Так М-Дитч мертв?

— А по-твоему, с тем, кто лишается головы, происходит что-то иное? — Бро-Би печально вздохнул. — И теперь я лишен возможности воткнуть кинжал в спину М-Дитча, как мне подобало сделать.

— Так ты думаешь, что это я убил М-Дитча? — прошептал Сэм.

— Конечно, ты. Кто же еще? А я виноват в том, что поселил тебя слишком близко к нашему обожаемому Дитчу. Теперь мне придется оказаться вместе с тобой под пятой.

— Под какой пятой? — не понял Сэм.

— Под той самой пятой, что давит в лепешку. — Бро-Би тяжело вздохнул. — Ведь по нашим законам за убийство Дитча полагается быть раздавленным насмерть.

Сэм сглотнул. Умирать ему вовсе не хотелось.

Сэм принялся мерить комнату шагами.

— Считаю, что меня не следует давить, — сказал он через некоторое время.

— Почему? — раздалось из мини-переводчика.

— Потому что я не делал этого.

— Не делал чего? — задал следующий вопрос мини-переводчик.

— Я не убивал М-Дитча. Верь мне.

— А почему я тебе должен верить?

— Потому что ключ в моей комнате вовсе не доказательство моей вины. А почему ты, Бро-Би, задаешь мне дурацкие вопросы?

— Ты что-то говоришь? — осведомился Бро-Би.

— Я отвечаю на твои вопросы, — ответил Сэм.

— А я тебя ни о чем и не спрашивал.

— Нет, спрашивал. — Сэм остановился посреди комнаты. — Я слышал это своими собственными ушами.

— Должно быть, ты слышишь то, чего и нет вовсе. — Бро-Би растянулся на кровати и положил все свои четыре руки под голову. — Это, в общем-то, не удивительно при столь крошечных размерах твоих ушей.

Через несколько минут Бро-Би раскатисто захрапел, а мини-переводчик спросил Сэма:

— Как золотой ключ М-Дитча оказался в твоей комнате?

Сэм поспешно оглядел комнату. Кроме него самого да спящего Бро-Би, в комнате больше никого не было. Но тогда кто же задал вопрос?

— Духи, — предположил Сэм вслух.

— Так ты ответишь на мой вопрос или нет? — нетерпеливо поинтересовался мини-переводчик.

Сэм застыл с открытым ртом. Мини-переводчиком он пользовался уже несколько лет, но ему никогда не приходило в голову, что тот способен самостоятельно говорить, а следовательно, и мыслить. Выходило, что технологии на планете Рекс были развиты гораздо лучше, чем считалось официально.

— Видимо, узнав, кто подложил мне в комнату ключ от покоев М-Дитча, мы выясним, и кто его убил, — сказал Сэм. — Но не вызывает сомнений, что ключ мне подбросили.

— Значит, для начала нам нужно выяснить, кто физически был способен подбросить тебе ключ, — заключил мини-переводчик.

— Ну это мог быть кто угодно: бингаги-охранники, адринны и даже гормлины. Самое неприятное, что все они были заинтересованы в смерти М-Дитча, и лишь у меня одного на это не находилось причин.

— Тогда надо разобраться в том, кто мог проникнуть в личные покои М-Дитча, — заявил мини-переводчик.

— Правильно, — согласился Сэм. — Но только я даже представить не могу, как этот таинственный кто-то преодолел массивную дверь, запертую на добрую дюжину замков.

— Возможно, выяснить это нам поможет Бро-Би, — предположил мини-переводчик.

Сэм разбудил Бро-Би, и тот без утайки поведал, что убийца проник в покои М-Дитча через вентиляционную шахту, при этом выломав решетку в люке, расположенном над самой кроватью М-Дитча.

— Но тогда получается, что М-Дитча мог убить любой из бингагов! — воскликнул Сэм.

— Нет, не мог, — возразил Бро-Би. — Во-первых, бингаги, как ты уже наверняка заметил, существа крупные, ни один из нас не поместился бы в вентиляционной шахте. А во-вторых, почти все мы страдаем клаустрофобией, в узкую щель не полезем даже за все сокровища мира.

— Поэтому подозрение пало на меня? — спросил Сэм.

— Да. — Бро-Би кивнул. — Кроме того, считается, что мы с тобой действовали сообща: ты тайком проник в покои М-Дитча и открыл для меня изнутри дверь, а уж затем я прикончил М-Дитча. Но и дураку понятно, что это было не так. Если бы М-Дитча убил я, то я, как и полагается его истинному наследнику, воткнул бы ему в спину кинжал, а не перерезал горло.

— Тогда на роль убийцы годимся лишь я да адринны, — промолвил Сэм.

— Адринны исключены, — возразил Бро-Би. — Отделить голову М-Дитча от его тела у них бы силенок не хватило, да и к тому же с них ни на секунду не спускали глаз охранники.

— Следовательно, я единственный достойный кандидат на то, чтобы быть раздавленным в лепешку вашим правосудием, — с тоской в голосе заметил Сэм.

* * *

После полудня Сэма навестили адринны.

— Нам так жаль, так жаль! — залопотали они. — Какой ужас, какой ужас!

На глаза Сэма навернулись слезы, но едва он раскрыл рот, намереваясь произнести что-нибудь приличествующее случаю, как шустрые адринны в сопровождении охранников-бингагов уже заспешили к двери.

* * *

Ближе к вечеру, шелестя многочисленными разноцветными одежками и гремя перстнями и цепочками, в камеру заявилась пэк, или иначе пэкодиста — разумная ящерица с планеты Пэкад. Водрузив деревянный кейс с документами на стол, пэк принялась царапать когтями правой передней лапы по ярко-алому горлу, отчего из ее открытой зубастой пасти стало вырываться:

— Хинмнлм, ммм, хммхбм…

— Я адвокат, зовут меня Онссс, — немедленно перевел мини-переводчик. — Ахб, прослышав про твои неприятности, послала меня тебе на выручку.

— Но откуда, черт возьми, Ахб обо всем узнала? — изумился Сэм.

— Ахб связалась со мной немедленно, как только ей стало известно об убийстве, а я тут же поспешила сюда, — самодовольно заметила Онссс. — Для всех сотрудников нашей адвокатской фирмы, и для меня в том числе, интересы клиентов стоят превыше всего.

— Учитывая, что арестовали меня только сегодня утром, ты действительно заботишься обо мне всей душой, или что там тебе ее заменяет, — согласился Сэм.

— Сегодня утром? — поразилась Онссс, и ее коготки зацарапали горло проворнее прежнего. — Нет, нет. Ахб узнала о твоих неприятностях несколько дней назад, когда глимморы раструбили на всю галактику, что впредь согласятся взять на борт человека с Земли лишь в том случае, если тот будет в клетке. Сказать по правде, мне понятна их категоричность. Ведь оберегать своих пассажиров — их первейшая обязанность. Сейчас они, естественно, настаивают на том, чтобы я доставила тебя на Глиммору для проведения там дальнейшего расследования и суда.

— Меня хотят судить на Глимморе? — Сэм в недоумении пожевал губами. — О чем ты толкуешь? Разве ты здесь не по поводу убийства М-Дитча?

Онссс вскричала:

— Что я слышу?! Ты совершил еще и убийство? Да ты, оказывается, прожорливый хищник!

— Да никого я не убивал! — возмутился Сэм. — Я обычный посредник с Земли, а не хладнокровный убийца, коим меня почему-то все в последнее время считают! — Заметив, что морда пэка перекосилась, Сэм поспешно добавил: — Нет, нет, я оговорился, я хотел сказать, что я не теплокровный убийца.

— Но как ты объяснишь, что путешествовавший с тобой джентльмен-тсит исчез? — поинтересовалась пэк. — Шеф-повар уверяет, что ты признался в том, что съел его.

Вспомнив случившееся на глимморском корабле, Сэм поморщился.

— Я тогда просто пошутил. Я был зол на бестолкового шеф-повара и попытался поставить его на место.

— В шутку или нет это было сказано, но ты признался в том, что съел разумное существо, тсита! О горе, горе! А я-то надеялась, что произошло лишь досадное недоразумение! — пэк на секунду развела передние лапы, а затем вновь принялась чесать шею. — Полагаю, дорогой друг, что сделать для вас что-либо выше моих сил!

Из коридора донеслись топот и шум голосов. Бро-Би подбежал к запертой двери и, послушав с минуту, сказал Сэму и Онсссе:

— Только что пришло сообщение, что на Бингагию следует клерк из Галактического Суда. — Бро-Би послушал еще немного и, вдруг задрожав всем своим огромным телом, воскликнул: — О, Грязевое Божество! Галосуд направил к нам Д’рета!

Серая кожа пэка пошла пунцовыми пятнами.

— А кто такой Д’рет? — спросил Сэм.

— Самое ужасное существо во всей галактике, — сообщила Онссс.

— Ростом он больше ста метров, коэффициент его интеллекта превышает тысячу единиц, естественно, по логарифмической шкале Бэйсина, он всюду следует закованным в непробиваемую броню и носит с собой такой мощный арсенал, что против него не устоит никто в галактике.

— Онссс, оглядевшись, добавила тише: — Ходят слухи, что однажды он истребил целую планету лишь за то, что его корабль заправили недостаточно быстро. Обычно Галосуд направляет Д’рета на те планеты, которые признает подлежащими уничтожению.

— Надо немедленно спасать Бингагию, спасать мой народ! — вскричал Бро-Би и принялся, что есть мочи, колотить в дверь. — Необходимо скорее избрать нового Дитча и подписать мирный договор о разделе спорной планеты с гормлинами! Так и только так мы сможем остановить беспощадного Д’рета!

— Хмм гмммф хмммхх! — закричала Онссс.

— Надо поскорее уносить отсюда свою хмммхх! — пояснил мини-переводчик, в банке данных которого явно были не все слова из языка разумных ящериц.

— Выпустите меня! — завопила Онссс и, подбежав к двери, принялась стучать по ней своим деревянным кейсом. — Выпустите меня немедленно!

— Подожди! — возмутился Сэм. — Уж не хотите ли вы оставить меня здесь?! Ведь мне грозит быть раздавленным насмерть ужасными монстрами!

— Кого ты обозвал ужасными монстрами, инопланетная букашка?! — возмутился Бро-Би и ринулся на Сэма.

Сэм, поспешно спрятавшись за адвокатессой, пояснил:

— Я вовсе не собирался оскорбить тебя и твой народ!

Онссс отошла влево, оставив Сэма без защиты. Бро-Би вытянул перед собой правую верхнюю руку с самой крупной клешней. Сэм, поднырнув под клешню, отскочил сначала вправо, затем влево, но вдруг споткнулся и, ударившись головой о кровать, растянулся на полу, а из его кармана что-то выпало и с характерным металлическим звоном покатилось по полу.

— Что это? — спросил Бро-Би и, подняв неизвестный предмет, поднес его к глазам. — Откуда у тебя ключ от двери?

— Ключ? — поразился Сэм.

Второй раз за последнее время к Сэму удивительным образом попадали не принадлежащие ему вещи. Неужели Сэм переносил их силой воли? Нет, вряд ли. Ведь в свое время тесты показали, что его паранормальные способности равны нулю. Следовательно, ключ оказался здесь как-то иначе.

— Черт возьми, подходит! — воскликнул Бро-Би, вставляя ключ в замок и распахивая дверь. — Быстрее отсюда!

Первой из камеры выскочила Онссс, за ней — Сэм и Бро-Би.

В коридоре царила сумятица: бингаги сновали туда и сюда, перетаскивали из комнаты в комнату папки с документами, запирали двери и затем вновь их отпирали, кто-то даже забивал досками окна; гвалт стоял такой, что мини-переводчик Сэма потерянно замолк. К счастью, на сбежавших пленников никто не обращал ни малейшего внимания.

— У меня поблизости стоит небольшой космолет, — прокричала Онссс, не сбавляя скорости. — Если вы доставите меня на взлетное поле, то я вытащу вас обоих с этой обреченной планеты.

— И мы не будем раздавлены насмерть! — разом закричали Сэм и Бро-Би. — Прибавим ходу!

Пробегая мимо своей бывшей комнаты, Сэм зачем-то заглянул в нее через распахнутую дверь. Адринны там что-то засовывали в чемодан. Удивленный Сэм остановился.

— Давай быстрей! — Онссс потянул Сэма за рукав. — Любоваться достопримечательностями у нас нет времени. Или ты позабыл, какая казнь ждет тебя на этой планете?

Сэм, махнув рукой, пояснил:

— Не понимаю, что адринны крадут у меня.

— Что делают адринны? — поинтересовался мини-переводчик.

— Крадут у меня что-то… Вроде бы подарок Дратта-пятого. Тот самый подарок, которым они играли у меня в бассейне.

— Быстрее же! — не выдержал Бро-Би и, подхватив Сэма под правую руку, а Онссс — под левую, бросился к выходу.

Входная дверь в правительственное здание была раскрыта нараспашку. Из нее непрерывно выскакивали бингаги, груженные папками с документами, ящиками, какими-то коробками, и бежали к выстроившимся цепочкой механическим повозкам.

Бро-Би заскочил в кабину ближайшей повозки, усадил Сэма и Онссс на соседнее сиденье и одновременно надавил ногой на педаль. Клешней правой руки он потянул на себя рычаг, а левой дернул тросик у себя над головой. Повозка, окутавшись клубами пара, дернулась и, чудом не раздавив двух-трех бингагов, стремительно понеслась к взлетному полю.

— Сэм, ты совершаешь ошибку, — зашептал мини-переводчик. — Бежать от превратностей судьбы глупо.

— Вот как? — Сэм пожал плечами. — Но знаешь, в жизни я встречал множество глупцов, которые бежали от опасности и потом давали продолжение своему роду, в то время как мудрецы оставались на месте да так потом и не обзаводились потомством.

— Но тебя считают виновным в преступлении, которое ты не совершал, — не унимался мини-переводчик.

— По мне, так лучше быть неправым, но живым, чем правым, но мертвым.

— Доказательства твоей невиновности у тебя под самым носом. Тебе лишь надо чуть-чуть пошевелить мозгами, и ты восстановишь свое доброе имя.

Сэм открыл было рот для возражений, но тут во всю заорала Онссс:

— Вон тот, серый! — Адвокатесса ткнула когтистой лапой в направлении громадного корабля-луковицы. — Подъезжай к нему так близко, как только сможешь!

Со взлетного поля один за другим, исторгая столбы зловонного коричневого дыма — побочного продукта флумбных двигателей, — стартовали космические корабли и челноки всех форм, расцветок и размеров.

— Новость о прибытии Д’рета распространяется подобно урагану, — заметил Сэм, предусмотрительно зажав динамик своего мини-переводчика. — Похоже, поскорее убраться с этой планеты стремятся не только одни дураки вроде меня.

Едва паровая повозка остановилась, как Онссс пулей выскочила из кабины, подбежала к своему кораблю, вихрем взлетела по приставной лесенке и загремела ключами в замке люка. Через считанные мгновения люк открылся, и Онссс ввалилась внутрь. Почти немедленно двигатели корабля заскрипели, защелкали, засвистели в предстартовой подготовке.

— Залезайте живее! — послышался голос Онссс из недр корабля.

Сэм и Бро-Би выбрались из повозки.

— Только после тебя, — сказал Бро-Би, указывая Сэму на люк.

— Так ты остаешься! — догадался Сэм.

Бро-Би кивнул.

— Я законный наследник М-Дитча. Я имею обязанности перед своим народом, и улететь сейчас было бы с моей стороны бесчестно.

— Он прав: честь превыше всего, — зашептал мини-переводчик. — А как поступишь ты, Сэм? Вспомни, ведь у тебя контракт с бингагами. Подумай и о своей чести!

— А я сяду на корабль и унесусь отсюда подобру-поздорову, — сказал Сэм, направляясь кораблю. — Все равно помочь сейчас бингагам я ничем не могу.

— И ты обесчестишь в глазах местного населения все человечество? — спросил мини-переводчик.

— Плевать мне на человечество!

Мини-переводчик потерянно замолчал, а Сэм вскарабкался по приставной лесенке к люку. Там он обернулся. Вид огромного бинга-га, точно скала застывшего у повозки, почему-то тронул Сэма до глубины души.

— Долг, честь, отечество, — немедленно зашептал мини-переводчик, и из его динамика полилась бравурная музыка. — Разве может быть что-нибудь важнее их?

— Черт с тобой! — воскликнул Сэм и, в сердцах захлопнув люк, вернулся к Бро-Би. Вдвоем они постояли, наблюдая за взлетом корабля Онссс, а затем Сэм, забираясь в кабину паровой повозки, сказал: — Поехали домой.

— Ценю твое желание помочь нам, — заметил Бро-Би, заводя повозку. — Но только ты особо не обольщайся: если даже мы справимся с Д’ретом, ты все равно будешь задавлен насмерть.

— Ладно, там разберемся, — философски рассудил Сэм.

* * *

Во дворе правительственного здания царила сумятица: бингаги беспорядочно бегали, суетились, швыряли казенные вещи в повозки, и, кроме того, около дюжины охранников помогало адриннам загружать имущество в их салазки с флумбным приводом. Бро-Би, выскочив из кабины, немедленно ввинтился в толпу, и оттуда сразу же послышались его уверенные, деловитые приказы. Погрузка пошла живее. Сэм тоже вылез из кабины и остановился у повозки.

— Надо спешить, — донеслась до Сэма реплика одного из адриннов.

— Не опоздать бы на корабль, — заявил другой.

— Да, да, — согласился третий. — Быстрее, быстрее с этой мерзкой мокрой планеты.

Бингаг кинул на салазки последнюю коробку адриннов, а в голове Сэма что-то щелкнуло, будто сработал выключатель.

«С мокрой планеты?..» Но помнится, еще совсем недавно адринны с удовольствием плескались в бассейне.

— Минуточку, — сказал Сэм, становясь перед салазками адринн. — Похоже, вы прихватили с собой кое-что из моих личных вещей.

Сэм вытащил из салазок самый большой чемодан.

— Положи на место, убийца, — заверещали адринны. — Это наше!

Сэм открыл чемодан, извлек из него бесформенный предмет размером с баскетбольный мяч.

— А это что такое? — Сэм поднял подарок Дратта-пятого высоко над головой, на всеобщее обозрение.

— Это вещь, что валялась у тебя в комнате, — сообразил Бро-Би. — Но зачем она адриннам?

— Думаю, нам всем следует пройти ко мне, — сказал Сэм. — По-моему, я знаю, как остановить Д’рета, и…

Договорить Сэм не успел, поскольку и его, и адриннов подхватили на руки бингаги и, громко топоча ножищами, поволокли в глубь правительственного здания, а через считанные секунды опустили на пол посреди комнаты, которую Сэм занимал прежде.

— А теперь, человек, растолкуй, что к чему, — распорядился Бро-Би.

Сэм подошел к бассейну и опустил в него подарок Дратта-пятого, а затем, повернувшись к толпе лицом, заговорил:

— Итак, чтобы выяснить, кто убил М-Дитча, необходимо ответить на два вопроса. Вопрос первый — мотив. Кому, по вашему мнению, была выгодна гибель М-Дитча перед самым подписанием Мирного договора?

Все бингаги в комнате принялись обеспокоенно переминаться с ноги на ногу.

— Понимаю, о чем все подумали, — сказал Сэм, — но уверяю вас, вы ошибаетесь. От преждевременной кончины М-Дитча выгоды не получил ни единый бингаг, что было очевидно изначально. Следовательно, убивать М-Дитча не было резона ни у кого из бингагов. Вы согласны со мной?

Бингаги дружно закивали.

— Считаю, что и гормлины невиновны, поскольку после смерти М-Дитча мирный договор так и остался неподписанным, — сказал Сэм.

— Но тогда кто же остается? — пробормотал Бро-Би. — Только ты.

— Теперь представьте: после визита Д’рета и бингаги, и гормлины устранены. Кому достанется спорная планета?

Все глаза немедленно обратились на адриннов, которые украдкой кидали испуганные взгляды то на бассейн, то на совсем близкую, но совершенно для них не доступную дверь.

— Теперь поговорим о том, как преступник проник в запертые покои М-Дитча и как совершил свое черное дело, — предложил Сэм. — По всему выходит, что убийца обладал ростом и силой человека.

— Но, Сэм, — изумился Бро-Би, — поскольку с адриннов ни на секунду не спускали глаз охранники, твоя логика приводит нас к выводу, что ты и есть убийца.

Сэм, глянув в бассейн, сказал:

— Твоя ошибка заключается в том, что ты берешь в расчет только охранников-бингагов, гормлинов, адринн и меня.

— А кого же мне еще прикажешь брать в расчет? — возмутился Бро-Би. — Ведь охрана в правительственном здании так надежна, что сюда даже крошечная блоха не проскочит.

— Блоха, говоришь?! — воскликнул Сэм, обрадовавшись невольной подсказке.

— Да, — подтвердил Бро-Би, — сюда даже блоха не проскочит.

— Что ж, в таком случае посмотрите сюда. — Сэм махнул рукой на бассейн.

Предмет в бассейне вдруг начал стремительно расти, поглощая воду, и за считанные минуты превратился в…

— Привет, Дратт-пятый! — сказал Сэм.

— А ты, Сэм, оказывается, сообразительный малый, — сказал Дратт-пятый, вылезая из бассейна и отряхиваясь. — Прими мои самые искренние поздравления. Я недооценил тебя, люди оказались не столь глупы, как мне представлялось.

— Что, черт возьми, происходит?! — взревел Бро-Би. — Откуда взялось это существо?

Тсит, направив одну из своих антенн на бингагов, зашуршал:

— Рад нашей с вами встрече. Я достопочтенный Дратт-пятый, Почетный адмирал флота, Королевский компаньон и Защитник «Долгого» Парламента Ее Королевского Величества.

— Дратт-пятый — наемный убийца, — пояснил Сэм.

— Я все равно ничего не понимаю, — признался Бро-Би.

— Да дельце-то яснее ясного! — в нетерпении вскричал адринн Номер Один. — Пока бы с вами разбирался Галактический Суд, мы без хлопот завладели бы вашей планетой.

— Выходит, это именно вы настрочили донос в Галосуд! — догадался Сэм. — Потом, насколько могли, тормозили переговоры, а когда и это не помогло, позаботились, чтобы М-Дитч не смог скрепить мирный договор своей подписью.

— Да, наш план был хорош, — признали адринны. — И он бы сработал, если бы ты, как предполагалось, вовремя унес отсюда ноги.

— Так вот почему убежать из камеры оказалось так просто! — сообразил Сэм. — Вы подсунули мне в карман ключ от двери!

— Но как наемный убийца проник сюда? — Бро-Би в недоумении затряс головой. — У нас же лучшая охрана во всей галактике! Мы бы обнаружили при входе даже малейшие признаки жизни.

— У нас на Земле есть немало существ, которые переживают засуху, удалив из своего тела всю воду, — заметил Сэм.

— Но я всегда полагал, что жизнь невозможна без воды, — сказал Бро-Би.

— Да, и ваши детекторы настроены как раз на отыскание жизни, основанной на воде, — заметил Сэм. — Но тситы организованы так, что любой из них способен при желании удалить из своего организма воду, а белок в их клетках не свертывается, поскольку его заменяет алкоголь. Именно так и поступил Дратт-пятый. Услышав, что один из адриннов назвал вашу планету мерзкой и мокрой, я вспомнил, как они в бассейне играли «подарком» Дратта. Тут все встало на свои места, словно из отдельных кусочков сложилась мозаика.

— Но если бы твой эксперимент с опусканием «подарка» Дратта не увенчался успехом, то все твое логическое построение неминуемо бы рухнуло, — заметил Бро-Би.

— Да, — согласился Сэм, расплываясь в улыбке. — Но я оказался прав, все прошло, как по маслу, а появление из ниоткуда Дратта-пятого, согласись, получилось весьма эффектным.

* * *

Блаттскиттский лайнер был подан на посадку точно по расписанию. Бывший Бро-Би, а ныне Б-Дитч, хлопнул Сэма клешней по плечу.

— Прощай, человек Сэм. Спасибо тебе, что помог в трудную минуту и мне лично, и всему моему народу. Сегодня утром я известил Галактический Суд о том, что между нами и гормлинами был подписан мирный договор, и оттуда пришло сообщение, что Д’рет, слава грязевому богу, не посетит нашу планету.

Сэм, согнувшись после дружеского удара, нашел в себе силы похлопать Б-Дитча по коленке и пробормотать:

— Всегда рад помочь.

Б-Дитч вознамерился заключить Сэма в объятия, но тот, понимая, чем для его здоровья может закончиться полное соблюдение бингагского этикета, проворно юркнул в люк звездолета.

Отыскать свою каюту на блаттскиттском лайнере оказалось очень просто. Сэм перешагнул порог и от удовольствия потер руки. Каюта была словно специально создана для него: здесь были и широкая мягкая кровать, и ковры, и удобные для человека стулья со столами. Мысленно поблагодарив Ахб за заботу, Сэм вольготно устроился в кожаном кресле, отстегнул от пояса мини-переводчик и сказал:

— Вылезай. Я знаю, что ты там.

— Как ты догадался? — изумился мини-переводчик. — Ведь ты, вроде бы, заглотил байку об искусственном интеллекте.

Ну, прежде всего, вы переборщили с бравурной музыкой, заведенной в самую драматическую минуту.

— Она была необходима для пущего эффекта, — признался Банион, как обычно говоривший от имени траздлов.

— Все верно, Банион, ваш трюк сработал. Или мне следует называть тебя агентом Галосуда?

После весьма продолжительной паузы мини-переводчик тяжело вздохнул и заговорил вновь:

— А я-то считал наше прикрытие идеальным.

Сэм, победно улыбнувшись, заявил:

— Сообразить, что ты агент Галосуда, было несложно. Подумай сам, кому еще понадобилось бы помогать мне в разрешении головоломки с убийством.

— Понимаешь, — сказал Банион, — мы следили за Драттом-пятым больше полугода и, хотя знали, что его наняли адринны, о подробностях козней могли лишь гадать. Будь иначе, твоя помощь бы нам и не понадобилась.

— А что теперь станет с адриннами? — спросил Сэм.

— Именно к их планете сейчас и повернул Д’рет. Полагаю, что после его визита численность местного населения сократится процентов на пятьдесят — шестьдесят.

Легкость, с какой тсит заявил об истреблении огромного количества разумных существ, заставила Сэма поежиться.

— Так мы теперь расстаемся? — слегка помешкав, с надеждой в голосе осведомился он.

— Конечно же, нет, — ответил Банион. — Ты так живо описал нам прелести Земли, что мы решили отправиться туда вместе с тобой. Поэтому-то мы и заказали за счет Галосуда столь комфортабельную каюту.

Сэм, закинув руки за голову, с удовольствием оглядел каюту. Роскошная обстановка, отличная пища, приятная музыка и дружеская компания. Чего еще желать человеку?

Из коридора донесся топот. Сэм, желая выяснить, что происходит, встал и направился к двери, но вдруг дверь перед ним распахнулась, и в каюту ввалился его старый знакомый — покрытый голубой шерстью, дурно пахнущий снуф.

Перевел с английского Александр ЖАВОРОНКОВ

Родриго Гарсиа-и-Робертсон

Прекрасная Верона

Благородный Пес

В Вероне, древней и прекрасной…

Шекспир, «Ромео и Джульетта», пролог

В первый раз Антонио увидел ее на Виа Капелло, в ночь карнавала. Он только что выбрался из гостиницы, которую с некоторых пор стали называть «Домом Джульетты» — причиной тому был мраморный балкон. Толпы кутил заполняли освещенную факелами улицу. Арлекины, кружевные голубки, менестрели, пьяная чернь — все это смеялось, плясало, пело, люди сталкивались друг с другом, спотыкались о булыжники мостовой, падали в фонтаны и мочились в костры.

Стоя под «балконом Ромео», уже изрядно поднабравшийся (бардолино оказалось отличным) Антонио гадал, какое приключение предстоит ему сегодня. Драка? Женщина? Возможно, и то, и другое. А потом он увидел ее. Небесное видение. Сама Любовь — в золотой кружевной маске и платье с широкими рукавами. Она обернулась, бросила на него взгляд из-под полуопущенных ресниц, послала воздушный поцелуй и тут же исчезла, втянутая в людской водоворот.

Не сводя мутного полупьяного взора с толпы, поглотившей незнакомку, Антонио схватил за плечо своего слугу Протея, который занимался тем, что накачивал вином хозяина гостиницы, и притянул его к себе.

— Видел ее? Кто она такая?

Протей бросил на стойку серебряную монету и повернулся к своему пьяному хозяину.

— О ком ты?

— Женщина в золотой маске. Необыкновенно красивая.

Протей оглядел толпу, но не заметил красавицы.

— Откуда вы знаете? Сами говорите, она в маске.

— Знаю, знаю, — упрямо пробормотал Антонио. Он видел лебединую шею и улыбку, и этого было достаточно. — Красивую женщину видно по осанке. По тому, как она держит голову.

— Несомненно. — Протей опустил в карман початую бутылку бардолино. Судя по началу вечера, хозяин нынче доберется до постели полумертвым. Если вообще доберется.

— Она. самая красивая женщина на карнавале. Готов заложить жизнь, состояние, поместья и даже слабую надежду на вечное спасение в придачу.

— Ну, тут мне с вами тягаться трудно, — заметил Протей.

То, что она принадлежала к благородному сословию, было очевидно. Ее платье из золотой парчи, расшитый драгоценными камнями пояс, парик, покрытый слоем золотой пудры, — все это было не по карману самым предприимчивым веронским куртизанкам. Глубокий вырез парчового платья обнажал античной лепки шею и плечи, безупречно округлую грудь. Но даже если бы она была одета в рубище или монашескую рясу, то все равно свела бы Антонио с ума.

Оттолкнув Протея, он выбежал на улицу. Толпа без промедления расступалась перед ним. Несмотря на маску из черных перьев, каждый без труда узнавал племянника веронского князя по шитому жемчугом камзолу, необычайной длины шпаге и гигантским шпорам.

Он взглянул в сторону Пьяцца Эрбе, зеленного рынка, расположенного на месте древнего форума. Ничего. Повернувшись к Виа Стелла, он заметил в толпе золотую вспышку. Антонио помчался туда, и его шпоры высекали искры из булыжной мостовой.

Толпа расступалась еще поспешнее. Антонио Кансиньорио делла Скала, Благородный Пес, настолько привык к этому, что почти не замечал. Казалось, вся Верона предназначена исключительно для его удовольствия. Высокий и красивый мужчина, искусный трубадур и воин, да еще неплохой серебряных дел мастер и добрый христианин в придачу, хотя и враг Папы. Более того, ему посчастливилось родиться племянником Кангранде делла Скала, Большого Пса, правителя Вероны, прямого потомка Мастино I, Мастиффа, основателя династии Скалигеров.

Женщина в золотом свернула за угол, направилась в сторону Пьяцца Бра. Антонио бросился бегом по боковой улочке, чтобы ее перехватить. Но на Пьяцца Бра он так и не смог увидеть ее в пестрой толпе. Неужели улизнула? Но куда? Он свернул в переулок и двинулся в противоположном направлении. Над площадью нависала Арена, древнеримский форум. Его колоннада, вторая по величине после Колизея, перекрывала всю восточную сторону площади. Значит, красотка в ловушке. Если, конечно, она не спряталась в самой Арене, которая была явно неподходящим местом для женщины без сопровождающих, да еще в ночь карнавала.

И тут он ее увидел. В конце переулка, в черном проеме арки Арены. Золотая фигура в темной раме. Он окликнул ее, веля остановиться. Она обернулась и застыла в неподвижности. Что ж, по крайней мере, у нее было достаточно здравого смысла, чтобы понять: игра окончена.

В конце переулка из темноты выступили двое ряженых и встали между беглянкой и преследователем. На одном был шутовской колпак с бубенчиками и соломенные шлепанцы. Второй вырядился в костюм Доктора-Чумы: длинный черный плащ и белая маска с птичьим носом. Оба были при шпагах.

Шут окликнул Антонио:

— Монтекки или Капулетти?

Худшее, что может услышать житель Вероны в глухой аллее.

— Ни тот, ни другой, свинья! — прокричал в ответ Антонио, вынимая шпагу и кинжал. У него даже не мелькнуло мысли о том, что все происходящее может быть результатом какой-то ошибки. Все в Вероне прекрасно знали в лицо племянника князя — даже если это лицо было под маской. И не в первый раз обычное убийство прикрывалось кровной местью. «Тысяча извинений, мы думали, этот человек — Монтекки».

А у Антонио врагов было предостаточно. И весьма могущественных врагов. Чертовски длинный список, возглавляемый Папой Климентом V, наместником Бога на земле, прихвостнем Филиппа Красивого. Гвельфы ненавидели его, так же как и миланская верхушка — Висконти. А еще были французы — нечестивцы, безбожники, предатели и интриганы. Да что там говорить, куча народу обрадуется, узнав, что Благородный Пес сдох в какой-то темной аллее. А кое-кто, возможно, даже взял на себя труд это устроить.

Но желать легче, чем получить желаемое. Он взглянул на женщину. Она не принимала участия в происходящем, стояла неподвижно с полуоткрытым от ужаса ртом. Или от восторга — маска скрывала выражение лица.

— Брось шпагу, — прокричал Шут. — Мы хотим поговорить.

— Одно лишь слово, — заверил Чума.

— Мое слово — убирайтесь! — ответил Антонио. — Сражайтесь, если вы мужчины![6]

Шут вынул шпагу из ножен и бросил через плечо своему спутнику:

— Прикрой меня.

Антонио шагнул ему навстречу. Шпаги скрестились, и на колпаке Шута зазвенели бубенчики, когда он, точным движением отразив удар, отскочил назад. Антонио был вне себя от гнева и к тому же пьян. Поэтому он так яростно бросился на противников, что быстро потеснил их и заставил отступить. Слишком быстро. Вдруг Шут оступился в своих неуклюжих туфлях и, вскрикнув от страха, упал на колено.

Сыграно скверно. Вместо того, чтобы попытаться достать его шпагой, Антонио отпрыгнул в сторону и прижался спиной к стене.

Третий наемный убийца, наряженный сарацином — в халате и тюрбане, — одним прыжком появился из арки, и его ятаган со свистом рассек воздух в том месте, где лишь мгновение назад стоял Антонио.

Даже будучи сильно навеселе, Антонио сразу понял, что это ловушка. Те двое заманивали его и отвлекали, а звон бубенчиков на колпаке шута должен был заглушить шаги третьего убийцы. Антонио уже видал такое раньше, только в лучшем исполнении.

Антонио взмахнул шпагой и ощутил сладостно упругое сотрясение рукояти, возвещавшее о том, что удар достиг цели. У Сарацина, уверенного в победе и ничего подобного не ожидавшего, просто не было времени его отразить. По переулку разлетелись брызги крови. Голова Сарацина как-то странно свесилась набок, и он тяжело рухнул на землю.

Антонио мысленно поздравил себя: не так уж плохо для человека, по уши накачанного бардолино. Теперь снова стало двое против одного.

Шут, выругавшись, вскочил на ноги и крикнул Чуме:

— Давай же приятель! Превратим его в мясо для червей!

Шут отражал яростную атаку Антонио, а закутанный в плащ Чума пытался зайти слева. Они были профессиональными наемными убийцами, поэтому смерть товарища не лишила их присутствия духа. Но теснота переулка играла на руку Антонио, не давая противникам напасть на него разом.

Шут отбросил всякую осторожность и настойчиво теснил Антонио, стараясь открыть проход для Чумы. Шпаги звенели, ударяясь друг о друга, от них летели искры. Антонио отражал удары кинжалом. Когда ему удалось прорваться сквозь защиту Шута и кончик шпаги пропорол камзол, на котором были вышиты игральные карты, раздался металлический звук, а шпага, изогнувшись, спружинила. Теперь безрассудство Шута стало понятным: под одежей у него была кольчуга, а бубенчики заглушали ее звон.

Нагло ухмыляясь, Шут атаковал Антонио с удвоенной силой; шпага со свистом рассекала воздух. Ударов в корпус он не боялся, а ноги у него, скорее всего, были защищены поножами.

Антонио сделал ложный выпад, словно целясь в пах противника. Шут приподнялся на цыпочки, чтобы нанести рубящий удар сверху вниз. Антонио парировал кинжалом, одновременно нацелив шпагу под мышку приподнятой руки Шута. Его дед участвовал в битве при Беневенто (на стороне проигравших) и до конца дней без устали рассказывал, как наемники короля Манфреда были наголову разбиты французскими рыцарями лишь потому, что последние пользовались приемом a l’estoc — удар под мышку. Острие шпаги прошло сквозь ткань рукава и воткнулось в неприкрытое кольчугой тело.

Человек в шутовском колпаке согнулся пополам, зашатался и, ловя ртом воздух, повалился на Чуму. При этом он имел наглость прихватить с собой шпагу Антонио, застрявшую в верхушке легкого.

Антонио выпустил шпагу и бросился вперед с кинжалом, вложив все силы в один сумасшедший рывок. Оттолкнув от себя умирающего Шута, Доктор-Чума с птичьим лицом попытался защититься, но было уже поздно. Благородный Пес, прорвавшись внутрь круга обороны, схватил его за правое запястье и прижал к стене. Он приставил кинжал к горлу Чумы и прошипел:

— Сдавайся.

Доктор обреченно выронил шпагу. Его белая маска с длинным носом тупо уставилась на Благородного Пса.

Антонио бросил взгляд в сторону и увидел, что женщина исчезла, скрылась в арке. Проклятие! Опять упустил. Чума заплатит за это смертью, но сначала…

Не опуская кинжала, он схватил другой рукой белый клюв и сорвал маску. Лицо показалось раздражающе знакомым. Несомненно, когда-то он видел этого человека.

— Почему? — потребовал ответа Антонио. — Почему вы осмелились мне угрожать?

Доктор-Чума улыбнулся. Улыбнулся поразительно беспечно для приговоренного к смерти.

— Вашу милость вызывают. По Лучу спускаются клиенты.

Отель, где разбиваются сердца

Сорвав с себя шлем, Тони безумным взглядом уставился на клавиатуру, лежавшую у него на коленях. В искусственном синеватом свете голые бедра казались бледными и тощими. Прошло довольно много времени, прежде чем ошалевший и взмокший от пота Тони воссоединился с реальностью. Это его бедра. Он больше не в Вероне. Он больше не Благородный Пес. И на нем больше нет штанов.

Зуммер возвестил о поступлении сообщения. Тони, который никак не мог расстаться с Вероной, не обратил на сигнал ни малейшего внимания. Кто эта женщина? Действительно ли она скрылась в Арене?

Звуковой сигнал становился все громче. Он беспощадно тащил его в здесь-и-сейчас, требовал ответа. Тони терпеть не мог, когда его выдергивали из программы. Из виртуального мира. Черт побери, да он вообще терпеть не мог находиться где бы то ни было, кроме Вероны.

Он выключил зуммер и устремил взгляд на белый, испещренный пятнами потолок туалета. Сидеть с голым задом в омерзительном сортире и питаться раствором глюкозы — это далеко не то же самое, что быть племянником герцога во время карнавала. Да и в любое другое время.

Отложив в сторону клавиатуру, Тони вскарабкался на велотренажер, благодаря судьбу за то, что притяжение Ариеля составляет всего половину земного. Он находил физические упражнения утомительными и скучными, как, впрочем, и всю остальную деятельность в реальном мире. Поэтому Тони решил объединить две скучнейших обязанности и, продолжая крутить педали тренажера, велел ПРОТЕУСУ (Программируемое Технико-Утилитарное Устройство) выдать последние сообщения.

Программа повиновалась. Сидя на тренажере и кряхтя от натуги, Тони, как мог, отвечал на сообщения:

«Внимание, приземляется группа охотников».

«Да. Конечно, я все время о тебе думаю».

«Отвяжись».

«В девять утра, самое раннее».

«Мы вам перезвоним».

«Черт! Хорошо, хорошо, я этим займусь».

Когда это ему окончательно надоело, он распорядился:

— Уничтожь все, что поступило больше сорока часов назад. Остальное сохрани.

Потом Тони слез с тренажера, долил в капельницу раствора глюкозы и любовно положил на колени клавиатуру. Его так и подмывало войти в ВЕРОНУ, но вместо этого пальцы набрали: ОХОТА НА ДРАКОНОВ.

В тот же миг Тони очутился снаружи, у основания Луча, а его инфракрасные линзы были устремлены на лежащий далеко внизу Фрипорт. Здания излучали мягкий свет, а высокотемпературные потоки воздуха преобразовывались мощными фильтрами в ослепительно яркие полосы. Луч устремлялся ввысь, пронизывая сумеречное небо. Он соединял Фрипорт со станцией «Парадиз», вращавшейся по геосинхронной орбите. Бесконечный Луч отбрасывал неяркую тень на поверхность туманной равнины — она имела вид темной, узкой, как лезвие бритвы, полоски, тянувшейся в направлении Ночной Стороны.

Было раннее утро. Просперо только что выбрался из туманной дымки, застилавшей равнину. Начинался новый длинный-предлинный день. Здесь, в Сумеречном Поясе, всегда был рассвет или закат. Ариель неизменно был повернут к своему солнцу, Просперо, одной и той же стороной, а либрация его орбиты создавала слабое подобие смены дня и ночи: долгое прохладное утро постепенно переходило в туманные сумерки. Просперо никогда не поднимался высоко над горизонтом и никогда не скрывался за ним.

На «Парадиз» прибыл трансгалактический лайнер. Толпа туристов, наряженных в парики из блестящей мишуры и колпаки с желтыми помпонами, хлынула вниз по трапу. Они смеялись, шутили и мешали друг другу. Тони был не в настроении разглядывать богатых идиотов и прохлаждаться без дела. А уж он-то мог бы кое-что сделать. В данный момент он на своих дюралюминиевых ногах возвышался над толпой, словно башня, а его металлическим рукам — четырем рукам — ничего не стоило сгрести всех этих людишек в одну большую кучу и размозжить им головы. Он бы даже не вспотел, потому что металлопластик не потеет.

Но у него было занятие получше. Получше, потому что за него платили. Если бы за него не платили, он бы давно стер всю программу «Фрипорт» и отправился бы прямиком в Верону. Тони снял инфракрасные фильтры. В последний раз он управлял телом киборга во время охоты на Ночной Стороне. А здесь фильтры были не нужны.

Тем временем появились Али, Джокер и Док. Они тоже были трехметрового роста, с телами из металлопластика. Только Али был на голову ниже, потому что он без всякого почтения нес свой блестящий череп под мышкой. Эта голова в шлеме с антенной радара, приемниками звуковых сигналов и бинокулярными линзами взглянула на Тони снизу вверх.

— Сражайся, если ты мужчина, — угрожающе проговорила она. Микрофон в точности воспроизвел тембр голоса и интонацию Благородного Пса.

Тони с удивлением уставился на говорящую голову.

— Или мы превратим тебя в мясо для червей, — добавил Джокер.

— Отстаньте от меня со своим Шекспиром! — взревел Тони. В Вероне он бы содрал шкуру со всех троих. Киборги разразились хохотом. Смех Али доносился у него из-под мышки. Он нахлобучил голову на плечи и, все еще смеясь, привинтил ее на место.

— Пришлось тебя вытаскивать.

— Но почему именно в тот момент? Когда я был так близок к цели. — Он поднял верхнюю левую руку, разведя два тяжелых бронированных пальца не более чем на микрон.

— Тем больше у тебя причин туда вернуться. — Улыбка Али вызывала в памяти вид бульдозера спереди. Как будто Тони нуждался в причинах. Как и любой из них. Ведь у каждого из троих была своя «Верона». Поэтому они так веселились, «вытащив» Тони.

Слабый ультразвуковой сигнал предупредил их о том, что их капсула прибыла с «Парадиза». Люк у подножия Луча начал извергать багаж. Кожаные антигравитационные мешки ручной работы. Умопомрачительные голографические камеры. Палатки. Очки для ночного видения и замороженные деликатесы. Автоматический бар и серебряный чайный сервиз. И еще кучу всяческого барахла, которого хватило бы для основания небольшой колонии.

Портовые рабочие, одетые в темно-зеленые, полосатые, как кара-мель, комбинезоны, налетели на гору вещей и быстро, хотя и без воодушевления, стали грузить их на грависани. На них были электронные кандалы и шоковые ошейники. Наркоманы, бродяги, растратчики, морально опустившиеся люди трудились на государство, отрабатывая свой долг перед обществом.

Потом появился охотничий отряд. Сначала клиент, чрезвычайно преуспевающий и уверенный в себе, которого с боков прикрывали два телохранителя-супершимпа. У него была квадратная лысая голова, оттопыренные уши, поросячьи глазки, багровые щеки, а также несколько подбородков при полном отсутствии шеи. Отделанный кружевом пунцовый камзол и двуцветные кюлоты придавали ему нелепо гротескный вид — он напоминал Квазимодо в клоунском наряде. Человеку, который мог бы без труда прибегнуть к услугам биоскульптора, но предпочел остаться таким уродом, было явно наплевать на то, что о нем думают окружающие, люди эпохи искусственной красоты. Люди должны были принимать его таким, как есть. И походка у него была под стать внешности: он тяжело и решительно двигался вперед, глядя прямо перед собой. Он не обращал ни малейшего внимания на царившую вокруг него суету и разговаривал по радиотелефону с кем-то, кто находился на орбите.

Тони послал ПРОТЕУСУ запрос на идентификацию. И получил ответ: Александр Гракх, Трансгалактическая корпорация «Денеб Каитос», офисы на Горе Сион (система Гора Сион), на Изире III и Вейнире II в системе Близнецов и на «Парадизе» (система Просперо). Личные резиденции: Бальдар, главная луна Изира VII, Сильван-Холл на Вейнире II и Охотничий заповедник «Кварцевый Пик» на Изире III. Три жены, пятеро детей: два сына, три дочери.

Остальные члены компании казались крошками по сравнению с Гракхом и его чудовищными телохранителями. Среди них было две женщины. ПРОТЕУС идентифицировал их как младших жен Гракха — Селену и Пандору. Селена, старшая и по возрасту, и по положению, была блондинкой с нежной кожей, на ее лице лежал тончайший слой серебристой пудры. Ее развевающийся наряд из перьев куда больше годился для балета, нежели для охоты на вайвирнов. Пандора, младшая жена, была одета более разумно — в высокие сапоги и обтягивающий комбинезон из синтетического леопарда. Она казалась бодрой и деловитой, лицо у нее было дружелюбным, открытым, его обрамляли растрепанные волосы, выбившиеся из прически, державшейся на нескольких десятисантиметровых шпильках, Антонио заметил у нее на шее такой же контрольный ошейник, как у портовых рабочих, только усыпанный бриллиантами.

Пандора сразу же занялась багажом и стала помогать грузить вещи на аэробаржу, пришвартованную к основанию Луча. Сама она работала быстро и весело, а для поощрения прибегала к помощи психостимуляторов, которые щедро раздавала рабочим из маленькой коробочки на запястье. Тони решил пустить в ход все четыре механические руки. Если уж он сейчас не в Вероне, то надо же хоть чем-нибудь заняться.

Мало-помалу груда вещей исчезла в трюме баржи, а Пандора стала раздавать оставшиеся таблетки как награду. К ней направился охранник, одетый в пурпурный комбинезон с широкими вертикальными белыми полосками. Держа правую руку на кобуре электронного пистолета, он жестом велел ей остановиться. Без слова возражения, Пандора с улыбкой протянула ему миниатюрную хромированную голографическую камеру. Он положил ее в карман и сразу же повернулся спиной к ней и рабочим.

Пожилая женщина с седеющими волосами отказалась от таблетки. Она устремила на Пандору негодующий взгляд и заявила, что не нуждается в «колесах». Какое бы преступление ни отрабатывала эта женщина, оно явно не заключалось в передаче наркотиков осужденным. Или в подкупе официального лица.

Пандора молча протянула таблетку другому рабочему, потом вынула из ушей маленькие сапфировые сережки и положила их женщине на ладонь.

— Никто не должен работать бесплатно.

Женщина, открыв рот, уставилась на голубые камешки, потом, оглянувшись на охранника, быстро зажала их в кулаке.

Пандора подняла глаза на Тони и растерянно улыбнулась. Какую награду предложить трехметровому киборгу?

— Может быть, потом, — пробормотала она, пожав плечами.

Тони не ответил — из того, что она могла ему предложить, его не интересовало ничего.

Вся экспедиция погрузилась на баржу, и та взмыла в туманное небо. Фрипорт и Луч остались позади. Баржа была огромным сооружением, которое покоилось на четырех круглых цистернах, наполненных гелием, с прогулочной палубой в передней части и реактивным двигателем в хвостовой. Тони стоял на палубе, с тоской взирая на бесконечную, слепяще белую равнину облаков, простиравшуюся внизу, и, как всегда, мечтал о том, чтобы оказаться в Вероне. Под ним, под покрывалом облаков лежала поверхность Ариеля — гигантская скороварка; котел, в котором бурлили потоки теплого воздуха и газов, создающих парниковый эффект. Незавершенные процессы горообразования и формирования атмосферы делали возможным существование жизни лишь на вершинах гор и высоких плато. У этого полунаселенного мира все еще было впереди.

Телескопическое зрение позволяло Тони разглядеть вдали место назначения — кольцевую гряду гор Элизиума, верхушки которых торчали над облаками. Элизиум был вулканической кальдерой, гигантским естественным амфитеатром — чашей, заполненной таинственными джунглями и окруженной высокими стенами.

Вид Элизиума напомнил Тони об Арене, древнеримском амфитеатре, где скрылась Дама-в-Золотом. Плененное образом, его сознание тут же вознамерилось улизнуть в Верону, но Тони подавил порыв. Он боялся этих внезапных импульсов, потому что они были признаком острой ментальной обратной связи, серьезных неполадок в нервной системе. Тони боялся об этом даже думать и, уж конечно, всеми силами скрывал от своих нанимателей. Если компания «Охота на Драконов» заподозрит его в виртуальной мании, она сотрет его программу, и он будет выброшен в реальный мир.

Толчок при посадке баржи помог Тони вернуться в реальность. Расчищенная полукруглая площадка на склоне кратера была достаточно велика для баржи и базового лагеря. Вниз спускалась тропа, заросшая древовидным папоротником и высоким бамбуком. Из-за лиан и ползучих растений уже в трех метрах от тропы все сливалось в сплошную темно-зеленую массу.

Обрадовавшись вновь обретенному контролю над психикой, Тони взялся за разгрузку. Он включил сверхчувствительные звуковые рецепторы, пытаясь понять, не заметил ли Гид его «отсутствия».

— …но при выстреле в мозг с земли угол попадания слишком велик. Не пытайтесь целиться между зрительными рецепторами или выше челюстей… — Гид читал краткую лекцию на тему «Как лучше всего вдребезги разнести сложную нейроанатомию вайвирна».

— Так куда же мне целиться? — спросил Гракх. Оружие висело у него на толстом плече — настоящее безоткатное орудие со специальным прикладом и омерзительно широким дулом.

— Представьте себе линию, соединяющую основание усиков. Мозг вайвирна представляет собой два ганглия, расположенных посередине этой линии и вытянутых вдоль нее.

Гракх проворчал:

— Да, это будет не так-то просто.

— Совершенно верно, — подтвердил Гид. — Если, конечно, вы не окажетесь настолько близко, что сможете пощекотать ему ноздри. Но можно попробовать стрелять в первое сердце. Оно находится в центре второго сегмента, если считать от головы…

Прекрасно. Гид с таким усердием вешал клиенту лапшу на уши, что ему было не до киборгов. Тони удивлялся, почему такой преуспевающий человек, как Гракх, купился на эту дешевку. Конечно, люди, у которых было больше денег, чем мозгов, никогда не могли устоять перед настоящей охотой, настоящей добычей и тому подобной чепухой.

Тони, который был истинным виртуальным маньяком, питал глубочайшее презрение к «реальным» приключениям. За ничтожную долю той суммы, которую Гракх отвалил за охоту, он мог бы стать виртуальным Беовульфом или Зигфридом, мог бы одолеть Фафнира, сразиться с морским змеем и переспать с Брунгильдой. Причем, не выходя из дома. Но, разумеется, по мнению Гракха, все это были развлечения для плебеев.

Тони огляделся вокруг, посмотрел на неподвижных телохранителей Гракха, на двух его жен, которые теперь обливались потом. Сказочное одеяние Селены обвисло и было перемазано серебристой пудрой. Пандора выглядела несколько лучше. Ни та, ни другая не смели жаловаться.

Зачем было тащить их всех сюда? Тащить в прямом смысле, живьем, во плоти? Только для того, чтобы показать, что у Гракха денег куры не клюют? В своей дурацкой лекции Гид ни словом не упомянул об ошейниках. Вайвирны были представителями воздушной мегафауны планеты Бета Гидры VI. Эти стометровые гиганты — полуразумные летающие всеядные — имели гораздо меньше причин контактировать с человеком, чем, скажем, львы. Их нисколько не привлекал вкус человеческого мяса, и обычно у них хватало ума держаться от людей подальше. Чтобы заставить их сотрудничать, «Охота на Драконов» отловила нескольких и нацепила на них ошейники. После этого вайвирнам ничего не оставалось, как находиться в пределах досягаемости и даже нападать (по сигналу). Не будь этих ошейников, Гракху никогда бы не пришлось «целиться в мозг» дракону. Он не увидел бы и кончика его хвоста.

В сущности, это была такая же липа, как и виртуальные приключения, но только менее приятная и куда более дорогостоящая. Увы, именно в этом и заключалась суть дела. Пока Тони платили, он должен был держать свое недовольство при себе. К тому же кого могло интересовать, что думает киборг?

Гид подал знак, и они тронулись в путь. Джокер шел впереди, прокладывая дорогу. Тони нес палатку, продовольствие, микроволновую печь и еще сотню килограммов снаряжения, оставшуюся от того, что нагрузил на себя Док.

Сначала были сплошные кусты, вызывающее клаустрофобию нагромождение стволов бамбука в руку толщиной, перевитых лианами и диким виноградом. Тони держался в десяти метрах за Доком и поворачивал там, где поворачивал тот.

Совершенно неожиданно над головой образовалось открытое пространство, и в следующее мгновение Тони вступил в прохладу высокоствольного леса. В небо уходили необъятные стволы километровой высоты, с них свисали гирлянды благоухающих красных цветов. Косые лучи Просперо блестели на крыльях гигантских насекомых, перелетавших с цветка на цветок. Мимо пролетел, сидя на спине двухметровой стрекозы, лесной чертенок — крошечный полупрозрачный гуманоид с огромными золотистыми глазами.

Тони направлял оптические сенсоры так, чтобы, по возможности, не видеть людей, пробиравшихся между древовидными папоротниками и стеблями слоновой травы. Ничего, еще часов десять помучиться и можно будет вернуться в Верону.

Виа Венециа

Я изгнан из Вероны за попытку

Похитить дочь из знатного семейства

И родственницу герцога Вероны.

Шекспир, Два веронца, акт IV

Наутро после карнавала, при первых лучах солнца Благородный Пес скакал по Понте Романо, древнему каменному мосту через Адидже. На дальнем берегу поднимались зеленые холмы, виднелись дворцы, сады, церкви и римские развалины. Протей ехал за ним, ведя в поводу лошадей на подмену.

Теперь Антонио знал имя маски. Имя, но не лицо. Его Дама-в-Золотом оказалась Сильвией Лючеттой Висконти, дочерью Маттео Висконти, изгнанного правителя Милана. Она считалась самой красивой женщиной в Северной Италии. Эти сведения добыл Протей — вместе с новостью о том, что красавица выехала из Вероны по восточной дороге, ведущей в Падую и Венецию. Слуга Антонио, наполовину цыган и больше чем наполовину плут, был великим мастером по части выведывания секретов. От него не ускользало ничего, что могло оказаться полезным хозяину. Он выполнял желания Антонио, прежде чем тот успевал их высказать.

Антонио ни разу не видел Сильвию, и это делало ее еще более привлекательной в его глазах. Ни одна реальная женщина не могла сравниться с образом, который рисовало воображение.

Это наваждение послужило причиной яростного спора между Антонио и его дядей Кангранде, Большим Псом, — спора, который гремел под романскими сводами зала для приемов и не давал заснуть домочадцам и слугам до глубокой ночи. У правителя Вероны было до нелепости ангельское лицо и неожиданно острый и проницательный взгляд. Высказав все, что думал о Сильвии Висконти, он напомнил племяннику о том, что в жилах этого семейства течет дурная кровь. (Висконти издавна славились необузданным нравом, нечеловеческой жестокостью и приверженностью ко всевозможным извращениям. Впрочем, они были еще превосходными государственными деятелями и поощряли искусство.) Разве могла дочь изгнанного врага быть подходящим объектом для женитьбы?

— А кто сказал, что я собираюсь на ней жениться? — негодовал Антонио. Одержимость женщиной вовсе не означала намерения вступить в брак.

Но Большой Пес не смягчился.

— А если у нее будет ребенок? Может, эта красотка просто приманка. Я не потерплю, чтобы тут шныряли ублюдки полу-Висконти в надежде унаследовать Верону.

Мало-помалу выяснилось, что Висконти мечтают захватить весь Пьемонт, а также заграбастать Тосканию и земли, принадлежащие Венеции. Несмотря на изгнание, им покровительствует Император, и они с радостью воспользуются Вероной, чтобы в конце концов вернуть себе Милан.

— Ты должен забыть о ней раз и навсегда, — приказал Кангранде. За его обычной глуповатой улыбкой скрывалась непоколебимая воля, которой не осмелился бы противиться ни один племянник, находись он в здравом уме.

Но Антонио, гневно распрощавшись с дядюшкой, уже знал, что поступит по-своему. Может быть, в его увлечении угадывалось что-то нездоровое, но это было его увлечение, и он не собирался от него отказываться. Если ему нравилась лошадь или собака, он ее получал. И женщины значили для него ничуть не меньше. Он сознавал, что чем-то напоминает этого старого дурака Данте, который до сих пор грезит о некоей девице, которую несколько десятков лет назад случайно увидел на рыночной площади. Но Антонио, по крайней мере, собирался найти свою Сильвию, вместо того, чтобы запереться в жалкой комнатушке и переводить бумагу, посвящая ей какие-то невозможные поэмы.

Уже на восточном берегу Адидже он проехал мимо Театро Романо, древнего театра под открытым небом и старого собора Санта-Стефано с огромной прямоугольной колокольной из красного кирпича. Здесь он остановился, чтобы бросить последний взгляд на город, еще не пришедший в себя после карнавала, окутанный дымом, поднимавшимся из кухонных труб, потому что сейчас было время завтрака. Потом он тронул лошадь и проехал через Порта-Весково. Протей следовал за ним.

По обеим сторонам Корсо Венециа, пыльной дороги, ведущей в Падую, Венецию и дальше к морю, лежали зеленые пастбища, разделенные каменными заборами. Антонио остановился лишь один раз, чтобы дать лошадям отдохнуть и чтобы пополнить запасы легкого белого вина. По левой стороне виноградники спускались к самой дороге. Вдалеке были видны Альпы.

Он нагнал ее, когда подъезжал к мосту через Альпону, сразу после поворота на Бельфиоре. В нескольких сотнях шагов впереди Антонио увидел женщину, которая ехала на красивой вороной кобыле. Даже на таком расстоянии он не мог ошибиться. На ней была все та же кружевная маска, а пояс, украшенный драгоценными камнями, сверкал на солнце. Кроме того, ни одна другая благородная дама в Северной Италии не отважилась бы поехать в Венецию без сопровождения. Она бросила на Антонио один-единственный взгляд через плечо и поскакала к мосту.

Антонио дал коню шпоры и пустил его в галоп. Сидя верхом на рослом кровном жеребце, который был раза в два резвее кобылы Сильвии, он не сомневался, что без труда догонит ее. Скоро расстояние между ними сократилось до сотни шагов, потом до пятидесяти, потом до двадцати. Он уже видел герб Висконти на попоне кобылы.

Но к тому времени они подъехали совсем близко к мосту и оказались в самой гуще движения. Уличные торговцы катили ручные тележки, а огромный воз сена застрял как раз посреди дороги. Крестьяне со своими узлами испуганно спрыгивали в канаву при появлении вельможи, но так легко расправиться с повозками было невозможно. Антонио пришлось ждать. Маленькая кобыла тем временем, проворно обогнув все препятствия, выиграла время на мосту, а сойдя с него, прибавила ходу и снова оказалась далеко впереди. Ругаясь как кондотьер, Антонио прокладывал себе путь через толпу, раздавая направо и налево удары ножнами шпаги. На другом берегу, возле городка Вильянова, дорога разветвлялась. Правая шла на юг по берегу Альпоны, а левая вела в Венецию и Падую.

И снова Антонио пришлось задержаться, дабы поразмыслить. Какой путь выбрала красавица? Решив, что она слишком решительна и своевольна, чтобы менять свои планы только из-за того, что ее преследует мужчина, Антонио пришпорил жеребца и пустил его по левой дороге.

После Сан-Бонифацио Антонио снова ее увидел. Он издал восторженный крик и стал, что было силы, погонять коня. Но к этому времени его жеребец выдохся. Кобыла, по-видимому, больше отдыхала в пути, к тому же она несла гораздо меньший груз. Она мчалась вперед на втором дыхании, легко сохраняя дистанцию и словно дразня жеребца. Конь Антонио, окончательно вымотанный, перешел на короткий галоп, а затем и на рысь.

Антонио услышал оклик сзади. Обернувшись, он увидел Протея, который нагонял его со свежими лошадьми. Он, как всегда, подоспел в самый нужный момент.

Сменная лошадь была уже оседлана. Антонио не стал останавливаться. Протей на ходу подвел запасную лошадь так, чтобы она шла бок о бок с жеребцом Антонио. И тогда Антонио одним прыжком перемахнул ей на спину. Протей вложил ему в руки повод и постепенно отстал. Обернувшись, Антонио выкрикнул слова благодарности. Вот это слуга так слуга. Таких, как Протей, один на миллион.

Антонио привстал в стременах и пустил свежего скакуна в полный галоп. Развевающаяся грива била всадника по лицу. У уставшей кобылы Сильвии теперь не оставалось никаких шансов. Расстояние между ними быстро сокращалось — двести шагов, сто, пятьдесят. Они преодолели длинный крутой подъем, на котором конь Антонио получил еще большее преимущество. Антонио уже чувствовал на губах пыль и мог различить мелкие камешки, летевшие из-под копыт кобылы. Когда Сильвия оглядывалась, в прорезях маски сверкали ее голубые глаза. Впереди, за холмом, возвышались зубчатые стены и башни Монтеккио Маджиоре, но Антонио предполагал настичь ее гораздо раньше, чем они въедут в город.

Из-за деревьев на склоне холма появились трое всадников. Их силуэты четко выделялись на фоне светлой дороги — Сарацин, Шут и Доктор-Чума. Слегка расступившись, они пропустили Сильвию и снова сомкнулись, преграждая дорогу Антонио.

Черт возьми! Опять срочный вызов. Тони нашел свое тело киборга в том же месте, где оставил — сидящим на покрытой мхом тропе у груды вещей, в тени широких листьев древовидных папоротников.

Он поднялся на ноги, распугав лесных чертиков, которые с любопытством исследовали багаж экспедиции.

— В чем дело? Что-нибудь случилось?

— Хуже некуда, — ответил Джокер.

— Мы потеряли клиента, — вмешался Док.

Тони уже бежал вниз по тропе, оставив багаж в полном распоряжении лесных чертиков.

— Разве на нем нет радиометки?

— Потеряли не в том смысле, что не можем найти, а в том, что он мертв.

— Разорван на куски, — пояснил Джокер.

— Вайвирн все-таки до него добрался, — добавил Али.

Они были страшно напуганы и говорили все разом.

— Чепуха! Этого не может быть, — высказал свое профессиональное мнение Тони.

— Посмотри сам, — предложил Джокер.

Тони мог посмотреть сам разными способами. Во-первых, через программу, во-вторых, с помощью собственных оптических сенсоров. Место происшествия выглядело так, словно там поработал какой-то гигантский взбесившийся экскаватор. Стволы древовидных папоротников наклонились под немыслимыми углами, огромные плауны валялись на земле, вырванные с корнем. Даже плотный ковер мха, устилавший землю, был искорежен и местами содран. Высоко над головой, в кронах деревьев зияла брешь, проделанная вайвирном, покинувшим место трагедии.

И повсюду была кровь. Большие пятна на земле и брызги на листьях. В центре поляны торчала голова супершимпа и тупо взирала на царивший вокруг хаос.

При просмотре записи не обнаружилось ничего особенно интересного. Гид пошел вперед, чтобы «выследить» вайвирна. Гракх с телохранителями, у которых было столько оружия, что его хватило бы, чтобы отразить атаку колонны легких танков, ждали, напряженно вглядываясь в густую массу папоротников, лиан и стволов, увитых виноградом. С таким же успехом можно было пытаться проникнуть взглядом за броню ядерного реактора. Только поохотившись на вайвирнов, можно понять, как трудно бывает заметить стометровое летающее чудище в густой растительности.

Их внимание привлек едва слышный шорох справа. И тут же на них бросился вайвирн.

Для того, чтобы целиться в мозг или в первое сердце, времени не оставалось. Его не было даже для того, чтобы попытаться спастись бегством. Тони видел побоище с разных сторон — глазами Гракха и двух его телохранителей. Один из супершимпов продержался чуть подольше, но сумел лишь увидеть, как его хозяина рвут на куски. Совсем неплохо для «настоящего» приключения.

И самым страшным было то, что все это могла устроить только «Охота на Драконов» с помощью контрольного ошейника на шее вайвирна. Они мучили бедное полуразумное существо электронными стимуляторами, пока оно не превратилось в убийцу. Вот это развлечение! Грубовато, зато «реально». Именно за это Гракх и отвалил такую кучу денег.

В результате тщательного обследования места происшествия были обнаружены отдельные части тел, среди них — человеческие. Но единственной интересной находкой был разорванный бриллиантовый ошейник и несколько вылетевших из него камешков. Тони сразу же его узнал.

— Это ошейник Пандоры.

— Ее нет, — сообщил Джокер.

— Неудивительно, — фыркнул Тони.

— Но на ошейнике кровь не человека, а супершимпа, — сказал Док. — Может быть, она еще жива.

— Возможно. — Тони вспомнил, как она бодро раздавала рабочим таблетки, как отдала свои сережки. — Но долго ли она протянет?

Если ее унес вайвирн, на поиски уйдет очень много времени.

— По крайней мере, надо попробовать, — предложил Али, который всегда был оптимистом. Тони эти поиски представлялись бессмысленной тратой времени. Конечно, они должны попробовать, но Элизиум занимает огромную территорию, по большей части покрытую непроходимыми джунглями. Однако при надлежащем количестве времени и большом терпении можно осмотреть каждый квадратный сантиметр. Предположим, они найдут тело Пандоры, и что тогда? Угробив одного из самых богатых людей в галактике, «Охота на Драконов» подписала себе смертный приговор. Так что, если они принесут останки его младшей жены, награждать их будет некому.

Двор Тысячи Обманов

Антонио прибыл в Венецию на одном из тех маленьких суденышек с латинским парусом и старомодными боковыми рулями, которые в изобилии снуют по лагуне. Грубое, дешевое средство передвижения, никак не соответствующее его положению. Но другого способа попасть в островную республику не существовало, если, конечно, вы не умели летать или не предпочитали добираться вплавь.

Держась за изогнутый высокий нос, он наблюдал, как приближается «Византии любимая дщерь», словно поднимаясь из сияющей под солнцем воды мелкой лагуны. Сначала видны были лишь крыши, колокольни, купола, прихотливо окрашенные соборы и кружевные фасады, которые придавали городу слегка восточный колорит. Потом в поле зрения показалась мешанина набережных, мостов, улиц и каналов, нагромождение свай, без которых Венеция уже давно сползла бы в море. В Венеции не было ни городских ворот, ни богатых и бедных кварталов. Через узкие каналы и улочки были протянуты веревки, на которых сушилось белье, а мачты кораблей можно было спутать с церковными шпилями.

В гавани Канареджио Антонио послал Протеуса в город на разведку, а сам пересел в черную гондолу. У стен Кампо Сан-Джиоббе грелись кошки, а все церкви были безлюдны. Колокола с колоколен исчезли и лежали где-то, упакованные в солому. Папским указом Венеция была отлучена от церкви, и это означало, что теперь ничто не защищает народ Венеции от адского пламени. Более того, это давало право богобоязненным купцам не платить венецианцам долги и грабить их корабли.

Откупорив бутылку бардолино, Антонио протянул ее гондольеру и поинтересовался его мнением относительно анафемы. Тот вынул шест из воды, сделал глоток и задумался. Это был плотный широкоплечий малый, который зарабатывал на жизнь собственным горбом и которому явно было наплевать на дела знати. Наконец он ответил на сочном венецианском диалекте:

— Нечего говорить, колоколов жалко. Зато теперь не надо жениться и ходить на исповедь.

Антонио рассмеялся и назвал его плутом. Гондольер отпил еще вина.

— И Святой Инквизиции тоже нет.

Антонио заметил, что в Венеции живется вроде бы неплохо.

— Да ничего, вот если бы только не мертвые.

Антонио кивнул в знак согласия, устремив взгляд на дома, громоздившиеся друг на друга. Смерть каждый день приходила в город, где не было земли, чтобы хоронить покойников. Если вырыть могилу поглубже, то мертвец окажется в море.

— Какую религию исповедует ваша милость? — спросил гондольер.

Антонио ответил избитой шуткой:

— Не говорю по-французски.

Так сказал один фламандский бюргер Роберу д’Артуа, зятю короля Филиппа Французского, прежде чем размозжить ему голову дубинкой в битве при Куртре.

Гондольер захохотал, вернул бутылку и снова взялся за шест. Французы умудрились сделать из религии посмешище, забив до смерти одного Папу и отравив другого. Их ставленник, Климент V, боялся даже ступить в Рим и держал папство, как в плену вавилонском, в Авиньоне, который французы объявили частью Италии, поскольку Авиньон входил во владения Двух Сицилий, и таким образом устроили фарс и из веры, и из географии. Климент V и Филипп Красивый продолжали совершать тягчайшие преступления: они грабили, жгли и мучили несчастных тамплиеров, включая Великого магистра ордена, который приходился крестным отцом детям Филиппа. Церковь, которая пустила на продажу веру и справедливость, не могла внушать страх.

Канал Реджио впадал прямо в Каналаццо, Большой канал, величественный S-образный водный путь, который делал несколько витков в самом сердце Венеции, следуя руслу древней реки, теперь погребенному под верфями, палаццо и амбарами. Баржи и прогулочные лодки заполняли эту главную артерию, украшение и сточную канаву великого города. Человек мог из дверей собственного дома ступить на сходни и не коснуться ногой земли, пока не окажется в Александрии или Марселе.

Антонио вышел в центре города, неподалеку от единственного моста, пересекающего Большой канал. Рыбачьи лодки и торговые галеры разгружались в тени тихого и пустого собора Сан-Джакомо. Здесь были товары со всего света — пшеница, фиги, благовония, миндаль, византийское стекло и рабы с Востока. У прилавка с надушенным кружевом и крашеными восковыми фигурками Антонио наткнулся на поджидавшего его Протея, который доложил:

— Сегодня вечером она будет во Дворе Тысячи Обманов.

Там дают праздник в ее честь. Антонио кивнул. Он хорошо знал эти приемы, где встретишь разве что раскормленных невежд и женщин, подыскивающих себе кавалера. Обычно он бежал от таких праздников, как от чумы.

— А завтра, — продолжал Протей, — она уезжает.

— Уезжает? Куда? Неужели она никогда не перестанет убегать?

— У Сан-Марко ее будет ждать купеческая галера. Они поплывут на Восток.

— На Восток? Господи, но зачем?

— Она получила в наследство земли Висконти в Леванте. Стоят чуть не миллион дукатов. Наверное, ей захотелось чего-нибудь новенького.

Какой же женщине не хочется чего-нибудь новенького? Именно это Антонио и собирался ей предложить.

— Если вы собираетесь ее получить, это должно произойти сегодня, во Дворе Тысячи Обманов.

— Разумеется, я ее получу.

В таких делах он всегда добивался успеха.

— Разумеется.

Слуга отвесил насмешливый поклон.

Антонио захотелось пинком отправить его в канал, но Протей был слишком незаменимым человеком.

Двор Тысячи Обманов, расположенный немного севернее Риальто, на самом деле представлял собой два двора: Двор Первой Тысячи Обманов и Двор Второй Тысячи Обманов. Оба принадлежали семейству Поло, самым знаменитым венецианским авантюристам и купцам. У дверей гостей встречал злодейского вида татарин с черными раскосыми глазами и дьявольским оскалом. Он носил ливрею дома Поло и был окрещен Петром в честь Святого Петра, небесного привратника.

Общество оказалось самым разнородным. Антонио видел коричневые, черные и бронзовые лица под меховыми шапками, восточными тюрбанами и надушенными павлиньими перьями. Он слышал греческую, арабскую, испанскую речь и все итальянские диалекты. Голоса были по большей части мужскими. Венеция брала пример с Востока, где хорошие жены сидели по домам, а на улицу выходили только шлюхи. Но Сильвия была здесь — в сопровождении дочерей старика Поло — в качестве почетной гостьи. Она сменила маску на золотую короткую вуаль. Когда Антонио вошел, она взглянула на него, и ее голубые глаза загорелись.

Он поспешил представиться хозяину Марко, который развлекал пьяных гостей небылицами о Востоке. Какой-то зубоскал-итальянец, размахивая кубком с вином, спрашивал, правда ли, что индийские йоги ходят голыми.

— И члены у них так и висят? Если это верно, то они такие же бесстыдники, как доминиканцы.

— Да, прямо так и ходят, — заверял его Марко. — Но живя в воздержании, они не грешат мужской плотью. Поэтому показывать ее не более стыдно, чем показывать лицо или руку.

Кто-то вмешался в разговор:

— А как насчет тех, что грешат рукой или лицом?

Зубоскал все еще пребывал в сомнении.

— Но если они живут в воздержании, то почему их так много?

Марко пожал плечами.

— Восток велик. Там множество народов с разными обычаями. В некоторых китайских провинциях, например, придают так мало значения супружеской верности, что жены подбирают на дороге путешественников и приводят в дом. Если муж видит, что перед дверью висит чужой плащ, то он не входит в дом. Иногда по нескольку дней.

Мужчины засмеялись. Именно из-за таких историй Марко получил прозвище Тысяча Обманов.

— Во Франции то же самое, — продолжал кто-то из гостей.

— Бедняги. У наших жен, по крайней мере, хватает стыда, чтобы заниматься этим у нас за спиной.

— Они смотрят на это по-другому, — возразил хозяин. — Путешественник оставляет жене какой-нибудь подарок — безделушку, кусок ткани. Потом и муж, и жена провожают его и при этом машут подарком. Они как бы говорят: «Это было твоим, а стало нашим. А что ты уносишь с собой? Ничего!»

Возможно, благосклонность женщины — это «ничего», но Антонио ради одной-единственной женщины проехал пол-Италии. Поблагодарив хозяина, он прошел через двор в тот угол, где Сильвия поджидала его у фонтана, львиные морды которого изрыгали вино в серебряный бассейн. Под вуалью сияли ее глаза. Те же глаза улыбались ему в ночь карнавала в Вероне. Антонио поклонился.

— Сильвия Лючетта Висконти.

— Храбрый Антонио, наконец-то вы меня поймали.

— Не без труда. — Антонио впервые слышал ее голос, но он казался знакомым, таким же знакомым, как весь облик той, которую он так долго преследовал.

— Вы готовы приподнять мою вуаль и получить награду?

— Я буду счастливейшим из смертных.

В ней странным образом мешались дерзость и тайна. Антонио схватил вуаль и с торжеством сорвал ее с лица Сильвии. Но, когда он увидел это лицо, его рука застыла в воздухе, а язык присох к небу. Золотая вуаль скрывала лицо Пандоры, младшей жены Гракха. Ее губы приоткрылись и произнесли:

— Спаси меня, храбрый Антонио.

Тень

…Я — тень,

И тени вашей поклоняться буду.

Шекспир, Два веронца, акт IV

Тони сорвал с себя шлем, его глаза блуждали по белым стенам туалета. Это был самый страшный из возможных сбоев в программе. Виртуальный маньяк ничуть не возражает против того, что его забрасывает в уличную драку в средневековой Вероне, или того, что мертвый друг похлопывает его по плечу. Но ничего не могло быть хуже реальности, вторгающейся в грезы. Он набрал ПРОТЕУС. И получил ответ: ОШИБКА В ПРОГРАММЕ — ПЕРЕРЫВ ЧЕТЫРЕ ЧАСА.

Четыре часа? Как щедро. Может быть, даже слишком щедро для ерундового сбоя в программе. Обычно для этого требуется несколько минут. ПРОТЕУС готов пойти на большие затраты, лишь бы Антонио сидел на месте, не задавал вопросов и ждал награды, как какая-нибудь павловская собака.

Тони вскочил, выдернул из вены капельницу, с треском закрыл футляр набора жизнеобеспечения и стал судорожно натягивать штаны. Может быть, он и был виртуальным маньяком, но идиотом он не был. Тони знал, что происходит с лабораторными собаками, когда они становятся не нужны.

Зажав под мышкой клавиатуру и набор жизнеобеспечения, он открыл замок на двери туалета. Ему было ужасно жаль оставлять велотренажер. В открывшуюся дверь хлынул свет, который показался Тони таким ярким, что он чуть не ослеп. На подгибающихся ватных ногах он направился к двери, стараясь сфокусировать зрение. Снаружи на двери была табличка НЕ РАБОТАЕТ.

Он сорвал табличку и положил ее в карман — на всякий случай. Потом неуклюже побежал по лесной тропинке. Туалет находился в малопосещаемом, запущенном уголке общественного парка. Высоченные, обвитые плющом стволы уходили в небо, а между ними вились яркие летучие ужи.

Впервые за долгое время Антонио перемещался в пространстве собственными усилиями и не находил это ни приятным, ни удобным. Если бы притяжение Ариеля было больше 0,5 g, ему вообще пришлось бы ползти на четвереньках. По боковой дорожке он потрусил к погрузочной площадке на склоне горы, с вершины которой прямой и узкий, как лезвие бритвы, Луч уходил в голубую стратосферу.

Тони не видел искры, несущейся с орбиты, зато услышал грохот, раздавшийся при ее соприкосновении с поверхностью. Взрывной волной сорвало листву, на голову ему посыпались ветки. Вот и не стало еще одного туалета. На площадке зазвенели сигналы тревоги. Рабочие в зеленых в полоску комбинезонах побежали в кусты, где раздался взрыв, хотя смотреть там было уже не на что. Тот, кто предложил Тони четырехчасовой перерыв в работе, не стал ждать даже двух минут, прежде чем разнести омерзительный домик в клочья. Наверное, они считали его идиотом. Тони очень надеялся, что теперь они считают его мертвым идиотом.

Когда в сторону бывшего сортира побежали и охранники, Тони небрежной походкой направился в противоположную сторону. Женщина с коротко остриженными волосами в зеленом полосатом комбинезоне улыбалась ему. Улыбка — это было все, что могли предложить несчастные осужденные, только так они могли привлечь к себе внимание.

Встрепанный, взмокший от пота, запыхавшийся от подъема в гору Тони вряд ли мог сойти за красавца. Но эти женщины годами жили без мужчин. Одно лишь то, что он мог свободно идти, куда хочет, ставило его неизмеримо выше всех мужчин, которых они ежедневно видели. Он быстро отыскал взглядом пожилую матрону, отвечавшую за погрузку и разгрузку, и предложил ей свой набор жизнеобеспечения в обмен на то, чтобы его отправили в Элизиум в качестве груза. У Тони был кредитный файл, но он не мог им воспользоваться — по крайней мере, до тех пор, пока считал нужным оставаться мертвым.

Она с готовностью согласилась. То, чего хотел Тони, было лишь самую малость незаконным, а в набор жизнеобеспечения входили наркотики и прочие замечательные вещи, которыми можно было развлекаться целый месяц. Зеленые в полоску узницы, хихикая, затолкали Тони в мягкий биоконтейнер. Бригадирша, которая была по меньшей мере вдвое старше Тони и у которой за плечами был длинный срок, наклонилась и поцеловала его на прощание, крепко прижавшись к нему грудью. Потом она прошептала: «Приятных снов» — и закрыла крышку контейнера.

Сидя в темноте, согнувшись в три погибели, Тони обследовал каналы новостей. («Торгово-круизное судно „М. Лициний Красс“ приносит свои извинения по поводу непреднамеренного запуска с орбиты реактивного снаряда класса „Озирис“. По счастью, снаряд разорвался в малонаселенном районе и не нанес значительного урона, пострадало лишь здание общественного туалета».) Но первое место среди новостей по-прежнему занимала гибель на охоте трансгалактического магната Александра Гракха. («Один из членов его отряда все еще числится пропавшим без вести».)

В это время Тони почувствовал, как его опускают на борт баллистического грузовоза. Он все еще ощущал теплый запах женщины, которая обнимала его, и это навело его на мысль о том, как ужасна может быть хваленая «реальная» жизнь. Что такого могла сделать эта женщина, если заслужила одинокое, лишенное каких бы то ни было радостей существование в реальном времени? Наверняка, ничего особенно страшного. Во всяком случае, те, кто укокошил Александра Гракха, явно ее переплюнули.

А это, несомненно, было убийство. Ничтожная вероятность несчастного случая на охоте перечеркивалась появлением Пандоры в Вероне. Живой и спасающейся бегством. Потому что она слишком много о чем-то знала. Ясно, что по сценарию она должна была умереть вместе с Гракхом и его телохранителями. Но она это предугадала и заранее подготовила свое спасение, воспользовавшись ПРОТЕУСОМ для того, чтобы привлечь внимание Тони. Черт побери, почему она выбрала именно его? Не знала, что он виртуальный маньяк?

Ответ был следующим: она знала. Это была одна из причин, по которой она его выбрала. Им было легче манипулировать. Те, кто находится в отчаянном положении, не стесняются пользоваться слабостями других людей. Она ворвалась в его личную виртуальную фантазию еще до того, как спустилась по Лучу, и завладела его вниманием на карнавале, чтобы быть уверенной в том, что он последует за ней. А те, кто убил Гракха, проследили ее контакты через ПРОТЕУС. Ничего удивительного. И Гракх был убит через ПРОТЕУС — с помощью контролирующего ошейника вайвирна. Гигантский представитель крылатой мегафауны — весьма надежное орудие убийства. Пандора и те, кто собирались ее убить, вели безмолвный поединок в киберпространстве, пока Гракх выслеживал своего вайвирна, а Благородный Пес, высунув язык, гонялся за Сильвией Висконти.

Вот почему Тони не следовало входить в сеть. Он должен притвориться мертвым и не пользоваться ПРОТЕУСОМ до решающего момента. Неожиданность — его лучшее оружие. Кто бы все это ни затеял, он не был безупречен и совершал ошибки. Они упустили Пандору. И упустили его самого. Хотя промахнулись всего на один ангстрем.

Мысли Тони все еще крутились вокруг всего этого, когда ожили двигатели грузовоза. Ускорение вдавило его в подушки контейнера. Как многое, происходящее в реальном времени, полет оказался страшно скучным. Нескончаемые минуты, в течение которых его прижимало то к одной стенке, то к другой, когда грузовоз менял направление полета.

Грязный и уставший, он выгрузился на площадке, расположенной на склоне кратера. Это место гораздо больше подходило для его целей, чем порт для туристов на вершине гребня: за разгрузочной площадкой приглядывали только камеры и небольшая команда обслуживающих шимпов. И самое лучшее, там был чистый и пустой сортир. Большой специалист по мытью и стирке в раковине, Тони с пользой провел в нем время, и пока то, что он постирал, сохло под сушилкой для рук, он вошел в контрольные каналы Али, Дока и Джокера. Район их поисков сужался. Большие участки поверхности кратера уже были обследованы, а оставшаяся территория продолжала уменьшаться.

Некоторое время потребовалось на то, чтобы вскрыть код на электронном ошейнике вайвирна. Но код оказался до смешного примитивным — обычная бинарная транспозиция. Более сложный шифр привлек бы к «Охоте на Драконов» нежелательное внимание. Вайвирн оказался в том районе, где сейчас искали Пандору.

Замечательно. Чем дальше, тем веселее. К счастью, чудовище, теперь никому не нужное, было обездвижено с помощью ошейника и находилось в состоянии полного паралича. Насчет этого Тони тоже собирался кое-что предпринять, но не сейчас.

Сначала нужно было найти Пандору. Малоприятная перспектива. Это означало путешествие в Элизиум в собственной шкуре, поскольку воспользоваться телом киборга он не мог — ПРОТЕУС немедленно бы его обнаружил. Но выбора не было. Кто-то, убивший самого богатого человека в этой части спирали, с радостью пожертвует один-два мегакредита на то, чтобы Тони исчез навсегда. Пандора была его единственной защитой. Если он объявится вместе с живой Пандорой, у него будет хоть какой-то шанс. А без нее он станет просто бездомным виртуальным маньяком, который плетет какую-то нелепую историю и за голову которого назначено огромное вознаграждение.

И ему придется обойтись без посторонней помощи. Власти планеты, конечно, проявляют большую строгость в отношении наркоманов и уклоняющихся от налогов, но в межзвездную политику они вмешиваться не станут. Орбитальную службу безопасности вообще мало интересует то, что происходит на планете, а полиция Фрипорта полностью коррумпирована. Они отдадут Тони тому, кто больше предложит.

Но хуже всего, что все это должно происходить в реальном времени. В Вероне у него не было бы никаких проблем. Антонио, Благородному Псу, всегда все удавалось. Но он был не Антонио, и он должен был действовать в реальном мире, где все могло обернуться (и обернулось) совсем не так, как хотелось бы. Здесь он мог проиграть. Здесь он мог погибнуть. Господи, до чего же он ненавидел реальный мир! В Вероне ничего такого просто не могло случиться.

Будучи единственным человеческим существом на разгрузочной площадке, он мог распоряжаться ею по своему усмотрению. Для путешествия в кратер Тони выбрал аэропед — нечто вроде огромного крыла, наполненного водородом, с пропеллером, который приводился в движение педалями и солнечными батареями. Он не мог воспользоваться кредитным файлом, но без труда «уговорил» простодушный автомат записать стоимость проката на счет какого-то другого клиента.

Взлетев, Тони направил машину в восходящий поток с подветренной стороны кратера. Здесь теплый воздух, поднимавшийся с поверхности, и холодный ветер с Ночной Стороны образовывали гигантскую вертикальную волну, которая перекатывалась через гребень Элизиума. В этом месте было легче всего попасть в Элизиум, и воздух над гребнем кишел прямокрылами, флаерами и воздушными парусниками. В этой толпе Тони чувствовал себя спокойно. Под ним зеленая масса крон лесных великанов заполняла чашу кратера, едва не переливаясь через край.

С этого наблюдательного пункта Тони следил за ходом поисков, радостно предоставив Али, Доку и Джокеру делать всю черную работу. Он бродил по программе, слушая их сообщения. Долгие часы занятий на велотренажере укрепили его мышцы, и теперь он без труда управлялся с аэропедом и кружил в воздухе, сберегая силы до того времени, когда они найдут Пандору.

Джокер напал на след первым. Хемосенсоры и датчики теплового излучения засекли ее присутствие, и Джокер бросился за ней, ломая кусты. Он связался с Али и Доком и попросил пригнать флаер компании. Тони нырнул в брешь в кронах деревьев. Держась впереди Джокера, он петлял между стволами ниже верхнего яруса, образованного кронами, и выше непроходимого подлеска, надеясь, что Пандора его заметит.

Джокер сообщил, что минуту назад имел инфракрасный контакт НОЛЬ-ТРИ-НОЛЬ в районе прогалины, образовавшейся вследствие падения дерева-гиганта. Тони полетел к этому месту, спускаясь по спирали. Воздух, пронизанный косыми лучами Просперо, был полон дневными насекомыми всех цветов радуги.

Пандора выбрала прекрасное место для своего спасения. Падая, дерево-великан повалило дюжину своих собратьев поменьше. В сплошном пологе древесных крон образовалась рваная дыра, в которой виднелось небо, Вдобавок, упавшие стволы примяли непролазный подлесок. Тони опустился на кучу поваленных стволов, уже покрытых ковром мха. С земли взвилась в воздух туча насекомых.

Слева из кустов появилась Пандора, по-прежнему облаченная в свою синтетическую леопардовую шкуру. Ее высокие сапоги были заляпаны грязью, а волосы висели слипшимися прядями, но в остальном она была в полном порядке. Она вскарабкалась на груду стволов и стала перепрыгивать с бревна на бревно, приближаясь к Тони.

Когда она уселась сзади него на сиденье аэропеда, Тони приподнял бровь.

— Синьора Сильвия Лючетта Висконти, не так ли?

— Пожалуйста, простите меня за это, я была в отчаянии.

Это прозвучало достаточно искренне, особенно вторая половина фразы. Она обняла его за талию.

— Полетели!

— По вашей милости меня чуть не убили, — заметил Тони.

— Это еще вполне может случиться.

И словно в доказательство ее слов из кустов с шумом вывалился Джокер. Лицо киборга не способно выразить потрясение, но он застыл, как вкопанный, с направленными вперед сенсорами. Не дожидаясь, пока Джокер придет в себя, Тони нажал кнопку срочной подачи водорода.

Над головой у него надулся воздушный шар, и аэропед вертикально взмыл ввысь. Тони бешено вращал педали назад, удерживая машину над прорехой в кронах. Джокер все уменьшался и уменьшался в размере, пока не стал похож на игрушку из металлопластика, забытую на поляне.

Пандора крепче прижалась к нему. Ее волосы щекотали ему шею.

— Потрясающе. Совершенно потрясающе, — промурлыкала она ему в ухо, и глубокий тембр ее голоса показался ему вполне достойным наследницы Висконти. Или красивой богатой вдовы, имеющей собственность в нескольких звездных системах. Она стала отдавать распоряжения:

— Летите к Лучу. В «Парадизе» стоит на приколе моя яхта «Жаворонок». Она достаточно быстроходна, чтобы мы могли поскорее затеряться во Вселенной.

Тони кивнул, очень довольный тем, что было куда бежать. Но в тот момент он был по уши занят своим здесь-и-сейчас. Ему надо было удерживать в воздухе машину и держать на коленях клавиатуру, которая все время норовила соскользнуть. Это было непросто, тем более что бедра и грудь Пандоры прижимались к его спине, а руки были сомкнуты лишь чуть повыше его чресел. Он взглянул на нее через плечо.

— Все хорошо?

— Конечно, разве по мне не видно? — Она явно стремилась извлечь из ситуации как можно больше.

Машина уже взлетела над кронами деревьев, но Тони продолжал набирать высоту, намереваясь выжать из водородного баллона все возможное. Когда собираешься удирать от кого-нибудь на аэропеде, высота — это главное.

И тут начались неприятности. Под ними блеснула серебристая капля и стала стремительно приближаться. Флаер, принадлежащий «Охоте на Драконов». Должно быть, Док и Али подобрали Джокера и теперь собираются поймать беглецов.

Он крикнул Пандоре:

— Держитесь крепче!

Аэропед ринулся вниз. Тони не мог состязаться с реактивным флаером, но падение давало скорость, которую можно было использовать для маневра.

Его вызвал Док:

— Послушай, Тони, ты соображаешь, что делаешь?

У Тони не было наготове достойного ответа, поэтому он просто продолжал пикировать. Навстречу неслись верхушки деревьев. Флаер быстро развернулся и пошел следом за аэропедом.

— Брось, Тони, у нас есть скорость, которой нет у тебя.

Это был Джокер.

Скорость у них была, но не хватало маневренности. Проделав дыру в кронах деревьев, Тони скользнул вбок и стал петлять между стволов. Флаер не мог последовать за ним без риска врезаться в дерево. Им пришлось сбросить скорость и держаться позади.

— Послушай, Тони, мы можем договориться, — предложил Док, всегда отличавшийся благоразумием.

— Сомневаюсь. — Никаких сделок. Он заманил их как раз туда, куда хотел. Он дал задний ход, заставив флаер развернуться и описывать круги прямо над кронами.

— До тебя никому дела нет, — уверил его Джокер.

Тони ухмыльнулся:

— Скажи кому-нибудь другому.

— Отдай женщину, и мы поможем тебе выбраться из этой передряги, — Али старался говорить так, словно их больше всего на свете волновала судьба Тони.

Тони не клюнул на приманку. Без Пандоры ему оставалось только ждать, когда с ним покончат.

— Они хотят ее убить, — напомнил он. — Как убили Гракха.

— Это не наше дело, — возразил Джокер.

— Очень плохо, что не ваше. — Тони нажал несколько клавиш, посылая кодированный сигнал.

Вайвирн взревел в своем укрытии. Его саблевидные челюсти сжимались и разжимались, крылья били по воздуху, на конце хвоста трепетало жало. Из-за того, что с ним сделали раньше, гигантский зверь уже не нуждался в дополнительной стимуляции и взлетел, полный слепой ярости. Тони только направил эту ярость куда следовало.

Док ухитрился выпрыгнуть из флаера, прежде чем вайвирн нанес удар. Представьте себе стометровую многоножку с крыльями вместо ног, врезающуюся в легкий алюмопластиковый флаер. Корпус машины треснул посередине, она стала заваливаться, потеряла управление. Потом флаер исчез в верхушках деревьев вместе с вайвирном, все еще вцепившимся в его корпус, снова и снова вонзавшим в него жало.

— Будете знать, как шутить с Благородным Псом.

Тони не мог себе позволить как следует насладиться гибелью Дока, Джокера и Али. Благоразумно решив, что дело прежде всего, он нажал на педали и скоро уже затерялся среди туристов, сновавших над Элизиумом.

Пандора сидела в удобном кресле на своей яхте, в полной безопасности, с бокалом в руке, спиной к главному монитору «Жаворонка», и лицо ее светилось радостью. Рядом с креслом стоял автобар, производивший ледяную голубую жидкость, от которой шел туман, как от жидкого кислорода. За ее спиной на экране лежала гавань «Парадиза» на фоне звездной бездны. «Парадиз» вырос из обычной геосинхронной орбитальной станции, в которой оканчивался Луч. Увеселительные заведения и игорные дома подходили к самой гавани и под самыми невероятными углами располагались среди ремонтирующихся кораблей и стоянок такси. Вся эта сияющая мешанина вдруг резко кончалась и начинался космос. «Гавань» была просто парковочным участком вокруг геосинхронной станции. Были видны несколько орбитальных яхт и движущиеся искорки света — такси, которые перевозили пассажиров с кораблей на станцию. Большинство космических кораблей казались просто световыми точками, неотличимыми от звезд.

Пандора рассказывала:

— Гракх ко мне очень хорошо относился. Конечно, я вышла за него из-за денег, но не испытывала к нему неприязни. Все дело было в том, что после его смерти куча народу должна была получить триллионы. Например, его старшая жена и ее подружка Селена. Помнишь ее? Надо же было додуматься отправиться на охоту в маскарадном костюме.

Тони лениво кивнул. Говорила в основном Пандора, радуясь тому, что жива и богата.

— Я хочу сказать, что этот человек стоил невероятно много. В системе Изира у него была самая настоящая собственная луна. Из-за моих паршивых двух процентов меня могли убить миллион раз.

Галактический закон обеспечивал младших жен небольшим, но стабильным доходом с капитала мужа.

Пандора улыбнулась.

— Говорить нечего, ты спас мне жизнь. И я не хочу быть неблагодарной. Я сказочно богата, а это все, чего я хотела. И я видала много людей, которые идут к цели по головам, забыв о том, кто поддержал их в самом начале. Я не такая. — Пандора залилась дразнящим смехом. — Приготовься же получить награду, которая превзойдет твои самые смелые мечты.

Тони с удивлением уставился на нее и увидел Сильвию Лючетту Висконти в ореоле золотых волос, растянувшуюся на кушетке на корме своей галеры с латинским парусом. Красивый юноша в ливрее дома Висконти стоял рядом, готовый наполнить вином ее золотой кубок.

За ее спиной простирались сияющие воды венецианской лагуны, с Кампанилой и пронизанной солнечным светом колоннадой площади Сан-Марко на заднем плане. Тони видел колонны у входа в гавань и греческие купола базилики Сан-Марко, возвышавшиеся над новым готическим дворцом дожа. Начинался прилив, и небольшие волны уже гуляли по Пьяцетте, заливая «прекраснейшую из гостиных Европы».

У Сильвии хватило нахальства предложить ему поехать вместе с ней на Восток, где у нее были богатые поместья на островах. Какая самонадеянность! Это чересчур даже для Висконти. Он, Антонио Кансиньорио делла Скала, племянник князя, не игрушка богатой девицы. Если кое-кого отравить, он станет наследником правителя Вероны.

И все же… Италия в последнее время утратила свою прелесть — с этим французским Папой и отсутствием войн. По крайней мере, таких войн, в которых стоит сражаться. Даже Протей предал Антонио и вверг его в неисчислимые бедствия. А если верить Поло, на Востоке у человека открываются глаза.

Кроме того, Благородный Пес чувствовал, что как-то перерос Верону…

Перевела с английского Ирина МОСКВИНА-ТАРХАНОВА

Видеодром

Тема

Станислав Ростоцкий

Герои восходящего Манга

Среди многочисленных и зачастую весьма экзотических достижение японской массовой культуры есть, как минимум, две вершины, почитаемые многими поклонниками фантастики. Во-первых, это, конечно же, невероятных размеров радиоактивный ящер Годзилла, А во-вторых, «манга» — весьма специфические комиксы и мультфильмы, рассчитанные в основном на взрослую аудиторию.

Здесь нет ограничении на демонстрацию любых, самых рискованных тем — от откровенной эротики до леденящих кровь ужасов. Но самое главное: никто и ничто не ограничивает фантазию создателей этих фильмов. Действие таких историй разворачивается, как правило, в технократическом будущем, населенном компьютерными террористами, мутантами, киборгами всех типов и размеров, безжалостными наемными убийцами и роковыми красотками… Неудивительно, что с середины восьмидесятых годов эта культура вышла далеко за пределы японских островов и триумфально распространилась по всему свету. Манга-персонажи стали любимцами хакеров, завсегдатаев рэйв-вечеринок да и просто поклонников разного рода диковинок и трэш-эстетики. А такие полнометражные мультфильмы, как «Акира» (1988), «Легенда о Сверхдьяволе» или «Призрак в компьютере» считаются своего рода образцами.

Впрочем, мир рисованных (а равно анимационных) манга настолько необъятен и причудлив, что заслуживает отдельного серьезного разговора. Поэтому имеет смысл остановиться лишь на одной из граней этого таинственного восточного кристалла, а именно — игровых экранизациях. Ведь само собой разумеется, что подобными сюжетами и типажами в один прекрасный момент заинтересовались и деятели «настоящего» кино.

Первые фильмы на основе манга появились в Японии еще в конце шестидесятых годов (в основном использовались многочисленные сюжеты о приключениях средневековых самураев), причем к созданию подобного рода фильмов приложили руку даже признанные мастера — Акира Куросава и Нагиса Ошима. Однако большая часть картин не выходила за рамки привычных исторических боевиков и оставалась достоянием местной аудитории.

Прорыв состоялся в 1988 году, когда сенсацией международных кинофестивалей стал шедевр Синьи Цукамото «Тетцуо: железный человек» — психоделическая фантазия, прилежно, но в то же время новаторски наследующая традиции «Головы-ластика» (1978) Дэвида Линча и «Видеодрома» (1983) Дэвида Кроненберга. На глазах ошеломленных зрителей человеческое тело срасталось с угрожающими металлическими конструкциями, давая жизнь принципиально новому типу биомеханического существа, ориентированного на тотальное разрушение. Несмотря на видимую невооруженным глазом доморощенность спецэффектов и вызывающе «альтернативную эстетику», фильм до сих пор производит шоковое впечатление, сопоставимое разве что с мощным электрическим разрядом. Это признали не только аналитики, но и те режиссеры, творения которых служили источником вдохновения для бескомпромиссного киберпанка Цукамото: например, сам Кроненберг многозначительно процитировал «Тетцуо» в своем последнем фильме «Автокатастрофа» (1996). Четыре года спустя свет увидела вторая (теперь уже снятая в цвете) серия, лента с подзаголовком «Тело-молот» (1992), но, несмотря на увеличение бюджета, она скорее разочаровала, ибо ничего принципиально нового в себе не несла. Так или иначе, но свою роль в продвижении манга на широкий экран дилогия Цукамото сыграла. А тем временем не отставали и соседи из Гонконга: именно там было снято несколько значительных фильмов, и в основе сценариев лежали ультражестокие японские комиксы. Стоит отметить «Историю Рики» Нгая Кэй Лэма — кровавую и пессимистическую сагу о тюрьме 2001 года, где надзиратели подчас становятся опасней самых отъявленных злодеев-заключенных. Или также «Злой город» Питера Мака: сценарий к фильму написал знаменитый Цуй Харк — создатель первых серий эпопеи «Однажды в Китае» и «Двойной команды» с участием Ван Дамма, Микки Рурка и Денниса Родмана. «Злой город» не может похвастаться столь звездным актерским составом, но это вовсе не значит, что актеры первой величины брезгуют связываться с манга. Скажем, знаменитый «уличный боец», звезда японского жанрового кино Сонни Чиба воплотил в фильме «Операция „Коулун“ образ героя многочисленных манга, суперагента под кодовым именем Голго-13. А легендарный Джеки Чан отметился в музыкально-пародийной экранизации «Уличного охотника».

Но, пожалуй, наиболее любопытными (и доступными для рядового зрителя) экранизациями подобного плана являются те, что сделаны в Америке. Здесь специфика востока сочетается с традициями американского культового кино. А начало этому симбиозу положил фильм «Робот Джоке» (1991) Стюарта Гордона («Реаниматор», «Извне», «Космические рейнджеры») о битвах гигантских роботов-трансформеров на вымерших просторах Земли, только-только оправившейся от последствий третьей мировой войны. Несмотря на впечатляющие и экстравагантные спецэффекты, лента вышла неудачной и не вызвала энтузиазма ни у критиков (что, в общем, естественно), ни даже у преданных манга-фэнов.

Куда более любопытным кажется еще один опус, вышедший практически одновременно с картиной Гордона. «Гайвер» (или «Мутроникс», 1992) — насыщенный черным юмором фантастический триллер о пришельцах, прибывших на Землю в поисках удивительных доспехов, с помощью которых можно завоевать Вселенную. Волею случая искомая амуниция попадает в руки обыкновенного земного студента, хилого и нерешительного. Надо ли объяснять, что очень скоро мямля-тинейджер превращается в неуязвимого супергероя и решает судьбу галактики в пользу сил добра и справедливости.

Помимо ироничного отношения авторов к своему творению, фильм привлекает участием культовых персонажей мировой кинофантастики: Марка Хэммила (Люк Скайуокер из «Звездных войн») и Джеффри Кумбса (герой почти всех фильмов Брайана Юзны и Стюарта Гордона, а также детектив-параноик из «Страшил» Питера Джексона). И разумеется, недорогими, но вполне «вкусными» визуальными эффектами. Последнее, впрочем, неудивительно, ибо режиссерами «Гайвера» стали Скримин Мэд Джордж, известный как постановщик спецэффектов к «Обществу» и третьей серии «Детей кукурузы», а в паре с ним Стив Вонг, делавший макеты и спецгрим для «Зловещих мертвецов» и «Воскрешения Чужого».

В 1994 году Вонг (теперь уже без помощи «Вопящего Безумца») осуществил постановку второй серии «Гайвера», но… как и в случае с «Тетцуо», вторая часть получилась куда менее изобретательной и остроумной. Казалось, что потенциал манга как источника вдохновения исчерпан.

Однако в 1995 году свет увидели сразу две отличные экранизации, по сей день остающиеся эталонным примером обращения кинематографистов к манга. Маэстро ужасов Тони Рэндалл, режиссер «Восставших из ада 2» и «Клещей», взялся перенести на экран серию комиксов под названием «Кулак Северной Звезды». В результате получилась лихая смесь «Безумного Макса» и «Смертельной битвы». На Земле, погибающей от нехватки воды, продовольствия и чистого воздуха, властвует кровавый орден бойцов Южного Креста. Диктатор Лорд Шин безжалостно расправляется с недовольными. Только один человек может положить конец тоталитарному правлению Южного Креста — Кеншидо, воин и мистик, единственный уцелевший из школы боевых искусств Северной Звезды. В фильме собран неожиданно сильный актерский состав: Костас Мэндилор, Мелвин Ван Пибблз, ветеран фантастического жанра Малькольм Макдауэлл, Клинт Ховард (брат знаменитого Рона Ховарда, создателя «Всплеска», «Кокона» и «Аполлона 13»). И, конечно, безукоризненный Гэри Дэниэлс, британский актер и кикбоксер, сыгравший Кеншидо (к слову, для Дэниэлса это не первое обращение к манга: двумя годами раньше он подыгрывал Джеки Чану в уже упомянутом «Уличном охотнике»). Однако самое главное достоинство фильма — великолепные пейзажи, не уступающие классике антиутопий, а также совершенно невероятная работа художника-постановщика, наводнившего мир будущего образами, почерпнутыми из арсенала… русского авангарда двадцатых годов и даже социалистического реализма.

Но как бы ни был любопытен «Кулак Северной Звезды», пальму первенства в категории художественных фильмов на основе манга крепко удерживает в своих татуированных руках «Плачущий убийца». Об этом канадо-франко-японском фильме, поставленном по классическим манга Казуо Койке и Рийчи Икегами, можно говорить долго. Первый полнометражный фильм французского киномана Кристофа Гэнса (до этого снявшего всего одну новеллу в «Некрономиконе» Брайана Юзны) повествует о таинственном и жестоком мире древних культов, восточных единоборств и коррумпированной полиции. Молодой красавец-гончар по имени Йо оказывается похищен древним китайским кланом колдунов и воинов. И превращается в безжалостного и неуязвимого убийцу Фримена. Одна из важнейших его миссий — убийство сына предводителя японских якудза. Миссия выполнена безукоризненно, но внезапно проснувшееся чувство к нечаянной свидетельнице снимает давнее проклятие. И Фримен перестает быть игрушкой в чужих руках.

Не самый оригинальный сюжет превращается на экране в завораживающий и восхитительный в своем совершенстве балет, ритуальную пляску любви, предательства и смерти. Исполнитель роли Йо Фримена Марк Дакаскос, сыгравший человека-леопарда в последней на сегодня киноверсии «Острова доктора Моро» (1996), — чемпион, кажется, во всех возможных видах борьбы — в прямом смысле слова летает по экрану в головокружительных пируэтах, одновременно блестяще владея холодным и огнестрельным оружием. Впрочем, и психологические аспекты роли показаны им вполне убедительно. Превращение зомби-киллера в человека, способного страдать и сочувствовать, сыграно им вполне убедительно.

И все же до сих пор эстетикой манга увлечены в основном независимые студии, да и бюджет фильмов не превышает среднестатисти ческие цифры. Но, очевидно, недалек тот день, когда на манга обратят внимание и студии-мэйджоры с их многомиллионными бюджетами. Вспоминается давняя беседа с одним из немногочисленных отечественных поклонников манга. Тот выражал желание когда-нибудь увидеть полнометражную игровую версию его любимого «Акиры», но сокрушался, что «в Голливуде не найдется безумца, который бы смог выделить на это сто миллионов долларов, ибо меньшими средствами обойтись невозможно». Сегодня, когда никого в кинобизнесе не удивишь расходами куда большими, мечта фаната может наконец сбыться. Так что все еще впереди!

Станислав РОСТОЦКИЙ

Контраргумент

Константин Дауров

Армагеддон — ежедневно или подвиг бурильщиков

Что-то опять зациклило в американском кинематографе, и он с упорством клон-машины начал выбрасывать на экраны односюжетных близнецов. Три фильма-катастрофы подряд о столкновении Земли с небесным телом — не многовато ли будет?

Тому, кто видел первые два, третий пересказывать не имеет смысла. Все, как положено. Сначала по планете пройдутся камешки помельче, своего рода предвестники грядущего «большого бульника». Эффектно выглядит метеоритная атака на Нью-Йорк с разносом таких национальных святынь, как Эмпайр Стейт Билдинг. Потом Шанхай. Во второй же половине фильма, чтобы немного взбодрить зрителя, утомленного техническими проблемами, красиво поднимают на воздух еще и Париж.

Если выкинуть фантастический антураж, то вполне могла получиться нормальная лента, сдобренная незатейливым американским юмором, о трудовых буднях бурильщиков, о проблеме отцов и детей, о взаимоотношениях в трудовом коллективе.

Все сделано по отработанным законам блокбастера. В положенных местах расставлены лирические акценты, в нужном количестве идут технические подробности… Игра актеров вполне профессиональна, каждый соответствует своему амплуа. Ученые немного не от мира сего, военные склонны к необдуманным решениям, работяги грубоваты и каждый себе на уме, но в целом все — хорошие парни. А совокупного «плохого парня» изображает астероид, который надвигается на нашу планету, дабы мы последовали вслед за динозаврами. К финалу пафос картины нарастает до высот космических, зритель утирает слезы и преисполняется благодарностью к простым американским парням, которые в очередной раз спасли человечество.

Неудивительно, что «Армагеддон» поставил очередной рекорд по кассовым сборам. Но он достоин быть вписан в какую-нибудь завалящую книгу рекордов по максимально возможным научным и техническим ляпам и несуразностям, которыми фильм просто нашпигован.

Если даже ваши познания о законах физики не простираются дальше воспоминаний о коленках одноклассницы, все равно вас безумно удивит полет каменных обломков в космическом вакууме с дымным хвостом позади! Со зрелищностью режиссер Майкл Бэй явно перестарался. Астероид летит в сопровождении такого количества камней чуть поменьше, что ломай его, не ломай — толку никакого: если вся эта космическая каменоломня посыплется на Землю, то однозначно — конец! Тут сценаристы решили ввести «хитрый» ход. Кто-то из ученых глубокомысленно произносит слова о том, что Луна притянет мелочь. Оказывается, астероид «размером со штат Техас» собираются раскалывать между Землей и Луной! Все, приехали…

Надо сказать, что в фильме «Глубокое проникновение» одна деталь все-таки подмечена верно. Даже расколотое на две части космическое тело сохраняет общий импульс и в итоге обрушивается на Землю. Поэтому и подвиг бурильщиков в «Армагеддоне», увы, бессмыслен. Два обломка астероида все равно упадут на нас. Если бы его отловили где-нибудь подальше, тогда, конечно, осколки большого камня со временем разлетелись бы и миновали Землю.

Судя по тому, что космонавты дозаправляются топливом на нашем «Мире», который, как говорится, на орбите уже 17 лет, дело происходит практически в наши дни. Поначалу становится обидно за карикатурное изображение станции и российского космонавта (хотя потом его геройским поведением американцы как бы компенсируют комизм роли). Обиделась даже Государственная Дума. Но когда узнаешь, что на «Мире» искусственная гравитация (!), то за державу уже не обидно. Авторы фильма не учли, что технология, позволяющая создать искусственную гравитацию, может передвигать планеты и светила, поэтому подвиг буровиков смысла не имеет вдвойне. Что же касается российских кораблей, то они, по всей видимости, давно бороздят просторы галактики, оставив американцам мелкие ассенизаторские работы.

Кстати, такой сейсмически активный булыжник и взрывать не стоило — наши шахтеры, например, его бы касками раздолбали!

Список таких проколов можно вести долго, но в этом нет смысла. Фильм построен по законам комикса, и искать в нем научную логику (которая присутствует, например, в «Контакте») или высокохудожественную эстетику не имеет резона.

Но вот недавно в США объявлено о создании структуры, ведущей постоянное космическое наблюдение за небесными телами, способными угрожать нашей планете. Возможно, на это решение повлияли фильмы о космических катастрофах, а возможно, реальная угроза столкновения с астероидом где-то приблизительно году в 2038-м.

Поэтому не будем говорить о том, что, судя по сюжету, название «Армагеддон» больше подошло бы его брату-близнецу — фильму «Глубокое проникновение». Не будем говорить и о том, что мы досыта наелись американскими «спасателями» и смотрим такие фильмы еще и потому, что вид горящих городов США тешит наше ущемленное самолюбие. Париж, однако, жалко…

Константин ДАУРОВ

Рецензии

Центурионы

(Centurion force)

Производство компании «Cinema Studio Corporation» (США), 1997.

Сценарий Синтии P.Tpoep. Продюсер Фарух Ахмед.

Режиссер Трой Кук. В ролях: Джон Сэведж, Дженнифер Баркер, Чарльз Нэпьер. 1 ч. 29 мин.

Увы, должен заметить: то, что для нас плохо, для многих иностранцев «о'кей» (умом Россию не понять…). Хотя частенько бывает и наоборот. В этом лишний раз убеждаешься после просмотра очередного фантастического боевика «Центурионы». К нашему глубокому сожалению, почти все, что придумано за океаном, в отечественной действительности, оказывается, уже есть. Уверен, что я не первый из тех, кому показалось, что у нас существует некий «купол», под которым скрывается избранная часть соотечественников, а все остальные никак не защищены от любого произвола. Аналогичная ситуация сложилась и в рецензируемом фильме. Правда, актерам, играющим в этой недорогой постановке, повезло гораздо больше нас. По окончании каждого съемочного дня все они возвращаются в свою повседневно-безмятежную, привычную жизнь. Нам, грешным, гораздо сложнее… Стоит ли задумываться о будущем, если самые нелепые фантазии наших западных «соседей» видны у нас на каждом шагу невооруженным глазом… Однако, простите, пора вернуться к теме нашего разговора. Экологическая катастрофа превратила Землю в выжженую пустыню, которой правит всемогущий властелин Меррик Данлэп (Чарльз Напье). Господство избранных обеспечивает единственная силовая структура, названная, как и в древнем Риме, центурионы. Уже по определению — это рыцари без страха и упрека, призванные всегда держать ситуацию под контролем и беречь покой своих сограждан, но, увы, только тех, которые находятся под «куполом». Но вот беда, всем остальным тоже хочется свободы, счастья и уверенности в завтрашнем дне… Однако блюстители порядка не дремлют, стараясь, хотя бы на экране, полностью оправдать все средства, которые удается получить государству с нищих налогоплательщиков. Без всяких сомнений, в боевике, а тем более американском, всегда найдется благополучный выход из любого, даже самого неразрешимого положения. В действие вмешивается Герой (Джейкоб Нил) — бывший, но одумавшийся центурион, бросивший вызов узаконенному беспределу. На сей раз ни у кого не может возникнуть никаких сомнений: зло обязательно будет наказано.

Особь 2

(Species 2)

Производство компании «MGM» (США), 1998.

Сценарий Криса Брэнкато. Продюсер Фрэнк Манкузо.

Режиссер Питер Медак. В ролях: Майкл Мэдсен, Март Хельдерберг, Наташа Хенстридж, Джеймс Кромвелл. 1 ч. 32 мин.

В 1995 году на экраны вышла картина «Особь», продолжившая цикл фильмов — столь любимый американским кинематографом — о внедрении инопланетного организма в человеческое тело (достаточно вспомнить «Чужих», «Близкие контакты третьего рода» и др.). Лента была сразу оценена и критикой, и зрителем. И если не попала в разряд культовых, то, по крайней мере, стала заметным явлением фантастического кино. Три года назад сценаристу Деннису Филдмену и режиссеру Роджеру Дональдсону удалось воплотить на экране захватывающее действие, приправленное отличными спецэффектами, техника реализации которых по праву вошла в золотой фонд кинематографических премудростей в области «специального грима». А Наташа Хенстридж, сыгравшая коварную инопланетянку, обрела огромную популярность, поскольку образ, воплощенный ею на экране, стал символом этой запоминающейся картины… И вот — продолжение, созданное уже почти совсем другой «командой»: из старожилов остались, пожалуй, только продюсер Фрэнк Манкузо, а также актеры Майкл Мэдсен и Наташа Хенстридж… Из марсианской космической экспедиции возвращается на Землю космический корабль. Командир звездолета Патрик Росс инфицирован загадочным организмом Красной планеты. Вскоре космонавт начинает чувствовать в своем теле не только биологические, но и физиологические перемены. Неземная плоть берет свое и вынуждает героя находить любые возможности для размножения. Несчастные землянки, покоренные всеамериканской известностью национального героя-астронавта, не могут устоять перед его чарами и становятся инкубаторами по воспроизводству инопланетных тварей. Американская общественность в ужасе… Увы, картина не пошла дальше своей предшественницы и, как это частенько случается, лишь повторяет видоизмененные сюжетные ходы фильма трехлетней давности. Однако, полагаю, не за горами третья серия картины, поскольку последние кадры этой ленты убеждают зрителя в такой возможности.

Сфера

(Sphere)

Производство компании «Warner Brothers» (США), 1998.

Сценарий Майкла Крайтона. Продюсер Патриция Черчиль.

Режиссер Барри Левинсон. В ролях: Шэрон Стоун, Дастин Хоффман, Сэмюэль Л.Джексон, Питер Койот. 2 ч. 15 мин.

Наконец-то отечественные зрители дождались выхода лицензионной кассеты с новым НФ-триллером «Сфера». Фильм, появившийся в американском прокате еще в середине февраля, вызвал большой интерес и у публики, и у критиков. Любопытно, что оценки киноведов, появившиеся на страницах американской печати, не только не совпали, а оказались диаметрально противоположными. Такая разноголосица мнений специалистов только разжигает зрительское любопытство. И в самом деле, достаточно лишь взглянуть на состав поистине звездной команды создателей картины, чтобы быть всерьез заинтригованным. К примеру, только лишь перечисление некоторых лент, сделанных Барри Левинсоном («Человек дождя», «Багси», «Разоблачение», «Заключенные»), уже вызывает уважение к их создателю. «Сфера» же — первое обращение мастера к научной фантастике. Представлять актеров и вовсе нет необходимости: каждый из них смог бы украсить любую съемочную группу. Но вернемся к фильму. Несколько ученых направлены правительством США для изучения некоего сферического объекта, обнаруженного на большой глубине почти в самом центре Тихого океана. Им предстоит достичь на батискафе дна океана и выяснить, не является ли загадочный предмет космическим кораблем инопланетян, который почти 300 лет назад потерпел крушение и с тех пор покоится под толщей океанских вод. Биохимик Бет Халперин (Шэрон Стоун), психолог доктор Норман Гудмэн (Дастин Хоффман) и математик Хэролд Барнс (Сэмюэль Л.Джексон) мучительно борются с многочисленными трудностями. С каждым следующим шагом их миссия становится все более опасной… Выразительные спецэффекты не заслоняют основной идеи этого психологического фильма. Здесь исследуется состояние человека, столкнувшегося с таинственным явлением, суть которого он понять пока не способен. Наверняка «Сфера» займет достойное место среди популярных «подводных» фантастических лент, таких как камероновская «Бездна» и «Левиафан» Косматоса.

Обзор фильмов подготовил Сергей НИКИФОРОВ

Сериал

Константин Белоручев

Следы в никуда

Некоторые телесериалы интересны тем, что привлекают зрительское внимание не за счет оригинальности сюжета, спецэффектов или таланта актеров, а благодаря предсказуемости поведения героев, встреча с которыми превращается в своеобразный ритуал, а персонажи полюбившихся сериалов становятся как бы членами семьи. Это вполне в традициях классических «мыльных опер». И вот приятный во всех отношениях молодой человек из серии в серию гоняется за респектабельными представителями деловых кругов с диким криком: «Я пришел, чтобы отправить тебя назад!».

Если вы думаете, что за окном сейчас XX век (для особо продвинутых — XXI), то ошибаетесь. Создатели «Следов во времени» полагают, что окружающие нас сограждане почти все поголовно сбежали из XXII века. Иначе с какой стати человек будет стрелять по окружающим из брелока для автомобильных ключей?

В последние годы американский кинематограф усиленно внушает нам, что обитателями Земли являются кто угодно, только не обычные люди. Предполагается, что, как минимум, половина американских граждан является лицами инопланетного происхождения. Но, как выясняется, еще раньше нашу планету успели облюбовать и гости из будущего; некоторые из них ведут себя прилично, а иных следует вернуть назад. Этим и занимается капитан полиции из XXII века Дэриен Ламберт.

Все было бы вполне занудно и добропорядочно, если бы Ламберт оказался непримечательным чиновником темпоральной иммиграционной службы. Однако его подопечные — беглые преступники (почему-то если бежать, то обязательно к нам?) и способны изменить развитие цивилизации в своекорыстных целях. «Знаете, почему дела на Земле обстоят неважно?» — ненавязчиво шепчут создатели сериала. Правильно, виноваты преступники во времени, и как только от них избавимся — дружно начнем строить светлое будущее XXII века, о котором с щемящей ностальгией вспоминает капитан Ламберт… Хотя, постойте, если человечество решило в будущем все проблемы, откуда там взялись преступники, возжелавшие поменять временные декорации?

Настоящим рыцарем без страха и упрека становится Дэриен Ламберт (Дейл Мидкиф), который по ходу картины стремится сделать наш мир чуточку лучше. Вооружен Дэриен исключительно политкорректностью — создатели сериала то и дело напоминают: «Не надо обижать негров, мексиканцев, азиатов, инопланетян и всех тех, кого наши современники так стремятся угнетать. Помните: настанет день и белый человек на личном опыте убедится, каково приходится аутсайдерам».

Чтобы свести фантастические элементы к допустимому минимуму, Харви Бенетту, которому и принадлежит идея сериала, пришлось немало потрудиться. Оказывается, Тракс (так называется машина времени) работает в чрезвычайно оригинальном режиме. Во-первых, перемещение возможно лишь на двухсотлетний интервал в прошлое, а во-вторых, больше двух путешествий не способен выдержать никто. Лишив капитана Ламберта надежды на использование традиционного «многоразового» антуража путешественников во времени (именно по этому пути пошли творцы другого сериала — «Полицейский во времени», который заслуживает отдельного разговора), его забросили в нашу эпоху — пусть, мол, сам разбирается.

Вообще-то, миссия в XX веке никому не нужна, за исключением самого Ламберта. У него личные счеты с доктором Мордехаем Самби, гениальным злодеем, открывшим узенькую тропинку в прошлое. Ведь самое интересное заключается в том, что Ламберт прибыл не из нашего будущего, а из XXII века, находящегося в параллельном потоке времени. Так что обитателям будущего практически ничто не угрожает, разве что оригинальный способ, которым Самби предложил решить проблему радиоактивных отходов — за соответствующую мзду он их просто отправляет в свой родной мир и в родное время.

Фантастический сериал «Следы во времени» («Time Trax»), снимавшийся в 1993–1995 гг., снискал определенную популярность в Соединенных Штатах, а затем начал свое шествие по миру. Наконец-то он добрался и до России, хотя порядок серий у нас оказался перепутанным. Сорок четыре эпизода, составляющие две части (или два сезона, как любят выражаться на Западе), делались в течение восьми месяцев. Затем съемки были прекращены.

Вероятно, оно и к лучшему, что съемки закончились до того, как сериал скатился в откровенное копирование предыдущих серий. «Следы» избежали горестной судьбы «Слайдеров» (об этом сериале рассказывалось в «Если» № 5, 1998 г.). Дело в том, что от сериала устали все: и режиссер, и сценаристы, и даже исполнитель главной роли. «Следы во времени» Мидкиф до сих пор вспоминает с ностальгией, однако он поистине счастлив, что съемки остались в прошлом: в течение восьми месяцев трудиться по четырнадцать часов в сутки — такое выдержит далеко не каждый. И возвращаться даже просто к фантастическим проектам Дейл явно не собирается.

То, что сериал остался в прошлом, — свершившийся факт. Но ведь закончить можно было и поизящнее. Приходится признать, что «Следы» просто оборвались. Зависли многообещающие линии развития. Взять хотя бы изысканный поединок Ламберта и Самби. У зрителя создается смутное впечатление, что кроме смерти Элиссы, возлюбленной Дэриена, в которой тот обвиняет Самби, персонажей объединяет еще какая-то страшная тайна. Или взаимоотношения Ламберта и Сельмы: с каждой серией бездушный компьютер с внешностью матери Дэриена становится все больше и больше человеком — сценаристам оставалось сделать лишь последний оригинальный ход… Но именно его поклонники сериала не дождались.

Хорошо, что создатели «Следов» вовремя остановились, почувствовав, что начинают повторяться. Жаль лишь, что повторяться они начали задолго до того, как были исчерпаны все возможности дальнейшего развития сюжета.

Константин БЕЛОРУЧЕВ

Обзор

Александр Ройфе

Пир накануне чумы

Российский рынок фантастического видео в 1998 году

Если бы не августовский финансовый кризис, едва не разрушивший видеорынок, поклонники фантастического кино были бы вправе назвать 1998 год лучшим за весь период деятельности легальных отечественных дистрибьюторов — лучшим в плане количества и качества новинок. Всего за первые девять месяцев увидели свет 217 (!) фильмов, представляющих все известные поджанры Нф-кинематографа (фантастический боевик, фэнтези, фантастическая комедия, мистика). С другой стороны, частота выпуска картин в течение года неуклонно снижалась — от 47 в феврале до 22 в июле и 8 в сентябре (после кризиса). А что из 217 лент только четыре сняты в нашей стране, так эта ситуация сложилась не сегодня, читателям-зрителям, надо полагать, хорошо знакома и вряд ли заслуживает обсуждения в рамках данного обзора.

Пересматривая заново

Главнейшей особенностью нынешнего видеорынка, пожалуй, следует признать выпуск на лицензионной основе многих фантастических картин прошлых лет. Причем наибольший «урожай» выпал на долю фильмов ужасов. Любители могли пополнить свои коллекции такими лентами, как «Восставший из ада», «Муха» (2 части), «Ужас Эмитивиля», «Фантазм» (3 части), «Синдром Стендаля», «Ночь живых мертвецов», «Кэндимэн», «Омен» (3 части), «Хронос». Не остались внакладе и те, кто предпочитает, так сказать, противоположные эмоции: именно им адресованы знаменитые фантастические комедии «Назад в будущее» (3 части), «Большой переполох в маленьком Китае», «Охотники за привидениями» (2 части). Почитатели боевиков покупали и смотрели «Беглеца с того света», «Цепную реакцию», «Чужого» (3 части), «Без лица», «Проект „Охотник за тенью“; поклонники «серьезной» НФ — «Космическую одиссею 2001 года», «Эдварда Руки-Ножницы», «Кокон» (2 части), «Близкие контакты третьей степени», «Контакт» (экранизация романа Уитли Стрибера, не путать с картиной Роберта Земекиса, о которой ниже).

Самыми популярными режиссерами у российских дистрибьюторов были Дэвид Кроненберг («Обед нагишом», «Муха-1», «Выводок») и Джон Карпентер («Деревня проклятых», «Большой переполох в маленьком Китае», «Кристина»). Среди писателей, произведения которых лежат в основе выпущенных фильмов, вне конкуренции Стивен Кинг (шесть картин); по две экранизации на счету классиков — Брэма Стокера и Жюля Верна. Кстати, у последнего обе ленты («20000 лье под водой» и «Наутилус») сняты, как нетрудно догадаться, по одному роману.

Время серьезного кино

Новых фильмов (производства конца 1997-го — 1998 годов) было выпущено существенно меньше, чем старых. Однако удельный вес достойных картин оказался выше. Что и говорить, снимать зрелищное фантастическое кино в Голливуде — да и вообще на Западе — умели всегда, а в последнее время зрелищность все чаще сочетается с глубоким, нетривиальным содержанием. Таковы, к примеру, ленты «Гаттака», «Контакт» (режиссера Р. Земекиса), «Почтальон», «Сфера», которые стали безусловным явлением в Нф-кинематографе.

В первой из них, поставленной по оригинальному сценарию, изображено общество будущего, живущее по законам евгеники. Полноценными людьми в этом обществе считаются только те, кто создан согласно генетической программе, рассчитанной компьютером. «Натуралам», зачатым не в пробирке, уготована участь прислуги — этакий фашизм, выросший из благих намерений ученых. Лишь научившись лгать и притворяться, главный герой добивается своей цели — стать космонавтом.

Фильм «Контакт» (экранизация книги Карла Сагана) затрагивает целый ворох расхожих тем НФ — начиная с поисков инопланетной жизни и кончая устройством мироздания. И вместе с тем картина сугубо оригинальна (разве что собственной масштабностью перекликается с «Космической одиссеей 2001 года»). Центральный персонаж — астроном в исполнении очаровательной Джоди Фостер — после полета к далеким звездам вынуждена пересмотреть свои атеистические взгляды…

В отличие от двух вышеназванных картин, снятый Кевином Костнером по роману Дэвида Брина «Почтальон» вызвал полярные оценки в прессе, завоевал издевательский приз «Золотая клюква». Откровенно говоря, дурновкусия и сюжетных «ляпов» в ленте хватает. Но не может не привлекать образ главного героя, взявшегося возродить почтовую связь и все прочие государственные институты в деградировавшей Америке середины XXI века. Привлекает, собственно, не само его желание, но тот факт, что на подобное осмелился обычный человек, никакой не супермен, более того — трус и эгоист. Его борьба с самим собой и есть наиболее интересное в фильме.

Наконец, «Сфера» — экранизация одноименного произведения Майкла Крайтона. Блистательные актеры (Дастин Хоффман, Шарон Стоун, Сэмюэл Джексон), талантливый режиссер (Барри Левинсон, получивший «Оскара» за «Человека дождя»). Поучительный сюжет об обнаружении инопланетного артефакта в виде золотой сферы, которая дарит людям возможность материализовывать свои мечты (все с радостью соглашаются, но материализуются почему-то только кошмары, вследствие чего от дара приходится отказаться). Это действительно замечательная картина, неожиданно умная для Крайтона, обычно пишущего о динозаврах и сексуальных домогательствах на работе. Но автора настоящего обзора не покидает ощущение «де-жа-вю»: где-то он с чем-то подобным уже сталкивался — не то в «Солярисе», не то в «Сталкере» (оба фильма отлично известны во всем мире).

Ушедшие сквозь горизонт

Какой жанр доминирует среди новинок 1998-го? Для профессионала ответ не будет сюрпризом: мистика, ужасы. Тривиальные («Исполнитель желаний», «Миньон», «18-й ангел», «Подъем с глубины») и не очень. Среди тех, которые очень даже «не очень», выделяются «Адвокат дьявола» (с Аль Пачино), «Падший» (с Дэнзелом Вашингтоном), «Мутанты» (с Мирой Сорвино), «Спаун», «Принц Египта» и «Сквозь горизонт». Последний фильм «созвучен» четвертой части киноэпоса о Чужом («Чужой: Воскрешение», режиссер Жан-Пьер Жене): в обеих лентах ужас подстерегает на борту космического корабля, где либо находится дверь в преисподнюю, либо разгуливают мерзопакостные твари…

Осталось упомянуть всего несколько фильмов, без которых этот обзор не был бы полным. «Звездный десант» (книга Роберта Хайнлайна в кинопересказе Пола Верхувена) снискал заслуженные лавры и множество рецензий. А вот боевик о виртуальных мирах «Нирвана», фэнтези на говардовский сюжет «Кулл-завоеватель» и насыщенный компьютерными спецэффектами «Затерянный мир» («Парк Юрского периода-2») были приняты прохладнее, как они того и заслуживают.

…Таким он был, год 1998-й. Что ожидает видеорынок в 1999-м, в иной экономической обстановке, предсказать нетрудно. Ясно, что лицензионных кассет будет выпускаться гораздо меньше и стоить они будут дороже. Наверняка активизируются «пираты». Хотя лучшие картины, скорей всего, продолжат выходить на легальном видео. Увы, специализированных периодических изданий, вероятно, почти не останется (приостановили выпуск «Кино Парк» и «Видео-Асс», «Премьер» перестал быть ежемесячником)… Однако будем все-таки надеяться на лучшее, а за нами, поклонниками фантастического кино, дело не станет.

Александр РОЙФЕ

Фантариум

Звездный порт

Рады сообщить читателям, следящим за событиями в Звездном Порту, что наш специальный корреспондент, прервавший на некоторое время связь с редакцией, наконец-то объявился в конференц-зале Астропорта, откуда и послал нам свое первое после затянувшегося молчания сообщение.

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА № 2. РЕПОРТАЖ № 5.

Срочно прошу оплатить мои счета! Понимая нелегкое финансовое положение редакции, готов взять макаронами — в сухом виде их здесь используют в качестве икебаны[7]. Думаю, неплохо пойдут часы фабрики «Полет»: с их помощью на Виктории приманивают самцов лучистых скарабеев, которые высоко ценятся ювелирами для сережек, брошей и ожерелий. В крайнем случае, можете переправить пять-шесть килограммов нафталина. Хотя контрабанда парфюмерии запрещена, но у меня появились кое-какие каналы…

Теперь касательно служебной командировки: еще раз подчеркиваю, ее необходимость была вызвана воистину судьбоносным периодом в жизни астероида[8]. Согласитесь, в такой ситуации долг журналиста — быть на передовой, держать руку на пульсе и всячески способствовать. Заявляю со всей ответственностью: был, держал и способствовал (в пределах выделенного бюджета).

Кстати, до сих пор редакция журнала не удосужилась объяснить своим читателям юридический статус астероида L-11273. Предлагаю немедленно восполнить этот пробел, тем более что события, которые едва не привели к закрытию Звездного Порта, напрямую связаны с космографическим положением небесного тела, на котором он расположен.

Дело в том, что астероид L-11273 входит в юрисдикцию Федератории Условно-Равноправных Миров (ФУРМ), включающей 826 с половиной условноравноправных субъектов. 825 из них представляют собой экзотические газовые планеты или живописные раскаленные пустыни, начисто лишенные жизни. Центром Федератории является планета Великолепие, заселенная разумными насекомоидами, а половинкой субъекта считается астероид.

Экономика Великолепия зиждется на разведении мюмриков — животных, способных принимать форму любого существа после соответствующего внушения и дрессировки. Правда, отличаясь крайне непоседливым нравом, мюмрики могут находиться в образе не более получаса, что заставляет клиентов приобретать не менее трех — пяти половозрелых особей. И хотя взрослое животное способно усвоить не более 300 слов, этого, по мнению заказчиков — психоаналитиков, политических деятелей, бизнесменов, — вполне достаточно.

Руководит общественной и экономической жизнью планеты Первый-Среди-Главных, избираемый прямым тайным голосованием чиновников не ниже пятого разряда. Поскольку таковые составляют около трети населения Великолепия, процедура выглядит достаточно демократично.

Очередной Первый вступил в должность около года назад и тут же взялся претворять в жизнь политику взаимных обязательств. Суть ее состояла в том, что сводный кабинет департаментов ФУРМ кредитовал сам себя и сам себе выписывал долговые обязательства.

Мюмрики пользовались устойчивым спросом во всем обитаемом космосе, так что экономика планеты не требовала каждодневного вмешательства государственных служб. Полиция и низшее чиновничество, в свою очередь, пользовались VI статьей Объединенной Конституции ФУРМ, допускающей либерально-демократический рэкет в пределах должностного оклада, и об их нуждах тоже можно было не беспокоиться. Таким образом, сводный кабинет, не отвлекаясь на мелочи, занимался текущим прогрессом и стратегическим процветанием Великолепия, выписывая сам себе необходимые для этого суммы.

Когда же истек финансовый год, выяснилось, что сводный кабинет должен самому себе десять миллиардов кредитов, а покрыть обязательства можно лишь на сумму в 2,5 кредита, оставшуюся от учебно-тренировочной экспедиции департамента Безопасности Образования в созвездие Гончих Псов.

Срочно и чрезвычайно была созвана Чрезвычайно Срочная Бюджетная Комиссия, призванная решить проблему взаиморасчетов. После недельных заседаний и следственных экспериментов Комиссия выдвинула предложение простить самим себе долги и начать жить по-старому. Подобная финансовая идея вызвала гневную отповедь Первого-Среди-Главных, усмотревшего в этом подрыв его экономического курса и разбазаривание государственных средств.

Решение, которое устроило всех, вызрело в недрах департамента Непрерывного Спасения Экономики. Голосование было единогласным. На следующий день правительство сформировало Основной Орган и объявило Великий Налоговый Поход во исполнение бюджета.

Орган незамедлительно озвучил новую стратегию: брать законно, но цивилизованно, то есть все и еще немножко.

Надо сказать, что народ к новому правительственному курсу отнесся достаточно равнодушно: все с него брали всегда, а еще немножко изъяли полгода назад. Попытки взыскать налоги с мюмриков ни к чему не привели: взрослые особи превращались в налоговых инспекторов без всякого предварительного внушения, а детеныши бросались комками грязи и дико вопили.

И тогда Основной Орган обратил свой алчущий взор на астероид. Но поскольку Звездный Порт, а точнее, его ремонтный док и бар «Тормози!» пользовались достаточной популярностью в галактике, Первый-Среди-Главных не решился применять привычные методы. Департаменту Социальной Защиты от Населения было поручено разработать пути и меры для дальнейшего процветания, всеобщего благополучия и окончательного благоденствия. Результатом работы департамента явилась депеша, которая в 0 часов 33 минуты текущего месяца легла на стол Генерального директора ООО «Звездный Порт».

«В связи с бюджетным дефицитом ФУРМ Основной Орган Федератории предлагает к исполнению новое налоговое законодательство. Отныне налог с оборота составляет 87 % от всех возможных и невозможных поступлений. Разъяснение первое: оборотом считается единица вращения небесного тела вокруг своей оси (в случае катаклизмов — скидка). Разъяснение второе: единица вращения — один полный оборот небесного тела вокруг своей оси, совершаемый по действующим на сегодняшний момент физическим законам».

Администрация Порта дрогнула: астероид вращался гораздо быстрее, нежели Великолепие, и потому налог с оборота вырастал до астрономических величин. Спасла Астропорт максима заместителя директора по производству: «Никогда не выбрасывай сегодня то, что может пригодиться завтра». На следующий день триста шестьдесят робомехаников были отправлены на вакуумные склады, организованные великим мыслителем от производства на обратной стороне астероида. Все экипажи кораблей, пришвартованных в ремонтном доке, включились в работу. В результате было сколочено, сбито, сшито и склеено 86 двигателей, на 12 из которых получены патенты (12 % — комиссия Астропорта). Когда космодвигатели были установлены и включены, астероид замедлил свое кружение, а потом и вовсе прекратил вращение.

Надо сказать, что любое разумное существо при словах «налоговая инспекция» не раздумывая хватается за бластер. Так что администрация Звездного Порта могла рассчитывать на моральную и физическую поддержку своих клиентов. Но очередная депеша, поступившая из Основного Органа, повергла руководство в уныние. Генеральный директор впал в тяжелую финансовую депрессию, и сообщение зачитал заместитель по маркетингу:

«Ввиду принципиальных противоречий между Дебетом и Кредитом и по предложению департамента Заботы о Каждом настоящим предписывается: с 1 числа с.м. с.г. исчислять налоговые сборы в размере 87 % с каждой живой души, в дальнейшем именуемой ЖД, пребывающей на астероиде, прибывающей на астероид или проследующей астероид транзитом. Базовой стоимостью ЖД считать две тысячи у.е. (галактических кредитов). Налоговые льготы предоставляются только гражданам Федератории Условно-Равноправных Миров. Контроль за исполнением поручить первой и восьмой дивизиям Налоговой Инспекции».

Так как среди прибывающих и пребывающих нашлось всего три с четвертью ЖД, являющихся гражданами ФУРМ (четверть находилась в анабиозе), администрация Порта решила коллективно уйти в отставку. По счастью, на одном из кораблей, который совершил вынужденную посадку на астероид для мелкого ремонта, оказался действительный член-корреспондент межгалактической Академии Юридической Реанимации, известный праволюб Аш-кен Зи. Администрация порта обратилась к нему за помощью, суля оснастить его звездолет новейшей моделью гиперпривода. Господин Зи дал согласие и углубился в изучение вопроса.

Через два дня на ближайшую из 826 планет, входящих в состав ФУРМ, отправилась экспедиция, возглавляемая начальником отдела по связям с общественностью. На раскаленном небесном теле быстро воздвигли защитный купол, укрывший единственное строение — бюро по натурализации. Стать гражданином планеты, названной Настоящим Удовольствием Для Тех, Кто Понимает, пожелали все работники Астропорта, включая андроидов и киберуборщиков. Отныне экипажи подлетающих к астероиду кораблей проходили первичную регистрацию на Настоящем Удовольствии и высаживались в Звездном Порту уже как полноправные граждане ФУРМ.

К сожалению, подобный всплеск интереса к Федератории был прекращен Основным Органом, распространившим по инфосети очередное сообщение (над 825 мирами разбрасывали асбестовые листовки):

«В связи с тяжелой демографической ситуацией и согласно предложению Департамента Сюда и Отсюда постановляем: с каждой ЖД, желающей мигрировать сюда, взимается 87 % подушевого налога, и те же 87 % взимаются при желании мигрировать отсюда. Базовая ставка… (см. предыдущее сообщение)».

Корабль Ашкен Зи был готов к отлету, но тут выяснилось, что трансурановые крысы — бедствие ремонтных доков — сожрали два графитовых стержня реактора малой тяги. На складе стержней данной конфигурации не оказалось, пришлось обращаться на завод-изготовитель. Администрация Порта, рассыпаясь в извинениях, обещала оплатить стоимость стержней, а пока предложила Ашкен Зи лучший номер в отеле «Лакуна» с вибромассажем пола и стен.

В результате вынужденной задержки праволюба на свет появилась стандартная расписка, снабженная печатями Звездного Порта и компьютерной корпорации АСКОД.

«Я (капитан, член экипажа, пассажир и т. д.) сим удостоверяю, что являюсь виртуальной сущностью, созданной по желанию моего бионосителя специалистами фирмы АСКОД для выполнения определенного задания, а потому не могу считаться ЖД и нести финансовую, юридическую и иную ответственность по делам своего материального тела, равно как и подписывать любые документы. (Подпись)».

Это был триумф! Виртуальные сущности сидели в баре «Тормози!» и дружно поднимали бокалы, колбы и газовые баллоны во славу юридического гения и виртуальной справедливости.

Но радость оказалась недолгой. Следующая депеша Органа развеяла в прах все иллюзии.

«В связи с энергетическим кризисом и по предложению департамента Затягивания Поясов плата за энергоресурсы увеличивается в 87 раз. Учитывая перегруженность компьютерных сетей астероида виртуальными сущностями, настоящим предписывается в кратчайшие сроки погасить задолженность за предыдущий квартал и проплатить аванс за следующее финансовое полугодие».

Задетый за живое Ашкен Зи заперся в кабинете Генерального директора ООО «Звездный Порт» перед главным терминалом инфосети. Всю ночь юрист перетряхивал пыльные мегабайты космических архивов в поисках галактических законов, имеющих приоритет над местным нормотворчеством. И наконец ответ был найден!

Да, дорогие друзья, именно тогда ваш корреспондент был погружен на звездолет класса «Альфа» и вместе с Генеральным директором ООО «Звездный Порт» и сопутствующими лицами отправлен на планету Великолепие.

А теперь представьте себе чудесное летнее утро. Первые лучи солнца золотят хоботок Агрария Великолепного, чей памятник установлен на центральной площади столицы. Под барабанную дробь на площадь бодро выходит отряд в красных галстуках и синих пилотках. Счастливые улыбки сияют на лицах тех, у кого они (лица) есть. Члены отряда приветственно машут клешнями, щупальцами и псевдоподиями.

Отряд маршем подходит к памятнику. Звучит сигнал горна. Вперед выступает Старый Капитан и вскидывает руку в приветственном салюте. На балконе отеля появляется Генеральный директор. Капитан браво салютует ему и звонко кричит: «Спасибо любимой дирекции за наше счастливое детство!»

…Словом, теперь при подлете к астероиду вы можете увидеть огромный щит с надписью:

ПРИЮТ ДЛЯ СИРОТ. РАБОТАЕТ КРУЖОК «УМЕЛЫЕ РУКИ» ПО РЕМОНТУ СУДОВ ЛЮБОГО КЛАССА. СПОНСОР: БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО «ЗВЕЗДНЫЙ ПОРТ». ОСВОБОЖДЕНО ОТ НАЛОГОВ.

Итак, корреспондент благополучно вернулся в Звездный Порт. Друзья и знакомые радостно встретили нашего соотечественника, оказавшего, как поняли читатели, немалую помощь Астропорту. Да, оказывается, и пионерское прошлое может пригодиться… Однако некоторые пристально вглядывались в лицо репортера и спрашивали, нет ли у него брата-близнеца, который бродил здесь и донимал всех странными вопросами. Так впервые наш корреспондент вышел на следы деятельности туриста К. Потом он обнаружил, что его счет в местном отделении Звездного банка изрядно пощипан, а остатки переведены в неконвертируемые местные ассигнации. Кто-то самозванно посягнул на его прерогативы. Решив, что этим «кто-то» является стажер-наставник, репортер ринулся на поиски. Начал он, разумеется, с администрации, наивно полагая, что уж там-то все знают. Подзабыв за время отсутствия о лихих обычаях местных столоначальников, корреспондент, естественно, провел чуть ли не весь день, блуждая из кабинета в кабинет, а в итоге попал в резиновые объятия Былесоса, который и утешил его своей историей, высосанной из головы землянина по имени

Евгений Лукин

Конец ледникового периода

Не повезло племени лярвов с вождем. Ну, что суров — ладно, а вот то, что при нем холодать стало… Летом — снег, льды какие-то громоздятся на горизонте. Выйдешь поутру из пещеры — зябко. Опять же добычи мало, бизоны стадами на юг уходят.

Оголодало племя, осунулось, однако вслух еще роптать не решалось. Хряп — он ведь такой. Хряпнет разок — и нет тебя.

Поэтому сами охотники к вождю не пошли, а послали юного Миау. Во-первых, слов много знает, а во-вторых, так и так ему пропадать. Опять отличился — разрисовал изнутри всю пещеру. Такую Бизонью Мать изобразил, что дрожь берет. Вроде корова коровой, а присмотришься: морда, как у Хряпа.

— Короче, вождь, — дерзко сказал Миау, Сын Пантеры, приблизившись к горящему посреди пещеры костерку. — С завтрашнего дня объявляем забастовку…

Услышав незнакомое слово, Хряп хмыкнул и даже отложил кремневое рубило, которым как раз собирался раскроить череп наглецу. О своем сходстве с запечатленной в пещере бизоньей коровой вождь, правда, не догадывался, поскольку изображена она была в профиль. Честно сказать, он там и рисунка-то никакого не углядел, но видел, что стенка испачкана.

— А?.. — переспросил Хряп, грозно сводя лохматые брови.

— Холодно, — объяснил Миау. — Бизоны уходят. Скоро их совсем не станет. Сделай тепло, тогда и охотиться будем…

Хряп взревел, но, пока тянулся за опрометчиво отложенным рубилом, юный Сын Пантеры успел выскочить наружу. А на следующий день, как и было обещано, ватага охотников начала первую в истории человечества забастовку. Вроде бы вышли на бизона, а сами взяли и попрятались в лесах.

На вторые сутки подвело у племени животы. Да и у вождя тоже. Любой другой на его месте давно бы уже сделал тепло, но не тот был у Хряпа норов. На горизонте по-прежнему мерцал ледник, пушил снежок, копытные тянулись к югу. Шустрый Миау предложил было забить тайком пару отставших телят, а вождю мяса не давать. Но тут уже самого Сына Пантеры чуть не забили. Как это не давать, если положено?..

Понятно, что, протянись эта забастовка чуть подольше, вымерло бы племя лярвов за милую душу. Однако уже утром третьего дня Хряп от бешенства утратил бдительность, и забодало его носорогом — прямо на выходе из пещеры. Вождем племени стал Миау.

Ну тут, разумеется, сразу потеплело, льды с горизонта убрались, антилопы вернулись, бизоны… А геологи вон до сих пор толкуют о конце ледникового периода. Чисто дети малые! А то мы не знаем, как оно все на свете делается!

Хотел было репортер уточнить детали этой поучительной истории, но не успел — Былесос уже пристраивал свой шланг к его затылку на предмет вытягивания новой были. Репортер вырвался из его мягкой хватки и помчался по коридорам административного здания. А за ним по стенам плоской тенью скользила

Блуждающая доска объявлений

ОБЪЯВЛЕНИЕ

Вниманию любителей живописи! Скоро в Культурной резервации нашего астероида откроется выставка батальных полотен известного художника Д. Маляровича. Будут выставлены также его скандально известные и запрещенные в некоторых обитаемых мирах работы: «Орбит отражает кислотную атаку», «Храбрый партизан Попудренко из именного блендамета расстреливает десант ганимедских захватчиков» и др. Билеты выдаются по заверенному списку.

Информатор: Г. Старостин, Земля, РФ, Пенза

ДЕЛОПРОИЗВОДСТВО

Докладная записка

Службе Астероидной Безопасности

Отдел Внутренних Расследований

Относительно подпольного вещания

Доводим до сведения Службы, что в последние месяцы на доступных частотах ведутся передачи так называемого «Скафандрового Радио». Как сообщило Бюро Перехвата, во время одной из передач была выдвинута версия о том, что Наплевательский колодец на самом деле представляет собой Серую дыру, являющуюся промежуточным состоянием между Черной и Белой.

В связи с тем, что в этой информации затронуты конфиденциальные вопросы финансирования внебюджетных расходов астероида, предлагаем:

— выяснить источники утечки информации и означенные утечки перекрыть;

— установить постоянное глушение т. н. «Скафандрового Радио» посредством непрерывной передачи в эфир на той же частоте боевых ируканских маршей;

— выявить, кто скрывается под псевдонимом Д. Горшенин (Земля, РФ, Иваново) и принять все меры по дальнейшему недопущению.

ПЕРЕПИСКА

Начальник отдела

Л. Расчлененко

Входящий № 73/098556

Документ: отчет и отказ

Отправитель: И. Кислицин, Земля, РФ, г. Серов, Свердловская обл.

Содержание: относительно предполагаемой дуэли со Старым Капитаном и попытки неявки на процесс «Ворлон против Земли» (подробности в разделе «Делопроизводство», «Если» № 7)

Исходящий № 75/098556

Документ: разъяснение и предупреждение

Уважаемый Игорь Витальевич!

Ваш отчет относительно предполагаемой дуэли со Старым Капитаном рассмотрен и внесен в реестр виртуальных баталий. Что касается тактики и стратегии китайского боя, на которые Вы ссылаетесь, то рекомендуем обратить внимание на эпоху «Троецарствия», а именно на план «десяти засад», примененный Цао Цао во время сражений с войсками Юань Шао, или на тактику Чжугэ Ляна во время битвы у Красной скалы.

Сам Старый Капитан ознакомился с описанием дуэли и счел себя удовлетворенным, хотя и заметил, что в следующий раз с рукописными текстами, да еще столь небрежно оформленными, иметь дела не будет.

Далее. Настоятельно рекомендуем внимательно отнестись к ворлонской угрозе и в дальнейшем стараться не попадать в поле зрения сил света или тьмы (с маленькой буквы, потому что большие надоели!). Предупреждаем Вас, что полумозговой индуктор ДП-19 м, ответивший Вам в предыдущем сообщении, разоблачен как тайный агент Ворлона и Захадума одновременно. А поскольку земляне не подписали конвенцию по защите свидетелей, то, в случае попыток изъять Вас из естественной среды обитания, помощь со стороны Внешних Сил оказана не будет.

С уважением,

ПЕРЕПИСКА

Входящий № 26/098556

Документ: версии, советы, истории

Отправитель: Ю. Смирнова, Земля, РФ, Уфа

Содержание: советы землянину, приглашенному инопланетянами на банкет, история туриста К. и др.

Исходящий № 28/098556

Документ: продолжение переписки

Уважаемая Юлия Игоревна!

Администрация Порта и примкнувшая к ней редакция журнала «Если» высоко оценивают Вашу активность в сотрудничестве с нами. Однако заметим, что упомянутый Вами «Стрессогенерирующий депрессатор» относится к запрещенному Плутонской конференцией виду оружия, и поэтому судьба туриста К. представляется незавидной. Тем не менее Ваше сообщение пролило свет на его таинственное исчезновение с астероида. Вероятно, его привлекли к форсированному дознанию на предмет выяснения, не повлиял ли его депрессатор на финансово-политическую ситуацию в районе Бетельгейзе. Заметим также, что кенгуроиды из созвездия Гончих Псов кроме вегетарианской пищи при случае балуются и мяском, поэтому лучше с ними не встречаться в темных уголках космоса.

От имени администрации ДП — 21у

Входящий № 51/098556

Документ: события

Отправитель: Д. Литвиненко, Земля, РФ, Обнинск

Содержание: относительно стажера-наставника

Исходящий № 53/098556

Документ: разъяснение и уведомление

Уважаемый Дмитрий Литвиненко!

Предупреждаем Вас, что пресловутый Джим диГриз является персоной non grata на астероиде и при первом же его появлении будет отдан на самосуд разъяренных вкладчиков Звездного банка и иных финансовых структур, которые были ограблены означенным Д. диГ. Упоминание этого имени в баре «Тормози!» может повлечь спонтанное членовредительство. Относительно профессора, выплюнутого Колодцем, мы торжественно заявляем, что не позволим плевать на наши святыни, а всякого, кто покусится… покусится… покусится…

За вышедшего из строя ДП-21у ДП-23д

Покинув здание администрации, корреспондент зашел в Оружейную лавку, поскольку ходить без соответствующего оснащения по астероиду опасался. Он был уверен, что таинственное появление и последующее исчезновение загадочного К. может иметь последствия для его, репортера, здоровья. Сегодня в Оружейной лавке отмечался День города. А какой город достоин первым быть представленным на астероиде? Конечно, город оружейников Тула (Земля, РФ). Вот что предстало перед глазами журналиста.

Оружейная лавка

«Незавибур» фирмы «Хрон & сыновья», которых представляет И. Б. Пинк с ул. Циолковского.

Фирма «Хрон & сыновья» предлагает путешественникам во времени и любителям средневековых миров новый комплекс «Незавибур» серии «Янус».

НЕЗАВИБУР (принципиальная схема)

I. Положение эспадрон

II. Положение «пистолет-пулемет»:

1. Блок стволов.

2. Рукоять взведения.

3. Затыльник.

4. Трубчатый магазин.

5. Дополнительный дисковый магазин.

6. Переводчик.

7. Лазерный целеуказатель.

«Незавибур» представляет собой комбинированное оружие, сочетающее двуручный меч-эспадрон с шестиствольным пистолетом-пулеметом. Предусматривается шесть сменных вариантов клинка: 1) прямой; 2) прямой волнистый; 3) прямой пламенеющий; 4) изогнутый; 5) изогнутый волнистый; 6) изогнутый пламенеющий.

Пистолет-пулемет имеет вращающийся блок из шести стволов, расположенный в рукояти меча.

В оружии применяется малая термоядерная батарея для воспламенения электрокапсюлей и вращения блока стволов.

Учитывая большую вероятность в средние века встречи с оборотнями и вампирами, фирма рекомендует использовать один магазин с патронами, имеющими серебряные пули. Пистолет-пулемет предусматривает селективное питание: переводя рукояти взведения, можно по желанию использовать патроны из обычного или «серебряного» магазинов.

Для переведения комплекса из положения «двуручный меч» в положение «пистолет-пулемет» необходимо следующее:

1) убрать клинок, для чего поставить переключатель в положение «N» (частицы клинка превращаются в нейтрино и не взаимодействуют с обычным веществом) или на положение «Т» (клинок перемещается в прошлое на 3 минуты; автоматически на его место из прошлого перебрасывается затыльник);

2) отвинтить головку рукояти (в случае экстренной необходимости предусмотрена аварийная кнопка, активирующая вышибной заряд);

3) выбрать питание, установив требуемую рукоять взведения;

4) снять оружие с предохранителя и выбрать переводчиком режим огня (соответственно: а) одиночный, б) фиксированный по три выстрела, в) автоматический).

При стрельбе оружие удерживается рукой за один из «усов» крестовины, которая используется одновременно как рукоятка управления огнем и как магазин.

Спуск складной.

Желаем вам безопасных путешествий!

А вот Антонов М. А. с ул. Староникитской предлагает изделие своего соседа — народного умельца, предназначенное, как мы можем догадаться, для разгона слабовооруженной толпы обманутых вкладчиков.

Представив себя на месте обманутого вкладчика, репортер содрогнулся и для поднятия духа направился в бар «Тормози!». Первое, что он услышал в баре, был ржавый голос Автосоветчика.

Олег Жадан

Дополнительные разъяснения к памятке межгалактического спасателя

Вниманию сотрудников всех постов боевых самаритян!

Из статьи № 67 прим-прим, исключается подпункт 187 «Сначала оглуши, а потом спасай!», ранее используемый для гарантии от помех спасателю со стороны терпящего бедствие существа, впавшего в панику.

Недопустимо повторение ситуаций, аналогичных случаю на Тритоне-8, где профессиональный самаритянин второго класса из расы шестиполых дромадеров Блумп-н-Ммху дважды вытащил из местного океана девушку, по внешнему виду категории «С» (раздел «и», подраздел «К», подотдел «Альфа» «Всеобщего атласа рас»). После стандартного оглушения, удачного спасения и интенсивного искусственного дыхания девушка была отпущена в удовлетворительном состоянии. Но через несколько минут дромадер снова обнаружил ее в ледяной воде. Опять было проведено спасение по полной программе. В результате межпланетный суд обязал нас полностью оплатить дорогостоящую процедуру ритуального захоронения данной пластинчато-жаберной девицы, жизнь которой оказалась несовместимой с искусственным дыханием. К тому же, согласно инструкции, девушка находилась в оглушенном виде и не могла адекватно объяснить ситуацию патрульному спасателю.

В свете вышеизложенного спасателям на водах всех планет и планетоидов строго запрещается оглушать тонущих, не проверив предварительно утопающее существо на наличие жабр. По решению дисциплинарной комиссии спасение из воды существ, приспособленных к жизни в жидких средах, запрещено!

На планете Тутмос-4 сотрудник из расы семикрылых жуков с риском для своих надкрылков вынес из огня 28 мыслящих особей, которые в результате принятых к спасению мер все как одна скоропостижно почили в прохладном месте. Как выяснилось, все эти существа представляли собой сессию научного конгресса огнеживущих саламандр. Нашему сотруднику сделано предупреждение о неполном служебном соответствии, он понижен в звании и крыльях.

Кроме того, не рекомендуется делать согревающие компрессы, растирать, вливать согревающее внутрь абсолютным кристаллическим уточникам, средой обитания которых является жидкий гелий.

Нельзя подвергать захоронениям (даже по высшему разряду), использовать как удобрение и посыпать свою главу мыслящим пеплом из вулканов на Гефесте-2.

Вниманию всех, имеющих допуск по форме «ПП»! Инструкцию относительно благотворного влияния на терпящих бедствие жителей третьей планеты Солнечной системы инъекций цианистого калия считать устаревшей и отмененной!

Выслушав разглагольствования Автосоветчика, репортер собрался было пуститься в дальнейшие поиски стажера-наставника, но тут же и обнаружил его в бодром настроении и в компании со Старым Капитаном. Двумя-тремя короткими, но экспрессивными фразами стажер-наставник отмежевался от инкриминируемой ему деятельности и пояснил, что какой-то турист действительно выдавал себя за представителя журнала «Если». После этих слов стажер-наставник ушел в подстоечное пространство, а Старый Капитан крепко взял за лацкан репортера.

Лучший вклад старого капитана

Эй, парень, ты не слушай эту ржавую глотку, врет она все! Инструкции спасателей я знаю наизусть, сам спасал разумных и не очень. Тем более что в эту поправку вкралась ошибка — там упоминается цианистый калий, а надо читать — сациви и хинкали… Слушай, ты не хочешь мне вернуть должок? Не ты? И брата-близнеца у тебя нет? Ну ладно, подсаживайся, угощу.

Спасать тоже с умом надо, спасение — это вроде твоего вклада в будущее. Выручил хорошего носителя разума, значит улучшил общий баланс мироздания. Кто знает, может, когда-нибудь твой спасенный придумает лекарство от похмелья или, не к ночи будет сказано, создаст новую теорию всеобщего счастья. Я вот тоже однажды так вложил…

Было это двести или триста циклов тому назад, во времена третьей охоты на жлобстеров. А, смотри как за тем столиком и вон в том аквариуме оживились! Помнят те веселые времена, когда авантюристы со всех обитаемых миров рванули на Лаланд-5, планету, известную многим как Великая Пустошь… Почему Пустошь? Да потому, что долго там никто не заживался. Ее захватывали, отвоевывали, колонизировали и заселяли несчетное количество раз. А через два-три местных года планета вдруг опустевала, и ничего, кроме жалких руин, очередные экспансионеры обнаружить не могли. Сигналов бедствия тоже не поступало.

Впрочем, один поступил — последний уцелевший псевдозавр с Проциона успел передать, что на их жилой купол надвигается какая-то тварь и сгрызает своими клешнями все на своем пути. Изображение прилагалось. Когда эту картинку передали в новостях, тут и началось!

До той поры всего два раза за всю обозримую историю галактики видели жлобстеров. Какие они? Ну, походят на земных раков, только размером со средний астероид, и жрут все подряд! После них остается одна пустошь. Словом, как увидели эту хитиновую гору, так тысячи любителей наживы снялись с насиженных кабаков и устремились к звезде Лаланда.

Многие даже закладывали все свое имущество, чтобы купить хоть какую скорлупку, способную долететь до ближайшей узловой развязки. Ажиотаж подогревал тот факт, что предыдущие две охоты на жлобстера кончились для очень многих ловцов удачи весьма фатально. А тут выясняется, что эта дрянь давно пасется на планете, выедая биомассу.

Никогда, никогда не задавай этого вопроса, демонстрируя свое невежество! Кто же не знает, что мясо жлобстера обладает массой исключительных качеств, одно из которых — панацея от всех болезней, а при регулярном приеме — практическое бессмертие!

Вот потому этих тварей и осталось во Вселенной считанные единицы. Это сейчас охотнику не разрешают брать оборудование круче буровой вышки, а когда-то жлобстеров просто разносили в клочья из аннигиляторов, а потом гонялись за ошметками, пока те разлетались в разные стороны. Кстати, на многих мирах и жизнь возникала после того, как такой кус мяса шлепался в местный океан.

Одним словом, когда я подлетел к Великой Пустоши на своем корабле, жлобстер был утыкан буровыми вышками, как еж иголками, а землеройными агрегатами и горными комбайнами можно было изрыть в пыль планету приличных размеров. Со стороны, когда подлетаешь, эта штука похожа на горный массив. Только все дело в том, что в жлобстере можно ковыряться очень осторожно. Пройти сквозь стометровый слой хитина — дело нехитрое, но если вдруг заденешь нервный узел, то кто не успел, тот опоздал. Ты видел когда-нибудь взбесившийся астероид? Я тоже не видел. А кто видел, тот уже ничего не расскажет. Поэтому мясцо добывают осторожно, не жадничая, прямо по кусочкам выбирают, и у каждого сенсоры на взводе — как начнутся первые толчки, — ключ на старт и как можно дальше… Рассказывают, что обезумевший от боли жлобстер может за считанные минуты проесть дыру до центрального ядра планеты. Тут планете и конец!

Значит, ковыряюсь понемногу, срезаю манипуляторами по тоненькому ломтику, а с неба все новые охотники валятся. Один рядом сел, технику развернул, старье — дальше некуда. Смотрю, а у него на корме темпоральный компенсатор во все стороны топорщится — значит, черт знает из какого времени прилетел. Вышел из этого корабля один в скафандре и стал буры сгружать. Явно неопытный охотник, рискует очень, выйдя на поверхность. И только я успел загрузить первую порцию, как сейсмодатчик взвыл, а корабль начал задраивать люки и отстреливать драги. Что тут началось! Как брызнули охотники во все стороны, как посыпались вышки да как повышибало первыми конвульсиями технику из шахт! Корабль моего соседа успел подняться одновременно со мной, и надо же — в верхних слоях атмосферы тросы от драг, что тянулись за мной хвостом, намотались на его компенсатор. Так мы и вышли сцепившись на орбиту. Я глянул вниз — дурно стало! Планету словно взболтали: смерчи, вулканы, ураганы… Не на шутку разбушевался жлобстер.

Пришлось стыковаться и расцепляться. Перешел я в его корабль — точно, старая модель, да и охотник — пацан пацаном. Лицо, правда, знакомое, но мало ли кого я встречал на своем веку. Ну что же, говорю, парень, совсем извилины спрямил, хочешь умереть молодым? А он отвечает в том духе, что ему теперь жизнь не мила, потому как с молодой супругой у них дети никак не получаются. Тут я понял, почему его сюда принесло. Мясо жлобстера для таких дел — незаменимая штука.

Пожалел я парня, отдал все, что успел в морозильник зарядить, так он на радостях так рванул, что даже сказать не успел, откуда и из какого времени. А я полетел себе на семейную станцию, утешаясь мыслью, что хоть и не прикуплю в ближайшее время новую секцию оранжереи, так все равно, лучший вклад — это доброе дело. В будущем, может, парень этот меня выручит.

Вот прилетел я, сижу как-то вечерком у иллюминатора да семейные файлы на мониторе от нечего делать листаю. Смотрю — лицо знакомое, парень этот самый! Читаю подпись под картинкой и начинаю ржать — да это же наш прадедушка, основатель рода и семейной станции! Вот была бы потеха, если бы я тогда пожадничал…

Сообщения с астероида принимали Эдуард ГЕВОРКЯН и Александр ШАЛГАНОВ

Критика

Дмитрий Байкалов

Фантастический самиздат — электронная версия

В девятом номере «Если» за этот год вы познакомились со статьей Игоря Халымбаджи об истории и судьбах советского и российского фантастического самиздата. Сегодня предлагаем вниманию читателей рассказ о новом явлении, которое стало возможным лишь в последние два десятилетия благодаря развитию современных компьютерных технологий.

Корни фантастического электронного самиздата тянутся ко второй половине 70-х и началу 80-х годов. В те времена многие предприятия страны оснащались большими ЭВМ серий «Минск», БЭСМ, «Урал», а затем и первыми машинами серии ЕС ЭВМ. Позже появились и малые машины серии СМ. Надо иметь в виду, что фундаментальной особенностью любого советского человека было стремление максимально использовать государственные ресурсы в личных целях. Посему как только на ЭВМ того или иного предприятия появлялся далекий предок современных принтеров с грозным именем АЦПУ (алфавитно-цифровое печатающее устройство), то у людей, связанных по работе с этим чудом техники, возникало непреодолимое желание воспользоваться им для печати текстов запретных или дефицитных. Естественно, ни о каких электронных журналах тогда и речи не было — все сводилось к примитивному набору и распечатке (для себя и друзей) всевозможных текстов и даже картинок, составленных из буковок и цифр. Наибольшей популярностью среди программистов пользовались повести братьев Стругацких. Однако такая форма самиздата принципиально не отличалась от его традиционных видов. Просто полулегальный принтер пришел на смену откровенно нелегальному и жестко контролируемому ксероксу и почти легальной пишущей машинке. Поэтому наш обзор мы посвятим не столько новой, электронной форме хранения информации, сколько новой форме ее распространения. Прародителем электронного самиздата был, очевидно, некий безымянный программист, который первым перенес тайком набранный роман из одного места в другое на носителе, отличном от бумажного. Скорее всего, это была огромная бобина с широкой магнитной лентой. И с тех пор пошли гулять по стране электронные копии перепечаток недозволенных посевовских и иных, дозволенных, изданий Стругацких, появились даже целые сборники. Возник и первый апокриф эпохи электронной информации. До сих пор на эту мистификацию иногда попадаются всеядные любители фантастики. Речь идет о запущенном неким шутником «неизданном романе Стругацких» — «Христолюди», на самом деле дурном переводе известного романа Джона Уиндема «Хризалиды» (другое название «Отклонение от нормы») с несколькими вставками, в которых упоминались герои Стругацких.

Закручивание гаек в начале восьмидесятых практически не повлияло на развитие электронного самиздата. Печально известные погромы КЛФ в 1984 году шли вне всякой связи с широким хождением распечаток фантастики. Тем более что на многих предприятиях появились первые персональные ЭВМ — IBM XT, «Нейроны», «Роботроны», «Правецы», ЕС-1840 — и доступ к компьютеру получало все большее количество людей. Ко всему прочему изменились носители информации. Впоследствии такой способ распространения получил шутливое название «флопинет» — сеть, связь в которой осуществляется распространением флопидисков. Тогда же и появились первые фэнзины, набранные на компьютере, хотя по-прежнему целью такой акции была всего лишь последующая распечатка на принтере для раздачи друзьям.

В ранние времена перестройки движение КЛФ переживает расцвет. На конвенты съезжаются сотни любителей фантастики, и многие привозят свои творения и на дискетах. Создается Ассоциация Компьютерных Фэнов (АКФ), имеющая структуру, устав и фэнзин. Правда, просуществовала Ассоциация недолго: технические возможности не позволяли поддерживать постоянную связь между разными городами. Тем не менее «компьютер как орудие фэнзинера» находил все более широкое применение, хотя в основном использовались пока весьма хилые машины советского производства.

Но вот наконец в Россию пришло великое изобретение XX века — модем, что позволило связывать удаленные компьютеры посредством обычной телефонной сети. Модем немедленно был использован для нужд фэндома и фэнзинеров. Сначала просто для передачи файлов друг другу. Потом появились BBS (Bulletin Board System — электронные доски объявлений). BBS представляла собой компьютер с модемом, стоящий дома или на работе. Любой желающий мог связаться с ней через свой компьютер и получить определенную долю услуг: скачать или закачать файл, прочесть объявления, пообщаться в режиме реального времени с хозяином BBS, оставить сообщение для других пользователей и т. д. Почти сразу же возникли BBS, ориентированные на фантастику, где хранились многочисленные файлы с произведениями, картинками, статьями и электронными версиями фэнзинов. Можно было получить, например, почти все выпуски «Фэн Гиль Дона», «Лабораторию ЛЭФ», «Полигон», отдельные номера «Страж-Птицы», толкинистские материалы.

На базе почившей в бозе АКФ в июне 1993 года было создано SF&F Family of BBS — сообщество BBS, ориентированных на фантастику. Было объединено несколько станций из Москвы, Перми, Киева и Санкт-Петербурга. Видимо, эту дату можно считать годом основания российской сетевой фантастики. И, наконец, на BBS «House of Two CyberPunks» появился фэнзин, который уже можно было назвать первым сетевым фэнзином, хотя бумажные версии его тоже выходили. Назывался он «Харконенский Беобахтер», издавался братьями Криворучко и состоял в основном из довольно язвительных комментариев и статей на злобу дня. Информационные и сетевые технологии развивались, домашние компьютеры — привозные и местной сборки — дешевели и расползались по домам. А потом ситуация перешла в иное качество: в Россию пришло американское изобретение — объединяющая всевозможные BBS глобальная некоммерческая оффлайновая[9] сеть FidoNet[10], которая мгновенно завоевала огромную популярность среди наших компьютерщиков еще и потому, что пользоваться ею можно было бесплатно. Наиболее привлекательным аспектом этой сети были тематические эхоконференции. Письмо любого участника такой конференции становилось доступным любому подписавшемуся. Каждый мог ответить на это письмо, и ответ его тоже становился достоянием гласности. Почти с самого основания Фидо в нашей стране существовала эха SU.BOOKS, предназначенная для обсуждения книжной продукции. В октябре 1993 года была создана первая конференция ориентированная на фантастику: SU.SF&F.FANDOM. И практически с самого начала в нее был помещен фэнзин — второй выпуск уже упоминавшегося «Харконенского Беобахтера». Видимо, это был первый фэнзин на русском языке, запущенный в глобальную компьютерную сеть.

Эта сеть оказалась весьма удобна для распространения небольших информационных фэнзинов и ньюслеттеров. Число их росло с каждым месяцем.

Надо заметить, что если распространявшийся в сети «КИБОР-Экспресс» Б. Сидюка был все-таки электронным вариантом бумажной версии, то возникший вскоре проект «Курьер SF» С. Бережного был уже чисто сетевым. В каждом его выпуске с периодичностью около двух раз в месяц собиралась и компилировалась почти вся информация о текущих событиях — как сетевых, так и из «внешнего мира».

К тому времени эхи, посвященные фантастике, плодились и размножались. В жанрах вычленялись темы, дробились на подтемы. В настоящее время функционирует более двух десятков конференций, темы которых варьируются — от обсуждения конкретных авторов или сериалов до разбора очередных ролевых игрищ или библиографии. И во многих существуют свои собственные сетевые издания. В рамках Фидо появилась и файлэха — система распространения в файловом виде как всевозможных электронных версий известных фэнзинов (например, «Оберхам» и «Двести»), так и копий уже проходивших сетевых.

Однако, хотя информационные издания множились, универсальных фэнзинов было немного. Только в 1995 году начал выходить фэнтезийный сетевой журнал «Танелорн», затеянный энтузиастами из Ростова-на-Дону. Вышло всего 8 номеров, и распространялись они в виде файлов, где содержались рассказы, статьи, интервью, обзоры, фотографии и иллюстрации. То есть налицо были все атрибуты серьезного журнала. Кроме, разве что, профессионализма и солидности.

К сожалению, период расцвета BBS-ного и фидошного фэнзинерства был недолгим. Ибо взгляды фэнзинеров и читателей обратились в сторону нового чуда. В нашу жизнь ворвался Интернет.

Собственно, Интернет — это та же BBS, но охватывающая весь мир с миллионами пользователей. Интернет предоставил почти неограниченные возможности для желающих творить и самовыражаться. Вот тогда и начало расплываться понятие журнала, фэнзина и ньюслеттера. Ибо WWW-сайт или персональную страницу тоже в определенном смысле можно считать журналом, а коротенький ньюслеттер, пришедший по мэйл-листу[11], за счет проставленных в нем ссылок может превратиться в толстый выпуск.

Для того чтобы описать ресурсы русской фантастики в Интернете, потребуется не одна статья. Мы же попробуем выделить из современного океана информации то, что можно назвать электронным журналом.

Во-первых, необходима некая самоидентификация. Иными словами, такой ресурс должен называться журналом или информационным выпуском. Во-вторых, он должен регулярно полностью обновляться и иметь номера выпусков (хотя это необязательно для ньюслеттеров). Заметим, что мы не ставим особняком сеть Фидо, так как почти все ее конференции доступны из Интернета.

Так как же выглядит современный сетевой самиздат? Для начала рассмотрим информационные фэнзины. В фидошных конференциях с периодичностью раз в месяц выходит ньюслеттер «OLDNEWS», посвященный новостям российской и украинской фантастики. Кроме того, довольно регулярно появляется пародийно-юмористический «Курьер DV». В Интернете действуют два основных списка рассылки, распространяемых крупнейшими фантастическими сайтами: московский SFNEWS и питерский Intra Mailer. Причем, если первый распространяет как новости фантастики, так и новости сайта, то второй посвящен исключительно новостям сайта, войдя на который уже можно узнать свежую информацию. Интересна и показательна история ньюслеттера «Вести ниоткуда» иерусалимского КЛФ. С марта 1995 года вышло 19 номеров, публиковались новости российской и англоязычной НФ, местные новости, рецензии на книги и фильмы, репортажи с конвенций. Размер 1–2 листа А4, периодичность раз в 1–2 месяца. Аудиторию составляли живущие в Израиле фэны и писатели. В сетевом варианте публиковались те же статьи, плюс часть материалов, не попавших по разным причинам в бумажное издание. После того как российские новости НФ стали доступными в сети, выход ньюслеттера на бумаге был вообще приостановлен.

Есть издания универсального типа. Так, например, два проекта реализуются в Санкт-Петербурге. Один из них — «Белый Тезис» С. Бережного — построен по принципу стандартного журнала (повести, рассказы, статьи, интервью, рецензии, обзоры). Вышло 5 номеров. Кроме того, продолжается выпуск «Активной Органики» Р. Еремеенко, по структуре похожей на «Белый Тезис», но с большим уклоном в юмор и публицистику.

Интересный поначалу проект «Rara Avis» («Редкая птица»), издаваемый воронежскими фантастами В. Щепетневым и Б. Ивановым, несмотря на хорошее оформление, не мог выйти на заметный уровень. Сознавая это, авторы журнала попытались завоевать популярность методами, далекими от цивилизованных. Публикуя откровенно эпатажные и попросту хамские материалы и раскидывая их во всевозможные конференции до выхода очередного номера, они вывели себя за грань нормального литературного процесса. Такая практика не пошла на пользу журналу — любители фантастики, поначалу его тепло воспринявшие, отвернулись от скандального издания.

Из тематических фэнзинов продолжает активно функционировать альманах «Та сторона». Сразу отметим, что при создании некоторых номеров этого проекта впервые, еще на заре русского Интернета, были использованы сетевые технологии. Дело в том, что члены редакции журнала расположены в далеко разнесенных городах России (Москва — Екатеринбург — Новосибирск). И несколько номеров создавались редакцией прямо в сети практически в режиме конференций реального времени. Недавно вышел тринадцатый номер фэнзина.

При мастерской «Третья Сила» (Киев) выходит обозрение сетевых ресурсов фантастики. Это тоже является своеобразным тематическим изданием.

Все вышеперечисленные универсальные Интернет-журналы сделаны в формате HTML (язык гипертекста) и доступны, в основном, в режиме on-line. Однако не следует забывать, что очень большое количество как старых, так и новых фэнзинов доступны для переписывания (или, как принято говорить — скачивания) из различных интернетовских файловых баз и библиотек. Не будем останавливаться на содержании этих баз, отметим лишь, что практически все фэнзины, имевшие электронные версии, доступны.

Все это уже приводит к юридическим казусам. Так, например, один некогда известный фэнзинер вдруг объявил все электронные копии своего старого фэнзина, доступные в Интернете, «зоной своего коммерческого интереса» и потребовал либо убрать файлы из доступа, либо проставить в них ссылки на его коммерческий сайт. Что по этому поводу скажут авторы, на протяжении многих лет абсолютно бесплатно отдающие материалы в журнал и являющиеся правообладателями своих текстов, лихому фэнзинеру, видимо, безразлично.

Кроме того, многие начинающие писатели, поспешившие отдать свои произведения в электронные журналы, встречают трудности с их публикацией в изданиях «бумажных».

Хотя, надо заметить, что многие солидные журналы, публикующие фантастику, постепенно открывают свои «представительства» в сети («Если», киевская «Радуга», израильские «Миры»). Это, разумеется, не самиздат — в задачи таких электронных версий входит не ознакомление с новыми текстами авторов, желающих донести свое творение до всех любой ценой, а новая, специфическая форма работы с читателями, активная обратная связь и т. п. Можно ли считать электронные журналы конкурентами журналам традиционным? По всей видимости, нет. Виртуальные фэнзины — во многом продукт самореализации невостребованных талантов, ищущих и находящих своих поклонников самым доступным для себя способом. Но пока психология потребителя интеллектуального продукта будет ориентирована на вещественные атрибуты товара, списывать со счетов бумажные журналы придется еще нескоро. Скорее всего — никогда…

Рецензии

Леонид Кудрявцев

Черный маг

Москва: ACT, 1998. — 480 с. (Серия «Заклятые миры»). 10 000 экз. (п)

Читателя этой книги ждут две неожиданности — и обе приятные.

Первая — то, что роман не является продолжением сериала об охотнике Хантере и вампирше Лисандре из того же цикла о мире Ночей, а представляет собой совершенно отдельный сюжет из предыстории этого мира. Пожалуй, это первый роман Кудрявцева, в котором хитросплетения запутанного сюжета и веселая игра словами и сущностями отступают на второй план. Главное — в романе есть Проблема.

Итак, юноша по имени Алвис попадает в некий город, где на него сразу же обрушивается серия неприятностей. Избавиться от них невозможно — разве что поскорее покинуть город, но тогда страшную ночь придется пережидать под открытым небом. Начинается бег ради спасения собственной жизни, при этом врагов прибывает с каждым часом, а друзей лишь двое. Маленькое существо, «которое носят с собой», именуемое Дьюк, и некий тип с глазами убийцы, представившийся как Тол-грим, охотник на черных магов…

Вот только охотников в мире Ночей пока не существует, поскольку сами черные маги начали появляться всего лишь десять лет назад. И Толгрим на самом деле обычный претендент, такой же черный маг, как и объект его охоты, только не имеющий своего города. Но дело в том, что Алвис тоже наделен даром видеть нити судеб. Отсюда и все его проблемы — черный маг, владеющий городом, хочет уничтожить конкурента в зародыше, Тол-гриму же всего-навсего нужен помощник, от которого потом можно и избавиться…

Охотники пришли в этот мир и, «не требуя признаний и наград», делают свою работу. Не спасают мир, нет — просто выгребают грязь оттуда, откуда могут, пачкаясь при этом сами. Результат их деятельности мы видели в двух предыдущих книгах о мире Ночей. И если идущий гранью Тьмы во имя Добра выбирает между большим и меньшим злом — не значит ли, что идущий этой же гранью, но с другой стороны, выбирает между большим и меньшим добром?

Наталия Мазова

Виктория Угрюмова

Имя богини

Санкт-Петербург: Азбука, 1998. — 512 с. (Серия «Русская fantasy»). 12 000 экз. (п)

Обложка книги завлекает читателя анонсом: «Тем, кто любит творчество Майкла Муркока». Но бесполезно искать здесь ту изысканную эстетику тления и всевластья рока, что отличает муркоковские романы о Вечном Воителе. Мир Угрюмовой, по которому странствует в поисках утраченной памяти женщина по имени Каэтана, вполне обычен и умирать пока не собирается — и при этом нужен автору только как декорация. А сама Каэтана в конце концов оказывается такой же богиней, как и ее противники, и даже куда более могущественной. Героиня полностью попадает под определение «заведомо крутая», а это всегда скучно. Заведомо крутому герою невозможно сочувствовать, ибо, какие бы монстры ни встали на его пути, всегда знаешь, что авторская воля обязательно доведет его до конца книги живым и невредимым. Но этот случай еще более пресный. Например — как можно сочувствовать тому, кто в принципе не ведает страха? При этом сама героиня не имеет даже «маски» — нет ни внешности, ни характера. Единственная деталь портрета — мужской наряд и пара мечей за спиной, единственная психологическая деталь — несгибаемая воля. И любого, чья воля не столь сильна, Каэтана презрительно именует рабом: заколдовать якобы можно лишь того, кто сам хочет быть заколдованным. Какой злой насмешкой выглядят эти слова в конце, когда выясняется божественная природа героини и ее неоспоримое превосходство над окружающими! Мужчины рядом с Каэтаной — от спутников-смертных до противников-богов — все, как один, невообразимо и схематично красивы и все без ума от нее. Но это мелочи по сравнению с большой сюжетообразующей ошибкой. К чему потрясающие усилия желтоглазого бога Смерти, если он мог расправиться с Каэтаной в первый же миг ее пребывания в мире Арнемвенда, когда она была совершенно бессильна, ничего не понимала и могла поверить в то, что смертна? А если не мог, то почему автор это никак не мотивирует?.. Можно еще вспомнить, что «трикстером» в культурологии именуют хитрого бога-пакостника типа скандинавского Локи, так что назвать трикстерами племя тупых и примитивных варваров, по меньшей мере, странно. Можно задаться вопросом, как умудрился поджечь себя и других воин в ущелье, если битва была абсолютно немагическая, а про «Молотофф-коктейль» в этом мире пока не слыхали?..

А ведь впереди у нас, если верить рекламе в конце книги, еще по крайней мере три тома этой «эпической саги»…

Наталия Мазова

Дэн Симмонс

Восход Эндимиона

Москва: ACT, 1098. — 496 с. + 528 с. Пер. с англ.

(Серия «Библиотека приключении и фантастики»). 20 000+20 000 экз. (n)

Вот и пришел маленький праздник на улицу любителя фантастики! Ждали мы заключительной книги «Гиперионовской» эпопеи Симмонса и дождались. Ценитель закрученных ходов и многослойных интриг, возможно, будет слегка изумлен — развязки сюжетных нитей (ИскИны, Техно-Центр, крестоформы, Гробницы Времени, Шрайк и трогательная линия Энеи и Рауля) оказались вполне предсказуемыми и в меру политкорректными. Обещанные бездны и глубины, вернее, «львы, медведи и тигры» на самом деле…

Впрочем, пересказывать хитросплетения сюжета читателю, не посвященному в перипетии тетралогии, смысла не имеет, а того, кто с нетерпением ждал книгу, так и вовсе непорядочно лишать удовольствия разобраться, что же там в отдаленном будущем произошло «на самом деле».

В целом, читатель получит свое удовольствие, и его даже не испортит немного слюнявый конец — по крайней мере иной исход для симпатичных героев был бы слишком жестким и не соответствовал бы духу американской фантастики. Перевод вполне адекватен, всякие там «энергетические ружья», очевидно, плод Симмонса, а не переводчика — дань традиций фантастике гернсбековских времен.

Другое дело, что попытки выстроить неоконфессиональную идеологию на технологической базе («крестоформы») выглядят чересчур прямолинейно, а мифологемная избыточность и даже эклектичность только отвлекают от художественной канвы.

Тем не менее выход четвертой книги Симмонса — событие в книгоиздании фантастики, в последнее время несколько приувядшем.

Олег Добров

Ник Перумов

Алмазный меч, деревянный меч

Москва: ЭКСМО, 1998. — 480+576 с.

(Серия «Абсолютная магия»). 10 000 экз. (п)

Итак, есть могущественная Империя, огнем и мечом вытеснившая нечеловеческие расы. Главная сила Империи — маги, объединенные в т. н. Радугу, союз магических орденов. Светская власть чисто номинальна, всем давно уже заправляет Радуга, весьма напоминающая партию известного типа. Жесточайшая монополия на применение колдовства, истребление непокорных — и в то же время забота о благе государства, решение «важных народнохозяйственных задач».

Роман построен как переплетение нескольких сюжетных линий. В запутанные отношения вступают молодой император, с детства ненавидящий магов, обращенная в рабство девушка-Дану (Дану — это что-то типа эльфов-дикарей), юная волшебница народа «Вольных», сбежавший из Долины маг-недоучка. Долина — это благополучный мир великих волшебников, снисходительно взирающих из своего прекрасного далека на затянутую гибельными тучами Империю. И еще один персонаж — заточенный в подземелье загадочный старец, способный заткнуть за пояс всех магов этого и сопредельных миров.

Характерный для Перумова острый сюжет нисколько не препятствует глубине психологии. Населяющие столь чужую для нас реальность люди (и не только они) кажутся нашими современниками, отягощенными грузом привычных нам проблем — национальные разборки и развал великой державы, засилье мертвящей идеологии и борьба за свободу любой ценой, вплоть до конца света… Привычные этические схемы ломаются, свет не противостоит тьме, ибо все герои романа слишком уж отягощены злом.

Но, увы, автору не удалось закрепиться на взятой высоте. Чем ближе к концу романа, тем более плотным, самодостаточным становится магический антураж. Психологические коллизии меркнут на фоне вселенской схватки «наших» магов с агентами Мирового Зла.

Текст начинает опасно приближаться к стандартным фэнтезийным схемам. Правда, есть над чем поломать голову: чтобы разобраться, кто есть кто, какие старые герои скрываются под новыми личинами, читателю надо назубок знать «Летописи Хьерварда». В итоге финал в целом сильного романа ощутимо провисает. Что тому причиной: тяга ли автора к сериальности, для чего наспех реанимируются старые герои, излишний ли интерес к «магической составляющей» сюжета — не суть важно. Просто обидно: начиналось как нельзя лучше, а получилось — как всегда.

Виталий Каплан

Джек Чалкер

Полночь у Колодца Душ

Москва, АСТ, 1998. — 480 с. Пер. с англ. И.М. Дижура

(Серия «Координаты чудес»). 10 000 экз. (n)

Джек Чалкер любит помещать своих героев в различные тела, а потом наблюдать, как они себя поведут. Вот и в романе «Полночь у колодца душ» пассажиры и капитан корабля «Стеекин» претерпевают забавные и не очень трансформации, оказавшись в некоем странном месте, созданном давно исчезнувшей, но когда-то весьма могущественной расой. Роман неплох, есть детективная линия — необходимо остановить злодея, чтобы тому не достался всемогущий биокомпьютер, способный творить реальность. Есть приключения — персонажи раскиданы по неким зонам в разных телах (от «растительных» до насекомоподобных), их путешествие по разным участкам «внутренней Далгонии» связано с массой приключений. Есть попытка детально выстроить мироздание, в котором капитану Натану Бразилу отведена весьма важная роль.

Правда, финальные аккорды умиляют своей наивностью, а теологические конструкции Чалкера очень уж просты и линейны. Ко всему еще блуждания героев по различным «гексам» напоминают классический «квест», если только не обращать внимания на то, что роман впервые был издан более двадцати лет назад. Впрочем, это не портит впечатления. Другое дело, что политические аллюзии немного устарели и порой вызывают улыбку. Хотя как знать — если в будущем нам предстоит расселиться среди звезд, то все повторится снова и снова…

Олег Добров

Кен Худ

Меч демона

Москва: ACT, 1998. — 528 с. Пер. с англ. Н. Кудряшова

(Серия «Век Дракона» 13 000 экз. (n)

Если привередливый читатель, утомленный вымышленными и в высшей степени неправдоподобными мирами, захочет чего-то свеженького, то «Меч Демона» — как раз то, что ему нужно. Кен Худ отправляет своих героев не на сказочные планеты со своей географией и космологией, а в средневековую Европу. Правда, это немного другая Европа…

Но автора привлекает отнюдь не возможность сконструировать еще одну альтернативную линию развития земной истории. Не старается писатель и поразить всех своим магическим арсеналом: в мире Кена Худа магия — вещь настолько будничная, что крестьяне регулярно приносят подношения духу, поселившемуся по соседству, обсуждая с ним виды на урожай.

Итак, английский король-чернокнижник Нивел сражается с золотоордынским ханом за господство над Северной Европой. На фоне борьбы мятежных шотландских кланов против владычества англичан разворачивается совсем другая война, в которой повелительница демонов леди Вальда, колдунья с телом богини и душой дьявола, стремится покорить мир.

Единственным препятствием на ее черном пути становится Тоби Стрэнджерсон, изгнанный из родной деревни шотландец. Его дорога лежит сквозь гиблые топи, мимо знаменитых горных массивов; его сила и слабость — вызванный колдуньей из потустороннего мира демон, время от времени перехватывающий контроль над телом Тоби. Тоби отправляется в путь не для того, чтобы кого-то непременно спасти. Его путешествие — поиск собственного места в мире, собственного предназначения.

Роман хорош тем, что Кен Худ, пишущий в лучших традициях сэра Вальтера Скотта, если и не стирает грань, четко отгораживающую фантастику от «обычной» (что не означает автоматически — скучной) литературы, то делает ее практически неразличимой. Неторопливо развертывающееся повествование держит читателя в напряжении, а взрывная развязка не даст забыть имя автора даже самому пресыщенному читателю.

Константин Белоручев

Крупный план

Александр Ройфе

Испытание безвременьем

Современные отечественные фантасты склонны впадать в две крайности: либо они создают нечто зубодробительно-головокружительное, не обращая никакого внимания на схематичность персонажей и вопиющее неправдоподобие описываемых ситуаций; либо, напротив, целиком погружаются в нюансы психологии, откровенно пренебрегая занимательностью и даже законами жанра. Первая разновидность сочинителей — это гарантированная прибыль в издательскую кассу и полное равнодушие критики, вторая — не менее гарантированные убытки и… какое-то подобие внимания со стороны патентованных зоилов (не забудем только, что мест для проявления такого внимания у нас раз, два и обчелся). Произведений «золотой середины» — умных, но внятных; увлекательных, но серьезных; поучительных, но без примитивной дидактики — российские фантасты почти не пишут. Ничего удивительного: создание такого рода текстов — высший пилотаж. С другой стороны, пробовать обязательно надо, и здесь совсем не грех поучиться у мастеров.

В качестве примера (с моей точки зрения, самого яркого за последнее время) возьмем романы Кира Булычева «Вид на битву с высоты» и «Старый год», недавно выпущенные издательством «АРМАДА». Романы эти открывают фантастический сериал «Театр теней», и автор вполне сознательно не стал расставлять все точки над «i», предоставив читателям с нетерпением ждать продолжения. Основная идея сериала не нова: по мысли Булычева, параллельно нашему миру существует его «тень» — пространственный континуум, в котором нет понятия времени и в который иногда попадают предметы и люди с обычной Земли. Идея, повторяю, не нова, вопрос в том, как она использована. В романе «Вид на битву с высоты» сюжет закручен вокруг исчезновения из провинциальных российских городков «афганцев», «чеченцев» и прочих ветеранов, которых, как выясняется, похищали по заказу обитателей мира-без-времени, дабы те могли наслаждаться гладиаторскими турнирами. Не акцентируя внимание на технических деталях (вроде принципа действия межпространственного перехода), Булычев достигает подлинных вершин мастерства, описывая жизнь в верхневолжском городе Меховске. Потрясающе передана тягостная атмосфера провинциального существования, в котором уже появились частные кафе и мафия, но, как и прежде, до всех революций и перестроек, нет никакой надежды на обретение личной свободы и чувства достоинства. А сколь колоритны образы руководителей местной ветеранской организации, умело сочетающих псевдопатриотическую демагогию с выгодной торговлей судьбами своих подопечных! И пусть никакого Меховска на карте России нет, страницы, ему посвященные, читаются как чистой воды реалистическая проза.

А вот сюжет романа «Старый год», казалось бы, не оставлял автору никакой иной возможности, кроме как пустить в ход свою богатую фантазию. Почти все действие произведения разворачивается в параллельном мире, хотя и в очень малой его части — в тамошней Москве, на территории от Киевского вокзала до Детского музыкального театра. Фантаст не скупится на подробности, знакомя нас с людьми, которые уже не нуждаются в еде и одежде, но продолжают стремиться к власти друг над другом. Впрочем, Булычев и здесь проявляет себя искушенным реалистом — лаконично, но выразительно рисует человеческие типажи, создает убедительную картину расцвета и крушения мини-государства, созданного тем, кто объявил себя императором Павлом I. Столь же убедительна история первой любви Егора и Люси — юных москвичей, которые однажды расхотели встречать Новый год, не суливший им ничего хорошего, — и провалились в безвременье (объяснение этого парадокса, надо надеяться, будет дано в следующих книгах сериала). Единственным стопроцентно фантастическим персонажем выглядит, как ни странно, главный герой обоих романов Гарик Гагарин — но с него, сотрудника засекреченного Института экспертизы, инопланетянина по происхождению, обладающего даром внушения и левитации, и взятки гладки…

Итак, козырь Кира Булычева — психологическая достоверность вкупе с умением захватить внимание читателей? Конечно. Но не только. Помимо множества «персональных» образов, писателю удался мета-образ — портрет безвременья. Выдуманный мир стал яркой метафорой, иллюстрирующей ситуацию, в которой все мы оказались в последние годы: основы прежнего бытия разрушены, а новые ценности так и не сформировались. Как жить, когда непонятно, ради чего это делать? На что опереться? На любовь к ближнему, отвечает Булычев. Банально? Что ж, пусть так. Все великие истины банальны…

Хроника

Курсор

Британские премии по фэнтези в августе 1998 года были вручены: за роман Чеза Бренчли «Блуждающий огонек», за антологию Стива Джонса «Темный террор-3», за рассказ Кристофера Фоулера «Раб по найму». Отмечен премией также самый популярный английский журнал фантастики — «Интерзона».

Новый роман Сергея Лукьяненко под условным названием «Фальшивые зеркала» станет продолжением его бестселлера «Лабиринт отражений». Автор приступил к сиквелу осенью нынешнего года и предполагает сдать его в издательство в начале 1999 года.

Джордж Лукас определился с точной датой выхода первого приквела «Звездных войн». Фильм будет называться «Призрачная угроза», а дата его выхода на экраны — 21 мая 1999 года. Будет удивительно, если в условиях нового расцвета видеопиратства наши любители фантастики не просмотрят его задолго до премьеры.

Фантастика в СМИ — этой теме был посвящен «круглый стол», проведенный в московском КЛФ «Стожары». Представители периодических изданий («Если», «Библиография», «Книжное обозрение», «Литературная газета» и др.) сошлись во мнении, что общий кризис в стране неизбежно придавит ростки интереса к фантастике в традиционных СМИ. Что вскоре и произошло…

Всемирно известный кинорежиссер Фрэнсис Ф. Коппола обратил свой благосклонный взор на телефантастику. «Первая волна» — так называется канадский сериал, посвященный набившей оскомину теме вторжения инопланетян на старушку Землю.

«Перекресток утопий» — так называется книга Всеволода Ревича, которую автор, увы, так и не увидел изданной. Многие материалы, вошедшие в книгу, впервые были опубликованы в журнале «Если». Книга издана в Институте востоковедения РАН.

Зена Олбрайт — королева НАТО! Госсекретарь США Мадлен Олбрайт призналась, что ее любимая героиня — королева воинов Зена из фантастического сериала для подростков. Для тех, кто не смотрит его по телеканалу НТВ, сообщаем: сия решительная и мускулистая дамочка, женское воплощение Конана, сначала рубит, а потом выясняет, надо ли было это делать… Если Олбрайт начнет с такой же ретивостью реализовывать эту роль в политике, то гробов не напасешься!

Клинт Иствуд приходит в фантастику! Известный голливудский актер, продюсер и режиссер собирается совместить все свои ипостаси в фантастическом боевике «Космические ковбои». Приглашение в проект таких выдающихся актеров как Джек Николсон и Шон Коннери обещает зрителям увлекательное зрелище.

In memoriam. 24 сентября 1998 года скончался известный писатель-фантаст Генрих Альтов (Генрих Саулович Альтшуллер, род. в 1926 г.). Его произведения были весьма популярны в 60-х и начале 70-х годов. Первый же сборник «Легенды о звездных капитанах» (1961) стал бестселлером, а последующие — «Опаляющий разум», «Создан для бури» и др. — вывели Альтова в ряды лидеров отечественной «твердой» НФ. Впоследствии он отошел от фантастики, став основоположником фундаментальной Теории Решений Изобретательских Задач (ТРИЗ).

6 сентября 1998 года на 89 году жизни умер Акира Куросава, легендарный японский кинорежиссер. Его работы непосредственно повлияли на творчество Дж. Лукаса, который считает, что фильмы Куросавы подвигли его на создание «Звездных войн». Надо сказать, что и сам гениальный мастер не чурался фантастики — в его фильме «Сны Акиры Куросавы» есть несколько фантастических новелл.

Агентство F-Press

Исполнилось 60 лет одному из самых популярных отечественных писателей — Владиславу Крапивину. Редакция журнала «Если» поздравляет юбиляра и желает ему всех благ. В. Крапивин только что завершил новую повесть «Трава для астероидов», с которой наш журнал познакомит читателей в одном из ближайших номеров.

Редакция

Лаборатория

Борис Стругацкий

Комментарии к пройденному

Кому из истинных ценителей творчества Аркадия и Бориса Стругацких не хотелось бы вновь обратиться к книгам любимых писателей, узнать их судьбу, лучше понять их героев, увидеть, как создавались знакомые с детства близкие и далекие миры?

Комментарии к произведениям братьев Стругацких написаны Борисом Натановичем для полного собрания сочинений, которое готовится к выходу в донецком издательстве «Сталкер». По замыслу автора, они должны сопровождать каждый выходящий том (произведения сгруппированы в хронологическом порядке). Отметим также, что в собрание сочинений войдут рассказы и фрагменты, доселе нигде не публиковавшиеся.

С разрешения Б. Н. Стругацкого, члена Творческого совета журнала, и директора издательства «Сталкер» А. А. Воронина мы познакомим наших читателей с журнальным вариантом «Комментариев…»

Внезапно обнаруживаешь, что забыл, оказывается, то, что, казалось бы, раньше прекрасно помнил и что должен был бы помнить всегда.

Например: когда мы задумали и начали собирать материал для сказочной повести, названной тогда условно «Маги» и ставшей впоследствии известной под названием «Понедельник начинается в субботу»? В архиве есть разрозненные наброски. Есть заметки. Есть заготовленные впрок смешные имена и хохмочки специального назначения. А вот даты — нет. Нет даты.

Разумеется, сохранился (в значительной степени) архив. Сохранилось большинство писем. Сохранились рабочие дневники. Сохранились кое-какие черновики, заметки и наброски. Брульоны. Но!

Вот, скажем, запись в рабочем дневнике (26.09.1976). Подробный список имен действующих лиц с указанием возраста и профессии. Подробное расписание событий под названием «вид общий».

… 7. Симода уводит в горы радиста; через семь дней придет корабль, а надежда на связь плохая. 8. Смерть повара. Симптомы. 9. Похороны. 10. Расправа с пилотом, лишенным алкоголя…

Помню, что задумывалось все это как фантастический детектив. Помню, что действие происходит на острове… Но ЧТО ИМЕННО там происходит? Отчего герои умирают один за другим? Болезнь? Чудища из моря? Пришельцы?

Почему пилот (он же охотник-профессионал Уоллес Уиллер, 50 лет) был «лишен алкоголя»? Кем лишен? С какой целью? И как с ним, черт побери, «расправились»?

Ясно, что в те далекие поры, двадцать с лишним лет тому назад, основная ситуация задуманной повести была настолько нам очевидна, что мы даже не потрудились записать ее. А потом замысел был отставлен, и все благополучно позабылось. (Тогда, в ноябре, мы занялись разработкой «Отчета Абалкина», хотя сам Абалкин к тому времени не был даже придуман, а разведку на планете Надежда вел Максим Каммерер).

Примеров подобных абсолютных и окончательных провалов в памяти я могу привести, может быть, не слишком много, но они имеют место, и это не только раздражает, но и пугает меня. Нельзя. Жалко же! Надо, пока не поздно, заняться такими вот специфическими воспоминаниями, а то, глядишь, через десяток лет и вспоминать будет нечего. Да и некому.

Наверное, далеко не каждому читателю, пусть даже и поклоннику АБС, эти заметки будут интересны. В конце концов, кому какое дело, как именно задумывалась «Улитка на склоне» и какие перипетии претерпевала в процессе написания? Кто был прообразом Горбовского и откуда взялось название «Понедельник начинается в субботу»? Почему «Гадкие лебеди» существовали изначально как совершенно самостоятельное произведение, а потом, пятнадцать лет спустя, вдруг сделались содержанием «Синей папки», романом в романе?..

Не думаю, чтобы меня самого в возрасте 15–20 лет заинтересовали бы вопросы такого рода применительно к обожаемому Г. Дж. Уэллсу или нежно любимому А. Р. Беляеву. Однако в возрасте 30–40 лет мне уже, помнится, было интересно знать, почему Г. Дж. так внезапно ушел от фантастики в суконный реализм и правда ли, что в творческой жизни А. Р. Беляева роковую роль сыграл ныне уже почти позабытый А. Р. Палей?

Ни в коей мере не следует рассматривать эти заметки как «Воспоминания о пережитом» и, тем более, как мемуары типа «Наша жизнь в литературе». Для этого нет никаких оснований. Жизнь моя (да и АН, пожалуй) отнюдь не изобиловала — слава Богу! — ни увлекательными приключениями, ни загадочными событиями, ни социально-значимыми поступками, ни хотя бы тесными контактами с великими людьми XX века. Поэтому мемуары мне писать просто не о ком и не о чем, и комментарии эти суть не более, чем по возможности систематизированные заметки относительно написанного АБС за тридцать пять лет — то, что показалось мне (лично мне!) любопытным; или заведомо не известно широкой публике; или представляет собой ответы на вопросы читателей, накопившиеся за все эти годы.

* * *

Итак, начнем: 1955–1959 годы.

«СТРАНА БАГРОВЫХ ТУЧ». Если бы не фантастическая энергия АН, если бы не отчаянное его стремление выбиться, прорваться, стать — никогда бы не было братьев Стругацких. Ибо я был в те поры инертен, склонен к философичности и равнодушен к успехам в чем бы то ни было, кроме, может быть, астрономии, которой, впрочем, тоже особенно не горел. От кого-то (вполне может быть, что от АН) услышал я в ранней молодости древнюю поговорку: «Лучше идти, чем бежать; лучше стоять, чем идти; лучше сидеть, чем стоять; лучше лежать, чем сидеть; лучше спать, чем лежать…» — и она привела меня в неописуемый восторг. (Правда, последнего звена этой восхитительной цепочки: «…лучше умереть, чем спать», я по молодости лет, разумеется, во внимание никак не принимал.) АН же был в те поры напорист, невероятно трудоспособен и трудолюбив и никакой на свете работы не боялся. Наверное, после армии штатский мир казался ему вместилищем неограниченных свобод и невероятных возможностей.

(Потом все это прошло и переменилось. АН стал равнодушен и инертен, БН же, напротив, взыграл и взорлил; но, во-первых, произошло это лет двадцать спустя, а во-вторых, даже в лучшие свои годы не достигал я того состояния клубка концентрированной энергии, в каковом пребывал АН периода 1955 — 65 годов.)

К 1955 году у авторов было: «Пепел Бикини» — художественно-публицистическая повесть, написанная АН в соавторстве со своим армейским приятелем В. Петровым (опубликована в журнале «Юность»); фантастическая повесть «Четвертое Царство», написанная АН в одиночку, нигде не опубликованная и (кажется) никуда, ни в какое издательство никогда так и не посланная; фантастический рассказ «Виско», написанный БН в одиночку и получивший высокую оценку учительницы литературы (впоследствии уничтожен автором в приступе законного самобичевания); фантастический рассказ «Затерянный в толпе», написанный БН в одиночку — вымученная и нежизнеспособная попытка выразить обуревавшую его тогда идею «приобретения памяти» — путешествий сознания по мирам Вселенной; «Первые» — чрезвычайно эффектный и энергичный набросок несостоявшейся фантастической повести, задуманной некогда АН (и использованный позже в «Стране багровых туч»); «Как погиб Канг» — фантастический рассказ АН, написанный им еще в 1946 году (от руки, черной тушью, с превосходными иллюстрациями автора); «Песчаная горячка» — первый опыт работы вдвоем, фантастический рассказ, сделанный в манере этакого прозаического буриме: страницу на машинке — один, затем страницу на машинке — другой, и так до конца, без предварительного плана, не имея никакого представления о том, где происходит действие, кто герои и чем все должно закончиться…

В соответствии со сложившейся уже легендой АБС придумали и начали писать «Страну багровых туч» на спор — поспорили в начале 1955 (или в конце 1954) на бутылку шампузы с Ленкой, женой АН, а поспорив, тут же сели, все придумали и принялись писать.

На самом деле «Страна…» задумана была давно. Идея повести о трагической экспедиции на беспощадную планету Венеру возникла у АН, видимо, во второй половине 1951 года. Я смутно помню наши разговоры на эту тему и совершенно не способен установить сколь-нибудь точную дату. Подавляющее большинство писем БН того периода утрачено, но большинство писем АН, слава Богу, сохранилось. Вот отрывок из письма АН от 5.03.53:

«…хочешь мужского разговора — давай поговорим. Прежде всего — о моих литературных талантах. Очень уж ты их преувеличиваешь. Конечно, теоретически можно представить себе этакий научно-фантастический вариант „Далеко от Москвы“, где вместо начальника строительства будет военно-административный диктатор Советских районов Венеры, вместо Адуна — Берег Багровых Туч, вместо Тайсина — нефтеносного острова — „Урановая Голконда“, вместо нефтепровода — что-нибудь, добывающее уран и отправляющее его на Землю… Четыре раза пытался я начать такую книгу, написал уже целых полторы главы… И каждый раз спотыкался и в отчаянии бросал перо. Дело не в том, что я не могу себе представить людей в таких условиях, их быт, нравы, выпивки, мелкие ссоры и большие радости — слава богу, хоть в этом ты не ошибся, мне просто было бы достаточно описать людей, окружающих меня сейчас. Дело гораздо глубже и проще — я совершенно не подготовлен технически, не имею ни малейшего представления о возможных формах производства или там добычи урана, о возможных организационных формах не только такого фантастического, но даже и обычного предприятия… Согласись, ну какой тут к черту реализм, когда ничего мало-мальски реального я не могу поставить в основу повести? Поэтому я сузил задачу и написал просто рассказ о гибели одной из первых экспедиций на неведомую планету — Венеры я бегу, ибо там из-за твоих песков и безводья не развернешься…»

Ни одного письма, датированного 1954-м годом, не сохранилось. Существует письмо БН без даты, относящееся, видимо, к весне 1955 года. Судя по этому письму, работа, причем СОВМЕСТНАЯ, над «СБТ» идет уже полным ходом — во всяком случае, составляются подробные планы и обсуждаются различные сюжетные ходы. В апреле 1955-го АН еще в Хабаровске, ждет не дождется увольнения из армии и заканчивает повесть «Четвертое царство». Но уже в своем июльском, 1956 года, письме БН рецензирует первую часть «СБТ», вчерне законченную АН, и излагает разнообразные соображения по этому поводу. В постскриптуме он обещает: «Начну теперь писать, как бешеный, — ты меня вдохновил».

Таким образом историческое пари было заключено, скорее всего, летом или осенью 1954 года, во время очередного отпуска АН, когда он с женой приезжал в Ленинград. Мне кажется, что я даже помню, где это было: на Невском, близ Аничкова моста. Мы прогуливались там втроем, АН с БН, как обычно, костерили современную фантастику за скуку, беззубость и сюжетную заскорузлость, а Ленка слушала, слушала, потом терпение ее иссякло, и она сказала: «Если вы так хорошо знаете, как надо писать, почему же сами не напишите, а только все грозитесь да хвастаетесь. Слабо?» И пари тут же состоялось.

Писалась «Страна…» медленно и трудно. Мы оба представления не имели, как следует работать вдвоем. У АН, по крайней мере, был уже определенный опыт работы в одиночку, у БН и того не было. Планы составляли вместе, но главы и части писали порознь, каждый сам по себе. В результате АН закончил черновик первой части — БН завяз еще в первой главе; АН вовсю пишет вторую часть — БН кое-как закончил первую главу первой части, и она, разумеется, ни в какие ворота не лезет в сравнении с уже сделанным — там другие герои, другие события, и сама стилистика другая…

В июле 1956 года АН пишет отчаянное письмо:

«…Единственно приемлемыми, хотя и практически неравноценными являются 2 пути. 1-й — длинный и сложный, сулящий массу осложнений: ты будешь писать свое, не обращая внимания на то, что сделано мною. Синтезировать наши работы будет в таком случае гораздо сложнее. 2-й — наилучший, по моему глубокому убеждению, состоит в следующем: на базе имеющейся теперь в твоем распоряжении схемы создавать новые эпизоды, вычеркивать то, что тебе не нравится, добавлять и убавлять, изменять как угодно в пределах основной идеи и заданных действующих лиц и ситуаций (их, впрочем, тоже можно изменять). Все эти изменения по мере их накопления пересылать мне на просмотр и оценку, на что я буду отвечать согласием или несогласием… Это очень ускорит нашу работу, и тогда можно надеяться, что к моему отпуску — я приеду в Ленинград в конце декабря — вчерне у нас все будет готово…»

Увы. К декабрю ничего не было готово. АН привез с собою черновик второй части, ознакомился с жалкими плодами деятельности БН и сказал: «Так. Вот машинка, вот бумага, садись и пиши третью часть. А я буду лежать вот на этом диване и читать „Порт-Артур“. Я — в отпуске».

Так оно все и произошло.

В апреле 1957 года рукопись «Страны багровых туч», выправленная и распечатанная по всем правилам, была уже в московском Детгизе и ждала внутренней рецензии.

Рукопись пролежала в Детгизе два года (сдана в набор в апреле 1959). Это был довольно обычный срок прохождения по тем временам. Но нам-то тогда казалось, что идет, бредет, ни в какую не желает окончиться вечная вечность.

Редактор наш, милейший Исаак Маркович Кассель, пребывал в очевидном раздвоении чувств. С одной стороны, рукопись ему явно нравилась: там были приключения, там были подвиги, там воспевались победы человечества над косной природой — и все это на прочном фундаменте нашей советской науки и диалектического материализма. Но, с другой стороны, все это было совершенное, по тем временам, не то. Герои грубы. Они позволяли себе чертыхаться. Они ссорились и чуть ли не дрались. Косная природа беспощадна. Люди сходили с ума и гибли. В советском произведении для детей герои — наши люди, не шпионы какие-нибудь, не враги народа, космонавты! — погибали, окончательно и бесповоротно. И никакого хэппи-энда. Никаких всепримиряющих победных знамен в эпилоге… Это было не принято в те времена. Это было идеологически сомнительно — до такой степени сомнительно, что почти уже непроходимо.

Впрочем, в те времена не принято было писать и даже говорить с автором о подобных вещах. Все это ПОДРАЗУМЕВАЛОСЬ. Иногда на это намекалось. Очень редко (и только по хорошему знакомству) говорилось прямо. Автор должен был сам дойти до основ правильной идеологии и сообразить, что хорошее (наше, советское, социалистическое) — всегда хорошо, а плохое (ихнее, обреченное, капиталистическое) — всегда плохо. В рецензиях ничего этого не было.

27.05.57. АНС: «Получил (наконец-то!) рецензию и беседовал с редактором. Изумление мое при чтении рецензии было неописуемым. Можно ожидать хорошей рецензии, можно ожидать плохой рецензии, можно ожидать кислой рецензии… но мы получили пьяную рецензию. Рецензент не понял ни черта. <…> Держал рукопись он почти пять месяцев, третью часть проглядел для порядка и накатал „по первому впечатлению“, причем все перепутал и многого не заметил, и вообще was jumping at the conclusions. Обгадил он нас с головы до ног, но, strange though it may seem, написал, что над повестью следует работать и у нее есть задатки и пр.»

(Фамилия рецензента была М. Ложечко — я запомнил ее на всю жизнь, ибо прочитав некоторое время спустя его труд, был от него в полной и бессильной ярости и бегал по стенам, как разозленный гигантский паук-галеод из рассказа Конан Дойла-сына.)

Сохранилось, к счастью, письмо АНС от 29.09.57, содержащее программные, совершенно необычные по тем временам соображения о том, как нам надлежит писать. Сначала он перечисляет произведения НФ последнего времени и делает вывод:

«…все эти вещи (кроме, конечно, „Туманности“) объединяют по крайней мере две слабости: а) их пишут не писатели — у них нет ни стиля, ни личностей, ни героев; их язык дубов и быстро приедается; сюжет примитивен и идея одна — дешевый казенный патриотизм; б) их писали специалисты-недоучки, до изумления ограниченные узкой полоской технических подробностей основной темы… Они смертельно боятся (если только вообще имеют представление) смешения жанров. А ведь это громадный выигрыш и замечательное оружие в умелых руках. В принципе, это всем известно: научная фантастика без авантюры скучна. Голого Пинкертона могут читать только школьники. Но пользоваться этим законом никто не умеет. Первую серьезную пробу сделали мы в „СБТ“, хотя еще не подозревали об этом… Понял, браток? Понимаешь теперь, какой громадный козырь упускают наши горе-фантасты! Наши произведения должны быть занимательными не только и не столько по своей идее — пусть идея уже десять раз прежде обсасывалась дураками — сколько по а) широте и легкости изложения научного материала; б) по хорошему языку автора и разнообразному языку героев; в) по разумной смелости введения в повествование предположений „на грани возможного“ в области природы и техники и по строжайшему реализму в поступках и поведении героев; г) по смелому, смелому и еще раз смелому обращению к любым жанрам, какие покажутся приемлемыми в ходе повести для лучшего изображения той или иной ситуации. Не бояться легкой сентиментальности в одном месте, грубого авантюризма в другом, небольшого философствования в третьем, любовного бесстыдства в четвертом и т. д. Такая смесь жанров должна придать вещи еще больший привкус необычайного. А разве необычайное — не наша основная тема?»

Авторы пока все еще НАУЧНЫЕ фантасты. Они еще далеки от формулы: «настоящая фантастика — это ЧУДО-ТАЙНА-ДОСТОВЕРНОСТЬ». Но интуитивно они уже чувствуют эту формулу. В отечественной же фантастике послевоенных лет чудеса имели характер почти исключительно коммунальнохозяйственный и инженерно-технический, тайны не стоили того, чтобы их разгадывать, а достоверность — то есть сцепление с реальной жизнью — отсутствовала вовсе. Фантастика была сусальна, слюнява, розовата и пресна, как и всякая казенная проповедь. А фантастика того времени была именно казенной идиотической проповедью — проповедью ликующего превосходства советской науки и, главным образом, техники.

Мы же хотели ПО-ДРУГОМУ. Мы даже догадывались, что это значит — «по-другому». И кое-что нам удалось.

В процессе редакционной подготовки «Страна багровых туч» переписывалась весьма основательно по крайней мере дважды. Нас заставили переменить практически все фамилии. (До сих пор не понимаю, зачем и кому это понадобилось). Из нас душу вынули, требуя, чтобы мы «не вторгались на всенародный праздник (по поводу запуска очередной ракеты) с предсказаниями о похоронах». «Уберите хотя бы часть трупов!» — требовали детгизовские начальники теперь уже напрямую. Книга зависала над пропастью.

За два года, пока шла эта баталия, АБС написали добрую полудюжину различных рассказов и многое поняли о себе, о фантастике, о литературе вообще. Так что эта злосчастная, заредактированная, не любимая своими родителями повесть стала, по сути, неким полигоном для отработки новых представлений. Поэтому, наверное, повесть получилась непривычная и свежая, хорошая даже, пожалуй, по тем временам — хотя и безнадежно дурная, дидактично-назидательная, восторженно казенная, если смотреть на нее с позиций времен последующих. По единодушному мнению авторов, она умерла, едва родившись, — уже «Путь на Амальтею» перечеркнул все ее невеликие достоинства.

Она, однако, произвела впечатление на тогдашнего читателя. Например, повесть эта понравилась Ивану Антоновичу Ефремову и Мариэтте Сергеевне Шагинян. Сергей Павлович Королев читывал ее и выписал оттуда на отдельный листок песню про «Детей Тумана»… Она, видимо, понравилась даже чиновникам из Министерства Просвещения РСФСР. Во всяком случае, именно «Страна багровых туч» оказалась единственным произведением АБС всех времен, удостоенным Государственной премии, а именно — третьей премии «конкурса на лучшую книгу о науке и технике для детей школьного возраста».

«ШЕСТЬ СПИЧЕК». Этот небольшой и в общем-то довольно средний по своим достоинствам рассказик имеет богатую предысторию и не менее богатую историю.

Все началось еще в школьные годы, когда БН от своей приятельницы (в которую был влюблен безнадежно и безответно и у которой родители были сотрудниками Института мозга имени Бехтерева) услышал совершенно фантастическую историю об исследованиях воздействия на человеческое сознание препарата мексиканского кактуса пейотля. Психика испытуемого под действием таинственного препарата получала, якобы, совершенно необыкновенные свойства — в частности, у испытуемого, вроде бы, появлялась способность видеть с закрытыми глазами и сквозь непрозрачные преграды. С помощью той же приятельницы (она тоже была девочка увлекающаяся и очаровательнейшим образом напоминала Катьку из «Двух капитанов») БН раздобыл XVIII том «Трудов Института мозга» и там на странице 55 (ссылка сохранилась) обнаружил статью «К вопросу о психофизиологическом действии пейотля».

О «видении сквозь стены» в статье не было ни слова, но и то, что там было, поражало воображение не хуже беляевского романа. «Калейдоскопическая смена образов…», «Во много раз повышается интенсивность зрительных и слуховых ощущений…», «Долгое сохранение в сознании зрительных образов при закрытых уже глазах…» (я цитирую сохранившийся чудом конспект статьи), «Аккорды на рояле вызывают ощущение вспышек света разных цветов…», «Впечатление полета времени…», «Перемещение магнита у затылка вызывало впечатление полета метеорита. Поворачивание его на 180 градусов вызывало поворачивание на 180 градусов зрительного образа…» Это, конечно же, было прикосновение к Невероятному! Невероятное, оказывается, и на самом деле существовало в этом суконно-скучном мире, и оно было рядом, рукой подать — тут же, через Неву, простым глазом видно было здание Бехтеревского института.

С тех пор БН надолго заболел проблемами сознания, фантастическими свойствами человеческой психики и прочей парапсихологией — хотя и не знал в те поры этого термина. Преобразование сознания. Пересадка сознания. Возникновение «несуществующего» сознания… В августе 1955-го БН написал рассказ «Затерянный в толпе», но тут же оказалось, что это попытка с негодными средствами. Через год-два очередная попытка — рассказ с претенциозным названием «Кто скажет нам, Эвидаттэ?». Здесь уже появляется фамилия Комлин и эксперименты по облучению мозга быстрыми частицами. Однако реакция АН оказалась совершенно недвусмысленной и — увы! — совершенно справедливой.

29.01.58. АН: «Получил твой вариант и, надо сказать, испытал вовсе не восторг. Знаю и ценю в тебе отвращение к „тривиальности“, но здесь ты хватил через край. Собственно, нетривиальность сюжета — единственное достоинство твоей вещи, причем загнутено так смачно, что, несмотря на явную непригодность вещи, я все же некоторое время колебался и раздумывал над тем, как и что в ней можно исправить. Но по зрелом размышлении решил, что такого горбатого не исправит даже наш советский колумбарий…»

И все же попытки доработать рассказ продолжались. Месяцев через восемь появился наконец вариант, близкий к окончательному. Назывался он «Восьмой за полгода» и был принят журналом «Знание — сила» после изменения названия на «Шесть спичек». Забавно, это оказался чуть ли не самый знаменитый наш рассказ! Множество раз и по самым разным поводам переводился он на разные языки и в самых разных странах. У меня нет достоверной статистики, но, по-моему, он и сейчас остается самым «переводным» из всех рассказов АБС.

«ЧАСТНЫЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ». В середине 1958 года БН, изучавший тогда для собственного удовольствия и общего развития книгу академика В. А. Фока «Теория пространства, времени и тяготения», наткнулся там в параграфе «О парадоксе часов» на вполне удобопонятный и замечательный расчет, из коего выводилось, что при длительном космическом полете в условиях равномерно ускоренного движения никакого ОТСТАВАНИЯ часов, характерного для знаменитого «парадокса близнецов», не происходит. Более того, получается даже ОПЕРЕЖЕНИЕ! Параграф при этом заканчивался словами: «Не следует, впрочем, забывать, что формула <…> не является общей, а выведена в довольно частных предположениях относительно характера движения».

Идея рассказа напрашивалась сама собою.

21.11.58. АН: «…Мне очень нравится идея парадокса профессора Фока с растяжением времени. Пусть это не будет строго научно, но надо сделать именно так, как ты предложил: звездолет возвращается из пятнадцатилетнего рейса через сто часов… Командир звездолета заранее знал, что так получится, и нарочно произвел эксперимент. Пожертвовать для человечества молодостью, научить человечество добегать до звезд быстро — заманчивая идея. Рассказ назвать „Букет роз“. Кто-то перед стартом дарит пилотам букет, они по рассеянности оставляют его в вестибюле и, возвратившись, видят, что букет только начал осыпаться. А ведь для них прошло полтора десятка лет!»

Рассказ этот многократно переделывался обоими авторами — и поодиночке, и совместно. В последнем варианте от «Букета роз» не осталось даже лепестка.

Это один из первых наших рассказов, написанных в новой, «хемингуэевской», манере — нарочитый лаконизм, многозначительные смысловые подтексты, аскетический отказ от лишних эпитетов и метафор. И самый необходимый минимум научных объяснений — тот минимум, без которого читатель вообще бы ничего не понял, да и сама идея «Частных предположений» оказалась бы утраченной.

Кажется, здесь в первый и последний раз у АБС появляется текст, написанный от лица женщины, и, кажется, именно в этом рассказе впервые упоминается звездолетчик Горбовский и его корабль «Тариэль».

«ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ». Сюжет этого рассказа осенил БН в конце лета 1959 года, когда он, проживая в гостинице-общежитии Пулковской обсерватории, яростно и безуспешно боролся с мухами в своем номере. «Да что же это такое! — воскликнул он наконец в полном отчаянии. — Кажется, чем больше я их бью, тем больше их становится!» Идея рассказа тут же выкристаллизовалась.

АН получил черновик в середине сентября и подверг его вполне нелицеприятной, а равно и справедливой критике:

«…Сюжет скверен. Как только читатель добирается до того места, где становится понятным, что мухи представляют опасность, он, читатель, немедленно представляет себе, что будет дальше: безнадежная борьба экипажа, стремление взорваться, лишь бы не завезти заразу на Землю, и наконец, полная и безусловная дезинсекция на платформе инсектицидов или ультранасадок. Спасти сюжет могла бы только неожиданная, по возможности юмористическая, развязка…»

Юмористической развязки не получилось и у АН, но после переделки рассказ (теперь он назывался «Мухи») безусловно стал лучше, хотя по-прежнему цветами радуги отнюдь не переливался. Рассказ как рассказ В нем не было ничего для нас нового. Свежести не было. Никакой. Нам явно надоедало писать рассказы. Надвигалась эпоха повестей.

«ПУТЬ НА АМАЛЬТЕЮ». Между прочим, изначально эта маленькая повесть называлась «С грузом прибыл». Она и придумана, и исполнена была как «производственная». Самым ценным для авторов была в ней атмосфера обыденности, повседневности, антигероизма, если угодно.

8.02.58. АНС «План ты предложил отличный, и он нуждается лишь в некоторых доработках. Преимущества его такие: 1) Первая в СССР вещь на тему о межпланетном пиратстве; 2) Отличная преемственность с „СБТ“; 3) Снова это не флаги и стяги во всепланетном масштабе, а только эпизод; 4) Энергичный сюжет; 5) И тк дл.»

К сожалению, упоминаемый выше план не сохранился, — а интересно было бы почитать его сейчас! Там были сражения в космическом пространстве, там были таинственные «Симмонсы» — настоящие, без дураков, пираты, жестокие, омерзительные и беспощадные, оседлавшие межпланетные коммуникации и готовящиеся нанести удар из космоса по Советским республикам…

Ничего этого в первом варианте «Страшной большой…» не осталось. Да и не могло остаться. 19.03.59 АН пишет:

«… наша идея СБП горит синим огнем. НИКАКИХ боев в межпланетном пространстве. Даже смотреть не будут. Надо придумать что-то другое».

Сама государыня Идеологическая Система была против этого варианта. Обойдясь без пиратов и боев в космическом пространстве, АН, конечно, довел-таки дело до конца, но после совместного обсуждения и разбора вариант был отвергнут — уже самими соавторами. В окончательный текст «ПнА» вошли из него только несколько кусочков.

Кажется, именно «ПнА» была первой нашей повестью, написанной в новой, упомянутой выше, манере «хемингуэевского лаконизма». Кроме того, она впервые работалась и самым новейшим способом: оба соавтора сидят у большого обеденного стола в маминой комнате в Ленинграде напротив друг друга, один за машинкой, другой — с листом бумаги и ручкой (для записи возникающих вариантов) и слово за словом, абзац за абзацем, страница за страницей ищут, обсуждают и шлифуют Идеальный Окончательный Текст.

…Конец октября — начало ноября 1959 года. На улице холодно. Трещат поленья в большой кафельной печи. Мама хлопочет на кухне, иногда заходит к нам на цыпочках — что-нибудь взять из буфета. Все еще живы и даже, в общем, здоровы. И все впереди. И все получается. Найден новый способ работы, работается удивительно легко, и все идет как по маслу: повесть «С грузом прибыл» и три рассказа — «Странные люди», «Почти такие же», «Скатерть-самобранка» — закончены меньше чем за месяц. Казалось, теперь всегда будет так — легко и как по маслу. Но нам это только казалось.

* * *

1960–1962 годы.

«ВОЗВРАЩЕНИЕ. ПОЛДЕНЬ, XXII ВЕК». Этот роман задуман был, видимо, в самом начале 1959 года.

Вот первое упоминание о нем:

19.03.59. АН: «Теперь о „Возвращении“. Пришли мне три своих неудачных варианта, хочу поглядеть, по какому пути ты идешь. Все три. У меня сильное подозрение, что ты прешься не по той дорожке — слишком тебя занимает психология».

Работа шла трудно. Изначально будущее сочинение мыслилось авторами как большой утопический роман о третьем тысячелетии, но в то же время и как роман приключенческий, исполненный фантастических событий, то есть отнюдь не как социально-философский трактат.

Сохранилась копия заявки, которую в декабре 1959 года АН подал в издательство «Молодая гвардия». Там сюжет «Возвращения» выглядит так (повторяю — это конец 1959-го: написано несколько вариантов начала, ни один из них не представляется авторам окончательным и даже просто годным к употреблению):

«В самом начале XXI века одна из первых межзвездных экспедиций, производившая эксперименты по движению на возлесветовых скоростях, выпадает из „своего“ времени и возвращается после перелета, продолжавшегося несколько лет, на Землю конца 22 века. Перелет был трудный, выжили только два человека — штурман и врач. Они и являются героями повести. Оказавшись в коммунистическом будущем, они сначала теряются, не зная, смогут ли стать полезными членами общества, но затем находят свое место в общем строю, спешно наверстывают каждый в своей области все, чего добилось человечество за прошедшие два века, и приглашаются принять участие в дальней звездной экспедиции, имеющей целью найти во Вселенной братьев Человека по разуму. На новейшем по новому времени корабле (гравитабль, оборудованный „двигателями времени“) они достигают довольно отдаленной планетной системы, на одной из планет которой обнаруживают разумную жизнь. Следует встреча с иным человечеством, описание их жизни и приключения на незнакомой планете. Земляне с точки зрения этих людей являются новой, чрезвычайно стремительной и активной формой жизни. „Медленное человечество“ по условиям эволюционного развития на их планете очень плохо приспособлено к быстрому и активному прогрессу, настолько плохо, что, несмотря на значительно более длительную историю, чем история человечества на Земле, они едва успели добраться до употребления не очень сложных машин. Тем не менее „медленное человечество“ продолжает упорно, хотя и очень замедленными темпами, двигаться вперед. Оказав „братьям по разуму“ посильную помощь, земляне, несколько разочарованные, возвращаются на Землю. Они прибывают в Солнечную систему через тысячу лет. Земля изменилась неузнаваемо, все планеты земного типа „выправлены“ и стали такими же цветущими и заселенными мирами, как сама Земля. Планеты-гиганты „разрабатываются“ в качестве неисчерпаемых источников даровой энергии для грандиозных экспериментов по исследованию структуры пространства и времени и для сверхдальней связи с другими мирами Вселенной. Люди научились „творить“ любые вещи из любого вещества. Оказавшись в этом мире, герои снова на некоторое время теряются и снова находят свое место среди многих миллиардов „властелинов“ необычайных машин, „творцов“ новых миров и замечательных художников. ИДЕЯ. Показать две последовательные ступени развития человечества будущего. Показать неисчерпаемые технические и творческие возможности человечества. Показать, что люди будущего — именно люди, не утратившие ни любви, ни дружбы, ни страха потерь, ни способности восхищаться прекрасным. Показать некоторые детали коммунизма „во плоти“. Показать несостоятельность „теории“ ограниченных возможностей познания для человека, взятого отдельно».

Даже со скидкой на специфику издательской заявки как некоего особого жанра по прочтении этого текста приходится признать, что авторы так и не уяснили себе сами, что же они хотят писать — приключенческий роман или утопию. Это им еще предстоит выяснить. Методом проб и ошибок.

В те времена нас часто, охотно и все кому не лень ругали за то, что мы «не знаем реальной жизни». При этом, безусловно, имелось в виду, что мы не знаем ТЕМНЫХ сторон жизни, нас окружающей, что мы ее идеализируем, что не хватили мы еще как следует шилом патоки, что знать мы пока не знаем, насколько кисла курятина и что петух жареный нас в маковку еще по-настоящему не клевал — словом, совсем как у Александра Исаевича: «…едете по жизни, семафоры зеленые».

Отчасти это было, положим, верно. Жизнь не часто и не систематически загоняла нас в свои мрачные тупики (АН — почаще, БН — совсем редко), а если и загоняла, то сама же из этих тупиков милостиво и выводила. Не было в нашей жизни настоящего безысходного невезенья, и с настоящей свинцовой несправедливостью встретиться никому из нас не довелось. На всякое невезенье случалось у нас через недолгое время свое везенье, а несправедливости судьбы и времени мы преодолевали сравнительно легко — как бегун преодолевает барьеры, теряя в скорости, но не в азарте. Как мне теперь ясно, оптимизм наш и даже некоторый романтизм тех времен проистекали отнюдь не из того факта, что в жизни мы редко встречали плохих людей, — просто мы, слава Богу, достаточно часто встречали хороших.

Однако жизнь, нас окружавшая, была такова, что не требовалось обязательно быть ее окровавленной или обгаженной жертвой, чтобы понимать, какая гигантская пропасть лежит между сегодняшним реальным миром и миром Полудня, который мы стремились изобразить.

Да, мы очень хорошо понимали, что живем именно в Советском Союзе и именно в «такой момент», и тем не менее мысль написать утопию — с одной стороны, вполне a la Ефремов, но в то же время как бы и в противопоставление геометрически-холодному совершенному ефремовскому миру, — мысль эта возникла у нас самым естественным путем. Нам казалось чрезвычайно заманчивым и даже, пожалуй, необходимым изобразить МИР, В КОТОРОМ БЫЛО БЫ УЮТНО И ИНТЕРЕСНО ЖИТЬ — не вообще кому угодно, а именно нам, сегодняшним, выдернутым из этого Советского Союза и из этого самого «момента».

Мы тогда еще не уяснили для себя, что возможны лишь три литературно-художественные концепции будущего: Будущее, в котором хочется жить, Будущее, в котором жить невозможно, и Будущее, недоступное пониманию, то есть расположенное по «ту сторону» сегодняшней морали.

Мы понимали, однако, что Ефремов создал мир, в котором живут и действуют люди специфические, небывалые еще люди, которыми мы все станем (может быть) через множество и множество веков, а значит, и не люди вовсе — модели людей, идеальные схемы, образцы для подражания, в лучшем случае. Мы ясно понимали, что Ефремов создал, собственно, классическую утопию — МИР, КАКИМ ОН ДОЛЖЕН БЫТЬ. (Это особая концепция Будущего, лежащая за пределами художественной литературы, в области философии, социологии и научной этики — не роман уже, а скорее, слегка беллетризованный трактат).

Нам же хотелось совсем другого, мы отнюдь не стремились выходить за пределы художественной литературы, наоборот, нам нравилось писать о людях и о человеческих судьбах, о приключениях человека в Природе и Обществе. Кроме того, мы были уверены, что уже сегодня, сейчас, здесь, вокруг нас живут и трудятся люди, способные заполнить собой Светлый, Чистый, Интересный Мир, в котором не будет (или почти не будет) никаких «свинцовых мерзостей жизни».

Это было время, когда мы искренне верили в коммунизм как высшую и совершеннейшую стадию развития человеческого общества. Нас, правда, смущало, что в трудах классиков марксизма-ленинизма по поводу этого важнейшего этапа, по поводу фактически ЦЕЛИ ВСЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ сказано так мало, так скупо и так… неубедительно.

У классиков сказано было, что коммунизм это общество, в котором нет классов… Общество, в котором нет государства… Общество, в котором нет эксплуатации человека человеком… Нет войн, нет нищеты, нет социального неравенства…

А что, собственно, в этом обществе ЕСТЬ? Создавалось впечатление, что есть в том обществе только знамя, на коем начертано: от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Этого нам было явно недостаточно. Перед мысленным взором нашим громоздился, сверкая и переливаясь, хрустально чистый, тщательно обеззараженный и восхитительно безопасный мир, мир великолепных зданий, ласковых и мирных пейзажей, роскошных пандусов и спиральных спусков, мир невероятного благополучия и благоустроенности, уютный и грандиозный одновременно, но мир этот был пуст и неподвижен, словно роскошная декорация перед Спектаклем Века, который все никак не начинается, потому что его некому играть, да и пьеса пока еще не написана…

В конце концов мы поняли, кем надлежит заполнить этот сверкающий, но пустой мир: нашими же современниками, а точнее, лучшими из современников — нашими друзьями и близкими, чистыми, честными, добрыми людьми, превыше всего ценящими творческий труд и радость познания… Разумеется, мы несколько идеализировали и романтизировали своих друзей, но для такой идеализации у нас были два вполне реальных основания: во-первых, мы их любили, а во-вторых, их было, черт побери, за что любить!

Хорошо, говорили нам наши многочисленные оппоненты. Пусть это будут такие, как мы. Но откуда мы возьмемся там в таких подавляющих количествах? И куда денутся необозримые массы нынешних хамов, тунеядцев, кое-какеров, интриганов, бездельных болтунов и принципиальных невежд, гордящихся своим невежеством?

Это просто, отвечали мы с горячностью. Медиана колоколообразной кривой распределения по нравственным и прочим качествам сдвинется со временем вправо, как это произошло, скажем, с кривой распределения человека по его физическому росту. Еще каких-нибудь три сотни лет назад средний рост мужчины составлял 140–150 сантиметров, человек 170 сантиметров считался чуть ли не великаном, а посмотрите, что делается сейчас!.. То же будет и с нравственностью. Добрый, честный, увлеченный своим делом человек сейчас относительно редок (точно так же, впрочем, как редок и полный отпетый бездельник, и абсолютно безнадежный подлец), а через пару веков такой человек станет нормой, составит основную массу человеческого общества, а подонки и мерзавцы сделаются раритетными особями — один на миллион.

Ладно, говорили оппоненты. Предположим. Но что будет двигать этим вашим светлым обществом? Куда дальше оно будет развиваться? За счет каких конфликтов и внутренних противоречий? Ведь развитие — это борьба противоположностей! Ведь никаких фундаментальных («антагонистических») противоречий в вашем хрустальном сверкающем мире не осталось! Так не превращается ли он таким образом в застойное болото, в тупик, в конец человеческой истории, в разновидность этакой социальной эвтаназии?

Это был вопрос посерьезнее. Напрашивался ответ: непрерывная потребность в знании, непрерывный и бесконечный процесс исследования бесконечной Вселенной — вот движущая сила прогресса в Мире Полудня. Но это был в лучшем случае ответ на вопрос: чем они там все будут заниматься, в этом мире. Изменение же и совершенствование СОЦИАЛЬНОЙ структуры Мира из процедуры бесконечного познания никак не следовало.

Мы, помнится, попытались было выдвинуть теорию «борьбы хорошего с лучшим» как движущего рычага социального прогресса, но вызвали этим только взрыв насмешек и ядовитых замечаний — даже Би-Би-Си проехалась по этой нашей теории, и вполне справедливо.

Между прочим, мы так и не нашли ответа на этот вопрос. Гораздо позднее мы ввели понятие Вертикального прогресса. Но, во-первых, само это понятие осталось у нас достаточно неопределенным, а во-вторых, случилось это двадцатью годами позже. А тогда эту зияющую идеологическую дыру нам нечем было залатать, и это раздражало нас, но в то же время и побуждало к новым поискам и дискуссионным изыскам.

В конце концов мы пришли к мысли, что строим отнюдь не Мир, который Должен Быть, и, уж конечно, не Мир, который Обязательно Когда-Нибудь Наступит, — мы строим Мир, в котором НАМ ХОТЕЛОСЬ бы ЖИТЬ и РАБОТАТЬ, и ничего более. Мы совершенно снимали с себя обязанность доказывать ВОЗМОЖНОСТЬ и, тем более, НЕИЗБЕЖНОСТЬ такого мира. Но, разумеется, при этом важнейшей нашей задачей оставалось сделать этот мир максимально правдоподобным, без логических противоречий, восторженных сусальностей и социального сюсюканья.

Впрочем, ясное понимание этих довольно простых соображений пришло к нам значительно позже, добрый пяток лет спустя, когда мы работали над окончательным текстом романа. Первоначальный же текст, опубликованный в 1962 году, еще носил в себе все признаки исходного замысла: показать, как вживается человек сегодняшнего дня в мир Светлого Будущего. Впоследствии мы от этой затеи фактически отказались, мы просто рисовали панораму мира, пейзажи мира, картинки из жизни мира и портреты людей, его населяющих.

Но уже тогда, в 60-м, мы решительно отказались от сквозного сюжета в пользу мозаики, так что роман оказался разбит на отдельные главки, значительная часть которых представляла собою совершенно посторонние друг другу рассказы, написанные в разное время и по самым разным поводам.

В издании 1967 года всего 19 рассказов, и 9 из них написаны были, так сказать, «сами по себе» и лишь позже оказались (после соответствующей обработки и доводки — приходилось менять героев, а иногда и время действия) включены в роман.

Вообще-то говоря, сам роман вырос из небольшого незаконченного рассказика (составившего впоследствии основное содержание главки «Перестарок»). Назывался этот рассказик «Возвращение», по той простой причине, что речь в нем шла о возвращении на Землю XXII века людей века двадцать первого. Впоследствии, общаясь между собой, мы для простоты называли будущий роман «Возвращение», потому только, что это (посредственное) название у нас уже было, а настоящее (хорошее) название надо было еще придумать. И в авторской заявке будущий роман фигурировал как «Возвращение». И в планы редакционной подготовки его занесли под этим же названием. Так что когда пора настала книжку выпускать, произошло то, что происходило неоднократно и до того, и после: выяснилось, что во всех бумагах, списках, планах и прочих важных документах название уже зафиксировано, и теперь его не вырубишь топором.

А у нас уже было наготове название, которое нам действительно нравилось. Его придумал АН, прочитавший к тому времени роман Эндрю Нортон «Рассвет — 2250 от Р.Х.» — роман о Земле, еле-еле оживающей после катастрофы. «Полдень, XXII век» — это было точно, это было в стиле самого романа, и здесь, кроме всего прочего, был элемент полемики, очень для нас важный. Братья Стругацкие принимали посильное участие в идеологической борьбе. Сражались, так сказать, в меру своих возможностей на идеологическом фронте. (Господи! Ведь мы тогда и в самом деле верили в необходимость противопоставить мрачному, апокалиптическому, махрово-реакционному взгляду на будущее наш, советский, оптимистический, прогрессивный, краснознаменный и единственно верный!)

Новое название разрешено нам не было, но удалось-таки его втиснуть на обложку хотя бы в качестве подзаголовка. Впрочем, все это — пустяки. Нас ожидали неприятности покруче. Начались они с совершенно невинного сообщения АН (письмо от 23.03.62):

«Возвращение» по новому постановлению о порядке опубликования научно-фантастических и научно-художественных произведений отправлено цензурой в Главатом и вернется в Издательство в понедельник или во вторник, после чего выйдет в ближайший месяц…

А далее, после череды писем:

29.05.62. АН: «Даю информацию. 1. Вчера из Главатома пришло „В“ с резолюцией, дословно такой: „В повести А. и Б. Стругацких секретных сведений не содержится, но она написана на низком уровне (!) и не рекомендуется к опубликованию“. Так-то. Сейчас же Нина Беркова[12] отнесла эту резолюцию в Главлит. Но главлитского начальства не было на месте, и как отнесется Главлит к этой идиотской цидуле — неизвестно. Самое смешное, что книга наша Главлитом уже подписана, но из-за гнусной рекомендации ее опять задержали и могут вообще не выпустить…»

Для новых россиян считаю нужным пояснить: Главлит, то есть Главное управление по делам литературы, — это была та организация, которая ведала охраной государственной и военной тайны в литературе, дабы никакая секретная информация не проскочила в книге лопоухого — а может быть, и злонамеренного! — писателя и не сделалась достоянием врага. Как было сказано выше, в отношении «Возвращения» Главлит до сих пор, вроде бы, не питал никаких враждебных намерений, но вот теперь возник некий Главатом, организация новая, с иголочки, с неясными пока задачами, но, видимо, с немалыми амбициями, раз с ходу берет на себя право судить об уровне художественного произведения.

И вот наконец… Дальше я даю фактически полный текст письма АН, отправленного в интервале 8.06–12.06 (точной даты нет). Это обширный текст, но он, по-моему, представляет определенный интерес для каждого, кому захочется погрузиться в ностальгически светлые, истинно советские времена, когда был Порядок и все было Нормально. Особенно считаю нужным подчеркнуть, что это — июнь 1962 года, совсем недавно отгремел XXII съезд КПСС, на дворе — разгар Первой Оттепели, «Один день Ивана Денисовича» вот-вот выдвинут на Ленинскую премию… и вообще — так вольно дышится в возрожденном Арканаре!

«Вот и дождались светлого праздника: „Возвращение“ из Главлита получено, сдано в производство и выйдет, по утверждению нач. производственного отдела, в июле. Т. е. выйдет сигнал. Но получилось все так, что мне даже не радостно. Мерзость случившегося беспредельна. Вот как это было: „ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ“. Действующие лица: А. Стругацкий — автор. Н. Беркова — редактор. Компаниец — главный редактор Детгиза. Пискунов — директор Детгиза. Калинина — чин в Главлите. Кондорицкий — крупный чин в Главатоме. Калинин, Ильин — его референты.

Как ты помнишь, „В“ было передано в Главатом по требованию Главлита в середине марта. В середине апреля, после троекратного напоминания о том, что книгу нельзя задерживать так долго, что стоит производство и т. д., а также о том, что от них требуется всего-навсего сообщить, содержатся ли в книге закрытые сведения по атомной энергетике, в Детгиз пришла официальная бумага за подписью Кондорицкого: „Закрытых сведений в книге не содержится, но книгу печатать нельзя, потому что она написана на низком уровне“. Уповая на благоразумие главлитовских работников, мы переслали бумагу к ним. Действительно, через день Калинина сообщила, что книгу она, несмотря ни на что, подписала, но чтобы отдать ее нам, она должна знать, что думает по поводу этой резолюции детгизовское начальство. И вот тут-то и началось. Пискунов сказал: „Очень сожалею, но из-за одной книжки я ссориться с государственным учреждением не буду“. Компаниец стал звонить к Кондорицкому, чтобы выяснить, что тот имел в виду под словами „написано на низком уровне“. Но тут оказалось, что сам Кондорицкий книгу не читал, а читал ее Калинин, а Калинин уехал в отпуск и вернется к середине июня. Так тянулось две недели. Беркова неутомимо сидела на Компанийце и заставила его говорить с Кондорииким серьезно. В конце концов Кондорицкий не выдержал и сознался, что развернутое заключение на книгу, написанное Калининым, имеется, но дать он нам его не может, потому что оно секретное. „Хорошо, — сказал Компаниец, — я пришлю к вам своего сотрудника Беркову, пусть она посмотрит на это заключение“. Кондорицкому ничего не оставалось, кроме как согласиться. И вот Беркова отправилась в Главатом. Кондорицкий ее, конечно, не принял, а выслал ей второго своего референта, Ильина. Тот, рассыпаясь в извинениях, сказал, что заключение показать ей не может, оно-де не для посторонних глаз, но что он его помнит и может сообщить основные положения. Дальше произошел следующий разговор (имей в виду, что тут нет ни слова преувеличения). Беркова: Итак, что имеется в виду, когда вы утверждаете, что книга на низком уровне? Ильин: Книга очень сложна. Б. — В чем же? Она содержит закрытые сведения? И. — Нет, что вы… Б. — В ней есть утверждения, противоречащие нашим взглядам на науку и технику? И. — Нет, об этом в заключении не сказано. Б. — Так при чем же здесь низкий уровень? И. — Имеется в виду низкий литературный уровень. Б. — Об этом судить не Главатому, но что же все-таки имеется в виду? И. — В книге употребляется много сложных научно-технических терминов, которые непонятны рядовому читателю. Б. — Например? И. — Ну… всякие. Вот, например, есть термин, который, может, и употребляется среди узких специалистов, но массам он непонятен. Б. — Какой именно? И. — Сейчас вспомню. А… Абра… Ага, вот. Абракадабра. Б. (сдерживаясь). — Это не научный термин. А еще? И. — Еще, например, есть термин… Ки… Кибер. Б. — Вы слыхали про такую науку — кибернетику? И. — Слыхал. Б. — Вот это слово из этой науки. И. — Вот я и говорю — не всем будет понятно. Б. — И все остальные ваши замечания в таком вот духе? И. — Да. Беркова вернулась в Детгиз, доложила Компанийцу, тот сейчас же позвонил в Главлит, и через час мы с Берковой пошли в Главлит и забрали „В“. Сразу же отдали в производство. Вот и все. Здорово, правда?»

Это было наше первое серьезное столкновение с машиной цензуры, причем, заметьте, не с Главлитом даже, а лишь с дочерним его филиалом. Мы тогда с огромным облегчением перевели дух, но мы и представления еще не имели, каково это бывает НА САМОМ ДЕЛЕ.

Вообще надо признать, что «Возвращение» совсем немного пострадало от идеологической правки и только на редакционно-издательском уровне. «Возвращением» начался длинный цикл романов и повестей, действующими лицами которых были «люди Полудня». В романе был создан фон, декорация, неплохо продуманный мир — сцена, на которой сам Бог велел нам разыгрывать представления, которые невозможно было по целому ряду причин и соображений разыграть в декорациях обычной, сегодняшней, реальной жизни. Мир Полудня родился, и авторы вступили в него, чтобы не покидать этого мира долгие три десятка лет.

Публикация комментариев Б. Н. Стругацкого будет продолжена в январском номере «Если». В этом номере читатели узнают историю создания самых популярных произведений братьев Стругацких — «Трудно быть богом» и «Понедельник начинается в субботу» (и его продолжения — «Сказка о Тройке»), вновь встретятся с героями повести «Попытка к бегству», прочтут подробный рассказ о том, как возникла идея и как создавалась повесть «Улитка на склоне» — произведение, которое, по мнению автора, так и осталось непонятым большинством читателей.

Personalia

БРАННЕР, Джон

(См. биобиблиографическую справку в № 11–12, 1993 г.)

Ведущий английский писатель-фантаст Джон Браннер скончался 25 августа 1995 года, за день до открытия Всемирной конвенции в Глазго. И началась она, против всех традиций, прощальной речью друга и коллеги Браннера Роберта Силверберга, который завершил ее такими словами:

«Последние годы жизни Джона оказались окрашены в темные тона. Болезни, резкий спад в творчестве, разом отвернувшаяся удача… Для него становилось все труднее и труднее писать — и еще сложнее находить свое место на книжном рынке; он старел на глазах с ужасающей быстротой, и, увы, многие его друзья, как и удача, тоже от него отвернулись. Даже несмотря на то, что Джона все-таки пригласили почетным гостем на Всемирный кон 1983 года в Балтиморе и сердечно там приняли, уже в то время он показался всем мужчиной на закате жизненного пути. А со смертью в 1986 году жены Марджори глубоко потрясенный Джон и вовсе превратился в трагическую фигуру. Поэтому его собственная неожиданная смерть в каком-то смысле явилась желанным избавлением от еще более мучительной жизни…

Никогда еще ни один ведущий писатель-фантаст — да я думаю, вообще ни один участник — не умирал на Всемирных конвенциях. А между тем это ведь — как смерть в любимой семье, в окружении родных и близких. Поэтому, прежде чем мы снова начнем обмениваться обычными для конвенций шутками и вручать друг другу призы, я попрошу вас всех встать и, вопреки традициям, предписывающим благоговейное молчание, поаплодировать нашему ушедшему товарищу что есть силы. Пусть эта овация и будет нашим прощанием с Джоном!»

ГАРСИА-и-РОБЕРТСОН, Родриго

(GARCIA Y ROBERTSON, Rodrigo)

Американский автор Родриго Гарсиа-и-Робертсон (родился в 1949 году) по профессии историк, поэтому большинство его произведений в жанрах фэнтези и научной фантастики так или иначе связаны с предметом научных изысканий писателя. Первый опубликованный рассказ Гарсиа-и-Робертсона, «Летающая гора» (1987), это альтернативная история, в которой средневековые турки подвергаются нападению татаро-монголов, использующих воздушные шары. Действие первого романа писателя, «Танец по спирали» (1991), развертывается в Англии времен Елизаветы I и посвящен попыткам принцессы Анны вернуть себе трон с помощью колдовства.

ДЕ ЧАНСИ, Джон

(DeCHANCIE, John)

Американский писатель и сценарист Джон Де Чанси (род. в 1946 году) начинал свою литературную карьеру на телевидении. Дебют автора в научной фантастике — роман «Звездный механик» (1983) — положил начало трилогии «Дорога в небо». Из произведений писателя в жанре фэнтези наиболее известна серия «Замок Риска», по структуре напоминающая эмберовский цикл Роджера Желязны и состоящая из романов «Замок Риска» (1988), «Сдается замок» (1989), «Похищенный замок» (1989) и других. Ряд произведений написан в соавторстве с Томасом Монтелеоне. Кроме работ в жанрах научной фантастики и фэнтези, Де Чанси известен также своими литературными биографиями Хуана Перона и Гамаля Абделя Насера.

ДИЛЭНИ, Джозеф

(См. биобиблиографическую справку в № 1, 1997 г.)

Критик Дон Д’Амасса, автор статьи о творчестве Джозефа Дилэни в фундаментальном справочнике «Писатели-фантасты XX века» (1986), отмечал: «Расцвет литературы в мягком переплете (paperbacks) необычайно затруднил жизнь тем авторам научной фантастики, которые специализировались в короткой форме. Ситуация еще более усугубилась из-за значительного сужения специфического журнального рынка. Однако, несмотря на это, Дилэни, основу творчества которого как раз и составляют рассказы, смог привлечь к своим произведениям внимание широких читательских кругов. А его последние рассказы, написанные в соавторстве с Марком Стиглером, только укрепили репутацию Дилэни как одного из самых успешных новых авторов 1980-х годов».

МАКОУЛИ, Пол Дж.

(McAULEY, Paul J.)

Английский писатель Пол Макоули родился в 1955 году и окончил Бристольский университет с дипломом ботаника и зоолога, а в 1980 году защитил диссертацию по ботанике. В научной фантастике дебютировал в 1984 году рассказом «Повозка, проезжайте!». Первый роман Макоули «Четыреста миллиардов звезд» (1988) положил начало-масштабной серии, удачно объединившей захватывающий сюжет (в духе «космической оперы») и философские размышления на темы космогонии, будущего сообщества разумных цивилизаций в галактике, бессмертия, а также создания новых вселенных. Другие романы писателя, примкнувшие к первому (хотя почти и не связанные с ним сюжетно), среди которых особенно выделяется «Вечный свет» (1991), продолжили это популярное в англоязычной НФ «сотворение миров», выведя Макоули в ряды достойных духовных наследников Олафа Стэплдона, Кордвайнера Смита и др.

От американских коллег Макоули отличает присущий всей британской НФ повышенный интерес к процессам распада, загнивания, разложения, угасания и т. п., словом, к тому, что получило собирательное название «энтропия». Следствием этого, как отмечает английский критик Джон Клют, «…является факт, который никто не собирается отрицать: по сравнению с коллегами-американцами английские фантасты выглядят чертовски мрачными. Они словно завораживают энтропией — медленным и необратимым угасанием энергии во Вселенной… Именно поэтому большинство читателей научной фантастики, независимо от того, является ли английский их родным языком, предпочитают фантастику американскую (если ищут в этой литературе удовольствия и развлечения). И творчество Пола Макоули в этом смысле лишь подтверждает вышесказанное: ему нравится живописать распад и угасание во вселенском масштабе, хотя внешне его произведения закручены сюжетно и могли бы вполне сойти за „космическую оперу“.

Рассказы писателя составили сборник «Король горы» (1991). В 1989 году Пол Макоули стал лауреатом премии имени Филипа Дика.

СПАРХОУК, Бад

(См. биобиблиографическую справку в № 2, 1998 г.)

Знаменитый фотограф, фэн и неофициальный «фотолетописец» американской science fiction Джей Кэй Клейн (в чьей уникальной фототеке запечатлены все, кто когда-либо каким-либо образом соприкоснулся с этой сферой жизни), в биографической справке о Баде Спархоуке сообщает:

«Когда думаешь о карьере Спархоука за последние 12 лет, на память упорно приходят образы перепоясанных патронташами героев из классического вестерна. Окончив Университет штата Мэриленд с дипломом математика, будущий писатель успел поработать в ВВС США, крупнейших радиотрансляционных корпорациях и даже разведслужбах. Специалист в теории связи и электронике, Спархоук сначала управлял станциями радио- и телекоммуникаций, а затем перешел в военную разведку (об этом периоде его жизни, разумеется, известно очень мало — как и о работе во внутренней „контрразведке“ крупнейших корпораций). Пожив некоторое время во Франции, Англии, Японии, он наконец уволился из армии в чине капитана и вернулся в родной Мэриленд. Сейчас он живет в Аннаполисе, который считает столицей яхтсменов всего мира, и когда его спрашивают о семье, обычно говорит: „Мы с женой и яхтой“…

Подготовил Михаил АНДРЕЕВ

Примечания

1

Мандала (др. — инд.) — один из основных сакральных символов в буддийской мифологии. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Ваты — храмы и монастыри в Камбодже и Таиланде; менгиры — мегалитические памятники в форме одиночных каменных столбов.

3

Перевод Дм. Раевского.

4

В английской традиции принято обозначать категории тревоги цветами.

5

Спирулина — зеленая водоросль, (Прим. перев.)

6

Сражающиеся поясняются репликами из «Ромео и Джульетты» Шекспира. (Прим. перев.).

7

Землянам советую попробовать: получается довольно эффектно. (Прим. авт.)

8

Как выясняется, любой период в истории Звездного Порта является судьбоносным, поэтому материальные претензии корреспондента подлежат критическому анализу. (Прим. ред.)

9

Сеть, в которой информация отправляется пакетным методом, а работа с сетью осуществляется автономно (это возможно даже после отключения от сети), в отличие от интерактивных (on-line) сетей, в которых работа происходит в реальном времени. (Здесь и далее прим. авт.)

10

Существовавшие тогда в России коммерческие интерактивные сети типа Релком были дороги и малодоступны.

11

Мэйл-лист (mail-list), список рассылки — хоть и довольно древний, но до сих пор весьма популярный способ распространения оперативной информации. Осуществляется путем отправки электронных писем по списку подписчиков.

12

Нина Матвеевна Беркова — наш редактор на протяжении долгих лет, сделавшая очень много для АБС в Детгизе. (Прим авт.)

Content

«Если» Журнал и др «Если», 1998 № 11-12

От редакции

Проза

Джон Де Ченси Метлочерви и носовертки

Публицистика

Валерий Петухов, кандидат психологических наук Черный ящик

Факты

Проза

Джон Браннер Действо на планете Иан

Пол Дж. Макоули Девушка по имени Семнадцать

Джозеф Дилэни Суд равных

Бад Спархоук Хлопотное дельце Сэма Буна

Родриго Гарсиа-и-Робертсон Прекрасная Верона

Благородный Пес

Отель, где разбиваются сердца

Виа Венециа

Двор Тысячи Обманов

Тень

Видеодром

Тема

Станислав Ростоцкий Герои восходящего Манга

Контраргумент

Константин Дауров Армагеддон — ежедневно или подвиг бурильщиков

Рецензии

Центурионы (Centurion force)

Особь 2 (Species 2)

Сфера (Sphere)

Сериал

Константин Белоручев Следы в никуда

Обзор

Александр Ройфе Пир накануне чумы

Фантариум

Звездный порт

Евгений Лукин Конец ледникового периода

Блуждающая доска объявлений

Оружейная лавка

Олег Жадан Дополнительные разъяснения к памятке межгалактического спасателя

Лучший вклад старого капитана

Критика

Дмитрий Байкалов Фантастический самиздат — электронная версия

Рецензии

Леонид Кудрявцев Черный маг

Виктория Угрюмова Имя богини

Дэн Симмонс Восход Эндимиона

Ник Перумов Алмазный меч, деревянный меч

Джек Чалкер Полночь у Колодца Душ

Кен Худ Меч демона

Крупный план

Александр Ройфе Испытание безвременьем

Хроника

Курсор

Лаборатория

Борис Стругацкий Комментарии к пройденному

Personalia

Примечания